Анна Светлова
Узором по крови

Пролог

1178 год. Граница Руси и Дикого Поля

В тех краях, где русские леса уступают Дикому Полю, притаилось княжество Черноярово. Не велико оно и небогато, но славится силой духа несгибаемой и крепкой верой. Здесь встречаются два мира: с одной стороны – наши дубравы, берёзовые рощи, церкви с куполами луковками и золотые поля; с другой – безбрежная степь, где ветер поёт о своей свободе, как кочевники, что странствуют по её бескрайним просторам.

Батюшка мой, князь Всеволод, держит эту землю рукой железной, но справедливой. Дружина его хоть и невелика числом, но каждый воин стоит в бою десятерых. Крепость Чёрный Яр возвышается на берегу Сулицы, защищённая частоколом с дозорными вышками. За стенами её стоит терем батюшки, церковь святого Георгия, избы дружинников и ремесленников. А дальше по реке простираются сёла – последний оплот земли русской.

В то жаркое лето мы с матушкой, княгиней Любавой, поселились в селе Серебряные Ручьи. Батюшка отправил нас сюда подальше от лихорадки, что косила людей в крепости, а старшего брата Всеслава отослал с дядькой Ратибором за реку. Серебряные Ручьи славились на всю округу целебными травами и родниками с чистой водой. Матушка надеялась, что здесь я окрепну после зимней хвори, что едва не свела меня в могилу.

***

Я проснулась от запаха дыма – не того привычного, печного, а едкого, горького, от которого горло сжимается и глаза слезятся. Сердце моё сразу заколотилось, как пойманная птица. За окном стояла странная темнота – не ночная, глухая, а красноватая, дрожащая, словно кто-то накинул на мир кровавую ткань.

– Матушка? – прошептала я, и собственный голос показался мне чужим.

Тишина в ответ. Только снаружи – крики, лязг железа и дикое ржание коней. Холодный ужас пополз по спине, когда я подбежала к окну и выглянула на улицу. Село полыхало, как гигантский костёр. Между горящими избами метались всадники на приземистых лошадях, размахивая кривыми саблями. Половцы! Но как они проникли в село незамеченными?

Лишь вчера на площади стоял караван с яркими тканями и диковинными товарами. Смуглые торговцы улыбались, показывая белые зубы, угощали детей сладостями, а женщин – блестящими безделушками. Матушка даже купила у них серебряную заколку для волос… Теперь я поняла – это были они. Лазутчики, прикинувшиеся торговцами, чтобы изучить село и ночью открыть ворота своим.

Дверь с грохотом распахнулась. На пороге стояла матушка – волосы растрёпаны, лицо белее берёзовой коры, глаза огромные, как у совы. Верхняя рубаха наброшена наспех, в руке – маленький нож с рукоятью из кости.

– Забава, доченька! – Её шёпот обжёг мои уши. – Половцы! Бежим! Через задние сени, к лесу!

Она схватила меня за руку, и я почувствовала, как дрожат её пальцы. Мы выскочили во двор, где жар был таким сильным, что казалось – кожа сейчас треснет и слезет, как берёста на огне. Пламя уже лизало крышу нашей избы, солома вспыхивала с жадным треском. Воздух обжигал лёгкие, глаза слезились, а в ушах стоял крик умирающих.

Над пожарищем, мне показалось, кружили тёмные силуэты – не то вороны, не то души погибших, не нашедшие пути в другой мир. Они кричали голосами тех, кого уже забрала смерть.

Матушка тащила меня за собой, пригибаясь, словно мы были зайцами, убегающими от охотников. Мы пробирались вдоль заборов, прячась в тени. Вокруг горели дома, падали люди, свистели стрелы в темноте. Степняки догоняли и рубили мечами тех, кто пытался бежать. Мир превратился в ад, о котором зимой рассказывал старец Никодим.

Мы почти добрались до леса, когда из-за горящего амбара появились трое всадников. Впереди скакал мужчина на вороном коне. Его тёмное лицо, изрезанное шрамами, освещалось пламенем пожара, делая похожим на демона из преисподней. На груди блестела золотая бляха с изображением барса – знак военачальника.

– Барсбек, гляди! – крикнул один, показав рукой на нас с матушкой.

Имя прозвучало как удар хлыста. Барсбек. Тот, о чьей жестокости шептались по вечерам. Тот, чьё имя воины произносили с ненавистью, а женщины – со страхом.

– Княгиня русская, – произнёс тот, что был впереди, на ломаном языке, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. – Я давно хотел увидеть твоё лицо при свете пожара.

Матушка резко остановилась, загородив меня собой. Я чувствовала, как бешено колотится её сердце, когда она прижала меня к спине. От неё пахло страхом и решимостью – странная смесь, которую я никогда не забуду.

– Беги! – Её крик был резким, как лезвие. – К дубу, где жёлуди собирали. Помнишь его? Спрячься в дупле и жди. Если не приду до рассвета – иди на север, к крепости. Беги, Забавушка!

Она толкнула меня к зарослям бузины у забора. Я побежала, спотыкаясь о корни, раздирая босые ноги о камни и сучья. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. За спиной раздался крик матушки – не испуганный, а яростный, как у зверя, попавшего в капкан.

Не выдержав, я обернулась. Трое воинов окружили её. Тот, кого назвали Барсбеком, слез с коня и шагнул к ней. Он что-то сказал, голос его был спокоен, но от этого стало только страшнее.

Её волосы растрепались, лицо было бледное, как полотно. Она отчаянно сопротивлялась, её руки беспорядочно метались в воздухе в попытке оттолкнуть нападающего, однако он удерживал её с железной хваткой, подобно тому, как хищная птица крепко сжимает свою беззащитную добычу в когтях.

Смех Барсбека был хриплым, неровным, будто он задыхался от дыма или от собственной злобы. Одной рукой он схватил её за волосы, другой – за рубаху, и ткань рванулась с сухим треском. Матушка отбивалась, но он был сильнее.

Я видела, как он повалил её на землю, как их тени слились в одну, искажённую и страшную. Видела, как она боролась до последнего, как её пальцы впивались в землю, вырывая клочья травы. Слышала его голос – грубый, жадный, заглушающий её прерывистые стоны. Внезапно он выхватил нож и одним движением воткнул его в грудь матушке. Раздался страшный звук. Не крик. Не плач. А что-то глухое, сдавленное, будто кто-то наступил на горло птице.

– Матушка! – закричала я, и мой крик разорвал ночь, но потонул в треске пламени.

Один из половцев заметил меня. Он что-то крикнул остальным и пустил коня в погоню. Я бросилась в чащу, петляя между деревьями, как заяц. Ветки хлестали по лицу, оставляя кровавые полосы, колючий кустарник цеплялся за подол рубахи, словно хотел удержать меня и отдать врагам.

В голове билась только одна мысль: «Матушка, ну как же так?». Слёзы застилали глаза, но я бежала, бежала из последних сил, чувствуя, как сзади приближается всадник, ругаясь на своём гортанном языке. Его голос был похож на карканье ворона, что кружит над падалью.

Внезапно земля ушла из-под моих ног. Я оступилась и покатилась вниз по крутому оврагу. Мир закружился вокруг: земля, небо, огонь вдалеке, всё смешалось в один водоворот. Я ударилась обо что-то твёрдое и замерла, оглушённая болью. Во рту был вкус крови и земли. Мне почудилось, что корни деревьев зашевелились, словно пальцы лесных духов, тянущиеся ко мне из-под земли.

Сверху доносился шум. Степняк спешился и осторожно спускался по склону. Я слышала, как осыпаются камни под его ногами, как он бормочет что-то на своём языке. Попыталась подняться, но ноги, словно налитые свинцом, отказались повиноваться. Отчаяние накрыло меня чёрной волной, затопив последние островки надежды.

«Матушка, прости, что не смогла убежать», – подумала я, уже готовясь к смерти.

И вдруг увидела два горящих глаза в темноте. Огромный серый волк стоял в нескольких шагах от меня, припав к земле, готовясь к прыжку. Его шерсть серебрилась в лунном свете, а глаза… глаза, казалось, смотрели прямо в душу.

Я зажмурилась, ожидая, что зверь вцепится мне в горло. Но волк прыгнул не на меня, а мимо – туда, где на краю оврага показалась фигура степняка. Раздался дикий крик, звериный рык, хруст костей, а потом – тишина, страшнее которой я ничего не слышала.

Когда я осмелилась открыть глаза, волк замер рядом, его бока вздымались от тяжёлого дыхания. Окровавленная морда говорила о свершившейся расправе, но в повадке не было угрозы. Волк смотрел на меня внимательно, с каким-то диким любопытством. Белая отметина в форме молнии у него на лбу сияла, словно древний знак.

– Ты… ты спас меня? – прошептала я, не веря своим глазам.

Волк склонил голову набок, будто прислушиваясь к моему голосу, а потом медленно подошёл и лёг рядом, прижавшись тёплым боком к моему дрожащему телу. От него исходил запах леса, мха и чего-то древнего, как сама земля. Я, повинуясь какому-то звериному инстинкту, зарылась пальцами в его густую серую шерсть и заплакала – по матушке, по сожжённому селу, по всем зверски убитым ночью.

Мне показалось, что в этот момент деревья вокруг зашептались, передавая друг другу весть о случившемся, а из-под земли поднялся тихий стон – это плакала Мать Сыра Земля, принимая кровь невинных.

А над лесом поднималось солнце, окрашивая небо в цвет крови, и дым от горящих Серебряных Ручьёв стелился чёрной пеленой, словно погребальный саван. В этом дыму мне привиделись лики предков, смотрящих на меня с печалью.

Глава 1.

1184 год. Крепость Чёрный Яр

Стрела с глухим стуком вошла в мишень, чуть левее центра.

– Промах, – зло прошептала я, стиснув лук. Если бы это был половец, я бы уже была мертва. А мне нельзя умирать – я ещё не отомстила за смерть матушки.

– Забава! – окликнул меня Ратибор, седой воевода из отцовской дружины. – Не отвлекайся. У тебя ещё три выстрела.

Я кивнула, доставая новую стрелу из берестяного колчана. Утреннее солнце золотило стены Чёрного Яра, нашей крепости, что стояла на самом краю русской земли. За её дубовыми стенами начиналось Дикое Поле с бескрайним морем ковыля, где кочевали наши извечные враги.

Я натянула тетиву, чувствуя, как напрягаются мышцы. В тринадцать лет после недели голодовки и уговоров мне удалось вырвать у отца разрешение учиться стрелять из лука.

«Я должна владеть оружием, чтобы встретить врага достойным отпором», – настаивала я, пока батюшка не уступил и не назначил мне наставником воеводу Ратибора.

Выдохнула. Отпустила. Стрела пропела в воздухе и вонзилась точно в центр.

– Вот это выстрел! – Одобрительно хмыкнул старый воевода.

– Забава, опять ты со своим луком? – раздался звонкий девичий голос.

Я обернулась и увидела Милаву, дочь бывшего воеводы Родомира. Она шла через двор, держа в руках корзину с только что собранными травами. Русая коса блестела на солнце, а синее платье, расшитое красными узорами, делало её похожей на василёк среди маков.

– А ты опять в лес одна ходила? – Я улыбнулась подруге.

Милава поставила корзину и подошла ближе, с интересом разглядывая мишень.

– Матушка велела горца змеиного собрать, – она поморщила нос. – Говорит, скоро могут понадобиться целебные отвары.

Я заметила, как она украдкой бросила взгляд в сторону крепостных ворот, где несколько дружинников готовили коней. Среди них был и мой старший брат Всеслав, затягивающий подпругу на своём вороном жеребце.

– Ты бы лучше тоже научилась с луком обращаться, – шепнула я, легонько толкнув подругу локтем. – Вместо того чтобы глазами Всеслава поедать.

Милава вспыхнула, щёки её залил румянец.

– Я не… я просто… – Она запнулась и сердито посмотрела на меня. – Не всем же быть такими храбрыми, как ты!

Я заметила, как отец, хмурясь и скрестив руки на груди, наблюдает за нами. Высокий, широкоплечий, с проседью в тёмно-русой бороде и шрамом через левую щеку – память о сече с половцами. Суровый воин, мудрый правитель и… вдовец, воспитывающий отважного сына и упрямую дочь, которая никак не хочет вести себя как подобает дочери князя.

– Если бы матушка видела меня сейчас, – тихо сказала я, опуская лук.

Ратибор положил тяжёлую ладонь мне на плечо.

– Княгиня гордилась бы тобой, Забава. Ты стала сильной и смелой.

Я прикрыла глаза, и тяжёлые воспоминания на миг затуманили взор. Милава осторожно коснулась моей руки.

– Княгиня Любава была доброй и справедливой, – сказала она тихо. – Мне её тоже не хватает.

Я благодарно сжала пальцы подруги. Батюшка уважал покойного воеводу Родомира, отца Милавы.

После его трагической гибели Милава часто приходила ко мне на женскую половину княжеского терема. Несмотря на разницу в положении – она, дочь воеводы, и я, княжна – это никогда не становилось преградой для нашей искренней дружбы. Мы делили и светлые мгновения радости, и тяжкие минуты горя, став друг другу ближе родных сестёр.

– Забава, – Голос Ратибора вернул меня в настоящее. – Ты снова задумалась?

– Прости, – я выпрямилась, расправляя плечи.

Ветер принёс из кузни запах дыма. Где-то за стеной крепости заржал конь. Я вздрогнула, вспомнив сон, что приснился мне прошлой ночью: чёрные птицы кружили над крепостью, а степь горела алым пламенем.

– Третий выстрел за тобой, Забава, – напомнил Ратибор.

Милава отступила в сторону, давая мне пространство для стрельбы, но не ушла. Я заметила, как её взгляд снова метнулся к Всеславу, который теперь разговаривал с другими воинами. Мой брат был высок и статен, с русыми волосами до плеч и ясными серыми глазами. Многие девушки в крепости вздыхали по нему, но Милава любила его с детства – тихо и преданно, никогда не признаваясь в своих чувствах.

Я достала последнюю стрелу, погладила оперение. Матушка говорила, что у каждой девицы своя судьба – кому пряслице, кому колыбельные петь. А моя судьба, видно, с луком да мечом переплелась накрепко, как корни дуба с родной землёй.

– Сегодня дозорные видели дым на южном краю, – тихо сказал Ратибор, пока я прицеливалась. – Твой отец собирает дружину.

Я отпустила тетиву. Стрела пронзила центр мишени, расщепив предыдущую.

– Хватит на сегодня, – отрезал отец, подходя ближе. Его тяжёлые шаги взметнули пыль с утоптанной земли. – Скоро прибудут гонцы.

– Что-то случилось? – спросила я и подняла на него взгляд. Сердце сжималось от предчувствия.

Отец помедлил, поглаживая рукоять меча, висевшего у пояса. Солнце играло на серебряной отделке ножен.

– Ходят слухи, что князь Игорь Новгород-Северский собирает дружину для похода на половцев.

Сердце моё забилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Шесть лет я ждала этих слов. Шесть долгих лет каждый день тренировалась с луком, мечом и кинжалом, готовясь к мести. Каждую ночь засыпала с мыслью о том дне, когда смогу посмотреть в глаза убийце матери.

– Возьми меня с собой, если пойдёшь, – Слова вырвались прежде, чем я успела подумать. Во рту пересохло, словно я глотнула степной пыли.

Отец нахмурился, его густые брови сошлись на переносице, как два грозовых облака. Шрам на щеке побелел – верный признак гнева.

– Довольно! Ты княжна, а не дружинник! – Голос отца грохнул, как топор по плахе. Несколько голубей вспорхнули с крыши ближней башни.

Я сжала лук так, что тетива впилась в ладонь. Почувствовала, как кожа лопнула, но боли не ощутила – только ярость, застилавшую глаза. Капли крови упали на пыль, впитались в землю.

– Матушка была княгиней, – сказала я, глядя прямо в отцовские глаза. – Но это не спасло её от половецкого кинжала.

Я видела, как дрогнуло лицо отца, как боль на миг затуманила взгляд. Но он быстро совладал с собой.

– И всё равно ты останешься в крепости, – отрезал батюшка, положив тяжёлую ладонь на моё плечо. Пальцы, привыкшие к мечу, сжались с силой. – Я уже потерял твою мать. Тебя не хочу потерять.

Милава поклонилась князю, подхватила корзину с травами и умоляюще посмотрела на меня. Отец развернулся и зашагал к крепостным воротам. Кольчуга тихо позванивала при каждом его шаге. Я смотрела ему вслед. Ветер трепал мою косу, заплетённую с красной лентой. Такая же лента была на матушке в день её смерти.

Над крепостью пролетела стая воронов, их карканье эхом отразилось от стен. Дурная примета, говорят старики. Вороны чуют кровь прежде, чем она прольётся.

Глава 2

– Княжна, – тихо позвал Ратибор, когда отец скрылся из виду. Воевода подошёл ближе, от него пахло кожей, железом и травами, которыми он лечил старые раны. – Не гневи отца. Он прав – твоё место в крепости, а не на поле битвы.

– Моё место там, где я могу отомстить за матушку, – процедила я сквозь зубы. Во рту появился привкус желчи. – Я помню каждый миг того дня, когда половцы напали на село. Помню её последний крик.

Старый воин тяжело вздохнул. Его изрезанное морщинами лицо потемнело, словно грозовая туча. Он был там после. Видел всё своими глазами.

– И я помню, Забавушка. Каждую ночь помню, – Голос Ратибора стал хриплым, как старая кожа. – Но месть – плохой советчик. Она ослепляет, лишает разума, как хмельной мёд.

Я отвернулась, глядя на степь за стенами крепости. Ковыль серебрился под ветром, словно речные волны. Где-то там, в бескрайних просторах, кочевали те, кто отнял у меня мать. Сердце моё сжалось от ярости, горячей, как смола в котле смолокура. И если отец думает, что сможет удержать меня в крепости, когда придёт время выступать против половцев, он плохо знает свою дочь.

– Иди, – сказал Ратибор, поправляя потёртый кожаный наруч. – Скоро вечерняя трапеза, тебе ещё нужно переодеться. Не по чину княжне в мужском платье за стол садиться.

Я кивнула, но в голове уже зрел план. Если отец не возьмёт меня с собой, я найду способ пойти следом. Ведь недаром говорят, что в моих жилах течёт кровь Святослава Храброго, который не боялся ни врагов, ни самой смерти, ни гнева божьего.

Собрав стрелы, я направилась к своей светлице в тереме. Проходя мимо кузницы, услышала стук молота и шипение раскалённого железа в воде – звук, от которого мурашки бежали по коже. Кузнец Микула ковал наконечники для стрел – острые, трёхгранные, способные пробить кольчугу. Запах горячего металла и угля щекотал ноздри.

– Добрые наконечники, Микула, – сказала я останавливаясь. – Такими и кольчугу пробьёшь, и шлем проткнёшь.

Кузнец поднял на меня взгляд, вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оставив чёрную полосу.

– Для княжеской дружины стараюсь, – проговорил он. – Чтоб ни один половец не ушёл живым.

Я уже собиралась идти дальше, когда заметила знакомую фигуру, спешащую ко мне. Гостомысл, молодой боярин, шёл быстрым шагом, держа что-то в руках. Его светлые волосы были собраны в тугой узел на затылке, а всю левую сторону лица пересекал длинный шрам – память о том дне, когда он спас меня от медведя. Мы с Милавой тогда забрели слишком далеко в лес, и если бы не его смелость…

– Княжна, – проговорил он и поклонился. Я заметила, как его глаза загорелись при виде меня. – Я искал тебя.

– Гостомысл! – Кивнула я, чувствуя неловкость. Когда-то он мне нравился, но в последнее время его настойчивость стала тяготить.

– Я хотел сделать тебе подарок. – Он протянул мне небольшой предмет, завёрнутый в мягкую тряпицу.

Развернув ткань, я увидела изысканное украшение для волос. Вырезанная из кости летящая птица словно застыла в полёте. Тонкие пластины серебра ловили даже скудный свет, рассыпая холодные искры по поверхности.

– Это… воистину прекрасно, – сказала я, осторожно подбирая слова, чтобы не ранить его чувства. – Искусная работа, достойная восхищения. Однако, Гостомысл, столь щедрый дар я принять не вправе. Позволь мне сохранить его в памяти как знак твоего внимания, но это слишком ценная вещь, чтобы просто так её принять.

Его лицо помрачнело, шрам, казалось, стал глубже, прорезав бледную кожу.

– Почему? Разве я не доказал тебе свою преданность?

– Дело не в этом, – сказала я и протянула украшение. – Просто… этот подарок не ко времени.

Он сжал губы, но принял дар обратно. В его взгляде промелькнуло что-то такое, что заставило меня внутренне содрогнуться: смесь обиды и упрямой решимости.

– Понимаю, – ответил он тихо, отступил на шаг, но не ушёл. – Слышал, князь дружину собирает.

Я кивнула, не зная, что ответить. Милава потянула меня дальше, и я поспешила за ней к терему, чувствуя, как его острый взгляд прожигает мне спину.

Проходя мимо Всеслава, Милава опустила глаза, но я заметила, как мой брат проводил её взглядом, в котором читалось что-то большее, чем простое внимание.

В тереме меня встретила нянька Пелагея. Её седые волосы выбивались из-под повойника, а в глазах читалась тревога.

– Опять стреляла, голубушка? – Она покачала головой, разглядывая мои мозолистые пальцы и ссадину на запястье. – Не княжеское это дело. Руки-то все в мозолях, как у простолюдинки. Чай, женихи из хороших родов таких рук пугаться будут.

– Лучше стрелять, чем вышивать, пока половцы жгут сёла и режут наших людей, – огрызнулась я и швырнула нарукавник на лавку так, что вышитые на нём птицы, казалось, взлетели.

Пелагея вздохнула, но спорить не стала. Она знала: каждый вечер перед сном я шептала имена тех, кого хотела убить, как молитву. Имена, которые выжгла в памяти, как клеймо на коже.

– Вот тебе вода для омовения, – сказала она тише. – И сарафан новый надень. Я его на сундук положила.

Я подошла к окну, прижав ладонь к холодному дереву оконницы. С высоты терема открывался вид на крепость и земли за ней. Чёрный Яр стоял на холме, как страж на рубеже. За рекой начинались поля, где крестьяне, согнувшись, возились в земле, а дальше – тёмной стеной вставал лес, густой и непроходимый. А ещё дальше, за лесом – бескрайнее Дикое Поле, откуда приходила смерть на быстрых конях.

Вспомнилось, как шесть лет назад я бежала через этот лес, спотыкаясь о корни, раздирая в кровь ноги и руки о колючий кустарник. Как пряталась в овраге, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать от ужаса, слыша топот копыт и гортанные крики преследователей. Как потом три дня блуждала, питаясь ягодами и отпиваясь родниковой водой, пока не наткнулась на отряд отцовских дружинников, искавших выживших. Помню, как Ратибор нашёл меня, грязную, исцарапанную, с глазами, полными ужаса, и как плакал суровый воин, прижимая меня к себе.

Я коснулась груди, где под рубахой висел маленький серебряный образок – последний подарок матушки. Холодный металл согрелся от тела, словно впитал мою решимость.

– Княжна! – Пелагея тронула меня за плечо, её пальцы пахли травами и мёдом. – Скоро вечерня в храме начнётся. Пойдёшь ли? Отец Феофан сегодня спрашивал про тебя.

Я кивнула. В старой церкви я преклоняла колени, шепча горячие молитвы об упокоении души матушки и о даровании мне силы восстановить попранную справедливость. Батюшка Феофан часто напоминал, что Господь заповедал прощать врагов своих, но в глубине сердца я была убеждена: порой справедливое воздаяние – это высшая мера правды, которую благословляет сам Всевышний.

Когда мы спускались по лестнице, ступени которой были вытерты ногами многих поколений, во дворе раздался шум – лязг оружия, крики стражи, ржание коней. Я выглянула в узкое окно и увидела всадника в запылённой одежде, с лицом, серым от усталости и дорожной пыли. Гонец примчался, загнав коня – пена клочьями свисала с удил, бока животного ходили ходуном.

Сердце моё забилось чаще. Вести с границы. Вести о половцах.

Глава 3.

Батюшка шёл к гонцу, окружённый дружинниками. Солнце било в глаза, заставляя щуриться, но даже сквозь прищур я видела, как напряжены плечи отца.

– Что там, Пелагея? – спросила я и повернулась к няньке, чувствуя, как холодеют пальцы до самых костяшек, словно их окунули в колодезную воду.

– Не знаю, голубка. – Нянька торопливо перекрестилась, её морщинистые пальцы дрожали. – Но сердце моё не на месте. Вороны с утра кружат над крепостью, собаки воют, не переставая… Недобрые вести, чует моё сердце.

Я снова выглянула из-за резного наличника, вырезанного ещё моим дедом. Отец читал какую-то грамоту, и лицо его становилось всё мрачнее с каждым мгновением, словно грозовая туча наползала на ясное небо. Он резко развернулся и крикнул что-то воеводе Ратибору. Дружинники засуетились, забегали, звеня кольчугами и мечами, как потревоженный пчелиный рой. Я видела, как батюшка сжал кулаки, а потом поднял глаза к небу, словно призывая Всевышнего в свидетели.

– Созвать совет! Немедленно! – рявкнул он так, что вороны сорвались с крыши терема.

Что-то случилось. Что-то страшное. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, будто ледяной водой окатили из бадьи. Внутренности скрутило в тугой узел. Также было шесть лет назад, перед набегом: тревожное предчувствие, от которого сводит живот и немеют губы, словно от терпкого кислого мёда.

– Пелагея! – Я схватила няньку за руку, чувствуя, как бешено колотится сердце, словно птица в силках. – Мне нужно узнать, что в той грамоте.

– Княжна, да в своём ли ты уме… – начала она, поправляя вышитый повойник, но я уже не слушала, а побежала к лестнице, перепрыгивая через ступеньки, подхватив подол вышитого сарафана, на котором красные узоры-обереги сплетались с синими нитями, защищающими от дурного глаза. Деревянные ступени скрипели под ногами, выдавая моё бегство. Отец не возьмёт меня на совет – женщинам там не место, даже если эта женщина – дочь князя, умеющая стрелять из лука лучше многих дружинников. Но есть тайный ход, о котором знаю только я: лазейка между стеной трапезной и гридницей, где собирается дружина. Я нашла её ещё ребёнком, когда пряталась от Пелагеи после того, как разбила привезённую из Царьграда чашу. Оттуда можно услышать всё, что говорится на совете.

Сердце колотилось, руки дрожали, пока я отодвигала тяжёлую дубовую скамью, скрывающую вход в лаз.

Паутина липла к лицу, пыль забивалась в нос, но я упрямо ползла вперёд по узкому проходу. Каждый вдох давался с трудом, словно сама судьба пыталась остановить меня. Что-то подсказывало: сегодня там решится участь всего Черноярова.

Я прижалась ухом к щели в стене, боясь выдохнуть. Густой запах дыма от смоляных факелов, хмельного мёда из дубовых братин и мужского пота просачивался сквозь трещину, обволакивая меня, словно погребальный туман. Голос отца звучал глухо, но каждое слово врезалось в сердце острее кривого половецкого ножа.

– Половцы собирают огромное войско. Хан Кончак поклялся напоить свой меч русской кровью и стереть с лица земли все крепости на границе. И первой на его пути окажется Чёрный Яр, – проговорил отец.

В гриднице повисла тишина – тяжёлая, давящая, как перед грозой, когда даже птицы замолкают. Я слышала лишь потрескивание факелов да прерывистое дыхание мужей. Кто-то сплюнул на утоптанный земляной пол и прошептал молитву, призывая защиту Господню.

– Сколько у них воинов? – спросил старый боярин Святослав, его голос скрипел, как несмазанная петля на крепостных воротах. Я явно представила себе его изрубленное шрамами лицо, седую бороду, аккуратно подстриженную, и нательный крест на груди, потемневший от времени.

– В грамоте говорится, не меньше шести тысяч, – ответил отец, и я услышала, как он с силой опустился на дубовую лавку, покрытую волчьими шкурами. – Степь черна от их коней, как погост после мора. Они идут, словно саранча, пожирая всё на своём пути. Сжигают деревни, оскверняют церкви, угоняют скот и людей.

Желудок мой скрутило в тугой узел, во рту пересохло, будто я неделю не пила воды. Шесть тысяч… Я попыталась представить такое войско и не смогла – разум отказывался вмещать эту бездну.

– У нас едва наберётся пять сотен мечей, – проскрипел голос сотника Братимира, и в нём звучала обречённость старого волка, загнанного в ловушку. – И это считая стариков, что меч еле держат, да безусых юнцов, не видевших крови. Запасов зерна на месяц осады, не больше.

Я закусила губу до боли, ощутив, как кровь пульсирует в висках подобно боевым барабанам. Пять сотен против шести тысяч… Это не битва – это жертвоприношение. Как ягнят на заклание поведут наших мужей. Перед глазами встал образ старшего брата Всеслава, который всегда бредил подвигами и славой. Неужели ему суждено пасть от стрелы какого-нибудь безымянного степняка?

Глава 4.

– Нужно просить помощи у соседей, – предложил кто-то, и я узнала голос молодого боярина Твердислава. – У Мстислава, у Всеволода Большое Гнездо…

– Пока гонцы доберутся, пока князья соберут дружины… – Отец с такой силой ударил кулаком по столу, что зазвенели серебряные кубки и вздрогнули деревянные блюда с нетронутой едой. Я дёрнулась, словно удар пришёлся по мне. – Не минет три-четыре седмицы, как половецкая орда станет у наших ворот. Князь Игорь разбит наголову. Полки его растоптаны, как трава под конскими копытами, сам он пленён. Степняки опьянены победой и жаждут нашей крови.

Я прикусила губу, медный привкус растёкся по языку, смешиваясь с солью непрошеных слёз. Три-четыре седмицы! То есть к следующему новолунию орда Кончака обрушится на наши стены, как морская волна на песчаный берег. И князь Игорь, на которого мы надеялись, пленён! Господь, за что ты отвернулся от нас? Что мы сделали, чтобы заслужить такую судьбу? Я сжала в кулаке образок.

– Можно уйти, – тихо произнёс боярин Уветич, и голос его дрогнул, как тетива перед выстрелом. – Увести людей за реку, пока есть время. Спрятаться в лесах, в болотах, куда степняки побояться сунуться. Сохранить хотя бы жизни…

– И бросить землю отцов?! – Голос батюшки зазвенел от ярости. – Чтобы наши дома осквернили, церкви разорили, поля вытоптали, кости наших предков из могил выбросили?! Нет! – он ударил кулаком в грудь так, что загудела кольчуга, и звук этот отозвался во мне дрожью. – Чёрный Яр стоял здесь со времён языческих богов и будет стоять, пока жив хоть один из нас! Лучше лечь костьми, чем жить с позором труса! Лучше пасть в бою, чем дожить до дня, когда наши дети спросят нас: «Почему вы отдали нашу землю врагу?»

Я невольно улыбнулась сквозь слёзы, слыша эти слова, чувствуя, как гордость за отца смешивается с ледяным ужасом. Батюшка всегда был храбрым воином. Но даже бог не может остановить море стрел и тысячи клинков. Я прижала ладонь к груди, где под вышитой рубахой билось сердце, наполненное страхом и решимостью одновременно. Что-то нужно делать. Что-то, что не под силу ни отцу, ни его воинам.

– Быслав! Ты что молчишь? – спросил кто-то у старца, и голоса стихли, как шелест листвы перед бурей.

Я напряглась всем телом, вжимаясь в щель до боли, до саднящих ран на коленях. Дыхание замерло в груди, словно капля росы на паутине: тронешь и сорвётся. Старый Быслав с седой бородой до пояса, заплетённой в три косы, и глазами цвета грозового неба, редко говорил на советах, но, когда размыкал уста, даже птицы замолкали, прислушиваясь.

– Вороны кружат над Чёрным Яром, – медленно произнёс старец, постукивая посохом из чёрного дуба об пол. Его голос, казалось, шёл из-под земли. – Я молился святым. Они говорят разное… – он помолчал, и в этой паузе я слышала, как гулко колотится моё сердце о рёбра, словно кузнечный молот по наковальне. – Но одно ясно: кровь прольётся. Много крови. Земля напьётся ею досыта.

Холод пробежал по моей спине, словно ледяная змея. Я прикусила косу, чтобы не выдать себя стоном. Перед глазами встали картины: горящие избы, тела на частоколе, кровь, стекающая по ступеням церкви… Пресвятая Богородица, не оставь нас!

– Есть ли надежда? – спросил отец, и я услышала в его голосе то, чего никогда не слышала прежде – отчаяние. Тихо звякнул нательный крест на его груди. Пальцы батюшки невольно коснулись серебряной ладанки с мощами святого Георгия, защитника всех воинов православных.

– Надежда всегда есть, – ответил старец Быслав, и что-то в его голосе заставило меня вздрогнуть. Я почувствовала, как по телу пробежали мурашки, словно кто-то невидимый провёл ледяной ладонью по моей коже. – Но не в мечах и не в стенах. – Он помолчал, взгляд его потускневших глаз устремился куда-то вдаль. – Как бы мне ни претило это признавать, но нам придётся обратиться к той, что слышит шёпот предков в завывании ветра. К Маломире.

По гриднице пронёсся ропот. Я затаила дыхание, вцепившись пальцами в трещину стены так, что ногти согнулись. Маломира! Отшельница, живущая в самой чаще Мёртвого леса, куда даже самые смелые охотники не заходят. Место, где деревья шепчутся между собой, а болотные огни водят хороводы в безлунные ночи. Говорят, она разговаривает с духами умерших и может заглянуть в завтрашний день.

– Да она же ведьма! – выкрикнул кто-то из дальнего угла, и я узнала голос дядьки Святозара, который всегда первым бросал в огонь щепоть соли, чтобы отогнать бесов. – Нечистая! Говорят, она пьёт кровь младенцев и варит зелья из человечьих костей!

Желудок мой сжался в комок. Я слышала шепотки о Маломире с детства: страшные сказки, от которых стыла кровь в жилах. Но сейчас, когда смерть смотрела нам в глаза глазницами половецких черепов, даже самые жуткие предания казались меньшим злом.

– Молчи, пёс! – рявкнул отец так, что задрожали стены и закачались медные светильники на цепях. Я представила, как вздулись жилы на его шее. – Если бог отвернулся от нас, может, духи предков помогут. Я поеду к Маломире.

Сердце моё пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что, казалось, вот-вот проломит грудную клетку. Тишина, повисшая после слов отца, была тяжелее каменных плит, которыми вымостили двор храма прошлой весной.

Отец! В Мёртвый лес! К ведьме, о которой даже говорить боятся после захода солнца! Никто из вернувшихся от неё не был прежним, а многие не возвращались вовсе.

Глава 5.

Ночь стояла тёмная, как медвежья шкура. Ни звёзд, ни месяца – словно сами небеса отвернулись от нас после разгрома князя Игоря. Я накинула на плечи суконный плащ, подбитый заячьим мехом, и затянула пояс с висящим на нём ножом в костяных ножнах. Руки дрожали, но не от холода – от страха и решимости.

– Забавушка, голубка, одумайся, – шептала нянька Пелагея, заламывая натруженные руки. Морщинистое лицо в свете лучины казалось вырезанным из старого дуба. – Не женское это дело – по лесам в темноте шагать. Да ещё за князем следом! Осерчает батюшка твой. Со свету сживёт и меня, и тебя.

– Не сживёт! – Я упрямо тряхнула головой, заплетая косу тугим жгутом. – Он один едет к Маломире. Один! После того как половцы разбили дружину князя Игоря, отец совсем извёлся. Ты же видишь, как он почернел лицом, будто головня.

Я перекрестилась, мысленно прося у Господа защиты на опасном пути. В Мёртвом лесу правили законы древние, как сама земля, и силы, что были здесь задолго до того, как свет христианской веры озарил русские земли.

– Я видела, как он собирался, – продолжила говорить я. – Ни кольчуги, ни меча не взял. Только нож да горсть соли в ладанке. Против кого соль-то? Против нечисти! А если… если не вернётся он? Да я никогда не прощу себе, что отпустила его одного.

Голос мой дрогнул, и Пелагея, вздохнув тяжело, как старая кобыла перед долгой дорогой, перестала причитать. Она знала – не отговорит. Упрямство моё – от отца, а решимость – от матери.

– Тогда и я с тобой, – сказала она, повязывая на голову тёмный платок. – Не пущу одну. Хоть на погибель, а вместе.

***

Лес встретил нас недобро. Сосны скрипели, будто жаловались друг другу на незваных гостей. Ветки цеплялись за одежду, словно костлявые пальцы утопленников. Мы шли по следам отца: свежим отпечаткам копыт его вороного жеребца на влажной земле.

– Нянюшка, – прошептала я, когда мы углубились в чащу настолько, что даже звуки крепости растаяли вдали, – а правду говорят, что Маломира может видеть будущее?

Пелагея только сплюнула через левое плечо и поправила узелок с солью, что висел у неё на поясе.

– Не поминай лихо, пока оно тихо, – буркнула она. – Говорят разное. Сказывают, она последняя из рода древних волхвов, что помнят язык духов. А ещё утверждают, что она не стареет уже сотню лет и пьёт кровь девиц, чтобы сохранить молодость.

Я вздрогнула, представив бледную старуху с длинными когтями, склонившуюся над моей шеей. По спине пробежал холодок, и я крепче сжала рукоять ножа.

– Если бы она была такой, отец не поехал бы к ней без оружия, – прошептала я, больше себе, чем Пелагее.

Лес становился всё гуще и темнее. Деревья здесь росли так близко друг к другу, что их ветви переплетались над головой, не пропуская даже тусклый свет звёзд. Мы шли, спотыкаясь о корни и вздрагивая от каждого шороха. Дважды мне виделось, что я вижу жёлтые глаза, следящие за нами из кустов, но, когда я указывала на них Пелагее, там уже ничего не было.

Внезапно лес расступился, открывая небольшую поляну. В центре её стояла избушка, такая древняя, что, казалось, она выросла из земли, как гриб после дождя. Стены, почерневшие от времени, поросли мхом, а крыша была покрыта не соломой, а какими-то странными пучками трав, от которых исходил терпкий, дурманящий аромат.

У коновязи нетерпеливо перебирал копытами вороной жеребец отца. Он настороженно косился на меня блестящим глазом, словно предчувствуя недоброе и готовясь в любой момент рвануться прочь.

– Батюшка уже здесь, – тихо проговорила я, и сердце моё забилось часто-часто.

Мы подобрались ближе, стараясь ступать бесшумно. Из трещин в ставнях сочился тусклый свет – не яркий, как от лучины, а зеленоватый, болотный. Я припала к окну, нащупала взглядом узкую щель и заглянула внутрь.

То, что я увидела, заставило меня прикусить губу до крови, чтобы не вскрикнуть. Отец сидел на низкой скамье, прямой и напряжённый, как натянутая тетива лука перед выстрелом. Напротив него, грациозно скрестив ноги, расположилась женщина. Не старуха с крючковатым носом, как я представляла в своих тревожных фантазиях. А молодая, с длинными волосами цвета вороного крыла, в которых, словно звёзды в ночном небе, серебрились редкие седые пряди. Лицо её было белым, как свежевыпавший снег, почти светящимся в полумраке комнаты.

Когда она повернула голову в мою сторону, я невольно вздрогнула и отшатнулась. Её глаза, казалось, пронзали темноту. Они были разного цвета: один – зелёный, как молодая весенняя листва, другой – чёрный, как безлунная ночь. Эта странная особенность делала её взгляд одновременно притягательным и пугающим, словно смотрели на меня сразу два разных существа.

Между ними на земляном полу был начертан круг из белого песка, а в нём лежали кости – не человечьи, как шептались люди в крепости, а звериные, с выжженными на них незнакомыми знаками.

– Скажи мне, Маломира! – Голос отца прорезал тишину. – Есть ли надежда для моего народа? Половцы жгут наши сёла, угоняют скот, убивают мужей, уводят в полон женщин и детей. Мои воины падают духом. Что об этом говорят духи?

Ведьма, не поднимая взгляда, склонилась над костями, рассыпанными в священном круге. Её тонкие пальцы, украшенные кольцами с мерцающими камнями, скользили между ними с благоговейной осторожностью, словно каждая кость была ключом к невидимым вратам судьбы.

– Не ветром шепчут кости, а истину глаголют о крови, – произнесла она голосом, похожим на шелест листьев. – О крови пролитой и о крови, что ещё прольётся. Но вещают они и об ином…

Она замолчала, и в этой тишине мои виски наполнились гулким биением. Отец подался вперёд.

– Говори! – рявкнул он так, что дрогнули угли в жаровне. – Моё княжество на краю гибели, а ты играешь в загадки!

Маломира медленно провела пальцем по ребру лосиной кости. Кость затрещала, словно живая, и раскололась вдоль.

– Придёт человек двух кровей, – медленно произнесла она, всё ещё не поднимая глаз от костей, – и с ним придёт либо мир, либо погибель. Выбор этот на дочери твоей лежит.

– Что ты несёшь, ведьма?! – князь рванулся вперёд.

Я отпрянула от щели, словно обожглась. Что за выбор? Какой человек двух кровей? В голове зашумело, как в весенний паводок, когда река выходит из берегов. Сердце затрепетало раненой птицей, а дыхание перехватило, будто невидимая рука сдавила горло.

Неужто судьба нашей земли на мне? Как нести это бремя, если я даже с иглой управляюсь неловко? Пальцы мои похолодели, а колени ослабли настолько, что пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. Слова пророчества, словно осенние листья, кружились в моём сознании, складываясь в узор, значение которого я не могла понять.

Я прикрыла глаза, пытаясь успокоить бешеный стук сердца. Где-то вдалеке закричала ночная птица, и этот звук, пронзительный и одинокий, показался мне предзнаменованием. Когда я вновь взглянула в щель, женщина с разноцветными глазами смотрела прямо на меня, будто видела сквозь стену, и лёгкая улыбка тронула её бледные губы.

Глава 6.

Переяр

Ветер гнал пыль по выжженной степи, словно невидимый пастух – стадо серых овец. Я пригнулся к шее коня, чувствуя, как его мускулы перекатываются под моими бёдрами – живая волна, несущая меня прочь от смерти. Позади нарастал топот погони – шестеро, может, семеро всадников. Мои братья по крови. Теперь – враги до последнего вздоха.

Конь хрипел, белая пена хлопьями слетала с его почерневших губ. Каждый вдох жеребца отдавался болью в груди – словно это мои, а не его лёгкие разрывались от бешеной скачки. Я знал: Буран выносливее любого степного скакуна, но даже его силы таяли с каждым ударом копыт о растрескавшуюся землю.

Стрела просвистела над моей головой – змеиное шипение смерти. Вторая вонзилась в землю справа, взметнув облачко пыли. Третья обожгла плечо, разорвав рубаху с влажным чавканьем. Кровь потекла по руке – горячая, липкая, пахнущая железом. Боли не было – только ярость, застилающая глаза алым маревом, и горечь предательства, что жгла горло сильнее трёхдневной жажды.

– Тогрул! – прорезал воздух голос Русудана, хриплый от долгой погони. – Остановись! Хан пощадит тебя, если повинишься!

Я стиснул зубы так, что в ушах хрустнуло. Пальцы побелели на потёртых кожаных поводьях.

– Повинюсь? – слова вырвались сквозь стиснутые зубы вместе с брызгами слюны.

Я развернулся в седле, чувствуя, как трещит раненое плечо. Лицо исказилось – я ощущал, как дёргается жилка на виске, как пульсирует вена на шее.

– Не хочу оставаться с убийцами моей семьи! – Каждое слово било, как плеть. – Не хочу видеть, как горят избы до самого неба? Слышать крики женщин, которых волокут в полон, словно мешки с зерном? Смотреть, как умирают люди моей матери?

Ветер швырнул мне в лицо горсть пыли, но я не моргнул – глаза горели сильнее, чем песчинки могли их жечь.

– Я не нуждаюсь в милости хана! – рёв мой прогремел над степью, распугав стайку жаворонков. – Передай ему: сын Елены выбрал другой путь!

Впереди темнела полоса леса – зубчатая стена деревьев, обещание спасения и граница. За ней – русские земли. Земли моей матери, которые я знал лишь по её рассказам. Я направил коня туда, вонзив пятки в его взмыленные бока, чувствуя, как вздрагивает его измученное тело.

Сердце колотилось о рёбра, словно пленная птица. В горле пересохло так, что язык казался куском дублёной кожи. Рана на плече пульсировала в такт скачке, рубаха прилипла к спине от пота и крови.

Позади – смерть от рук своих, впереди – возможная гибель от рук чужих. Но лучше пасть с честью, чем влачить дни с клеймом убийцы невинных. Мать учила меня этому, шепча русские слова над моей колыбелью, когда думала, что никто не слышит.

– Тогрул! – снова донёсся крик Русудана, теперь в нём звучало отчаяние. – Хан живьём сдерёт с тебя кожу! Он найдёт тебя даже за краем земли!

Я не ответил. Лес приближался – тёмный, угрюмый, манящий. Буран словно почуял мою решимость – из последних сил прибавил ходу, вытягивая шею, как волк в погоне за добычей.

«Матушка, – стучало в висках вместе с кровью, – я возвращаюсь. Примет ли меня твоя земля? Или отвергнет, как отвергла тебя моя?»

Стрела вонзилась в круп Бурана. Жеребец дико заржал, но не сбился с шага. Лес был уже близко – я различал отдельные стволы, видел тени между деревьями, слышал шелест листвы, зовущий меня, как голос матери.

«Ну, давай, – шептал я Бурану, наклоняясь к его уху. – Ещё немного, брат мой. А там – вода и отдых».

Погоня отставала – они знали, что за лесом начинается чужая земля. Земля, куда степняки приходили лишь с мечом и факелом, но никогда – с миром.

Я оглянулся в последний раз на бескрайнюю степь – колыбель моего детства, свидетельницу моей юности. Она расстилалась позади, как море золотистой травы под синим куполом неба.

«Прощай! – подумал я. – Прощай, земля отца! Здравствуй, земля матери!»

Буран влетел под сень деревьев, унося меня в новую жизнь – или навстречу смерти.

***

Чёрный Яр вырос передо мной из ниоткуда, словно мираж в степи. Крепость угрюмо темнела на крутом холме, ощетинившись частоколом из заострённых брёвен, почерневших от непогоды и времени. Над тяжёлыми дубовыми воротами нависала сторожевая вышка, где замерли дозорные с натянутыми луками – их тёмные силуэты вырезались на фоне багрового закатного неба.

Я придержал взмыленного Бурана, чувствуя, как каждый вдох раздирает грудь. Три дня бегства сквозь леса и поля высосали из меня все силы. Рана на плече уже не просто болела – она жила своей жизнью, пульсировала, словно второе сердце. Кожа вокруг неё натянулась и горела алым, а по ночам сочилась жёлтой сукровицей. Голова раскалывалась от жара, перед глазами плыли мутные пятна, но я стискивал зубы и держался. Выбор был прост, как удар клинка: либо эта крепость, либо смерть в бескрайней степи от стрелы родичей или волчьих клыков. Я не знал, ждёт ли меня здесь смерть или милость… или, может, судьба приготовила нечто иное.

– Держись, Буран, – прошептал я, поглаживая взмокшую шею жеребца. – Ещё немного.

Конь тихо всхрапнул, будто понимая. Его бока ходили ходуном, с потемневших губ срывались клочья пены. Мой верный друг был измотан не меньше меня.

Я медленно направил Бурана к воротам, высоко подняв руки и показав пустые ладони. Каждое движение отдавалось болью в плече, словно кто-то вонзал раскалённое шило в рану. Мой изогнутый половецкий клинок, наследие отца, тускло поблёскивал на поясе, а за спиной покачивался лук, но я и мысли не допускал к ним потянуться.

– Стой, где стоишь! – окликнул меня дозорный, его голос разнёсся над стенами, как карканье ворона. – Кто таков и зачем пожаловал?

Я выпрямился в седле, превозмогая боль, расправил плечи, глядя на вышку. Я – сын степи, но кровь матери зовёт меня под защиту этих стен. Примут ли меня здесь? Или увидят только врага в моих чертах и оружии?

– Я Переяр, сын боярыни Елены Зарецкой, что жила в Заречье, – ответил я, вложив в голос всю силу, что ещё оставалась во мне. Имя отца застряло в горле, как кость. Пусть оно останется в степи, вместе с прошлой жизнью. – Ищу убежища у князя Черноярского. Привёз весть о скором набеге хана Кончака.

Глава 7.

Дозорные переглянулись, их лица напряглись, как тетива перед выстрелом. Один из них исчез с вышки, и вскоре ворота со скрипом приоткрылись – не гостеприимно, а настороженно, словно зверь, приоткрывающий пасть перед тем, как вцепиться в добычу.

Навстречу мне вышли четверо воинов с мечами. Их взгляды полоснули по мне, как ножи – по моему лицу с раскосыми глазами, по светло-русым волосам, по доспехам и половецкому клинку. Я чувствовал, как их взгляды ощупывают меня, выискивая признаки лжи или угрозы.

– Спешивайся, полукровка! – рявкнул старший из них, седоусый воин со шрамом, рассекающим лоб от виска до брови. Шрам был багровым и свежим, ещё не до конца зажившим. Его глаза, холодные и мутные, как речной лёд по весне, впились в меня. – Оружие оставь при себе, но помни – десяток луков целится тебе в грудь. Один кривой жест – и станешь ежом из стрел.

Слово «полукровка» ударило меня под дых сильнее, чем любая стрела. Оно преследовало меня всю жизнь – шипящее, как змея, клеймо, выжженное на душе.

Я медленно сполз с коня, стараясь двигаться плавно, хотя ноги подгибались, словно тряпичные. Перед глазами заплясали чёрные мушки, а земля качалась, как дно лодки. Я вцепился в гриву Бурана, чтобы не рухнуть прямо здесь, у ворот. Позор был бы хуже смерти.

– Я пришёл с миром, – выдавил я, каждое слово царапало пересохшее горло. Во рту стоял привкус крови и пыли. – Мне надобно говорить с князем.

– С князем, говоришь? – Седоусый оскалился, обнажив пожелтевшие зубы, похожие на старые клыки волка. Его дыхание пахло кислым квасом и луком. – Что ж, пойдём. Князь сам решит, что с тобой делать, полукровка. Может, на кол посадит, а может, просто голову снимет. Он к вашему брату суров после того, как половцы жену его, княгиню Любаву убили.

Каждое слово било, как плеть по открытой ране. Полукровка. Ни свой, ни чужой. Для русичей – степняк, для степняков – русич. Вечно между двух огней. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови, но лицо держал бесстрастным. Отец учил: «Никогда не показывай боль. Ни телесную, ни душевную. Враг только этого и ждёт».

– Буран… – прохрипел я, кивая на коня. – Он устал. Воды бы ему…

– Не сдохнет твоя животина, – буркнул седоусый, но всё же кивнул одному из воинов. – Отведи коня к колодцу, Прошка. Да смотри, чтоб не сбежал.

Молодой воин, Прошка, взял поводья Бурана, но конь упрямо мотнул головой, едва не сбив шапку с парня.

– Ишь ты, норовистый какой! – хохотнул Прошка. – Как хозяин, так и конь – ни нашим, ни вашим, а гонору на троих хватит!

– Коли конь сбежит, – добавил седоусый с кривой усмешкой, – придётся тебе, Прошка, самому в степь скакать. На своих двоих.

Воины загоготали. Один из них, рыжебородый детина с руками-лопатами, подмигнул товарищам:

– А может, этого тоже к колодцу отвести? Окунуть разок-другой, чтоб дух степной смыть? Говорят, полукровки в воде, аки кошки, шипят!

– Будет тебе, Ждан, – оборвал его седоусый, хотя в глазах плясали искры веселья. – Князь сам решит, какое омовение ему устроить – в колодце али в крови его же.

Я молчал, глотая обиду вместе с пылью. Пусть потешаются. Как говаривал отец: «Терпение степного волка вознаграждается сытой охотой».

Меня повели через двор, где жизнь замерла, будто перед грозой. Кузнец у горна перестал бить молотом, обернувшись на звук шагов. Женщины застыли с мокрым бельём в руках, прижимая к себе детей. Старики у ворот прервали беседу, провожая меня взглядами, полными недоверия и страха.

Я шёл, выпрямив спину, хотя каждый шаг отдавался в ране огненной вспышкой боли. Голова раскалывалась, будто внутри били в набат. Каждый вдох обжигал лёгкие, как будто я вдыхал не воздух, а раскалённые угли. Даже ресницы болели.

Пот заливал глаза, но я не смел его вытереть – руки держал на виду, подальше от оружия.

«Матушка, – думал я, глядя на настороженные лица русичей, – твой народ встречает меня, как врага. А отцовский народ охотится на меня, как на дикого зверя. Где моё место в этом мире, разорванном надвое?»

Но ответа я не услышал. Только ветер свистел в ушах, да сердце отсчитывало удары, которых, возможно, осталось не так уж много.

Княжеский терем вырос передо мной. Он возвышался над крепостью, как могучий дуб над мелким подлеском – двухэтажный, с искусной резьбой на наличниках и высоким рубленым крыльцом. Меня втолкнули внутрь, в прохладные сени, где воздух густо пах дымом, сушёными травами и медовухой. Голова кружилась, рана на плече пульсировала в такт сердцу, выжигая огнём каждый вдох.

Гридница встретила полумраком и настороженной тишиной. Вдоль стен тянулись тяжёлые дубовые лавки, отполированные сотнями воинских задов, а в центре громоздился стол, за которым могла бы пировать целая дружина. У дальней стены на возвышении стояло тяжёлое кресло с медвежьими головами на подлокотниках. В нём сидел немолодой мужчина в синем кафтане, расшитом серебряными нитями. Его русые волосы и борода, тронутые сединой, обрамляли лицо, изрезанное морщинами, как кора старого дерева. Но глаза… глаза смотрели остро и цепко, будто у хищной птицы, высматривающей добычу. Сказывали, что взглядом своим князь мог заставить даже медведя пятиться задом, как красна девица от назойливого свата.

– Князь Всеволод! – Седоусый воин склонил голову, не сводя с меня подозрительного взгляда. – Привели к тебе чужака. Сказывает, будто он Переяр, сын боярыни Елены Зарецкой из Заречья. Хотя по обличью – что половец!

Князь подался вперёд, его взгляд полоснул меня, как кинжал.

– Из Заречья, говоришь? – В его голосе звенела сталь. – Того самого, что половцы спалили дотла?

Я кивнул, чувствуя во рту горечь. Перед глазами вспыхнули картины пожарища – чёрные остовы изб, обугленные тела, вороны, кружащие над пепелищем.

– Да, княже, – выдавил я, борясь с подступающей тошнотой. – Моя мать была оттуда родом. Двадцать пять зим назад её увели в полон. Позже она стала женой Тугара, брата хана Кончака.

По гриднице пронёсся шёпот, колючий и злой, как осенний ветер. Я видел, как напряглись воины, как их пальцы легли на рукояти мечей, готовые в любой миг выхватить сталь.

– И зачем ты заявился сюда, Переяр, сын Тугара? – процедил князь, сузив глаза до щёлочек.

Я расправил плечи, хотя каждое движение отзывалось в ране огненной вспышкой боли. Пот заливал глаза, рубаха прилипла к спине, но я стоял прямо, глядя князю в лицо.

– Я отрёкся от рода своего отца, – ответил я, не отводя взгляда. – Две луны назад хан Кончак приказал сжечь Заречье. Я просил его не делать этого. Ведь там живёт родня моей матери. Моя бабка, дядья, двоюродные братья и их дети… Все они погибли. Я не смог предотвратить бойню и помочь.

Рана на плече пульсировала, будто в неё впился раскалённый гвоздь. Каждый удар сердца заставлял его входить глубже, разрывая плоть.

– И ты думаешь, что мы тебе поверим? – Звонкий женский голос хлестнул, как плеть.

Я резко обернулся и увидел её – высокую девушку в тёмно-синем сарафане. Толстая русая коса, перевитая алыми и синими лентами, спускалась до пояса. Но глаза… её глаза поразили меня больше всего – зелёные, как молодая листва, яркие и пронзительные. В них полыхал огонь, не уступающий тому, что жёг мою душу.

– Забава, – с укором произнёс князь, сдвинув брови. – Я не давал тебе слова.

– Прости, батюшка, – ответила она, не отрывая от меня взгляда, полного такого презрения, что им можно было бы выжечь клеймо на коже. – Но я должна была увидеть этого… гостя. – Она выплюнула последнее слово как отраву. – Племянник хана Кончака, того самого, чьи воины вырезали наши деревни и угнали людей. И ты веришь, что он пришёл с миром? Не с ножом ли за голенищем?

Один из дружинников хмыкнул: «Ишь, княжна-то наша, что кипяток – не успеешь оглянуться, а уж обварит!» Кровь бросилась мне в лицо – то ли от лихорадки, то ли от её слов. Перед глазами поплыли тёмные пятна, но я заставил себя стоять прямо.

– Я не выбирал себе отца, – сказал я. Каждое слово царапало пересохшее горло. – Как и ты – своего. Но я выбрал свой путь. И этот путь привёл меня сюда.

Княжна подлетела ко мне, будто степной ветер – резкий и неудержимый. Её зелёные глаза полыхали яростью. Кожа на моём лице натянулась от напряжения – я чувствовал её дыхание, горячее и прерывистое.

– Чтобы наушничать? – прошипела она, остановившись в шаге от меня.

Запах мёда и луговых трав от её волос ударил в ноздри, вызывая странную тоску. Запах дома, которого у меня никогда не было. Аромат земли, по которому тосковала моя мать до последнего вздоха.

– Чтобы выведать наши силы и слабости? – Её голос звенел, как натянутая тетива. – Чтобы открыть ворота своим братьям-половцам, когда мы будем спать?

В голосе дрожала едва сдерживаемая ярость, но за ней я различил нечто большее – боль. Боль потерь и страх новых утрат. Я знал этот взгляд – замечао его в зеркале воды каждое утро с тех пор, как увидел пепелище Заречья.

– Забава! – Голос князя загремел как гром, отражаясь от стен гридницы и ударяя в уши. – Довольно!

– Я пришёл, чтобы предупредить, – сказал я тихо, удерживая лицо неподвижным, хотя внутри всё горело огнём. Язык казался распухшим, каждое слово давалось с трудом. – Хан Кончак собирает силы для нового набега. Он жаждет крови, хочет отомстить за прошлогоднее поражение от князя Владимира Глебовича. И первой на его пути стоит ваша крепость.

В гриднице стало тихо, как перед грозой. Я видел, как расширились глаза Забавы, как дрогнули её губы, как между бровей залегла тревожная складка. Князь медленно поднялся с кресла, его рука легла на рукоять меча – не угрожая, но готовясь.

Я почувствовал, как силы покидают меня. Перед глазами поплыли чёрные пятна, словно вороны, кружащие над полем битвы. Ноги стали ватными, будто я брёл по колено в речной тине. Я пошатнулся, пытаясь устоять, но тело предало меня.

«Не сейчас, – взмолился я про себя. – Только не сейчас…»

Но лихорадка, терзавшая меня всю дорогу от степи до крепости, наконец взяла своё. Я ощутил, как подгибаются колени, как пол гридницы стремительно приближается к моему лицу.

Последнее, что увидел перед тем, как рухнуть, – испуганные глаза Забавы, в которых растаяла ненависть, уступив место чему-то, похожему на сострадание. Её руки, мгновение назад сжатые в кулаки, теперь тянулись ко мне, словно пытаясь удержать от падения.

«Матушка, – подумал я, проваливаясь в темноту, – я выполнил твою последнюю просьбу. Я вернулся на твою землю. Но примет ли она меня?»

А потом мир исчез, растворился в боли и жаре, как тает снег под весенним солнцем.

Глава 8.

Забава

Терем встретил гнетущей тишиной, которую нарушали лишь потрескивание смоляных лучин в настенных светцах да робкий шорох мышей за стеной. Я шла следом за Всеславом, чувствуя, как гнев клокочет внутри, словно вода в медном котле, поставленном на жаркий огонь. Брат молчал, но его широкие плечи под парчовым кафтаном были напряжены, а поступь – тяжела и размеренна, будто каждый шаг стоил ему немалых усилий. Словно нёс он на себе не только драгоценный пояс с серебряными бляхами, но и бремя всего княжества.

Когда дверь моей светлицы затворилась за нами с глухим стуком, я не выдержала:

– Ты ему веришь? Этому… басурманину? – Слова вырвались быстрее, чем я успела обуздать свой язык.

Всеслав обернулся, кольца на его пальцах тускло блеснули. В дрожащем свете лучины его лицо казалось высеченным из белого камня. Такое же твёрдое и неподвижное, как лики святых на фресках в княжеской молельне.

– Я верю своим глазам, Забавушка. Ты видела его рану? Такую не наносят себе, чтобы снискать расположение чужого князя. Стрела прошла на палец от сердца.

– Может, его соплеменники ранили, чтобы мы поверили! – Я сжала кулаки. Янтарные бусы на моей груди заколыхались от резкого движения. – Или ты забыл, что сделали половцы с Серебряными Ручьями? С нашей матушкой? Сколько людей угнали в полон? Сколько дев осквернили? Сколько младенцев насадили на копья?

Брат опустился на дубовую лавку и потёр виски. Огонь в очаге бросал на его лицо причудливые тени, делая старше и суровее. Над головой его висел дедовский щит и меч в потемневших от времени ножнах.

– Не забыл, – тихо ответил он. – Каждую ночь вижу пепелища во сне. Но этот полукровка… В его словах я не чую подвоха.

Я фыркнула, отворачиваясь к узкому оконцу. За резным наличником, украшенным затейливой резьбой, сгущались сумерки, окрашивая небо в цвет раздавленной черники. Где-то вдалеке ухнул филин – недобрый знак. Я невольно коснулась образка на шее.

– Твоё сердце слишком мягкое, братец, – проговорила я, прижав ладонь к холодному стеклу слюдяного оконца, за которым виднелись смутные очертания сторожевой вышки. – Ты всем готов верить. Сперва этому полукровке с его сладкими речами, теперь вот решил жениться на дочери князя Мстислава, которую и в глаза не видел!

Всеслав поднялся и подошёл ко мне. Половицы скрипнули под сапогами из тиснёной кожи. От него пахло полынью и дымом костров. Его отражение в тусклой слюде казалось размытым, нечётким.

– Ты думаешь, мне легко? – Голос брата дрогнул. – Думаешь, я не знаю, что Милава каждый вечер ходит в церковь, зажигает свечи перед образом Богородицы и молится обо мне? Считаешь, не слышу, как она поёт у реки, когда думает, что никто не видит? Душа моя рвётся к ней! – Он стиснул кулаки. – Но я сын князя Черноярского. И должен заботиться о людях, что доверили нашему батюшке свои жизни, что кланяются до земли, когда он проезжает мимо. Союз с Мстиславом даст нам дружину в три сотни мечей. Триста мечей против половецких сабель! – он с такой силой ударил кулаком по стене, что с потолка посыпалась труха, а висевший рядом щит качнулся, издав протяжный стон. – Что мне должно быть дороже – моё сердце или жизни наших людей? Ответь мне, сестрица!

Я молчала, глядя, как по его щеке скатывается одинокая слеза, блеснувшая в свете лучины, подобно росе на клинке. Он быстро смахнул её тыльной стороной ладони, словно стыдясь своей минутной слабости, недостойной потомка Святослава.

– Всеслав, – тихо произнесла я, теребя кисть пояса, расшитого серебряной нитью, – а как же Милава?

– Милава поймёт, – отрезал он, но в голосе его уже не было былой уверенности. – Должна понять. Такова судьба княжеских дочерей и сыновей – жертвовать сердцем ради земли и людей.

За резной дверью послышался шорох, будто мышь пробежала по сухим листьям, а после – быстрые удаляющиеся шаги. Мы с братом переглянулись, и сердце моё сжалось от недоброго предчувствия. Я метнулась к двери, распахнула тяжёлые створки – в полутьме коридора, освещённого лишь редкими светцами, мелькнул подол сарафана и лента в русой косе.

– Милава! – воскликнула я, но в ответ лишь эхо отразилось от стен, расписанных охрой и киноварью.

Всеслав побледнел, шагнул было к двери, но я удержала его за рукав парчового кафтана.

– Не надо, – сказала я, покачав головой. – Сейчас ей нужно побыть одной со своим горем.

Брат опустился на лавку, закрыв лицо руками. Плечи его поникли, словно на них разом обрушилась тяжесть всего княжества.

– Я не хотел, чтоб она узнала так, – глухо проговорил он. – Думал сам рассказать ей.

Я села рядом, обняла Всеслава за плечи. От его кафтана пахло дымом костров, конским потом, полынью и речной тиной – запахи нашей земли, которую он поклялся защищать любой ценой, даже ценой собственного счастья.

– Знаю, братец, – прошептала я, чувствуя, как горло сжимается от жалости. – Знаю, что сердце твоё разрывается надвое.

За узким оконцем совсем стемнело. Ветер усилился, бросая в слюдяные оконца пригоршни дождя. Где-то на стене перекликались дозорные. Их голоса казались тревожными, напряжёнными.

– Ты думаешь, что этот полукровка говорит правду? – тихо спросила я, теребя янтарные бусы на груди. – Думаешь, что хан Кончак действительно скоро будет здесь?

Всеслав поднял голову. В его глазах отражалось пламя очага, делая взгляд почти нечеловеческим, как у волколака из старых сказаний.

– Я уверен, – произнёс он, сжимая кулаки. – И нам нужны союзники, сестрица, – голос его дрогнул. – Каждый меч. Каждая пара глаз, что может высмотреть врага в степи. Каждая рука, способная натянуть тетиву. Иначе Чёрный Яр станет пепелищем, как Серебряные Ручьи, и наши люди пойдут в полон, а младенцев…

Он не договорил, но я знала, что он представлял: младенцы на половецких копьях, как гроздья кровавых ягод, и кровь, стекающая по древкам на жухлую траву.

Я вздохнула, чувствуя, как внутри борются недоверие к чужаку и страх перед новым набегом.

– Я всё равно буду следить за ним, – упрямо сказала я. Пальцы мои коснулись ножа, спрятанного в складках сарафана. – Один неверный шаг – и клянусь Богом, я сама всажу ему нож между рёбер, как вколачивают осиновый кол в грудь упыря.

Всеслав слабо улыбнулся, потрепал меня по волосам, как в детстве, когда мы бегали по берегу реки, не зная ещё, что такое княжеский долг и бремя власти.

– Знаю, сестрица, – тихо сказал он. – Потому и спокоен. Мне нужны рядом острый глаз и верная рука.

За стенами терема завыл ветер, словно стая волков на погосте. Ночь обещала быть долгой и тревожной.

Глава 9.

Гостомысл

Свеча оплывала медленно, словно нехотя отдавая свой воск ночи. Тени плясали по стенам горницы, искажая очертания развешанного оружия. Я смотрел на дрожащее пламя и крутил в руках украшение для волос из резной кости: летящую птицу с крыльями, отделанную тонкими пластинами серебра. То самое, что Забава вернула давеча, даже не взглянув на работу заморского мастера.

«Это очень дорогой подарок, Гостомысл», – вспомнил я её слова. Она брезгливо протянула украшение, будто оно жгло ей кожу. Голос был холоден, а глаза смотрели мимо, словно я был недостоин даже её взгляда. Помню, как дрогнули тонкие пальцы, когда наши руки на миг соприкоснулись, и как отпрянула она, будто почувствовала змею.

Квас в чаше горчил, отдавая прошлогодними травами. Я отхлебнул ещё, морщась от терпкого привкуса, чувствуя, как вязкая жидкость обволакивает горло подобно речному илу. Злость разгоралась в груди, как угли в горне кузнеца, раздуваемые мехами обиды.

Ветер завывал в дымоходе, вопил на разные голоса: то как волк, почуявший добычу, то как раненый зверь, то как дитя, потерявшее мать. Будто сама природа решила наказать Чёрный Яр за грехи его обитателей. Сквозь щели в ставнях тянуло сыростью, от которой не спасала даже шерстяная накидка, наброшенная на плечи, – подарок матушки, что уже третью зиму лежит в сырой земле за частоколом.

В такую ночь даже звери прячутся в своих убежищах, жмутся в норах, спасаясь от непогоды. А я сижу один в горнице, освещённой единственной свечой, и думаю о той, что отвергла сегодня мой дар при всём дворе, при дружинниках и смердах, при купцах заморских и гостях из дальних весей.

Я швырнул украшение на стол. Резная птица глухо стукнулась о дубовую столешницу, исчерченную годами пиров, испещрённую следами от ножей и пролитого вина. Птица упала на бок, словно подстреленная, и замерла, глядя на меня пустыми глазницами, в которых, казалось, застыл немой укор.

Три года прошло с тех пор, как я впервые увидел Забаву на весеннем игрище – тонкую, как молодая берёзка, с русой косой до пояса, тяжёлой и блестящей, как спелая рожь на солнце, и глазами цвета молодой травы. Помню, как она водила хоровод, и венок из первоцветов съехал ей на бровь, а она смеялась, запрокинув голову, и солнце золотило её шею. Три года я добивался её внимания, осыпал дарами. Шептал на ухо сладкие речи на пирах, когда хмельной мёд развязывал язык. А она смотрела сквозь меня, будто я был призраком, бесплотной тенью, недостойной её внимания.

– Княжья дочка, – процедил я сквозь зубы, с силой сжимая резную рукоять чаши и наливая ещё кваса из глиняного жбана. – Гордячка! Думаешь, век князю Всеволоду на престоле сидеть? Думаешь, твой братец-воин неуязвим для стрел и мечей? Сколько уже полегло таких храбрецов в походах на степняков?!

Чаша в моей руке дрогнула, тёмные капли упали на вышитую рубаху, расплываясь на белом льне, как кровь на снегу. Я выругался, оттирая пятно рукавом, но только размазал его сильнее, превратив в уродливое бурое пятно. Как и всё в моей жизни – чем больше стараюсь, тем хуже выходит. Сколько ни точи нож, а он всё равно соскользнёт и порежет руку.

В углу горницы затрещало полено в очаге, выбросив сноп золотых искр, похожих на рой светлячков. Одна упала на медвежью шкуру, растянутую перед очагом – трофей прошлогодней охоты, когда я завалил матёрого зверя, спасая Забаву, но даже этот подвиг не впечатлил княжну. Я затоптал искру сапогом, чувствуя, как внутри разгорается огонь куда более опасный – огонь обиды и жажды мести, что пожирает душу быстрее, чем пламя – сухую солому.

Я поднялся, резко отодвинув тяжёлую дубовую скамью – она заскрипела, словно старая кляча под седоком. Половицы застонали под моими шагами, будто жаловались на судьбу. Горница, освещённая лишь умирающим пламенем свечи, казалась логовом зверя – моим логовом.

На стенах висели шкуры, добытые в долгих охотах, оружие, потемневшее от времени и крови, щит с родовым знаком – горностаем, кусающим собственный хвост. Дед, помнится, сидя у огня, говаривал, что это символ вечности рода, непрерывности жизни. А мне всегда мнилось иное – что зверёк сходит с ума от голода, от отчаяния, от безысходности. Как и я – от голода по власти, по признанию, по княжне… Особенно по ней.

– Забава, – прошептал я, и имя её обожгло губы, как раскалённое железо, которым клеймят скот на ярмарках. Словно само имя было заговорённым, несло в себе силу, способную и ранить, и исцелять. – Ты будешь моей, хочешь того или нет.

Слова мои упали в тишину горницы тяжёлыми камнями. Тени в углах, казалось, сгустились, прислушиваясь к клятве. Огонь в очаге вспыхнул ярче, будто подтверждая мою решимость.

Я сорвал с крюка тяжёлый плащ, подбитый волчьим мехом. Мех ещё хранил запах зверя. Дверь распахнулась от моего толчка, ударилась о стену, едва не сорвавшись с петель. Ночной воздух ударил в лицо холодом, словно пощёчина. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как стылый воздух обжигает лёгкие. Небо над Чёрным Яром раскинулось бездонной чашей, и звёзды висели низко, как спелые яблоки на ветвях в дедовском саду – протяни руку и сорви.

Двор спал, лишь где-то в дальнем углу тихо заржала лошадь. Я двинулся к княжескому терему, чьи резные очертания темнели на фоне ночного неба, как вырезанные из чёрной бумаги. Терем казался неприступной крепостью, но разве есть крепости, которые не пали бы под натиском решительного воина?

Я остановился в тени старого вяза, чьи ветви, искривлённые временем и ветрами, напоминали руки утопленника, и поднял голову, посмотрев на окна. Где-то там, за резными ставнями, расписанными алыми цветами и синими птицами, Забава готовилась ко сну, расплетала косу, смывала с лица дневную пыль. Я представил её тонкие пальцы, распускающие алую ленту в волосах, и кровь застучала в висках, как боевые барабаны перед сражением.

Внезапно тень в одном из окон дрогнула, и я увидел силуэт княжны, очерченный мягким светом лучины. Она стояла у окна, тонкая и прямая, как молодая берёза на опушке леса. Я замер, боясь пошевелиться, словно охотник, выследивший редкую дичь. Наши взгляды встретились через темноту двора.

Я почувствовал, как она вздрогнула, узнав меня, и отпрянула от окна, словно увидела не человека, а оборотня. Ставня захлопнулась с глухим стуком, отрезая её от моего взгляда, но было поздно – я уже видел страх в её глазах, и это наполнило меня странным удовлетворением.

Улыбка тронула мои губы. Пусть боится. Страх – это начало подчинения. А подчинение – это почти любовь. Поначалу мне хватит и этого.

Глава 10.

Гостомысл

Ветер яростно терзал ставни, пробираясь сквозь щели протяжным воем. Вдалеке раздался зловещий крик филина: старики шептались, что это предвещает беду. Но суеверия никогда не имели власти надо мной. Я доверял лишь холодной стали клинка и крепости собственного кулака.

Воздух в доме был густым от дыма и воска. Я прошёл через горницу и остановился перед сундуком, окованным почерневшим железом. Замок на нём был тяжёлый, с секретом. Ключ от него я всегда носил на потёртом кожаном шнуре у самого сердца. Я повернул ключ и замок отозвался отчётливым щелчком.

Крышка поднялась со стоном, будто сундук не хотел расставаться со своими тайнами. Внутри, завёрнутый в вощёный холст, пропитанный горькими травами, лежал свиток. Карта земель Дикого Поля, где, по словам того полукровки, Кончак точит сабли да копит орду.

Переяр… Человек без рода, без племени. Чёрные глаза как у степняка, а волосы – светлые, словно у русича. Будто сама природа не решила, кем ему быть – русичем или половцем.

Я развернул пожелтевший пергамент. Пальцем водил по выцветшим линиям – реки, холмы, тропы, становища, известные лишь немногим. В дрожащем огне свечи карта казалась живой, словно дышала, открывая мне свои тайны. Вот излучина реки в низине, скрытая от чужих глаз, где собирали силы половецкие воины. Я улыбнулся, представляя, как дружина Всеслава, брата Забавы, выступит им навстречу, не подозревая о засаде. Кривые сабли сверкнут – и русичи падут. Земля напьётся их крови, а весть о гибели княжича дойдёт до Чёрного Яра.

И тогда…

Тогда я приду к Забаве – утешитель, защитник, единственная надежда. И она не посмеет отвергнуть меня, когда враг будет стоять у ворот, а я – единственный, кто знает, как спасти её от смерти или полона.

Свернул карту, бережно завернул в ткань, спрятал обратно в сундук. Замок щёлкнул, запирая мою тайну, мой путь к власти и к сердцу гордой княжны. Скоро рассвет, а с ним – новый день, новый шаг к моей цели.

Свеча оплыла, воск капал на медный подсвечник как слёзы.

– За тебя, Забава… – прошептал я, глядя, как дрожит пламя. – За нашу судьбу, которую ты ещё не видишь, но которая уже начертана.

Квас обжёг горло, но я улыбнулся, предвкушая сладость грядущей победы.

В дверь постучали – три коротких удара, условный знак. Я напрягся, рука сама потянулась к ножу на поясе.

– Кто? – спросил я, не двигаясь с места, лишь придвинув к себе подсвечник с оплывшей свечой.

– Это я, господин, – за тяжёлой, резной дверью раздался приглушённый голос холопа Путяты. – Олбег просит встречи. Говорит, срочное дело.

Я выругался про себя, чувствуя, как желчь подступает к горлу. Олбег… С каждым разом он становится всё наглее. Является без приглашения, требует встречи ночью, будто равный мне по крови и положению. Но отказать ему я не могу – слишком много знает этот человек о моих делах с ордынцами, слишком опасен.

Я провёл ладонью по лицу, стирая усталость, и ощутил шрам на щеке – память о встрече с медведем.

– Впусти, – бросил я, отходя к дубовому столу. – И принеси мёду. Да не того, что челяди подаёшь, а лучшего липового, из дальнего погреба.

Половицы тихо застонали под моими ногами, словно жалуясь на тяжесть дум, что я нёс на плечах. Дверь отворилась с протяжным скрипом, впуская Олбега вместе с ночной сыростью. Его чёрные глаза блеснули в полумраке, как у хищника, учуявшего добычу. Тонкие губы, обрамлённые узкой бородкой, кривились в едва заметной усмешке.

– Боярин, – поклонился он, но в поклоне том было больше насмешки, чем почтения. – Прости за поздний час, но вести не ждут рассвета.

Я смерил его взглядом, от которого обычно немели языки у дерзких. Но Олбег лишь чуть прищурился, словно наслаждаясь моим раздражением.

– Какие вести? – Я резко указал ему на лавку у стены. Сам остался стоять, возвышаясь над гостем, чтобы тот помнил своё место. – Говори быстрее, я не люблю долгих речей, особенно от тех, кто приходит незваным.

Путята бесшумно внёс кувшин с мёдом и две чаши, поставил на стол и так же тихо исчез.

– Человек Барсбека будет ждать тебя следующей ночью у кривой осины на опушке, – произнёс Олбег, как только холоп скрылся за дверью.

Он замолчал, и в тишине я слышал лишь потрескивание угольев в очаге да далёкий лай собак за стенами двора. Его глаза, тёмные, как омуты в лесных болотах, следили за каждым моим движением. Я чувствовал: он наслаждался моим нетерпением, моей зависимостью от его вестей.

Я налил себе мёда, медленно поднёс чашу к губам. Сделал глоток, чувствуя, как сладкая жидкость обжигает горло, даруя обманчивое тепло.

– И это всё? – процедил я сквозь зубы. Перстень с тёмным камнем впился в палец. – Для этого ты потревожил меня среди ночи? Для вести, которую мог передать и утром?

Олбег медленно покачал головой.

– Не всё, боярин, – губы его растянулись в улыбке, обнажая зубы, острые, как у хищника. – Человек Барсбека привезёт обещанное золото… и весть от самого хана Кончака.

Сердце моё дрогнуло, словно спотыкаясь на бегу. Кончак… Имя, которое заставляло бледнеть даже бывалых воинов. Имя, от которого стыла кровь и немели пальцы.

Я поднял взгляд на Олбега, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо, как подобает боярину древнего рода.

– Что хану понадобилось от меня? Разве я делаю недостаточно? – спросил я.

– То мне не ведомо, боярин. Мне велено передать тебе весть, а ты уже сам решай, что с ней делать, – ответил Олбег, поднимаясь с лавки. – Но только велели ещё донести до тебя: у Барсбека повсюду глаза и уши.

Он направился к двери, но остановился на пороге и обернулся.

– Даже в твоих покоях, боярин. Даже среди тех, кому ты доверяешь свою спину в бою и свои тайны в ночи.

Глава 11.

Забава

Всеслав покинул мои покои. За ним медленно закрылась дверь. Я долго смотрела в пустоту, туда, где только что стоял брат, и ощущала, как в груди разрастается горечь.

«Такова судьба княжеских дочерей и сыновей – жертвовать сердцем ради земли отцов», – сказал он, глядя поверх моей головы.

За стеной послышались тихие всхлипывания. Открыв тяжёлую дубовую дверь в соседнюю горницу, я замерла на пороге. В груди кольнуло, будто занозу загнали под рёбра. Милава сидела у окна на резной лавке, закрыв лицо руками. Её плечи вздрагивали от рыданий. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь мутную слюдяную оконницу и окрашивали её фигуру в золотисто-розовый цвет, делая похожей на икону скорбящей великомученицы.

Услышав скрип двери, Милава подняла голову. Я смотрела на её заплаканное лицо, и сердце моё сжималось от боли. Русые волосы, обычно заплетённые в тугую косу, растрепались. Глаза покраснели от слёз и казались огромными на побледневшем лице. А руки, обычно такие ловкие и умелые при вышивании или сборе трав, беспомощно комкали край сарафана.

Я сделала шаг. Половицы под ногами чуть скрипнули.

– Он… он сказал, что я пойму… что должна понять, – всхлипывала Милава, захлёбываясь на каждом слове.

Я подошла и опустилась рядом. Лавка под нами вздохнула старым деревом. Обняла подругу за худенькие плечи. От неё пахло травами – ромашкой и чабрецом, которые она всегда добавляла в воду для умывания.

Я не знала, что ей сказать, поэтому просто молчала, прижимая к себе. Иногда тишина говорит больше слов, особенно когда слова бессильны против горя.

За стеной глухо ударил колокол на сторожевой башне – три удара, знак смены стражи.

– Я… я думала, что люба ему, – выговорила Милава, вытирая щёки тыльной стороной ладони. – Он же сам говорил…

Я взяла её лицо в ладони – так, как когда-то делала матушка, когда хотела, чтобы я поверила её словам.

– Уверена, что люба, – сказала я, глядя в глаза подруге. – Я знаю своего брата лучше, чем кто-либо. Видела, как он смотрит на тебя. Замечала, как светлеет его лицо, будто в горницу внесли сотню свечей. Но сейчас он не просто Всеслав – он будущий князь. Его рвут на части – отец, бояре, слухи о половцах, которые как туча – глухая и тёмная, идут с востока.

Милава подняла на меня взгляд, полный такого отчаяния, что казалось – загляни в её глаза чуть дольше, и сама утонешь в этой бездне горя.

Я вздохнула, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение, подобное грому далёкой грозы. Брат всегда был упрямым, но сейчас его упрямство могло сломать жизнь не только ему, но и Милаве.

– Послушай, – я сжала ладони подруги в своих. Они были ледяными, будто она держала их в снегу. – Ты люба ему. Просто сейчас он пытается жить не сердцем, а долгом. Он прежде всего будущий князь, а не просто мужчина. На нём, как и на отце, лежит ответственность за всех нас – от последнего смерда до боярина.

– Я знаю, – прошептала Милава. – Но от этого мне не легче. Сердце ведь не колода, не заставишь не болеть…

За окном начинало темнеть. Последние лучи солнца пробивались сквозь полупрозрачную слюду, рисуя на деревянном полу, натёртом до блеска, причудливые узоры – словно невидимая мастерица ткала золотой ковёр. Где-то во дворе залаяли собаки, учуяв чужака.

Я натянуто улыбнулась, пытаясь отвлечь Милаву от тяжёлых мыслей.

– Помнишь, как мы в детстве лазили на крепостную стену? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, почти насмешливо. – Ты тогда так боялась высоты, вцеплялась в выступы, будто белка, но всё равно лезла за мной.

Милава всхлипнула, но в уголках её губ промелькнула робкая улыбка, а возле глаз появились едва заметные морщинки.

– Ты сказала, что там растёт волшебный цветок, который исполняет желания, – прошептала она, неловко утирая слезу. – Вот я и полезла.

– А когда мы добрались до верха, там ничего не было, – я усмехнулась, чувствуя, как в груди шевельнулось тёплое воспоминание. – Только ветер и птицы.

– И ты тогда сказала, что цветок улетел, потому что испугался ворон, – Милава тоже засмеялась, и её смех был как весенний ручеёк: робкий, но живой. – Я и правда поверила! До самого Петрова дня в окне высматривала, не вернётся ли тот цветок.

– Конечно, поверила. Ты всегда мне верила, – я сжала её руки, чувствуя, как кожа под моими пальцами начинает теплеть. – Так и сейчас поверь. Всё образуется. Пусть не сразу, но обязательно выправится.

Милава подняла на меня взгляд, в котором надежда боролась со страхом. Её зрачки расширились, делая голубые глаза почти чёрными, как омуты.

– А если нет? – прошептала она, и её голос дрогнул, словно тонкая ледяная корочка под ногой.

Я выпрямилась, будто внутри меня поднялся ветер.

– Тогда мы что-нибудь придумаем, – сказала твёрдо.

Мы сидели у окна, наблюдая, как день уступает место ночи. Тени удлинялись, ползли по стенам горницы, цепляясь за вышитые рушники с красными петухами-оберегами. Каждый стежок на них был заговорён старой Пелагеей от лихого глаза и нечистой силы. Из печи, протопленной с утра, ещё тянуло живым теплом. В углу потрескивала лучина в железном светце, отбрасывая на бревенчатые стены причудливые тени.

Чёрный Яр засыпал – слышались перекличка дружинников, сменяющих караул на стенах, хриплый лай собак у конюшен, скрип колодезного ворота, когда последние работники набирали воду на ночь. Из дальнего угла терема доносилось монотонное пение Пелагеи.

– Что будет с крепостью? – тихо спросила Милава, прислушиваясь к этим звукам, словно пыталась запомнить их навсегда.

Я невольно коснулась крестика на шее.

– Полукровка говорил страшные вещи об орде Кончака, – ответила я, вспомнив рассказы пришлого человека с раскосыми глазами. – Говорил, что их тьма, как саранчи в засушливое лето, что они не знают пощады ни к старикам, ни к младенцам. Что кровь течёт за ними рекой, а пепел от сожжённых деревень застилает небо чёрной пеленой.

Я замолчала, глядя, как последний луч солнца скользит по резному наличнику, словно прощаясь до утра. Сколько закатов видел он? Сколько рассветов встретил?

– Чёрный Яр стоял здесь ещё до рождения моего отца, – добавила я чуть погодя, проводя рукой по шершавой поверхности дубовой лавки, отполированной поколениями рук до блеска. – Выдержит и сейчас. Его стены видели и печенегов, и хазар. Переживут и половцев.

Но в сердце моём скребли когтями сомнения. Я вспомнила лицо отца, когда он вернулся после разговора с Маломирой. Осунувшийся, с запавшими глазами, словно за один вечер постарел на десять лет.

– А если нет? – Милава вцепилась в мою руку. – Если половцы прорвутся в крепость?

В её глазах плескался страх – тёмный, глубокий, как омут. Я знала этот страх – он жил и во мне, свернувшись клубком где-то под сердцем, как змея в норе.

Я посмотрела на подругу, стараясь, чтобы мой голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала. Каким был голос отца перед битвой – спокойным и твёрдым.

– Тогда мы будем сражаться. Каждый, кто может держать в руках оружие. От мала до велика. Я сама встану на стену с луком, и ты знаешь, что я не промахнусь.

«И умру там, если придётся», – подумала я, но не сказала вслух. Лучше смерть, чем полон у степняков. Я слышала рассказы о том, что делают половцы с пленными женщинами. Лучше уж броситься со стены крепости вниз головой.

Милава смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых отражалось пламя свечи, делая их похожими на два янтарных камня с застывшими внутри искрами.

– Ты всегда была храброй, Забава, – улыбнулась она, и в её улыбке мелькнуло что-то от прежней, беззаботной Милавы, которая плела венки на Ивана Купалу и бросала их в реку, гадая на суженого. – Помнишь, как ты заступилась за меня перед Всеславом и его дружками?

Я рассмеялась, вспоминая, как налетела на троих мальчишек, дёргавших Милаву за косу возле кузницы. Мне было шесть, ей – семь, но я уже тогда не боялась вступить в бой за тех, кто дорог моему сердцу.

– Ещё бы не помнить! – я потёрла костяшки пальцев, словно они всё ещё болели от того давнего боя. – Брат потом неделю дулся на меня за разбитый нос. Всё грозился пожаловаться отцу.

– Зато больше никто не смел обижать меня, – Милава прижалась ко мне, как в детстве, когда мы прятались от грозы под тяжёлыми меховыми одеялами. – Знаешь, иногда я жалею, что мы выросли. Тогда всё было проще. Самой страшной бедой был разбитый нос или порванный сарафан.

Я вздохнула, глядя на свои руки – уже не детские, с длинными пальцами и аккуратными ногтями, но с мозолями от лука и рукояти ножа, который я всегда носила в кожаных ножнах у пояса. Вопреки причитаниям Пелагеи о том, что «негоже дочери князя носить оружие, яко ратному мужу».

– Да, проще, – согласилась я, наблюдая, как тени от лучины пляшут на стенах. – Но мы не можем оставаться детьми навсегда. Как не может река течь вспять или солнце остановиться в зените. Всё течёт, всё меняется, как сказывал отец Феофан.

Я подошла к окну, но в тот же миг кровь застыла в жилах. Гостомысл стоял во дворе напротив моих окон, неподвижный, как деревянный идол, и его глаза впивались в меня, как когти хищника, а губы едва заметно шевелились, будто он что-то беззвучно говорил. Я отпрянула, спиной ударилась о резные ставни. В ушах застучало: «Что он здесь делает? Неужели следит за мной?»

Глава 12.

Забава

Неожиданно мне вспомнился утренний разговор с боярином Гостомыслом. Его взгляд, острый и жадный, словно у ястреба, высматривающего добычу, до сих пор вызывал дрожь, будто я окунулась в прорубь в крещенские морозы. Он смотрел на меня не как на княжескую дочь, а как на лакомый кусок земли, который можно присоединить к своим наделам. Как на молодую кобылицу, которую осматривают со всех сторон перед покупкой.

– Красивая ты стала, Забава Всеволодовна. Совсем взрослая. Пора бы о замужестве подумать. Любой боярин почтёт за честь взять тебя в жёны, – сказал он пару седмиц назад, застав меня одну в яблоневом саду.

Его слова лились медленно, словно густой мёд с ложки, но в этой сладости чувствовался горький привкус полыни. Голос звучал вкрадчиво, почти ласково, однако каждое слово ложилось на душу тяжёлым камнем. Я невольно отступила на шаг, спиной ощутив шершавую кору старой яблони, но Гостомысл тут же сократил расстояние между нами.

Когда он приблизился, меня окутало его зловонное дыхание – смесь прокисшего вина, гнилых зубов и конского пота. Я прикрыла лицо рукавом, стараясь не показывать отвращения, но он заметил мой жест и хищно усмехнулся, как волк, загнавший в угол беззащитную овцу.

– Что с тобой? – Милава заметила, как я напряглась, будто натянутая тетива лука перед выстрелом. Её руки замерли над моими волосами, и в зеркале из полированной меди я увидела, как побледнело моё лицо.

– Гостомысл, – одно имя вызвало горечь во рту, как отвар золототысячника. – Ты же видела его подарок сегодня утром. Украшение для волос в виде птицы.

– Боишься его? – Милава нахмурилась, её тёмные брови сошлись на переносице.

– Он смотрит на меня так, что мурашки бегут по коже, – я подошла к резному сундуку, окованному медными полосами, которые поблёскивали в свете лучин. Достала гребень из жёлтой кости, украшенный затейливой резьбой. – Словно я уже принадлежу ему. Словно он считает меня своей добычей.

Милава взяла гребень и начала расчёсывать мои волосы – медленно, осторожно, как делала с детства. Её прикосновения успокаивали, как колыбельная нянюшки.

– Лиходей он, Забавушка. Чистый аспид, – тихо промолвила она. – Я слышала, что Гостомысл держит в кулаке половину дружины. Даже Всеслав не осмеливается перечить ему.

Милава придвинулась ближе, и её голос стал едва слышным.

– Говорят, тех воинов, что ему верно служат, он задабривает – дарит булатные мечи из дамасской стали, что режут железо, словно масло, и заморские вина, от которых кружится голова. А вот тех, кто осмелится ослушаться… – она содрогнулась и перекрестилась. – Те либо бесследно исчезают в тёмную ночь, либо находят свою смерть при загадочных обстоятельствах.

Голос её стал едва различимым шёпотом:

– А ещё… Господи, прости меня за эти слова… Говорят, он по ночам, когда луна скрывается за тучами, призывает нечисть.

Гребень скользил по моим волосам, и с каждым движением напряжение немного отпускало. В горнице пахло ладаном и сушёными травами, которые нянюшка развешивала пучками под потолком. Этот запах напоминал о детстве, о безопасности, о временах, когда самой большой бедой была порванная рубаха или разбитый горшок.

– Знаю. Поэтому и боюсь, что батюшка может… – я недоговорила, но Милава поняла, как всегда понимала меня с полуслова, с полувзгляда.

– Выдать тебя за него? – Её руки на мгновение замерли. – Нет, князь не сделает этого. Он знает, какой Гостомысл на самом деле.

– А какой он? – Я повернулась к ней так резко, что волосы хлестнули по спине. В зеркале отразились мои глаза – широко распахнутые, полные страха. – Ты что-то знаешь? Что-то, чего не знаю я?

Милава опустила глаза, её пальцы нервно сжали гребень. Я видела, как она борется с собой: сказать или промолчать.

– Я мало что знаю. Это всё слухи, – наконец прошептала она, оглядываясь на дверь, словно боялась, что кто-то подслушает. – Говорят, его первая жена не от болезни умерла. И вторая тоже. Бабы на торгу болтают, что он поил их отварами, от которых кровь сворачивается в жилах, а сердце останавливается. Моя матушка видела, как Гостомысл покупал у заезжего торговца какие-то корешки. Торговец тот был из дальних земель, где люди знают толк в травах, от которых смерть приходит тихо, как сон.

Холодок пробежал по моей спине, словно кто-то провёл по ней ледяным пальцем. Я слышала, что у Гостомысла было две жены. Обе молодые, красивые, и обе умерли, не прожив с ним и года. Но никогда не слышала намёков на то, что их смерть могла быть неестественной. Теперь же, вспоминая его взгляд, его улыбку, которая никогда не касалась глаз, я понимала: Милава могла быть права.

– Богородица, – прошептала я, крестясь. – Неужели он убийца?

– Люди разное говорят, – Милава продолжила расчёсывать мои волосы, но теперь её движения стали более резкими, как у человека, который спешит закончить неприятное дело. Гребень из кости скрипел в её пальцах. – Моя мать знала травницу, которая лечила вторую жену Гостомысла. Она говорила, что болезнь у той была странной. Не похожей на лихорадку. Кожа пожелтела как осенний лист, глаза стали мутными, словно затянутые паутиной, а из носа и ушей сочилась кровь – чёрная, густая, как дёготь.

Я вздрогнула так резко, что чуть не опрокинула глиняный кувшин с водой, стоящий на столе. Вспомнила, как Гостомысл смотрел на меня сегодня утром, когда преподносил дар. В его глазах была жажда обладания, словно я была не человеком, а диковинной птицей в золотой клетке, которую он хотел повесить в своей горнице, чтобы все видели его богатство и власть.

– Как думаешь, он знает о половцах? – Милава отложила гребень, украшенный перламутровыми вставками и серебряными нитями, и начала заплетать мне косу. Её пальцы двигались быстро и уверенно, как у мастерицы, что всю жизнь плетёт кружева.

– Конечно, знает. Он был на совете у батюшки, – я почувствовала, как злость поднимается внутри, горячая и едкая, словно кипящий мёд. – Иногда мне кажется, что он знает больше, чем говорит. Что за его улыбками скрываются такие тайны, от которых кровь застынет в жилах.

За окном полностью стемнело, и только далёкие звёзды мерцали в вышине, как серебряные гривны, рассыпанные по чёрному бархату небес. В свете лучин, что чадили в железных подставках, лицо Милавы казалось особенно бледным, а глаза – огромными и испуганными.

– Забава, – она закончила плести косу и повязала её алой лентой цвета спелой рябины, – обещай, что будешь осторожна с Гостомыслом. Не пей ничего из его рук, не принимай даров. Даже хлеб-соль от него может оказаться отравой.

Я взяла её за руки – тёплые, с мозолями от иглы:

– Обещаю. И ты тоже будь осторожна. Если Всеслав действительно решит жениться на дочери какого-нибудь князя, чтобы скрепить союз против половцев…

– Я понимаю, – Милава грустно улыбнулась. В её словах слышалась покорность судьбе, горькая, как полынь. – Я всего лишь дочь павшего воеводы. Мне не место рядом с княжичем. Я знала это всегда, просто… просто сердце не конь, узды на него не накинешь, как говорит старая Пелагея.

– Не говори так! – я крепче сжала её руки, чувствуя, как бьётся жилка на запястье. – Ты лучше всех княжеских дочек с их расшитыми жемчугом сарафанами и надменными взглядами. Всеслав знает это. Я видела, как он смотрит на тебя, когда думает, что никого рядом нет. Взгляд его становится мягким.

– Сейчас крепость важнее, – закончила она за меня, и её голос звучал твёрдо, как у человека, принявшего решение и готового нести его, словно тяжёлый крест. – Я понимаю, правда. Чёрный Яр должен выстоять. Ради всех нас.

В дверь постучали – три быстрых удара. Мы обе вздрогнули, словно нас поймали на воровстве.

– Забавушка, дитятко, – раздался голос старой няньки, – пора почивать. Утро вечера мудренее, как говаривала ваша матушка, царствие ей небесное. Ночь – время для тёмных дел и недобрых помыслов.

– Действительно, пора, – я встала, расправляя складки на сарафане из тонкого сукна.

Милава кивнула, но в её глазах я видела тревогу. Она боялась – не за себя, за Всеслава, за меня, за всех нас. И я не могла её винить. Тревога висела над Чёрным Яром, как грозовая туча перед бурей, что несёт с собой град и молнии.

Когда она обняла меня на прощание, я почувствовала, как что-то твёрдое прижалось к моей груди сквозь тонкую ткань рубахи. Милава отстранилась и вложила в мою ладонь маленький кожаный мешочек, пахнущий травами и дымом.

– Носи его всегда при себе, – прошептала она, касаясь губами моего уха. – Этот оберег защитит от дурного глаза и злого умысла.

Я сжала подарок в кулаке, пальцами ощущая, как внутри перекатываются сушёные травы и что-то ещё – твёрдое, угловатое, похожее на осколок речной гальки.

– Спасибо, – я поцеловала Милаву в щёку, ощущая солоноватый привкус слёз, что она пыталась скрыть. – Завтра увидимся.

– Как всегда, – кивнула она.

Когда дверь за ней закрылась с глухим стуком, я подошла к окну. Створки скрипнули на железных петлях, и в лицо ударил холодный ночной воздух, пахнущий дымом очагов. Мимо меня с громким, почти человеческим криком пролетела ночная птица.

Я резко отпрянула от окна и опрокинула медный светильник. Масло разлилось по деревянному полу золотистой лужей. Сердце билось так громко, что, казалось, его слышно во всей крепости.

Разве птицы летают так низко?

Я крепче сжала оберег Милавы, чувствуя, как тёплые травы внутри мешочка словно отвечают на мой страх. Он показался мне единственной защитой в этом мире, где даже тени могли ожить.

Глава 13.

Переяр

Я тонул в огненном мареве, словно в смоляной реке, что течёт между миром живых и мёртвых. Жар пожирал меня изнутри, а боль расползалась по телу, как ядовитые корни болиголова. В этом кошмарном полусне ко мне приходили тени – родные лица, искажённые пламенем и горем.

Мать склонялась надо мной, её волосы развевались, как дым над пожарищем. Глаза – цвета осеннего неба перед грозой – смотрели с такой печалью, что сердце готово было разорваться.

– Сынок, – шептала она, и голос её звучал как треск горящих брёвен, – что же ты наделал? Душа твоя теперь ни своим, ни чужим не принадлежит.

Слёзы стекали с её лица на мои ладони, каждая капля обжигала сильнее расплавленного металла. Слова застревали в горле, словно кто-то стягивал его петлёй, не давая вырваться ни крику, ни мольбе о прощении.

Рядом возникла бабка – сгорбленная, с лицом, изрезанным морщинами, как старая кора.

– Не уберёг, – шипела она, и кожа на её лице начинала чернеть, трескаться, обнажая белую кость. – Где ты был, когда Заречье пылало? Где был, когда детей резали, как ягнят?

Запах гари и крови ударил в ноздри так сильно, что захотелось задохнуться. Я слышал далёкие крики, треск рушащихся изб, плач младенцев. Весь мир горел, а я… я лежал беспомощный, как подрубленное дерево.

Из огненной мглы выступил отец. Шрам над бровью побелел, глаза сверкали, как угли. Он смотрел на меня с такой ненавистью, что кровь в жилах стыла.

– Предатель, – процедил отец сквозь стиснутые зубы. – Кровь свою продал. Не сын ты мне больше!

Он поднял руку, и я увидел топор – тот самый, которым рубил дрова в детстве. Лезвие блеснуло, занесённое для удара…

Я заметался на жёстком ложе, как рыба, выброшенная на берег. Невидимые путы сковывали руки и ноги крепче железных оков. Хотел кричать – не мог, пытался бежать – не было сил пошевелиться.

И вдруг прохладные ладони коснулись моего лба. Чьи-то пальцы, пахнущие травами и дымом, смыли жар, как родниковая вода смывает пыль с камня.

– Переяр, – позвал низкий женский голос. – Вернись. Рано тебе в тот мир уходить. Путь твой ещё не пройден до конца.

Я разлепил веки – тяжёлые, словно налитые свинцом, – и увидел склонившуюся надо мной женщину. Её чёрные, как воронье крыло волосы, были заплетены в тугие косы. В них были вплетены амулеты – костяные, деревянные, медные, позеленевшие от времени. При каждом движении они тихо позвякивали, как колокольчики на шее заблудшей коровы.

Лицо её темнело смуглой кожей, мелкие морщины расползались паутиной от уголков губ к вискам. Но глаза горели молодым пламенем – разноцветные, чарующие: левый карий, словно янтарь на солнце, манил теплом и обещал утешение, правый – зелёный, как омут в лесной чаще – завораживал, опутывал чарами. Кто она? Знахарка. Ведунья.

– Вернулся, – удовлетворённо кивнула она, заметив, что я очнулся. – Хорошо. Значит, сильный дух в тебе. Не зря я три ночи над тобой просидела.

Я попытался заговорить, но горло пересохло. Женщина поднесла к губам глиняную чашку с тёплым отваром. Пахло мятой, зверобоем и чем-то ещё – горьким и целебным.

– Пей, – велела она. – Силы набирайся.

– Где я? – прохрипел я, каждое слово царапало горло, словно проглоченные угольки.

– В Чёрном Яру, где же ещё? – Усмехнулась незнакомка. Она снова поднесла к моим губам чашу.

– Пей. Это вытянет жар из твоей крови.

Я послушно выпил, морщась от горечи, что разливалась по языку металлическим привкусом. Отвар обжигал горло, но почти сразу в голове прояснилось.

«Живой. Я всё ещё живой».

Огляделся, пытаясь понять, в какую западню меня занесло. Маленькая комната с низким потолком, закопчённым от очага, где тлели угли, отбрасывающие пляшущие тени на стены. Узкое окно, затянутое полупрозрачным бычьим пузырём, сквозь который пробивался тусклый свет – то ли рассвет, то ли закат. Пучки трав, развешанные по стенам, источали сильный дурманящий запах. На полках теснились глиняные горшочки, банки с мутными настоями, связки корней, похожие на высохшие пальцы.

«Ведьмин дом. Попал в самое логово», – мелькнула мысль.

– Кто ты? – спросил я, чувствуя, как сердце стучит всё ровнее, но тревога не отпускает.

– Маломира, – ответила женщина, убирая чашу и вытирая мой лоб влажной тряпицей, от которой пахло мятой. Её пальцы были удивительно прохладными. – Знахарка здешняя. Князь послал за мной, как только ты в крепости появился. Три дня я вытаскивала тебя с того света, сын двух кровей. Рана твоя гнилью пошла, еле успела. Ещё бы ночь – и ушёл бы ты к предкам своим: и нашим, и степным.

Три дня. Три дня я провалялся без сознания, пока она колдовала над моим телом. Что могло случиться за это время?

– Три дня? – я дёрнулся вверх, но комната тут же закружилась перед глазами, стены поплыли, словно отражение в воде.

– Лежи, – Маломира надавила тонкой, но неожиданно сильной ладонью мне на грудь. – Я смерть только-только от порога отогнала, а ты уже вскакиваешь. Силы к тебе ещё не вернулись.

– Князь Черноярский… – Я сглотнул горечь во рту, чувствуя, как пересохшие губы трескаются. – Где он? Что решил?

Незнакомка отвернулась к своим травам, перебирая сухие стебли тонкими пальцами. Её плечи чуть опустились, и в этом жесте я прочитал нежелание отвечать.

– Князь поверил твоему предупреждению, – наконец, проговорила она, не оборачиваясь, и её голос прозвучал осторожно, словно она взвешивала каждое слово. – Разослал гонцов в соседние крепости, усилил дозоры. Воины точат мечи, женщины запасают воду и пищу. – Она повернулась, и её глаза впились в моё лицо. – Но не все в Чёрном Яру рады твоему появлению, полукровка.

«Конечно. Как я мог надеяться на иное?» – Про себя усмехнулся я.

– Княжна, – это не был вопрос. Я видел ответ в её взгляде.

– Да, Забава против тебя. – Маломира тяжело опустилась на низкую скамью, и та скрипнула под её весом. – Она потеряла мать в набеге шесть лет назад. Люди Кончака зарубили княгиню прямо на глазах дочери. Забава тогда еле уцелела.

Ледяной холод прошёл меж лопаток, несмотря на лихорадочный жар в теле. Имя дяди словно вызвало его грозную тень из степных далей. Кончак – одно лишь это слово повергало в трепет русские земли.

– Я понимаю её. – Слова царапали горло, как песок. – На её месте я бы тоже не доверял.

«Кто поверит человеку без рода? Кто захочет довериться тому, в чьих жилах течёт кровь убийц?»

Дверь распахнулась с таким треском, будто её хотели сорвать с петель. Деревянные створки ударились о стену, и в комнату ворвался поток холодного воздуха.

На пороге застыла она – княжна Забава. Солнечный свет из-за её спины очерчивал силуэт, превращая русую косу в золотую реку, стекающую по плечу. Простое льняное платье без вышивки и украшений только подчёркивало её стать – прямую спину, гордо поднятую голову.

Она замерла, увидев, что я в сознании, и её рука инстинктивно дёрнулась к поясу, где висел нож в кожаных ножнах. Клинок был небольшой, но я не сомневался – она умеет им пользоваться.

– Очнулся? – В её голосе не было ни тепла, ни облегчения. Глаза зелёные, как молодая листва после дождя, сузились, изучая меня с нескрываемой враждебностью. – Значит, правду люди говорят, что у полукровок живучесть особая. Как у сорняков.

Глава 14.

Переяр

– Забава, – Маломира покачала головой, серебряные подвески в её чёрных косах тревожно звякнули, словно предупреждая. – Негоже так говорить с раненым…

– Я пришла не утешать, – отрезала княжна, и в голосе её зазвучала сталь. Половицы скрипнули под ногами. – Отец хочет знать, когда полукровка сможет говорить. Нужны сведения о планах хана – сколько воинов, когда выступят, какими путями пойдут.

Я смотрел на неё, не отводя взгляда, хотя каждый удар сердца отдавался болью в висках. Глядел на гордо поднятый подбородок, на сжатые в тонкую линию губы, на тени под глазами, выдававшие бессонные ночи. Она была красива той суровой красотой, что бывает у северных рек – холодных, глубоких и опасных для тех, кто не знает их нрава.

– Я могу говорить сейчас, княжна, – сказал я, пытаясь подняться. Свежая рана стрельнула болью, мышцы заныли, старые шрамы натянулись белыми нитями по груди. Память о прежних битвах. О прежней жизни, когда я ещё не знал, что значит быть никем – ни степняком, ни русичем.

– Не сейчас! – Маломира встала между нами, как мать, разнимающая ссорящихся детей. – Сначала нужно набраться сил. Я не для того три ночи над тобой сидела, травы драгоценные жгла, духов молила, чтобы ты сейчас от истощения помер. Вечером будешь говорить с князем.

Забава окинула меня долгим взглядом, от которого, казалось, должна была заледенеть кровь в жилах. Я чувствовал, как ярость клокочет в ней, готовая вырваться наружу.

– Хорошо, – процедила она сквозь стиснутые зубы. – Пусть набирается сил. Отцу доложу, что к вечеру сможет говорить.

Но что-то сломалось в её сдержанности. Она шагнула ко мне так резко, что воздух свистнул. Наклонилась, и я почувствовал запах её кожи: дым костров, железо, горькие травы. Наши лица оказались так близко, что я видел золотистые искорки в зелени её глаз и тонкий белый шрам над верхней губой, почти незаметный, если не знать, куда смотреть.

Слишком близко. Опасно близко.

– Но помни, Переяр, – прошипела она, и нож появился в её руке, словно сам собой. Лезвие дрогнуло у моего горла, и я почувствовал, как её дыхание на миг участилось. Тёплое, предательски неровное. Как будто не только я один здесь задыхался. – Если хоть слово твоё окажется ложью, если из-за тебя пострадает хоть один человек в Чёрном Яру, я сама перережу тебе горло. И сделаю это без сожаления, как убивают бешеного пса.

Мы смотрели друг другу в глаза, и я видел своё отражение в её зрачках – искажённое, чужое. Полукровка. Человек двух миров. Но страха не было – только понимание. Она права. Я бы сделал то же самое.

– Я понимаю, – сказал я тихо, стараясь не шевелиться под лезвием. – И не прошу доверия. Только возможности предотвратить новые смерти.

Что-то мелькнуло в её глазах – боль старая и глубокая. Рука с ножом дрогнула почти неуловимо. Она отстранилась и, спрятав оружие в складках одежды, выпрямилась. Плечи расправились, лицо стало каменным.

– К вечеру отец будет ждать тебя в гриднице, – бросила Забава, но в последний миг её взгляд скользнул по моему обнажённому торсу – по шрамам, что рассекали грудь белыми молниями, по напряжённым мышцам живота. Мгновение. Одно-единственное. Но я поймал этот взгляд, как ловят падающую звезду. И она поняла, что я заметил.

Румянец вспыхнул на её щеках, словно заря над степью. Губы сжались до белой полоски. Моя кровь ударила в виски, оглушая.

– Ты дрожишь, княжна, – прошептал я, и голос мой стал низким, хрипловатым. – Неужели так ненавидишь?

Она отпрянула, будто прикоснулась к раскалённому железу. Грудь вздымалась под тонкой тканью рубахи – часто, прерывисто.

– Презираю, – выдохнула она. – Ты для меня – грязь под сапогом. Не более.

Я медленно провёл языком по пересохшим губам, наблюдая, как её зрачки расширяются, поглощая зелень глаз. Воздух между нами сгустился, стал вязким, как мёд.

– Тогда почему ты до сих пор здесь? – Мои пальцы сомкнулись на её ладони – той самой, что только что держала нож у моего горла. – Ты же собиралась уходить.

Её дыхание сбилось окончательно. Я чувствовал жар, исходящий от её тела, видел, как трепещет пульс в ямочке у основания шеи.

– Отпусти, – прошипела она, но не дёрнулась. Стояла как зачарованная и смотрела на меня глазами, полными бури.

Наши взгляды сплелись, и в её зелёных омутах я увидел то же, что кипело у меня в крови – ярость, да. Но и другое. То, что заставляло живот сжиматься тугим узлом, а сердце биться так, что рёбра, казалось, вот-вот треснут.

Княжна первой отвела глаза – резко, словно оборвала нить. Дёрнула руку, и на этот раз я отпустил. Но мы оба знали – это была не последняя наша схватка.

Она метнулась к двери, но на пороге замерла. Обернулась. Её пальцы непроизвольно сжимали складки платья.

– Не играй со мной, степняк, – прошептала она. – Я не из тех, кто прощает.

Дверь захлопнулась, оставив после себя гулкое эхо и призрачный шлейф луговых трав. Но в воздухе ещё висело что-то неосязаемое: запах её кожи, тепло дыхания, неосторожное прикосновение.

Кто же ты такая, княжна Забава? Лёд, что обжигает сильнее огня? Враг, что заставляет сердце биться чаще? Или…

Я откинулся на жёсткое ложе, и тело моё разом обмякло, словно натянутая тетива лопнула. Спокойствие, что я выставлял напоказ перед княжной, рассыпалось в прах. Руки тряслись, но не от слабости. От того, что она была так близко. От того, что я чуть не потерял голову.

Внутри меня бушевал ураган. Тревога за людей Чёрного Яра терзала душу: они не ведали, какая лавина крови и стали катится на них из бескрайних степей. Горечь собственного проклятого положения жгла горло – ни степняк, ни русич. Никто. Изгой в обоих мирах.

И ещё что-то – то, чего я боялся назвать даже в самых потаённых мыслях. Восхищение этой зеленоглазой княжной, чья ненависть была такой же яркой и чистой, как её красота. Если бы она знала, что гнев делает её ещё прекраснее…

Голова кружилась от жара. Мысли путались, словно нити в проклятом клубке, который, чем больше распутываешь, тем туже затягивается петля.

– Видела я, как на княжну глядишь, – голос Маломиры прорезал туман боли. Она протянула новую чашу с дымящимся отваром. – Опасно это. Сердце – не степной конь, его не объездишь. Оно само выберет, кого полюбить, а кого погубить.

Жар ударил в щёки, словно меня ошпарили кипятком. Я отвернулся, но её взгляд жёг затылок.

Пальцы Маломиры – тонкие, прохладные, коснулись моего лба. Я зажмурился, вдыхая запах снадобий: мёд и берёзовые почки, полынь и что-то горькое, незнакомое.

Я молча принял чашу, чувствуя, как горячая жидкость обжигает губы и язык. Что я мог ответить?

Закрыл глаза, но сон не шёл. Вместо него приходили видения: степь, залитая кровью, чёрная, как дёготь. Горящие избы, чей дым застилал небо. Плач детей, что резал слух.

И среди всего этого кошмара – лицо Забавы, искажённое горем. Её глаза, наполненные слезами. Её губы, шепчущие моё имя. Зачем же ты явилась в мою жизнь, княжна?

Глава 15.

Переяр

Я принёс им весть о смерти. Не в виде клинков или стрел – хуже. Я принёс весть, после которой никто в Чёрном Яре не уснёт спокойно. И теперь сотни глаз смотрели на меня, а княжна Забава глядела так, будто уже представляла, как вонзит нож мне в сердце.

Гридница князя Всеволода гудела от голосов. Воздух, густой от дыма восковых свечей и горьковатого пота, давил на плечи, как мокрый тулуп. Я стоял перед тяжёлым дубовым столом, изрезанным шрамами от ножей и кубков, чувствуя, как сотня глаз впивается в меня – одни колючие от недоверия, другие жгучие от ненависти, третьи ледяные от страха. Повязка на плече намокла от крови, рана пульсировала в такт сердцу, но эта боль казалась блошиным укусом рядом с тяжестью вестей, что жгли мне душу.

Господи, как же мне сказать им правду? Как выложить весь этот кошмар, что катится на них из степей?

– Говори уже, полукровка! – Князь Всеволод с такой силой ударил кулаком по столу, что дубовые доски взвыли, словно раненый зверь. Седина в его бороде вспыхивала расплавленным серебром в дрожащем свете факелов, глаза горели, как угли в кузнечном горне. – Какую весть притащил в наш дом? Выкладывай всё, да без утайки!

Я медленно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, ощущая, как он царапает пересохшее горло. Справа от меня застыла княжна Забава – прямая, будто стрела перед полётом. Лицо её казалось высеченным из белого мрамора, но глаза… Бог мой, эти глаза полыхали зелёным пламенем, обжигая меня даже на расстоянии.

«Не смотри на неё, дурак! Не сейчас. Сосредоточься на деле», – мысленно убеждал себя.

– Хан Кончак собрал войско, – начал говорить я, намеренно сдерживая голос, чтобы он звучал ровно, хотя внутри всё клокотало, как кипящая смола. – Такого войска степь не видела со времён самого Шарукана. Тёмная туча половцев уже стоит лагерем в трёх седмицах пути от Чёрного Яра. – Я сделал паузу, обводя взглядом притихшую гридницу, где даже мухи перестали жужжать. – Но не числом своим они страшны.

Воевода подался вперёд, дружинники замерли, как перед боем, их руки инстинктивно потянулись к рукоятям мечей. Старейшины сжали посохи побелевшими пальцами. Даже пламя в факелах, казалось, замерло, прислушиваясь к моим словам.

– Кончак привёз из-за дальних морей новое оружие, – продолжил я, чеканя каждое слово. – «Живой огонь» – пламя греческое, что не гаснет в воде и пожирает всё живое, как саранча. Я видел своими глазами, как горит этот огонь – синим пламенем, что не тушится ни водой, ни песком. Только кровью его можно погасить.

И я помню этот запах – сладкий, тошнотворный, как горящая плоть…

По гриднице пронёсся тревожный шёпот. Кто-то из дружинников перекрестился, князь побледнел.

– И самострельные луки, – голос мой стал тише, отчего все подались ещё ближе, – что плюются смертью дальше и яростнее обычных. Пробивают насквозь даже добрую кольчугу, как шило – сырую кожу. Стрелы их летят, не зная усталости, и попадают туда, куда глаз направит.

– Но страшнее всего то, – голос мой упал до шёпота, и в гриднице стало так тихо, что слышно было, как потрескивают поленья в очаге, – что с ханом идёт его советник, жестокий Барсбек. Тот, кто знает тайны византийских осадных машин и может сокрушить любую крепость, словно скорлупу ореха под молотом.

Барсбек… Даже имя это жгло язык.

– Сказки половецкие! – выкрикнул молодой воин, сидящий по правую руку от князя. Голос его сорвался на высокой ноте от боязни, которую он пытался скрыть за показной бравадой. Лицо покрылось красными пятнами. – Страху на нас, как на малых детей, нагнать хочешь?

Князь Всеволод резко выбросил руку вверх, и гридница мгновенно стихла.

– Подожди, Всеслав, – голос князя прозвучал, как лязг меча о меч, но даже сквозь эту показную твёрдость я расслышал что-то ещё. Тревогу? Страх? Или просто усталость человека, который слишком много повидал на своём веку?

Он поднялся с княжеского места, и массивное кресло, украшенное резьбой и медными заклёпками, скрипнуло под его весом. Шаги по каменному полу отдавались гулким эхом в мёртвой тишине гридницы. Остановившись передо мной, он склонил голову набок. Глаза его – серые, как зимнее небо перед бураном – сузились до щёлочек, изучая каждую черту моего лица, каждый шрам, каждую морщинку. Я чувствовал этот взгляд, как прикосновение раскалённого железа.

– Продолжай, Переяр, – произнёс он медленно, растягивая каждый слог. – И говори правду – всю правду, ничего не утаивая. Я чую ложь за версту. И если ты хоть в чём-то солжёшь мне… – он не договорил, но его правая рука легла на рукоять меча.

Я сглотнул, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. В зале повисла тишина, тяжёлая и давящая, как перед грозой. Где-то в углу заскрипела половица под чьей-то ногой – звук показался громким, как удар колокола.

– Барсбек – опытный военачальник, – произнёс я, и мой голос, внешне спокойный, едва дрогнул на последнем слове. – Он безжалостен и хитёр, как старый волк, что пережил сотню зим. Половцы следуют за ним без колебаний, готовы броситься в огонь по одному его взгляду.

Я замолчал, и перед глазами вновь встала та проклятая картина – кровавая, как закат над полем битвы. От неё до сих пор просыпался весь в холодном поту.

– Я… я видел, как он казнил пленных. Не для устрашения врагов, но для своих воинов. Чтобы выжечь из их сердец последние крохи жалости. Видел, как брат убивал брата по его приказу, доказывая верность.

«Неужели я когда-то считал этого демона своим наставником?» – пронеслось в голове.

Тишина в гриднице стала такой плотной и вязкой, что казалось – воздух превратился в мёд, и дышать стало нечем. По спине, несмотря на жар от пылающего очага, стекали ледяные ручейки пота. Где-то в углу кто-то тихо перекрестился – звук этот прозвучал громче раската грома.

– Почему ты предаёшь своих? – Голос Забавы внезапно рассёк тишину.

Она шагнула вперёд, и пламя факелов заплясало на лице, делая её похожей на лик языческой богини. Тени легли под скулами, заостряя их, а глаза полыхнули зелёным огнём, обжигая меня даже на расстоянии. Тяжёлая русая коса, толщиной в мужскую руку, скользнула по плечу, отливая медью в свете огня.

– Почему пришёл к нам, а не остался среди степняков?

Ах, княжна… Если бы ты знала, какой ценой досталась мне эта правда…

Я медленно повернулся, встречая её взгляд – прямой и беспощадный. Внутри бушевал пожар, пламя которого грозило спалить дотла всё, что осталось от души, но внешне я заставил себя оставаться спокойным.

– Я не предаю своих, княжна, – ответил я тихо, но каждое слово звенело в воздухе. – Потому что у меня нет своих. Нет и никогда не было.

Я расправил плечи, хотя рана под повязкой отозвалась такой болью, словно кто-то воткнул в неё раскалённое железо. Кровь проступила сквозь льняную ткань, расползаясь тёмным пятном.

– Ни среди русичей, что плюют мне вслед, называя нечистым, полукровкой, – голос мой окреп, наполнился горькой правдой. – Ни среди половцев, что зовут меня безродным псом. Я как волк-одиночка, что бродит между двух лесов, не принадлежа ни одному из них. Изгой, что носит в себе кровь двух народов и проклят обоими.

Забава не отвела взгляда. Её ноздри слегка раздулись, а пальцы – длинные, белые, но с мозолями от тетивы – сжались на рукояти ножа, висевшего у пояса. В её глазах промелькнуло что-то – не злоба, нет, но может быть… понимание? Или жалость?

– Волк, говоришь? – Она чуть наклонила голову, и тяжёлая коса, заплетённая с красными лентами, скользнула по плечу, как змея. – Что ж, волк… Докажи тогда, что не ведёшь стаю на нашу овчарню. Докажи, что твои клыки не направлены против нас.

Язык русичей был родным для меня лишь наполовину – мать пела мне колыбельные на нём, но отец учил меня думать по-половецки. Но в этот момент я почувствовал всю его силу и глубину, всю красоту и мощь. И ответил, глядя прямо в её глаза, что горели, как изумруды в пламени.

– Клянусь кровью матери, что умерла в степи, тоскуя по родной земле, – голос мой дрогнул, но я продолжил, – и кровью отца, степного воина Тугара, что пал от меча русича. Клянусь их памятью: я пришёл не предать, а предупредить. Ибо если падёт Чёрный Яр, некуда будет идти таким, как я. Ни в степь, ни в леса.

И некому будет оплакать мою смерть, кроме ветра да воронов.

Я медленно, потому что каждое движение причиняло боль, достал из-за пазухи свёрнутые в тугую трубку пергаменты. Они были ещё тёплыми от моего тела, а на одном из углов виднелось тёмное пятно – кровь.

Развернув их на столе перед князем, я почувствовал, как дрожат руки.

– Вот доказательство моих слов, – произнёс я, и голос мой звучал твёрдо. – Это чертежи византийских осадных машин, которые Кончак планирует использовать против Чёрного Яра. Я выкрал их из шатра Барсбека ценой крови своих братьев по оружию.

Князь Всеволод склонился над чертежами, и я увидел, как его лицо стало ещё мрачнее. Пальцы, покрытые шрамами от многих битв, осторожно разглаживали пергамент. Дружинники столпились вокруг. Их лица каменели при виде искусно нарисованных таранов, осадных башен и катапульт.

– Матерь Божья… – прошептал старый Ратибор, и голос его дрогнул, как у ребёнка. – Это же… это же сам дьявол придумал.

– Хорошо, Переяр, оставайся пока, – произнёс князь.

Но тут вперёд скользнула княжна – бесшумно, словно тень. Её движения напоминали поступь рыси, что выслеживает добычу. Уголки её губ изогнулись в подобии улыбки – но эта улыбка была холоднее льда на реке в самые лютые морозы.

– Оставайся, – повторила она, и голос её прозвучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости послышалась угроза, как в мурлыканье кошки слышится предвкушение охоты. – Но знай: отныне я стану твоей тенью. Буду следить за каждым твоим шагом, за каждым вздохом. И если хоть слово из твоих уст окажется ложью…

Она не закончила фразу, но её пальцы медленно, почти нежно погладили рукоять кинжала у пояса. Этот жест, плавный и грациозный, как движение змеи перед броском, сказал больше любых клятв и угроз.

Что ж, княжна… Я видел смерть, чувствовал её дыхание в степных битвах, но твой взгляд обещает нечто худшее – долгую, мучительную расплату. Похоже, мне придётся доказывать свою правду не только словами, но и кровью.

Глава 16.

Переяр

Двери гридницы взорвались грохотом. Пламя факелов заметалось по стенам, бросая на потемневшие от копоти брёвна тени. В проёме возник дружинник – не вошёл, а рухнул, будто последние силы покинули его на пороге.

Лицо его, покрытое дорожной пылью и брызгами крови, казалось маской мертвеца, выползшего из могильного кургана. Плащ, некогда коричневый, теперь почернел от грязи и запёкшейся крови, свисая рваными лоскутами.

– Князь! – выдохнул он, тяжело рухнув на одно колено прямо на медвежью шкуру, что устилала пол. Голос его хрипел, как треснувшая струна гуслей. – Мы вернулись… Половцы идут, как чёрная туча с востока. Три седмицы пути, не больше.

Он медленно поднял глаза, и в их глубине плескался такой первобытный, неприкрытый ужас, что даже закалённые в боях дружинники, чьи руки знали вес меча с малых лет, невольно отшатнулись назад, словно от удара.

– И с ними… – лазутчик запнулся, бросив в мою сторону взгляд, – с ними Барсбек, правая рука хана. Мы привели с собой пленного половца.

Барсбек… Имя это обожгло мою душу. Воспоминания хлынули потоком: запах горящих юрт, крики умирающих.

По гриднице пронёсся единый вздох, словно из зала разом выкачали весь воздух. Дым от очага завис неподвижно.

Князь Всеволод медленно поднялся с резного кресла. В дрожащем свете факелов его лицо казалось высеченным из серого камня – твёрдое, неподвижное, только желваки ходили под кожей, выдавая внутреннюю бурю.

– Что вы ещё видели? – спросил он, и голос его звучал обманчиво спокойно, как затишье перед грозой.

Лазутчик сглотнул, провёл рукавом по пересохшим губам, оставив на ткани кровавый след.

– Странные повозки, мой князь. Огромные, окованные железом, с длинными медными трубами, направленными вперёд, словно пасти чудовищ из былин. И самострелы… – он развёл руками, показывая размер, и я увидел, как дрожат его пальцы, – такие большие, что их тянут по четыре коня, а тетиву натягивают воротом, как на колодце.

Живой огонь… Я видел, как это пламя пожирает людей заживо, как они мечутся в огненном плену, крича так, что кровь стынет в жилах.

Я шагнул вперёд, чувствуя, как рана на плече отзывается пульсирующей болью. Внешне я оставался спокоен, но во рту пересохло, будто я глотал степную пыль, а пальцы сами сжались в кулаки.

– Это «живой огонь», князь, – произнёс я, и мой голос хоть и звучал ровно, но каждое слово давалось с усилием. – Трубы выплёвывают пламя на сто шагов – оно течёт, как вода, но жжёт сильнее адского пекла. А самострелы… – я сделал паузу, – они могут проломить городскую стену толщиной в два бревна, как стрела пробивает берестяной щит.

Седой, как первый снег, воин, чьё лицо было изрезано шрамами, – с такой силой ударил кулаком по дубовому столу, что кубки подпрыгнули, расплёскивая вино, похожее на свежую кровь. Железные браслеты на его запястьях звякнули, как цепи.

– К оружию зови, княже! – прорычал он, и шрамы на его лице побагровели от гнева. – Выйдем в чисто поле – либо славу обретём, либо кости там оставим!

– Нельзя! – слово сорвалось с моих губ. Я медленно покачал головой, чувствуя, как все взгляды впиваются в меня. Внешне я оставался недвижим, как каменный идол, но сердце моё билось так яростно, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку и выплеснется на потемневшие от времени половицы. – В открытом поле вы погибнете все до единого. «Живой огонь» превратит ваши ряды в пепел, прежде чем вы успеете обнажить мечи. Я видел, как горят люди в этом адском пламени… они не умирают сразу. Они бегут, объятые огнём, и кричат так, что этот вопль преследует меня даже во сне.

Забава, стоявшая у резной колонны, словно изваяние, вдруг ожила. Шёлк её сарафана зашуршал, серебряные подвески в волосах зазвенели тревожной песней. Она шагнула вперёд, и факелы отбросили на лицо пляшущие тени.

– Ты говоришь так, словно сам видел это, полукровка, – произнесла она, и в её голосе звенела закалённая сталь, но под этим звоном таилось что-то ещё – не страх, но тревога, которую она пыталась скрыть за ледяной холодностью. Её пальцы, тонкие и белые, как берёзовые веточки, сжались в кулачки. – Может, ты сам помогал создавать это оружие? Может, твои руки обагрены кровью наших братьев?

Я встретил её взгляд – прямой, беспощадный. Внутри меня поднялась волна горечи.

– Я видел, княжна, – тихо ответил я. – Видел, как половцы испытывали «живой огонь» на пленных. На таких же русичах, как вы. И на таких же степняках, как я. Барсбеку всё равно, чья кровь прольётся.

Тот день… когда он заставил меня смотреть, как горят связанные пленники. «Смотри, Тогрул, – хрипел он мне на ухо, – смотри и запоминай. Так будет с каждым, кто посмеет ослушаться меня». И я смотрел. Боги простят ли мне, что я смотрел и не мог ничего сделать?

Что-то промелькнуло в её глазах – не сочувствие, но понимание. Она отступила на шаг, не отрывая от меня взгляда, словно увидела в моём лице что-то новое – не врага, но человека, несущего в душе такую же боль.

– И что же ты предлагаешь, полукровка? – процедил Всеслав, сжимая рукоять меча. В его голосе звучало презрение, но под ним таился страх – я чувствовал его запах, острый и кислый, как у загнанного зверя. – Может, посоветуешь сдаться без боя? Открыть ворота и встретить половцев хлебом-солью?

Я глубоко вдохнул воздух, пропитанный дымом, потом и страхом. Перед глазами, как наяву, встала картина: горящие стены Чёрного Яра, крики умирающих, вороны, кружащие над пепелищем, пируя на телах павших. Дети, насаженные на копья как жуткие знамёна. Женщины, которых волокут в степь на верёвках, как скот. Нет. Этого нельзя допустить. Не здесь. Не с этими людьми.

– Крепость нужно готовить к осаде, – сказал я твёрдо, и мой голос, хоть и звучал негромко, разнёсся по притихшей гриднице, как удар вечевого колокола. – Укрепить стены, обложить их дёрном и мокрыми шкурами, запастись водой, отправить женщин и детей в дальние лесные чащи. Но главное, – я сделал паузу, обводя взглядом застывшие лица, на которых плясали отблески пламени, – нужно уничтожить оружие Кончака до того, как он подойдёт к стенам. Иначе Чёрный Яр станет братской могилой для всех вас.

– И как же ты предлагаешь это сделать? – спросил князь, прищурившись так, что его глаза превратились в узкие щели, в глубине которых тлели угольки недоверия.

Я подошёл к столу, на котором лежала карта земель вокруг Чёрного Яра – выцветшая от времени, с потёртыми краями и пятнами от воска, но всё ещё хранящая тайны этих мест. Мой палец, с въевшейся в кожу дорожной пылью и засохшей кровью, указал на извилистую синюю линию реки, что змеилась по пергаменту.

– Здесь, у Змеиного брода, половцы будут переправляться, – произнёс я, и все склонились над картой. – Река вздулась от весенних дождей, и переправа будет медленной. Повозки с «живым огнём» тяжелы и неповоротливы. Если небольшой отряд подберётся к ним ночью…

– Ты предлагаешь напасть на целое войско горсткой людей? – перебил воевода Ратибор. – Это безумие! Или… – его глаза сузились, – или это хитрая ловушка, в которую ты хочешь заманить наших лучших воинов? Может, ты уже договорился с Барсбеком о нашей погибели?

«Если бы вы знали, как я ненавижу это имя…», – подумал я.

– Не напасть, – я покачал головой, удерживая маску невозмутимости, хотя в груди билось нетерпение, а тревога точила изнутри, словно червь. – Проникнуть незамеченными. Я изучил эти повозки, знаю их уязвимые места. Стоит лишь поджечь – и оружие Кончака станет его погибелью. «Живой огонь» слеп к различиям между другом и недругом. Он пожирает всё на своём пути, ненасытный, как волк в голодную зиму.

Тишина повисла в воздухе, тяжёлая и душная, как саван. Только потрескивание поленьев в очаге да тяжёлое дыхание людей нарушали её. Я видел, как в глазах дружинников борются страх и надежда, как два волка, грызущиеся за последний кусок мяса.

– Ты говоришь так уверенно, будто уже видел, как они горят, – тихо произнесла Забава. – Но помни: если пламя перекинется на наши земли, первым в нём сгоришь ты.

Я встретил взгляд Забавы – зелёный, как ядовитая трава, и холодный, как зимняя река. Она не верила мне. И в этом была права – я не сказал главного. Чтобы уничтожить «живой огонь», мне придется надеть личину степняка… и вновь стать тем, кого больше всего ненавижу – учеником Барсбека.

Глава 17.

Переяр

Княжна выпрямилась, и в этом движении была такая властная грация, что даже воздух вокруг неё, казалось, сгустился от напряжения. Её глаза вспыхнули, как два изумруда, брошенные в пламя – яркие, жестокие, прекрасные.

– А что Барсбек? – Голос её был тих, но в нём слышалась сталь. Она подошла ближе, и я почувствовал, как от неё исходит тепло. – Что с ним?

Я встретил её взгляд и не отвёл глаз, хотя внутри меня всё содрогалось от воспоминаний. Чёрный дым над сожжёнными деревнями. Крики детей. Вороны, жирные от человеческого мяса, что слетались на пир, словно на свадьбу.

– Барсбек хитёр и опасен, – произнёс я, – но не бессмертен. У него есть слабость – он слишком полагается на своих телохранителей. Без них Барсбек уязвим, как любой смертный.

Забава подалась вперёд, и её дыхание коснулось моего лица – горячее, пахнущее мёдом и какими-то травами, что женщины кладут в питьё для красоты. От этой близости у меня закружилась голова, словно я выпил слишком много браги.

– И ты знаешь, как подобраться к нему? – В голосе князя звучало сомнение. Он смотрел на меня, как смотрят на змею – с опаской, недоверием и готовностью раздавить при первом неверном движении.

Я медленно расстегнул ворот рубахи, чувствуя, как грубая ткань царапает кожу. Обнажил часть груди, где виднелись шрамы. Память о прошлой встрече с людьми Барсбека.

– Знаю, князь. – Мои пальцы скользнули по шрамам, и они отозвались тупой болью, словно раны были нанесены вчера. – Барсбек не заметит меня среди своих. Я говорю на их языке, знаю обычаи, песни. – Я сделал паузу, собираясь с духом. – Мой отец был из их племени.

Я чувствовал, как все взгляды впиваются в меня, как иглы в подушечку для шитья.

– Это даёт мне преимущество, – продолжил я. – Можно затеряться среди них, стать невидимым, тенью. Даже если я встану за его спиной.

Забава вдруг шагнула ко мне. Она оказалась так близко, что полы её одежды коснулись моих ног. Лицо её было бледным, как первый снег, а губы сжались в тонкую линию.

– Ты ведь понимаешь, что тебя могут поймать? – произнесла она, и в её голосе не было ни жалости, ни сочувствия – только холодная правда. Её рука поднялась, словно хотела коснуться шрамов на моей груди, но замерла в воздухе.

– Понимаю, княжна. – Мой голос звучал ровно, хотя сердце билось, как пойманная птица. – Но если я не пойду, не выживет никто. Ни в Чёрном Яру, ни в других городах. Барсбек не остановится, пока не дойдёт до последнего моря.

«В этом мире есть три вида людей, – вспомнил я любимую фразу Барсбека. – Те, кто бежит от смерти; те, кто встречает её лицом к лицу; и те, как я, – кто становится самой смертью».

На мгновение мне показалось, что я вижу в зелёных глазах Забавы отражение собственной судьбы – тропу между двух миров, узкую, как лезвие ножа. Ни там, ни здесь. Вечный странник, вечный изгой, обречённый нести в себе кровь врагов и друзей.

Князь Всеволод медленно опустился в кресло. Его пальцы забарабанили по дубовому столу. Звук был похож на далёкий конский топот. Тени от факелов плясали на лице, превращая знакомые черты в маску.

– Хорошо, – наконец произнёс он. – Мы подумаем над твоим планом, Переяр. Но знай: если выяснится, что это ловушка, если ты ведёшь нас к гибели – клянусь богом, твоя смерть будет долгой и мучительной. Я сам вырежу узоры на твоей коже, но уже не те, что вырезал Барсбек.

Я склонил голову, чувствуя, как холодная капля пота скатывается по позвоночнику.

– Я не боюсь смерти, князь, – произнёс я, и это была правда. – Боюсь лишь не успеть предотвратить бойню. Боюсь увидеть Чёрный Яр таким, каким видел Заречье: пепелищем, где даже вороны брезгуют падалью, а ветер воет в пустых глазницах домов.

Заречье… Память ударила как плеть по спине. Чёрные головёшки вместо изб. И тишина – такая тяжёлая, что казалось, будто мир оглох.

Князь кивнул, и морщины на его лице стали глубже. За эти минуты он постарел на десять лет – плечи ссутулились под тяжестью княжеского бремени, а в глазах мелькнула та усталость, что приходит к правителям, когда они понимают: каждое их решение измеряется человеческими жизнями.

– Могута, – крикнул он, повернувшись к своим воинам, – собери лучших лазутчиков. Тех, кто умеет двигаться бесшумно и не дрогнет, глядя смерти в глаза. Пусть ещё раз всё проверят – каждую тропу, каждый овраг.

Дружинник с рыжей бородой, заплетённой в две косы, покорно склонил голову.

И тут Забава шагнула к столу так стремительно, что её коса хлестнула по спине, словно боевая плеть. В движениях чувствовалась такая отчаянная решимость, что у меня перехватило дыхание.

– Я пойду с этим отрядом, – категорично заявила она. Это был не вопрос, не просьба. Это было решение.

«Боже мой, – подумал я, чувствуя, как что-то сжимается в груди. – Она серьёзно? Эта женщина готова идти на смерть, как идут к венцу».

Князь Всеволод резко обернулся к дочери, и лицо его исказилось – гнев и отчаянный страх отца сплелись в гримасу, от которой он стал похож на разъярённого медведя.

– Не по чину княжне в лазутчиках ходить! – прогремел он, и его голос заставил пламя факелов пригнуться. – Твоё место здесь, за крепкими стенами, среди женщин, а не в лесах!

Забава не дрогнула. Её подбородок поднялся выше, а зелёные глаза вспыхнули.

– Отец, – она говорила тихо, но каждое слово звенело, как натянутая до предела тетива, – ты знаешь, что я лучший стрелок в Чёрном Яру. Я могу снести белку с верхушки дуба на расстоянии ста шагов, попасть в летящую птицу. И я знаю эти леса лучше любого дружинника – каждую тропу, каждый ручей, каждую звериную нору, где может укрыться засада.

Княжеский кулак обрушился на стол прежде, чем прозвучало «Нет!». Кубки подпрыгнули, расплескав янтарную жидкость на вышитую скатерть. Огонь в очаге взметнулся выше, словно поддерживая княжеский гнев. – Ты останешься в крепости! Будешь молиться Богородице за нашу победу и готовить снадобья для раненых!

«Он боится, – понял я, глядя на князя. – Боится потерять дочь. И я его понимаю: в этом мире, где смерть ходит по пятам, дети становятся сокровищем».

– Я пойду с отрядом, отец, – проговорил Всеслав, поднимаясь с места. Его рука легла на рукоять меча, а на шее вздулась жила.

Но Забава не отступила. Её глаза полыхнули. Коса, перевитая алой лентой, упала на грудь, когда она шагнула вперёд, не склоняя гордой головы.

– Отец, – голос её стал мягче, но в нём зазвучали нотки, от которых у меня мурашки побежали по коже, – ты сам учил меня, что княжеский род должен первым идти в бой и последним отступать. Что честь рода дороже жизни. Или эти слова – только для сыновей?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.