# Наследник

Владимир Анин

Похоронив отца, молодой врач внезапно узнает, что унаследовал от него гигантский долг, который под угрозой жизни требуют вернуть совершенно неизвестные люди. Обращение в полицию ни к чему не приводит. Теперь врачу предстоит выяснить, что всю жизнь скрывал от него отец, и найти выход из этой смертельно опасной ситуации.

## Глава первая

– Опять он дверь не закрыл!

Я вошёл в квартиру. Свет в прихожей горел. Я машинально выключил его. Мой вечный спор с отцом: он считал, что свет в прихожей должен гореть круглые сутки, а я настаивал, что в этом нет никакой необходимости. Так продолжалось уже… даже не помню сколько лет. Впрочем, это было не единственное противоречие между нами. Далеко не единственное. Но он мой отец, а я его сын. Так что приходилось как-то с этим, если не мириться, то, по крайней мере, сосуществовать.

В квартире стоял тот застарелый терпкий запах, который характерен для многих холостяцких жилищ, особенно, если там обитает человек немолодой. Этакая смесь «ароматов»: кофе, табачного дыма и грязных носков, – к которым в нашем случае неизменно примешивался запах перегара. Каждый раз, приходя домой, я невольно морщился от этого амбре, въевшегося, казалось, не только в стены, но и в каждый предмет мебели. Однако уже через минуту привыкал и переставал ощущать его.

Скинув кроссовки, я прошёл на кухню. В мойке, как всегда, громоздилась куча грязной посуды – отец каким-то образом в одиночку умудрялся перепачкать столько, сколько хватило бы на небольшую компанию, – а в центре стола возвышалась недопитая бутылка водки. Тщательно закупоренная.

– Ты где был? – послышался сзади хриплый голос отца.

Я обернулся. Он был одет. Видимо, опять заснул, не раздевшись. Спутанные волосы, когда-то бывшие каштановыми, а теперь пепельно-жёлтые; бледные щёки, испещрённые малиновыми прожилками; и пристальный взгляд прежде серых, а теперь почти бесцветных глаз из-под косматых полуседых бровей.

– В гостях, – коротко ответил я. – Доброе утро.

– «В гостях», – проворчал он, не поздоровавшись. – Шляешься всю ночь. Как потом работать будешь?

– Как-нибудь уж отработаю. У нас есть что-нибудь поесть?

Отец молча открыл холодильник и достал тарелку с аккуратно завёрнутыми в пищевую плёнку бутербродами, поставил её на стол.

– Кофе будешь? – спросил он.

– Ага! – ответил я, торопливо разворачивая бутерброд.

Отец ополоснул лежавшую в мойке турку и принялся готовить кофе. Я взглянул на часы: 7:30. В восемь надо кровь из носу быть на работе. Впрочем, до Центральной клинической больницы города Сызрани, где я трудился последние три года, было ровно двенадцать минут пешком, так что времени ещё достаточно.

Проглотив три бутерброда и запив их горячим крепким кофе, я поблагодарил отца и встал. При этом машинально, как это уже происходило не раз, схватив стоявшую на столе бутылку.

– Заканчивай это! – произнёс я, наверное, в стотысячный раз и, открыв бутылку, вылил её содержимое в раковину.

Отец молча наблюдал за этим и не произнёс ни слова. Только взял с подоконника пачку папирос – он всю жизнь курил только папиросы, – чиркнул спичкой и, сделав глубокую затяжку, выпустил в мою сторону струю густого дыма.

– И курить тоже бросай уже! – сказал я, отмахиваясь. – Так и до инфаркта недалеко.

Он ничего не сказал, а я вышел в прихожую и, натянув кроссовки, крикнул:

– Я сегодня на дежурстве.

– Знаю, – отозвался отец.

Уже на улице, торопливо шагая в сторону улицы Комарова, где находилась больница, я вслух ругал отца за его слабости и вредные привычки. Три года, что мы жили с ним, показали – говорить ему это в лицо бесполезно, только нервы портить. А поскольку нужно было куда-то всё это выплёскивать, я выплёскивал в пустоту, в воздух. Иногда, впрочем, задевая встречных прохожих, которые с недоумением, а то и с испугом, смотрели на меня, когда я, не замечая их, выдавал порцию каких-нибудь осуждений или даже ругательств, предназначенных отцу. Я знал, что он, докурив одну папиросу, примется за вторую, но её докуривать уже не станет, а затушит на половине. Потом достанет из загашника бутылку водки. Я периодически обнаруживал его тайники, но он умудрялся в нашей небольшой двухкомнатной квартире находить всё новые места, где можно спрятать выпивку от сурового сына. В принципе, дома пил он не много, поэтому одной бутылки ему хватало на несколько дней. Он даже шутил так: пью на троих, то есть на три дня. А потом выходил во двор, где его уже поджидали дружки-собутыльники, с которыми он, впрочем, почти не пил, но регулярно проставлялся. А к вечеру приходил домой и снова прикладывался к своей заначке, в культурной, как он говорил, обстановке.

Я не знаю, когда это началось. Я имею в виду, когда отец начал пить. Нет, он, конечно, никогда не был трезвенником, как и большинство врачей, – иногда выпивал, но в меру и, как правило, по какому-нибудь случаю. Пока я рос и мы жили вдвоём, я даже не помню, чтобы отец когда-либо был не то что пьяным, а просто навеселе. Кажется, он тогда вообще не пил. Разве что на Новый год да на свой день рождения – на мой он вместе со мной пил лимонад.

Мать ушла от нас, когда я был ещё совсем маленьким, так что я её даже не помнил. И даже не знал, как она выглядит, потому что ни одной фотографии матери дома не было. У меня был только отец. Отец-одиночка. Но меня это никогда не смущало. Конечно, в детстве я иногда спрашивал у него, где моя мама, на что отец неизменно отвечал, что она уехала в далёкую экспедицию и пропала. Когда я подрос, от «добрых» соседок я узнал, что на самом деле мать нас бросила – в один прекрасный день собрала вещи и уехала в неизвестном направлении. Почему она так поступила, в чём была причина её бегства, я от отца так и не добился и постепенно смирился со своей участью полусироты.

Окончив школу я уехал в Рязань и поступил там в медицинский. Отец настаивал, чтобы я поступал в Самарский медуниверситет, который он сам окончил, но мне хотелось перебраться поближе к столице. Пробиться в московский ВУЗ для меня казалось невозможным, поэтому я остановил свой выбор на Рязани. Впрочем, окончив РязГМУ имени Павлова с отличием, я всё же набрался наглости и попытал счастья в столице. И мне повезло – я поступил в ординатуру, успешно отучившись в которой, был принят на работу в одну из московских горбольниц на должность хирурга-травматолога. Надо сказать, что в ординатуре мне часто доводилось участвовать в операциях, связанных с черепно-мозговыми травмами, и я грезил в недалёком будущем стать нейрохирургом. Спустя год с небольшим такая возможность представилась. Пройдя дополнительный курс, я был допущен к человеческим мозгам. Поначалу всё складывалось неплохо, но потом…

Я посмотрел на часы: 7:59. Что-то дорога до работы в этот день как будто стала длиннее. Я отчётливо помнил, что, когда выходил из дома, было без четверти восемь, а значит, до больницы я должен был дойти к 7:57 – три минуты, чтобы подняться на второй этаж, дойти до ординаторской и надеть халат. Где, интересно, я потерял целых две минуты? Неужели я так задумался, что сбавил привычный темп до недопустимо медленного?

Я открыл входную дверь, ведущую в приёмный покой, миновал отделение и поспешно взбежал по лестнице на второй этаж. И нос к носу столкнулся с Чуйкиным, заведующим травматологическим отделением.

– Субботин? – строгим голосом произнёс он и демонстративно посмотрел на свои роскошные наручные часы.

Он всегда делал это демонстративно, отчего казалось, что он как будто хвастается своими часами, а не проверяет время. А хвастаться было чем – дорогой «Ролекс» смотрелся шикарно. Вот только возникал вопрос: на какие «шиши» завотделением городской, пусть и центральной, больницы купил себе такую роскошь? Впрочем, это не моё дело.

– В приёмном покое задержался, – соврал я и поспешил в ординаторскую.

– Я проверю! – крикнул мне вслед Чуйкин.

Поздоровавшись с коллегами, я накинул халат и сунул ноги в сиреневые кроксы. Я хотел купить чёрные или белые, но таковых на мою ногу не нашлось – в магазине сказали, что все разобрали, а когда привезут, неизвестно. Что поделать – сорок первый, как оказалось, самый ходовой размер. Так что пришлось мне довольствоваться сиреневыми, потому как мои старые кроксы окончательно развалились.

– А где Фёдор? – спросил я.

Фёдор – это мой ординатор. То есть молодой пацан, очкарик, насильно прикреплённый ко мне ординатурой. Я поначалу сопротивлялся, но потом понял, что в обладании собственным ординатором тоже есть свои прелести. Например, всю бумажную работу, а её в последние годы стало чертовски много, я благополучно скинул на Фёдора.

– Не дождался тебя, на обход пошёл, – усмехнувшись, ответил лопоухий весельчак Игорь, один из моих коллег-хирургов, у которого я принимал в этот день дежурство.

– Везёт же некоторым! – добавил Виктор, ещё один коллега, жуткий зануда. – Коль, ты бы мне его на время одолжил, а то у меня с отчётами полный завал.

– Обойдёшься, – ответил я и пошёл искать Фёдора.

Он действительно уже начал обход, внимательно изучая последние записи в историях болезни, выслушивая и записывая всё, о чём они ему вещали пациенты. Большинство из того, что он записывал, на мой взгляд, не имело никакого смысла, но мне не хотелось разрушать энтузиазм ординатора, поэтому я ничего ему не говорил, а лишь старался выделить из всей этой каши, самое важное.

– А, вот вы где, Фёдор Иванович! – воскликнул я, найдя ординатора уже в третьей палате.

– Доброе утро, Николай Павлович! – отозвался он и широко улыбнулся. – А я вот тут…

– Знаю, знаю. Ну, что, как у нас дела? – спросил я у лежавшей на крайней кушетке сухонькой старушки с переломом большеберцовой кости.

– Спасибо, доктор! Уже гораздо лучше.

Я пробежал глазами историю болезни и, не найдя ничего нового, повернулся к Фёдору:

– Ну что, тогда всё по плану.

– Понял, – ответил Фёдор, снял очки, торопливо протёр их краем халата и вернул на место.

– А скоро меня отпустят? – жалобным голосом спросила старушка.

– У вас есть, кому ухаживать за вами? – спросил я.

– Есть. Дочка есть. Она, правда, весть день на работе, но я и сама смогу…

– Сможете, конечно. Но, в любом случае, думаю, дня три вам ещё придётся у нас полежать.

– Три? Ну, хорошо. А то я…

Но я уже не слушал её и, пока она что-то говорила Фёдору, уже общался со следующей пациенткой, молодой, симпатичной женщиной, умудрившейся крайне неудачно свалиться со стремянки. Я как раз три дня назад делал ей операцию – собирал из осколков пяточную кость.

– Как себя чувствуете? – спросил я.

– Ничего, – ответила она. – Только болит ещё сильно.

– Немудрено. При такой травме. Но ничего, скоро пройдёт.

– Скажите, доктор, а я смогу после этого нормально ходить?

– Плясать будете! – уверенно сказал я и повернулся к следующей пациентке (их в палате было четыре).

Потом были ещё две мужские палаты, и снова женская. Закончив осмотр, Фёдор пошёл отдавать распоряжения на пост, а я вернулся в ординаторскую. Там ещё никого не было, и я уже собрался растянуться на диване, чтобы поваляться до планёрки, которая у нас почему-то называлась конференцией. Для солидности, наверное. В это мгновение дверь распахнулась и в ординаторскую вошла Катя, медсестра.

– Доброе утро! – проворковала она.

– Давно не виделись, – буркнул я.

– Ну, зачем ты так, Коля?

– Катюш, ты чего хочешь?

– Я ни…

– Мне нужно отдохнуть, прийти в себя. У меня конференция скоро. У меня целые сутки дежурства впереди.

– Прости, пожалуйста. Я просто хотела сказать, что мне сегодня ночью было очень хорошо с тобой.

– Мне тоже, Катюша.

– Когда мы с тобой снова увидимся?

– Ну мы же с тобой уже видимся.

– Нет, я имею в виду другое. Ты же прекрасно понимаешь.

– Что же он понимает? – раздалось у Кати за спиной, и в ординаторскую вошла старшая медсестра Алина.

Она окинула презрительным взглядом вдруг съёжившуюся Катю и уставилась на меня своими пылающими гневом огромными глазами.

Катя выскользнула из ординаторской, а Алина подошла ко мне и повторила:

– Так что же он понимает?

– Ой, Алина, не начинай, – сказал я, неуверенно посмотрев на неё.

– Кобель! – бросила она и вышла из ординаторской, громко хлопнув дверью.

– Кобель, – повторил я и наконец улёгся на диван.

– Ну вот, я же говорил, что Субботин первый займёт его! – воскликнул зануда Виктор, в компании коллег вернувшийся с обхода.

Потом был обычный рабочий день. Конференция, три плановые операции, вечерний обход – на этот раз уже общий. Я как дежурный врач должен был обойти всех пациентов отделения. Слава богу, ничего необычного не случилось, и я спокойно вернулся в ординаторскую, где Фёдор уже приготовил чай с бутербродами. Как мой ординатор он тоже остался со мной на ночь дежурить.

Было уже около полуночи и я, расположившись на диване, готовился погрузиться в сладкие объятия Морфея, когда телефон на столе разразился пронзительной трелью. Дремавший за столом Фёдор от неожиданности чуть не свалился со стула. Несколько секунд он растерянно оглядывался, пытаясь понять, что это так омерзительно пиликает.

– Телефон, – подсказал я.

Фёдор схватил трубку.

– Травма… Понял. Это из приёмного, – сообщил он мне.

– Чего хотят?

– Зовут.

– Зачем?

– Так это… человека привезли. С черепно-мозговой.

– Этого ещё не хватало.

Я резко сел на диване. В глазах на мгновение потемнело.

– Идём? – спросил Фёдор, он уже стоял возле двери.

Внутри у меня неприятно завибрировало, словно весь мой организм противился тому, чтобы сейчас встать и отправиться в это треклятое приёмное отделение. И всё же поднялся.

– Идём, – сказал я.

В приёмном стояла суета. В принципе, это вполне обычное состояние для этого отделения. На каталках лежали мужчины и женщины разных возрастов, чаще всего пациенты хирургии и кардиологии. Для травматологии, или как её сокращённо называли «травма», был не сезон – у нас аншлаги, как правило, случаются зимой. Впрочем, для некоторых людей неважно, какая на улице стоит погода, – они умудряются поскользнуться и на совершенно сухом асфальте или споткнуться там, где и спотыкаться-то не обо что. Ну, или забраться на криво стоящую лестницу, а то и вовсе позабыть, где они находятся и просто шагнуть в пустоту, например, со стремянки.

Так и тот пациент, к которому меня вызвали, нашёл своей башкой что-то, видимо, очень твёрдое и хорошенько к нему приложился, о чём красноречиво говорила насквозь пропитанная кровью марлевая салфетка. Мужик лет сорока, без сознания, в грязной мятой одежде, лежал на правом боку и источал отвратительный запах всего, что только может быть отвратительным. И хотя подобные пациенты нередко попадали к нам в «травму», я никак не мог к этому привыкнуть и всякий раз невольно морщился и задерживал дыхание при их осмотре.

Я приподнял салфетку. Волосы пациента были пропитаны запёкшейся кровью, и как следует всё разглядеть было невозможно. Тем не менее характер раны говорил об открытой травме.

– Анализы? – спросил я у медсестры.

– Уже отправили в лабораторию.

– Невролог уже смотрел его?

– Нет ещё.

– Кто из нейрохирургов доступен?

– Никого.

– Как никого? – У меня внутри всё похолодело.

– Двое в Самаре на конференции, – сообщила медсестра. – Один в отпуске. Всё.

– Ну и кто его будет чинить? – Я кивнул на пациента.

Медсестра пожала плечами и, посмотрев на меня, сказала:

– Вы.

– Но я не нейрохирург, я – травматолог.

Медсестра молчала. Собственно, что она могла сказать?

– А если у него приникающая? – продолжал я.

– Может тогда в областную? – неуверенно предложил Фёдор.

– В Самару? Нельзя – не доедет. Ладно, давай его на рентген, а потом в процедурную – пусть помоют хоть немного.

– Понял!

Фёдор взволнованно выдохнул и вместе с медсестрой поволок каталку с пациентом к лифту.

«Только бы не приникающая», – глядя им вслед, подумал я.

Травма у мужика оказалась проникающая, и это было плохо. Хуже некуда. Пока готовили операционную, а Фёдор искал запропастившегося куда-то анестезиолога, я морально готовился к предстоящему испытанию.

Наконец, облачившись в стерильный костюм цвета морской волны, я вошёл в операционную. Над столом вспыхнула ослепительно-белая лампа. Мужик всё так же лежал на боку, только теперь он был голый, укрытый лишь тонкой простынкой, и вроде бы даже не вонял. Впрочем, возможно мне так казалось из-за маски. В любом случае, нужно было начинать.

После того, как осколки черепа были удалены, выяснилось, что сам перелом не такой страшный – отверстие было незначительным, а значит, зарастёт само, пластину ставить не придётся. С другой стороны, это осложняло доступ к повреждённому участку мозга, где требовалось незамедлительно наложить швы на повреждённые сосуды, а также восстановить целостность оболочки.

И тут я почувствовал, как к моему животу будто приложили кусок льда. Ноги сделались ватными, а в руках возникла такая слабость, что я чуть не выронил инструмент. На лбу выступил пот, в глазах помутнело.

– Николай Павлович, всё хорошо? – спросила сестра.

– Хорошо, – буркнул я и сделал вид, что внимательно изучаю предстоящий фронт работ.

На самом деле всё было не то что нехорошо. Всё было просто ужасно.

– Ну-ка, Фёдор, – обратился я к ассистирующему мне ординатору. – Подойти сюда.

Фёдор встал на моё место и вопросительно взглянул на меня.

– Ты ведь оперировал с Алёхиным?

Алёхин был одним из наших нейрохирургов.

– Два раза, – отозвался Фёдор.

– Тогда ты знаешь, что делать. Давай, давай, – приободрил его я, заметив, как он вытаращил на меня свои казавшиеся из-за очков огромными глаза. – Привыкай к самостоятельности.

– А вы? – сглотнув, спросил он.

– А я буду тебе ассистировать.

Впрочем, несмотря на подрагивающие время от времени руки, Фёдор благополучно справился сам, и моя помощь ему не понадобилась. Как хорошо, что он буквально на днях ассистировал при точно такой же операции, подумал я. А вот мне действительно было дурно. Я с трудом достоял до того момента, как Фёдор наложил последний шов и передал пациента в руки медсестёр. Пациент был жив и спасён.

Сняв промокший от пота костюм, я торопливо умылся, облачился в халат и вернулся в ординаторскую.

– Николай Павлович, вы здоровы? – осторожно спросил Фёдор, спустя минуту войдя следом.

– Здоров, – буркнул я и, насыпав в кружку три ложки растворимого кофе, залил их кипятком из чайника.

– Мне показалось…– неуверенно сказал Фёдор.

– Тебе показалось, – отрезал я и добавил в кофе три куска сахара.

– Как я справился?

– Справился. Нормально.

– Я так боялся! – признался Фёдор.

– Я знаю. Я тоже, – сказал я и добавил: – За тебя.

– А если бы у меня не получилось?

– Что значит – не получилось? Ты вообще доктор или где? – повторил я любимую фразу отца, которую он произносил всегда, когда я начинал на что-то жаловаться или высказывал сомнение в своих способностях.

– Доктор, – помолчав, сказал Фёдор.

– Ну, тогда наливай себе кофе – крепче пока ничего нельзя – и отдыхай.

Фёдор последовал моему совету, а я, отхлебнув, поставил кружку на тумбочку и растянулся на диване.

Остаток ночи прошёл относительно спокойно.

Наутро, чуть свет, мы с Фёдором пошли на обход. Это самое удобное время. Пациенты ещё не проснулись – ты сам их будишь, включая свет и с шумом входя в палату – и пока не могут сообразить или не помнят, на что хотели пожаловаться. А с тебя и взятки гладки. Ты своё дело сделал, и теперь пациенты – забота их лечащих врачей и отчасти очередного дежурного. А ты со спокойной душой можешь отправляться домой и целый день отдыхать. Что я и не замедлил сделать, оставив Фёдора доделывать бумажную работу и «сдавать пост» сменщику. Я знал, что через полчаса заявится завотделением Чуйкин и обязательно будет орать, что я смылся, не дождавшись его. Но мне было наплевать. Поорёт и перестанет, пойдёт компостировать мозги кому-нибудь ещё. А Фёдор… он уже успел привыкнуть к такому. Да и что с него взять? Он же – ординатор, за врача, то есть за меня, не отвечает. Сегодня ему, правда, есть чем похвастаться – сам оперировал и не что-то там, а самую настоящую разбитую башку. Впрочем, я перед уходом посоветовал ему этого не делать и в отчёте указать, что операцию провёл доктор Субботин, то есть я. А то заведующего отделением чего доброго кондратий хватит.

По дороге домой я зашёл в магазин, купил немного продуктов, а то наши с отцом запасы были уже на исходе. Хотелось взять ещё бутылочку коньяку – так для расслабления после тяжёлого дежурства, – но в это время спиртное ещё не отпускали. Пришлось довольствоваться бутылкой кефира и пачкой дешёвого кофе – на дорогой денег у нас с отцом не было, но мы с ним и не были такими уж придирчивыми гурманами.

На этот раз дверь в квартиру была заперта, и меня это разозлило. Вот почему, когда я налегке, отец оставляет дверь практически нараспашку, заходи кто хочешь? А когда у меня обе руки заняты пакетами с продуктами, он взял и закрылся. Чертыхнувшись, я поставил один пакет на пол и полез в карман за ключами. И именно в эту минуту брелок обязательно должен был зацепиться за карман, причём намертво. Пришлось бросить на пол второй пакет и орудовать обеими руками. Освободив наконец ключи, я открыл в дверь и вошёл в квартиру.

В первую же секунду мне показалось, что-то не так. Но что? Мне потребовалось секунд пять, чтобы понять, в чём дело. А дело было в запахах. Нет, те основные, что, как я уже упоминал, навечно впитались во все поверхности: аромат кофе, запах табачного дыма и вонь несвежих носков – всё было не месте. Пропал запах перегара. Впрочем, это был самый нестойкий запах – спирт быстро выдыхается. Но это означало только одно – отец не пил, причём как минимум со вчерашнего дня. Что было на него совсем не похоже, и я насторожился.

– Па-ап!

Он не отозвался. Я заглянул на кухню. Чисто. Никакой бутылки на столе, и даже раковина в мойке пустая. Внутри у меня что-то как будто дзынькнуло. Я, зачем-то на цыпочках, прошёл в большую комнату, где обитал отец.

Он лежал на диване с закрытыми глазами, в одежде, в одной тапочке. Одна рука его свисала до пола, другой он что-то прижимал к груди. Спит?

Я подошёл ближе и прислушался. Потом пристально посмотрел на его грудь и понял – он не дышит. У меня у самого перехватило дыхание, и какое-то время казалось, что в комнате закончился воздух – так душно вдруг стало. Наконец я громко вдохнул и, опустившись на колени, осторожно взял отца за руку, за ту, что свисала. Рука была холодная, пульс не прощупывался. Я коснулся его шеи. То же. Вытащил из кармана мобильник и включил фонарик. Пальцами свободной руки осторожно развёл веки и посветил отцу в глаз. Зрачок не реагировал. Отец был мёртв.

## Глава вторая

Я, конечно, не раз видел смерть и всегда при этом ощущал какой-то дискомфорт, но смерть отца подействовала на меня, как ледяной душ. Или даже как душ из жидкого азота – меня будто парализовало. Казалось, стоит мне пошевелить рукой, как она непременно оторвётся, упадёт на пол и разлетится на множество осколков. Вновь перехватило дыхание, и я, наверное, около минуты боялся даже попытаться вдохнуть – как будто в этот раз воздух в комнате действительно закончился, и стоит мне хотя бы потянуть носом, в лёгкие ворвётся какой-нибудь обжигающий ядовитый газ, и я сразу умру.

Когда же я наконец почувствовал, что вот-вот потеряю сознание, то осторожно, с опаской, сделал маленький вдох, потом чуть побольше, и наконец часто-часто с шумом задышал, словно набирающий скорость паровоз. И вспомнил, что я доктор. Я приподнял свисающую руку отца и положил её на диван вдоль тела. Рука оставалась достаточно гибкой, значит, с момента смерти прошло не более пяти часов. Стало быть, отец умер где-то под утро. Я приподнял вторую его руку, чтобы посмотреть, что он прижимает к груди. Оказалось, это маленькая фотокарточка размером не более чем четыре на шесть сантиметров. Взглянув на неё, я испытал новый шок. На снимке были изображены трое: отец, ещё молодой, с маленьким мной на руках, и красивая молодая женщина с грустной улыбкой на лице. Я смотрел на эту карточку не в силах оторвать от неё взгляд и даже на какое-то время позабыл об отце. Ведь это была наша семейная фотография, а женщина на ней – моя мать, чей облик я видел впервые в жизни. Когда ко мне вернулась способность соображать, я первым делом подумал: почему отец никогда не показывал мне эту фотографию? И как он умудрился так спрятать её, что я за все годы, что жил в этой квартире – пока рос, учился в школе и потом, когда после длительного перерыва вернулся в Сызрань – ни разу не наткнулся на неё.

Наконец я окончательно пришёл в себя и, повинуясь инстинктам и правилам, позвонил в «скорую».

Врач, в присутствии почти одновременно приехавших со «скорой» двух патрульных полицейских и нашего участкового, которого я, впрочем, раньше даже не встречал, осмотрел отца и подтвердил уже и так известный мне диагноз: обширный инфаркт миокарда. Участковый составил протокол осмотра тела и зафиксировал, что смерть наступила не в результате насильственных действий. Тело увезли в морг, а я пошёл на кухню, отыскал в одном из тайников отца непочатую бутылку водки и напился так, как никогда ещё в жизни не напивался.

* * *

Следующие два дня прошли в хлопотах, какие, как говорится, никому не пожелаешь. Хотя всё и происходило, как во сне. Сперва начали звонить бесконечные ритуальные агентства, наперебой предлагая свои услуги, пока я не взбесился и не послал их всех куда подальше. Потом я сам позвонил в одну контору, которая числилась как государственная. Агент примчался уже через полчаса и очень быстро оформил договор, который включал все услуги, в том числе отпевание в церкви. Отец был крещёный, я это знал точно. Впрочем, он ни разу в жизни не сводил меня в церковь, хотя уверял, что меня тоже крестили в младенчестве. Но кто мои крёстные, я не знал, и отец, похоже, тоже. Выходит, что сие таинство прошло без него или даже без его ведома. Но крестик у меня был, маленький, лёгонький. Видимо, из алюминия, покрытый каким-то жёлтым составом, который от времени совсем поблёк.

Я не знал, сколько людей захочет прийти проститься с отцом. В последние годы круг его общения был довольно скуден – в основном алкаши с нашего двора. Но когда-то он возглавлял отделение в той самой больнице, где теперь работал я. Поэтому поминки я в итоге решил устроить не дома, как предполагал сначала, а арендовать для этой цели зал в кафе. Ближайшим была «Гармония», что на проспекте 50 лет Октября. Само кафе было маленьким и располагалась в одноэтажном жёлтом строении, больше похожем на какую-нибудь диспетчерскую. Зато там было недорого, и мне хватило денег, чтобы организовать большой, во весь зал, стол на двадцать посадочных мест, которых в итоге не хватило, потому что, помимо дворовых дружков, с отцом пришли проститься по меньшей мере три десятка нынешних и бывших работников Сызраньской ЦКБ. Не пришёл только завотделением Чуйкин. Впрочем, меня это не удивило. Мой начальник терпеть не мог не только меня, но и моего отца, которого в своё время подсидел. Три года назад, когда я вернулся из Москвы в Сызрань, мой отец ещё работал заведующим отделением травматологии. Именно благодаря его стараниям меня сразу взяли на работу. Да, он и тогда выпивал, но только дома, хотя и довольно часто. На работе ни-ни. Правда, по утрам, когда он приходил в больницу, от него, конечно, попахивало, чем не преминул воспользоваться Денис Сергеевич Чуйкин, на тот момент ещё просто хирург-травматолог, который каким-то образом всячески избегал своих основных обязанностей и в основном выполнял административные функции. Он куда-то кому-то доложил, наверняка прибавив всякого негатива, и отца попросили на выход. Устроиться в таком возрасте на аналогичную работу было нереально, а идти в какую-нибудь поликлинику или травмпункт простым травматологом отец категорически отказался. И поскольку стаж позволял ему выйти на пенсию, стал пенсионером. И пьяницей. Что его и сгубило. Впрочем, я не берусь утверждать, что главной причиной его смерти стала пьянка. Он был человеком чувствительным, хотя и старался никогда этого не показывать. Я знаю, что все эти годы он страшно переживал, что стал невостребованным. Поэтому вполне вероятно, что в первую очередь его доконало самоедство…

Официанты кафе быстро подсуетились и организовали дополнительные столы и посадочные места, так что все остались довольны. Не обошлось, без споров и небольших стычек. В основном среди медиков, дворовые алкаши сидели смирно и со скорбными лицами поглощали спиртное и закуску. А врачи в какой-то момент принялись ожесточённо спорить о том, когда было лучше: при отце, когда он был заведующим отделением, или теперь, когда отделение возглавляет Чуйкин. При отце бардака и расхлябанности в отделении было гораздо больше, отец никогда не умел руководить. Чуйкин – другое дело. Зато как врач отец мог дать сто очков вперёд, даже тысячу, тому же Чуйкину, да и любому хирургу-травматологу не только во всей больнице, но и во всём городе. А то и в области. В этом были согласны все поголовно. А Чуйкин, да – бездарный врач, просто ничтожество и карьерист. Такой и в главврачи выбиться может. Не дай бог, конечно.

Незаметно подкатило к одиннадцати вечера, и к этому времени уже почти все разошлись. Была пятница, народ стремился поскорее погрузиться в предстоящие выходные. Только двое солидных экс-медика, захмелев, продолжали о чём-то вполголоса спорить, да ещё двое алкашей мирно дремали, положив голову на плечи третьему, который сидел неподвижно, как статуя, устремив в пустоту немигающий взгляд потухших глаз.

– Извините, мы закрываемся, – негромко сказал официант, подойдя ко мне.

– Да-да, мы уже… – ответил я, вставая. – Я ещё что-нибудь должен?

– Нет, там… даже больше получилось. Я сейчас вам сдачу принесу.

– Не надо, оставьте.

Я махнул рукой и подошёл к медикам. Они как будто только что заметили, что все уже разошлись, и удивлённо уставились на меня. Я извинился, сказал, что уже пора, и они безропотно направились к выходу, продолжая свой бесконечный спор. Я тем временем разбудил алкашей, включая третьего, который, оказывается, тоже спал, но каким-то образом умудрялся делать это с открытыми глазами, и выпроводил их вслед за медиками.

Официанты, страшно благодарные мне за королевские чаевые, притащили шесть бутылок водки, которые были оплачены, но не использованы, и, уложив их в пакет вместе с какими-то пирожками, вручили мне на прощание.

* * *

Несколько дней я из дома не выходил. Вообще. Каждое утро начиналось с того, что я просыпался на отцовском диване, в одежде, шёл на кухню и первым делом опрокидывал в себя пятьдесят грамм водки. Полстакана, то есть соточку, я, в отличие отца, одним махом проглотить не мог, а пить водку глоточками не привык. Так что пятьдесят грамм для меня – в самый раз.

Потом я умывался, завтракал и снова – пятьдесят. Ну и так далее. В общем, когда я в очередной раз проснулся с утра и обнаружил, что водка кончилась, то впервые за все эти дни посмотрел на календарь, который висел у нас на кухне. Там по-прежнему было шестнадцатое мая. Я решил свериться со смартфоном, но он разрядился. Причём я даже не знал, когда это произошло: вчера, позавчера или три дня назад. Я подсоединил его к зарядному устройству и включил. На экране долго что-то крутилось, пока наконец не запустился главный экран, на котором были часы и дата – двадцать шестое мая. Со дня смерти отца прошло десять дней! Я судорожно стал прикидывать, когда должен был выйти на работу. Пять дней без сохранения зарплаты полагалось мне по закону, ещё день – отсыпной после дежурства. Плюс выходные. Итого восемь. Значит, я уже два дня как прогуливаю. Я представил себе зверскую рожу Чуйкина, когда появлюсь в отделении, и мне сразу расхотелось идти на работу. И всё же идти было нужно.

Часы показывали четверть десятого, когда я, пошатываясь, вошёл в приёмный покой и, кивнув коллегам, которые как-то очень странно посмотрели на меня, с трудом поднялся по лестнице в своё отделение.

Первой, кого я встретил, была медсестра Катя. Взглянув на меня, она ойкнула и как-то очень прытко забежала в ближайшую палату. Фёдора я застал в ординаторской. Он сидел за столом и что-то сосредоточенно писал.

– Здорово! – буркнул я, входя.

Он поднял на меня взгляд и будто остолбенел.

– Что со мной не так? – рассердился я. – Что вы все на меня смотрите, как на привидение?

– Так это… вы и похожи, – пробормотал Фёдор. – И это. – Он провёл тыльной стороной ладони по щекам.

Я повторил его жест и с удивлением обнаружил, что мои щёки покрывает густая щетина – за десять дней я ни разу не побрился.

– Где у нас зеркало? – спросил я, хотя прекрасно знал, где оно.

Распахнув шкафчик, где висели халаты и одежда, я взглянул на себя в зеркало, висевшее на внутренней стороне дверцы. Ну и чудище! Пожалуй, так жутко я не выглядел никогда в жизни, даже когда отчаянно болел дизентерией – что само по себе стыдно для врача – и целую неделю провёл на толчке, естественно не бреясь.

– У кого-нибудь бритва есть?

– У меня есть, – сказал Фёдор. – Электрическая.

Он достал из ящика стола кожаный футляр и протянул мне. В футляре действительно была какая-то древняя электробритва марки «Агидель» с витым электрическим проводом.

– Откуда у тебя этот антиквариат? – поинтересовался я.

– Бабушка дала, – ответил Фёдор. – Это дедушкина бритва. Она ему когда-то давно подарила, но он ей не пользовался, он любил станком бриться, с мылом.

– А ты?

– Так я тоже станком бреюсь. Раз в неделю. А эту, – Фёдор кивнул на электробритву, которую я держал в руках, так просто взял, на всякий случай. И чтобы бабушку не обидеть.

– А что сказал дедушка?

– Он ничего не сказал. Он умер.

– А, извини. У меня, видишь ли, тоже… умер. Отец.

– Да, я знаю. Примите… эти, как его… соболезнования.

– Принимаю, – вздохнул я. – Ладно, пойду опробую наследство твоего де…

Не успел я закончить фразу, как дверь распахнулась, и в ординаторскую ворвался завотделением Чуйкин.

– Та-ак! – прорычал он, буравя меня своими маленькими зелёными глазками. – Явился?

– Ну… в общем-то, да. Только не явился, а пришёл, – с лёгким оттенком вызова в голосе ответил я.

– Что? Пришёл? Нет, вы посмотрите на него! «Пришёл». А где, интересно, их величество Субботин пропадал все эти дни, а?

– У меня… вы сами знаете. И мне положено…

– Ах, положено? На «положено», знаешь, что наложено? «Положено».

– Пять дней, – всё же закончил я.

– Пять дней? – нараспев повторил Чуйкин. – Тебя не было десять!

– И выходные…

– В воскресенье у тебя дежурство по графику было.

Я покосился на Фёдора, и тот едва заметно кивнул. У открытой двери со стороны коридора уже стали собираться зеваки.

– Всё равно, – не сдавался я. – Тогда шесть и…

Чуйкин, весь багровый от гнева, резко шагнул ко мне, видимо, намереваясь что-то рявкнуть мне прямо в лицо, и вдруг, поморщившись, отпрянул:

– Фу! Да от тебя несёт… Фу! – он сделал ещё шаг назад. – Такой же алкаш, как и твой папашка.

В это мгновение мне страшно захотелось врезать ему по морде. Или схватить стул и обрушить ему на башку. Но вокруг было слишком много народу.

Я лишь презрительно усмехнулся и сказал:

– Да пошёл ты, знаешь, куда?

И, расталкивая скучившихся за дверью коллег, вышел из ординаторской.

– Куда-куда? – зачем-то спросил он, выскакивая следом за мной в коридор.

– Где на теле борода, – ляпнул я первое, что пришло в голову.

И пошёл прочь.

– Субботин! – визгливым голосом крикнул завотделением. – Ты уволен!

Я, не оборачиваясь, поднял руку кверху и показал ему средний палец.

* * *

Напротив моего дома была детская площадка. Чуть правее, сразу за кустами сирени, в тени здоровенного тополя, кто-то в своё время смастерил деревянный стол и лавочки вокруг него. Стол сразу же облюбовали местные алкаши. Впрочем, вполне может быть, что кто-то из них и сделал его. В любом случае, вот уже много лет за этим столом с утра до вечера проходили «турниры» по домино, редко по шашкам, под аккомпанемент чокающихся стаканов. Очень удобный сучок на тополе, расположенный на высоте чуть выше человеческого роста служил вешалкой для авосек и прочих сумок или пакетов, в которых игроки с утра пораньше, как только открывался винный отдел ближайшего магазина, приносили «горючее», столь необходимое для таких длительных турниров. Игроки, хоть и вели себя порой шумно, на соседнюю территорию – детской площадки – никогда не заходили, а потому территориальных конфликтов с местными мамашами не возникало.

Подходя к дому, я увидел, что турнир уже в самом разгаре, и вспомнил, что у меня дома закончилась водка. Перспектива бродить по пустой квартире в отсутствие спиртного как-то не очень радовала. Я развернулся и направился к находившемуся в пяти минутах ходьбы продуктовому магазину, где был небольшой винный отдел. В общем-то, большого мне и не нужно было, единственной моей целью было купить одну… лучше две бутылки водки, а этого добра там было достаточно, даже где-то полторы дюжины сортов. А поскольку я, в отличие от моего отца, не был придирчив, то есть не высматривал каждый раз точное содержание всяких там видов спирта, воды и добавок, то ориентировался исключительно на цену: чем дешевле, тем лучше. Лишь бы градус был.

Взяв две бутылки, я сообразил, что закуски у меня тоже никакой не осталось. А закусывать пустыми макаронами или картошкой не улыбалось. Поэтому я набрал ещё целую корзину продуктов, нужных и не очень нужных, и подошёл к кассе. Расплачиваясь, я обратил внимание на двух типов, которых раньше там не встречал. А обратил я на них внимание, потому что они как-то уж очень пристально разглядывали меня. Я даже сам себя оглядел – нет ли чего-либо в моём облике странного. Но нет, всё было как обычно. Я вышел из магазина и сразу забыл о них.

Турнир во дворе продолжался, но поскольку я никогда не интересовался этим видом спорта, то прошёл мимо и завернул в свой подъезд. В подъезде снова воняло мочой, а в углу возле почтовых ящиков поблёскивала свежая лужица. Опять кто-то до дома не добежал. Или нарочно решил позлить жильцов. И это точно не чья-то собака – следы на стене говорили о том, что писавший был ростом не ниже метр семьдесят. И скорее всего, из команды доминошников. Притащить бы его сюда да ткнуть носом в эту лужу!

Я всегда так думал и даже представлял себе, как проделываю это, но тем всё и ограничивалось. Стараясь не наступить в лужу, я открыл почтовый ящик, пошарил в нём рукой и, убедившись, что там пусто, закрыл. Странное дело, в нынешнее время, когда все давно уже общаются с помощью электронных сообщений и забыли, что такое бумажная газета, нам всё ещё хочется обнаружить в почтовом ящике чьё-нибудь шуршащее послание. Иногда, правда, попадались какие-то рекламки, да раз в месяц счета за коммунальные услуги. И всё. Но я почему-то упорно искал в почтовом ящике конверт. Или хотя бы открытку. Тщетно.

Подходя к квартире, я машинально дёрнул за ручку двери, как будто она могла быть не заперта, что нередко бывало, пока отец был жив. Но нет, она была заперта, причём на оба замка.

В квартире по-прежнему стоял всё тот же запах. Точнее, смесь запахов. Причём запах перегара был даже крепче, чем раньше. Неужели это я так провонял квартиру? Спрашивается, как тогда в этот момент пахнет от меня? И, осознав это, содрогнулся.

С отвращением достав из пакета водку, я поспешно засунул обе бутылки в шкафчик на кухне и только после этого стал разбирать остальные покупки.

Страшно хотелось есть – ведь я в то утро даже не завтракал. Я поскорее поставил на плиту кастрюльку с водой и, как только вода закипела, высыпал туда полпачки купленных пельменей.

Пельмени оказались невкусными. Почему я решил купить именно эти? Никогда раньше их не покупал. И всё же я съел все до единого. Чего-то не хватало, и я вспомнил про водку. Но от одной мысли о ней, мне стало тошно.

Я побрёл в большую комнату и уже собирался завалиться на диван, как в дверь позвонили.

– Кого там ещё чёрт принёс! – вслух проворчал я и пошёл открывать.

На пороге стояли двое. В первое мгновение я не узнал их. Потом в голове промелькнула мысль, что я их где-то видел, а ещё через секунду вспомнил. Это были те двое, что пялились на меня в магазине. Один высокий, тощий, с бритой наголо башкой и оттопыренными ушами. Другой – мордоворот, примерно моего роста, но раза в два шире в плечах, стриженый под бобрик, с нависшими над глазами мохнатыми бровями. Обоим было лет по тридцать-тридцать пять. В общем, примерно как мне.

Не говоря ни слова, мордоворот легонько толкнул меня в грудь, и я, от неожиданности попятившись, зацепился тапкой за тапку, споткнулся и шлёпнулся на задницу. Мордоворот, а следом за ним худощавый вошли в квартиру.

Худощавый аккуратно прикрыл за собой дверь и, повернувшись ко мне, сказал:

– Добрый день!

– З-здрась, – ответил я, пытаясь встать.

Мордоворот схватил меня за плечи и рывком поставил на ноги. Я машинально поблагодарил его.

– Может, пригласите нас войти? – спросил худощавый.

– Так вы вроде уже…

– Я имел в виду – в комнату.

– А вы… кто?

– Давайте пройдём в комнату.

– Ну, хорошо… только… Ладно, пойдёмте.

Мы прошли в большую комнату.

– Так с кем имею честь? – оправившись наконец от первоначального шока, поинтересовался я.

– Мы пришли за деньгами, – ответил худощавый.

– За деньгами? – переспросил я и посмотрел на мордоворота.

Мордоворот молча кивнул.

– Простите, но я не совсем понимаю, о каких деньгах идёт речь. Насколько я помню, я никому ничего не должен. Может, вы ошиблись?

– Нет, Николай Павлович, не ошиблись, – сказал худощавый.

– Вы знаете моё имя? – удивился я.

– Мы много чего о вас знаем.

Мордоворот снова кивнул.

– Но тогда объясните. Я ничего не понимаю.

– Ваш отец. Наши деньги были у него, – сказал худощавый.

– Но мой отец умер.

– Мы это знаем. Поэтому мы пришли к вам.

«Чертовщина какая-то!» – подумал я, растерянно глядя на этих двух бандитского вида субъектов.

Неужели отец тайком от меня взял кредит? Похоже, что так. И теперь ко мне заявились коллекторы. Ну, конечно, коллекторы! А кто же ещё? Не бандиты же! Каким образом мой отец может быть связан с криминалом? Да никаким! Ни с кем, криминальнее наших дворовых алкашей, он никогда не общался. Интересно, сколько отец задолжал?

– Я так понимаю, что мой отец, – начал я, стараясь казаться уверенным и тщательно подбирая слова, – задолжал тому, кого вы представляете, некую сумму денег и не вернул их вовремя? Ну что ж, я готов всё компенсировать. Скажите, о какой сумме идёт речь?

– Двести миллионов, – произнёс худощавый таким спокойным голосом, как будто речь шла о паре сотен рублей.

– Простите? – переспросил я, решив, что ослышался.

– Двести лямов! – вдруг гаркнул мордоворот, впервые нарушив молчание.

– Секундочку. – Я почувствовал, что ноги у меня подкашиваются, и, попятившись, сел на диван. – Но этого не может быть! Разве такие кредиты вообще выдают?

– Это не кредит, – всё также спокойно сказал худощавый.

– А что?

– Он просто временно… хранил их.

– Но у нас в доме нет таких денег! Да у нас вообще никаких нет! И никогда не было. Двести миллионов!

– Да, двести миллионов. Возможно, что в доме их действительно нет. Но вы должны знать, где ваш отец их спрятал.

– Но я не знаю! – в отчаянии воскликнул я.

– Подумайте. Хорошенько подумайте. У вас двадцать четыре часа. Завтра я вам позвоню в это же время, и вы мне скажете, где деньги.

– Ты понял? – рявкнул мордоворот, сымитировав резкий выпад в мою сторону, как будто собирался броситься на меня.

Я невольно отпрянул, вжавшись в спинку дивана.

– Прятаться от нас не советую. Да, и не вздумай соваться в полицию, – сказал худощавый, тоже перейдя на «ты». – Всего хорошего!

И вышел из комнаты. Мордоворот, скорчив зверскую гримасу, снова изобразил выпад в мою сторону и последовал за своим товарищем. Через несколько секунд я услышал, как хлопнула входная дверь.

## Глава третья

Вот тебе и здрасьте! Не было печали. Я уж было думал, самое плохое, что со мной могло произойти, произошло утром в больнице – когда меня уволили. Оказалось, что нет – может быть кое-что гораздо-гораздо хуже. Где же я до завтра возьму двести миллионов рублей? У меня и одного-то нет. А если быть точным, всё, что у меня осталось на счету в банке, не дотянет и до десяти тысяч. Когда отец умер, я выгреб со счёта почти всё, что там было, на похороны и поминки. Да из наличных в доме нашлось пять с чем-то тысяч – остатки отцовской пенсии. Что там у него в банке, я понятия не имел. Возможно, он что-то откладывал. Но двести миллионов!.. Это не просто заоблачная, это какая-то космическая сумма. Я даже представить себе не мог, как выглядят двести миллионов рублей… Чёрт! А если они говорили не про рубли. Я имею в виду тех бандитов, которых я сперва принял за коллекторов. То, что они именно бандиты, я теперь нисколько не сомневался. Коллекторы, даже самые наглые, вряд ли себя так ведут. Вот только что может связывать с ними моего отца? Он же простой врач. Ну, может, не простой, а хороший. Был когда-то. А потом, в последние годы, пенсионер. И уже точно – простой. Или это какой-то кошмарный развод, и эти бандюки пытаются меня запугать, чтобы я отдал им всё, что у меня есть, или… я действительно ничего не знаю о своём отце. В случае развода, мне совершенно непонятна мотивация бандитов. Ведь у меня действительно ничего нет. Вообще. Квартиру, которая отойдёт мне по наследству, я смогу оформить на себя только через полгода. Мебель у нас дома такая древняя и в таком состоянии, что её дешевле выкинуть на помойку, чем куда-то перевезти. То есть она по нынешним временам вообще ничего не стоит. И всё. Так что же им от меня нужно? Чего такого я мог не знать о своём отце, пенсионере и горьком пьянице? Ну не в казино же он проиграл эти чёртовы двести миллионов!

Голова уже шла кругом, и я не видел иного выхода, как, несмотря на предупреждение бандитов, обратиться в полицию. Вдруг она, полиция, меня всё-таки защитит? Ведь больше некому.

Я отыскал визитную карточку, которую мне оставил участковый, и набрал его номер. Никто не отвечал. Тогда я отправился прямиком в опорный пункт, который по счастью находился поблизости. Но участкового там не оказалось. Делать было нечего. Как не лень было тащится в такую даль, пришлось топать полтора километра до отдела полиции.

Раньше мне не доводилось там бывать, слава богу. Да и сейчас не очень-то хотелось. У меня вообще с детства сформировалось какое-то недоверие к органам правопорядка. Или даже что-то вроде опасения. Доводилось мне наблюдать некоторые неприятные сцены. Да и ребята в школе рассказывали всякие леденящие душу истории, в которых «менты» выступали в роли отпетых негодяев и злодеев. В общем, было такое предубеждение, но я постарался его побороть.

Дежурный направил меня в кабинет, где сидела совсем юная девица в форме лейтенанта. Выслушав, она сказала, что мне нужно в другой кабинет. В другом кабинете меня встретил довольно молодой опрятный мужчина в костюме с галстуком. То ли следователь, то ли дознаватель, то ли ещё кто-то. Девица-лейтенант мне сказала, но я был так озабочен свалившейся на меня проблемой, что пропустил это мимо ушей.

Когда я изложил ему суть дела, он посмотрел на меня с какой-то смесью усталости и сожаления во взгляде и сказал:

– Ну так отдайте.

– Что отдать? – не понял я.

– Деньги. Они же с вас деньги требуют?

– Да, но у меня нет таких денег. И вообще, я же вам сказал, я понятия не имею о каких деньгах идёт речь.

– Ну так спросите своего отца.

– Но… я ведь сказал, что он умер.

– Да? Ну, тогда поищите другие варианты.

– Какие варианты? – У меня внутри всё начинало закипать, я с трудом сдерживался.

– Какие-нибудь, – спокойно сказал то ли следователь, то ли дознаватель, то ли ещё кто-то.

– То есть вы ничем мне помочь не можете?

Он развёл руками:

– Если на вас будет совершено покушение, тогда другое дело. Тогда, – он протянул мне свою визитку, – звоните. Будем разбираться.

– Спасибо, – буркнул я, вставая, хотя в душе мне ужасно хотелось послать его куда подальше.

Но я не послал. Вышел на улицу и застыл, тупо глядя перед собой. И что теперь делать?

Чем больше я об этом думал, тем больше начинал подозревать, что я чего-то не знаю о своём отце. А точнее, чего-то многого. И мне срочно надо было этот пробел восполнить. Но как? За те последние несколько лет, что мы прожили вместе, отец никак не проявил себя с какой-то незнакомой мне стороны. Он ни с кем не общался, за исключением своих дворовых дружков. Даже с соседями в лучшем случае здоровался, а то и вовсе молча проходил мимо, будто не замечая. Впрочем, с соседкой тётей Зиной он всегда здоровался и даже обменивался короткими фразами: про здоровье, про погоду и прочую ерунду. На самом деле тётя Зина никакой тётей мне не приходилась, просто я привык так её называть с детства. Она, видимо, тоже к этому привыкла. Поэтому и теперь, уже в зрелом возрасте, я всегда к ней так и обращался. Решение потихоньку выкристаллизовалось – я решил расспросить об отце тётю Зину. Всё-таки все годы, пока я отсутствовал, грызя гранит науки и потом пытаясь покорить столичные вершины, она была здесь, рядом с отцом, на одной лестничной клетке. Может, она знает чего-то, чего не знаю я?

Я завернул в продуктовый магазинчик и купил небольшой тортик. К сожалению, о предпочтениях тёти Зины я ничего не знал, поэтому выбор сделал на свой вкус – взял «Наполеон». И уже через пять минут звонил в соседскую квартиру. Тётя Зина была старше отца и уже давно на пенсии, поэтому, раз её не оказалось на лавочке возле подъезда, я не сомневался, что она дома. И оказался прав.

– Коля? – удивлённо произнесла она, открыв дверь и посмотрев на меня подслеповатыми глазами из-под толстых очков.

– Здрасьте, тётя Зина! А я вот тортик принёс. На чаёк не пустите?

– Заходи, – сказала тётя Зина, отступая вглубь квартиры и машинально поправляя сиреневый байковый халат.

Я закрыл дверь и прошёл вслед за тётей Зиной на кухню. Тётя Зина сразу же поставила на плиту чайник, протянула мне большой нож и, сев за столик, вопросительно посмотрела на меня.

– Мне бы поговорить с вами, – сказал я, открыв коробку и нарезая торт.

– Да уж я догадалась. Раньше ты ко мне с тортиками не приходил. Разве что в самом детстве. Да и то всё больше на мои пироги да печенюшки заглядывал, когда отец на сутках был. А сам даже на поминки к отцу не позвал.

– Вы… извините, что я так… Я в таком состоянии был, что… Я сам себя не помнил.

– Ладно уж, не извиняйся. Ну, выкладывай, что там у тебя?

– Я хотел у вас про отца спросить.

– Про Пашу? Хорошо. Но сперва…

Тётя Зина встала и достала из шкафчика бутылку водки, точно такую же, как я купил нынче утром. Она налила водку в два гранёных стакана, до четверти, и подала один стакан мне. Затем достала из холодильника трёхлитровую банку с малосольными огурцами и протянула мне вилку. Я послушно выловил из банки толстенький плотный огурец и взял в руку стакан.

– Помянем, – сказала тётя Зина и лихо опрокинула в себя водку.

Затем просунула руку в банку – её рука легко проскальзывала в горлышко – ухватила двумя пальцами маленький огурчик и, отправив его в рот, так аппетитно захрустела, что у меня рот моментально наполнился слюной. Я поспешил выпить свою порцию водки и тоже захрустел огурцом. И даже закрыл глаза от наслаждения.

В это время на плите засвистел чайник. Тётя Зина подала чай и снова села за столик напротив меня. Я, в свою очередь, подал ей кусочек торта, который она сразу же принялась с наслаждением поглощать.

Ещё не прожевав до конца, она посмотрела на меня и сказала:

– Ну, что ты там хотел спросить?

– Я хотел спросить, как он жил пока я…

– Пока ты шлялся неизвестно где?

– Ну, почему же «шлялся»? Я учился, работал…

– Да нормально он жил, – сказала тётя Зина, глядя куда-то в сторону. – Странное дело, он про тебя даже не вспоминал. Мне самой приходилось у него выуживать, как ты, что ты.

– Он с кем-то общался? Кроме…

– Кроме наших алкашей? Да нет, он с ними тогда и сам почти не общался. Так, здрасьте-досвиданья. Иногда, конечно, выпивал с ними. Но нечасто. Редко, можно сказать. Он всё больше с Юрой общался, с Мызиным. Помнишь такого?

– Это который над нами жил? Кардиолог?

– Он самый. А года за два или за три до того, как ты объявился, он переехал. Работу сменил и переехал. Говорил, что надоело в нашей больнице торчать. В какую-то коммерческую клинику утроился. Вроде. Ну, я точно уже не помню. Паша-то говорил мне, да я позабыла.

– И что, они больше не общались?

– Не знаю. Но, по-моему, нет. Юру я больше не видела, стало быть, сюда он не приезжал. А Паша всё больше у нас во дворе засиживаться начал. Все выходные тут торчал. Значит, к Юре не ездил. Я так думаю.

– И никто никогда к нему не приходил? К отцу?

– Ой, Коля, я не видала. Может, кто и приходил, а может, нет. Но я всё ж таки думаю, что он, как запил, ни с кем больше дружбы не водил. Вот так вот.

– Странно, – пробормотал я.

– Ась? – переспросила тётя Зина.

– Да нет, это я так… А вы не замечали за ним чего-то странного?

– За Пашей-то? Да он всегда был странным.

– Почему?

– Ну… как тебе сказать. Мужик, он всё ж таки при семье быть должен. Я вот со своим Кузьмичём, царство ему небесное, двадцать пять лет бок о бок. Хоть Бог и не дал детей, а прожили вместе. И хоть его уж столько же, как нет, а я всё помню его. Так вот он Кузьмич, хоть и помер рано, а при семье был. А Паша… Вот я и говорю – странный какой-то.

– А её вы помните? – спросил я, достав из кармана ту самую фотографию, которую держал в руке отец, когда я нашёл его.

Тётя Зина поправила очки и, взяв у меня из рук фотокарточку, изумлённо уставилась на неё.

– Надо же! – наконец произнесла она. – А я думала Паша и правда все карточки пожёг. Он так говорил. Выходит дело, оставил одну. Надо же!

– Так вы помните её? – повторил я свой вопрос.

– Тамару-то? Помню. Хоть мы и недолго соседями были. Хорошая была женщина.

– Да уж! «Хорошая». То-то она нас с отцом так легко бросила и укатила в неизвестном направлении!

– Ну, почему же легко? Думаю, ей это нелегко далось. Я, конечно, не знаю, что там у них случилось – Паша никогда не говорил об этом. Знаю только, что ругались часто. А из-за чего… – Тётя Зина пожала плечами. – Вроде всё хорошо у них было. Молодые совсем, а вот, поди ж ты, квартиру такую купили – двухкомнатную. Ты ещё совсем крохой был, когда вы переехали…

– Подождите, – перебил я её. – Вы сказали, переехали?

– Ну да!

– Я был уверен, что здесь родился.

– Нет, тебе было месяца два или три. Я хорошо помню.

– То есть эта квартира родителям не по наследству досталась?

– От кого? Тут до вас какой-то музыкант жил, будь он неладен. С утра до вечера на своей пиликалке пиликал. Да ещё ученики к нему ходили. Мы аж перекрестились, когда он съехал.

– Странно. Откуда же у них взялись деньги на квартиру? – проговорил я

– Ну, это не моего ума дело, – сказала тётя Зина. – Может, наследство получили. Может, накопили. Хотя вряд ли – уж больно молодые были. А может, в эту, как её… ипотеку?

– Не припомню я, чтобы отец платил какие-нибудь проценты.

– А если он быстро рассчитался? Когда ты ещё мальцом был?

– Тогда опять возникает вопрос: откуда деньги? Ведь он тогда был простым врачом. А в те годы у врачей зарплаты были мизерные.

– Ну, я не знаю, говорю тебе. Я в чужие дела да в чужой кошелёк нос свой не сую.

– Да, конечно. Ладно, не буду больше вам докучать, – сказал я, вставая.

– Ты мне вовсе и не докучаешь, – возразила тётя Зина, тоже вставая.

– Пойду, я тёть Зин, у меня ещё дел невпроворот. Спасибо за чай. И за…

– Это тебе спасибо за тортик. Может, возьмёшь с собой половину?

– Нет-нет, что вы! Это вам.

Мы распрощались и я, не заходя домой, спустился во двор. Попытка разузнать что-нибудь об отце через тётю Зину не увенчалась успехом. Впрочем, к уже и так мучавшим меня загадкам добавилась ещё одна – квартира. А точнее её происхождение. Я ведь действительно никогда даже не задумывался, откуда она у родителей. Ну, была и была. Я почему-то думал, что она досталась по наследству – от родителей матери. Ни бабушки, ни дедушки у меня никогда не было. Отец вырос в детдоме, а мать… Я полагал, что её родители умерли. Не знаю, откуда я это взял. Может, отец когда-то рассказал. А может, я сам это придумал ещё в детстве. А теперь оказывается, что квартира появилась у моих родителей уже после моего рождения. Как? Откуда у молодой семьи, состоящей из врача и… вот я даже не знаю, кем была моя мать, но вряд ли какой-нибудь миллионершей. Хотя… Может, она действительно была состоятельной женщиной? Или это был подарок её родителей? Но тогда кто они? И почему отец никогда про них не рассказывал? Кто-то же что-то должен о них знать?

На улице было тепло. Даже жарко. Конец мая, а как будто лето уже в самом разгаре. На детской площадке стоял шум и гам. Детишки, визжа, носились друг за другом, катались с горки и качались на качелях. Естественно под присмотром бдительных мамаш, которые периодически окриками пытались снизить царивший на площадке накал детских страстей.

По соседству, за кустами, под тенью только недавно одевшегося в молодую листву тополя кипели иные страсти. Громко стучали по деревянной поверхности стола костяшки домино, сопровождаемые то радостными возгласами, то гулом разочарования. Подумав, я направился к игрокам. Удивительное дело, я знал их всех в лицо, но не знал ни одного из них по имени, поскольку никогда с ними не общался. Я даже не приглашал их на похороны отца – они как-то сами прознали про то, где они будут проходить. А потом припёрлись следом за мной в кафе на поминки. Не прогонять же мне их было. Наоборот, несмотря на то, что их компания была мне неприятна, я даже испытал тогда что-то вроде чувства вины перед ними – за то, что не пригласил. Ведь они составляли основной круг общения моего отца в последние годы. Чуть ли не ближайшие друзья… И вот теперь во мне зародилась надежда, что эти алкаши могут пролить свет на тайны моего отца.

Четверо игроков, двое на двое, громко, вслух, порой нецензурно выражая свои эмоции, с грохотом ударяя по столешнице, выгладывали зигзагообразную змейку из чёрных костяшек. Ещё четверо стояли вокруг, внимательно наблюдая за игрой и ожидая своей очереди занять место проигравших.

– Здравствуйте! – сказал я, подойдя к ним.

– Здорово! – буркнул один из игравших.

Остальные как будто даже не заметили меня. Вероятно, они все были обижены на меня за то, что всегда игнорировал их. За то, что не позвал на похороны отца. Может, за что-то ещё. Но потом я решил, что они просто слишком сконцентрированы на том, что происходит на столе, и в ожидании более подходящего момента стал молча наблюдать за игрой.

Один из игроков вдруг с особой силой шарахнул костяшкой по столу и восторженно крикнул:

– Партия!

Остальные игроки и зрители громко загудели. На столе откуда ни возьмись появились несколько стаканов и эмалированных кружек, и выигравший, достав из-под стола бутылку водки, принялся разливать её. Ещё один игрок кинулся к тополю, снял с сучка пакет и высыпал на стол груду свежих огурцов. Никто из присутствующих даже не поинтересовался, мытые они или нет. Торопливо чокнулись, выпили и, схватив каждый по огурцу, с наслаждением захрустели.

Я о чём-то задумался и на какое-то время отвлёкся от происходящего. Но заметив, что за столом происходит что-то необычное, посмотрел туда, куда были направлены испуганные взоры окружающих. Один из сидевших за столом игроков схватился обеими руками за горло. Его и без того красная физиономия побагровела, глаза полезли из орбит. Дружки-алкаши словно в оцепенении испуганно глядели на него. Наконец один мужик, подскочив, принялся дубасить его по спине.

– Прекратите! – крикнул я и оттолкнул мужика.

Обхватив задыхающегося сзади, я резко поднял его на ноги, а потом так же резко рванул на себя, сдавливая грудную клетку. Он издал громкий свистящий звук, и изо рта у него пулей вылетел здоровенный кусок огурца. И прямо в лоб стоявшему напротив алкашу. Алкаш ойкнул. Наступила напряжённая тишина. Но когда мужик, которого я держал, вдруг громко рыгнул, все радостно загудели и принялись хлопать друг друга по плечу.

Я опустил своего «пациента» на скамью.

– Ну как вы?

Он повернул ко мне свою довольную улыбающуюся физиономию и пробасил:

– Нормально!

Тут все кинулись ко мне и теперь хлопали по плечу меня, что-то при этом говоря, но из-за сливающихся в сплошной гул голосов, трудно было разобрать, что именно. Я растерянно улыбался и кивал.

А тот, что подавился огурцом, протянул мне руку и сказал:

– Михалыч.

– Николай, – ответил я, пожимая его шершавую ладонь.

– Так ты Пашкин сын?

– Ну да.

– Доктор?

Я кивнул.

– Мужик, – сказал Михалыч. – Выпьешь с нами?

– Да я…

Но Михалыч уже наливал водку в обшарпанную эмалированную кружку. Пришлось выпить. Правда, от закуски в виде огурца я отказался.

Михалыч, как проигравший в последнем туре, уступил место другому игроку.

– Простите, – обратился я к нему. – Можно вас кое о чём спросить?

– Спрашивай, чего хочешь.

– Я об отце.

– О Пашке?

– Да. Только давайте отойдём. А то тут шумно.

Михалыч с тоской посмотрел в сторону стола, на котором разворачивалось очередное горячее сражение, и со вздохом сказал:

– Ну давай отойдём.

Мы отошли. Правда, недалеко, так что краем глаза Михалыч всё равно продолжал следить за игрой.

– Скажите, Михалыч, вы ведь давно тут живёте? Я же вас с детства помню.

– Так это… давненько. Ещё пацаном сюда заехал.

– А вы помните, как мы сюда заехали.

– Не особо. Пашка, батя твой, деловой тогда был. Поди ж ты, доктор. Я и не знал, что он в нашем доме живёт, пока ногу не сломал. Я крановщиком работал, на стройке. Ну и как-то раз с крана своего навернулся. Не, не по пьяни, так, может, слегонца с похмелья был. Ну и это… Короче, перелом. Открытый. Меня сразу в больничку. А там батя твой. Починил меня. Через три месяца как новенький был. А потом во дворе его у нас встретил. Ну, он меня тоже узнал, конечно. Я его к нам стал звать, сюда то есть. – Михалыч кивнул в сторону стола, где продолжали резаться в домино. – Да он отказался. Говорю ж, деловой был. Потом, правда, года через два или три, стал иногда захаживать. Редко, правда. Зато всегда со своим приходил и других угощал. Ну, а когда его с работы-то попросили…я уж не помню, два ли, три года тому… вот тут он у нас здесь и прописался. Постоянно то есть…

– Ну, это я знаю, – перебил я Михалыча. – А не общался ли он с кем-то ещё? Может, в гости к кому ходил? Или кто к нему приходил? Я имею в виду, пока меня тут не было?

– Это когда ты студентил, что ли?

– Да. Отец ничего не рассказывал?

Михалыч на мгновение задумался и наконец уверенно сказал:

– Нет. Кроме Юрка, ни с кем не общался.

– Какого Юрка?

– Ну, Юрок! Сосед ваш бывший. Тоже доктор. Не помнишь, что ли?

– А этот. Да, я помню его.

– Он-то к нам даже чаще, чем Пашка заходил. Мировой мужик был. Жалко, что уехал.

– А вы не знаете, куда он переехал?

– Не, не знаю.

– А кто-нибудь может знать?

– Вряд ли. Хотя погодь. Лёшка вроде знает.

– Какой Лёшка?

– Да этот, который на автостоянке работает. Колпак-не-колпак.

Я ничего не понял, особенно про колпак. А поскольку наш старенький «Жигуль», купленный отцом ещё лет пятнадцать назад, всегда стоял возле дома – мы очень редко куда на нём ездили, – я, конечно, не знал, кто работает на автостоянке.

– Лёшка! – крикнул Михалыч. – Подь сюды.

От стола с доминошниками отделился низкорослый смуглый мужичок, скуластый, с немного раскосыми глазами, и подошёл к нам.

– Щиво? – спросил он.

– Слышь, это вот Пашкин сын, Колян, – сказал Михалыч, тыча в меня пальцем.

– Знаю, – отозвался Лёшка.

– Он у тебя спросить чего-то хочет. Ты ему скажи, а я пока пойду…

И Михалыч, воспользовавшись моментом, оставил меня на попечение Лёшки, а сам поспешил к игровому столу.

– Щиво нада? – спросил Лёшка, обращаясь уже ко мне.

– Вас правда Алексеем зовут? – не сдержав любопытства, поинтересовался я.

– Лёшка я, – ответил он.

– А как полностью будет?

– А тебе защем?

– Просто. Интересно, как вас зовут на самом деле. По-настоящему.

– Ассамадин зовут.

– Ассамадин, – повторил я. – А что там Михалыч про какой-то колпак говорил?

– Сам он колпак, – зло бросил Лёшка. – Каракалпак я, понятна? С Узбекстана.

– И давно вы переехали?

– Двась восьм лет.

– Значит, вы переехали позже, чем мы.

Лёшка пожал плечами, оглянулся на играющих и снова спросил меня:

– Так щиво те нада?

– Михалыч сказал, вы можете знать, куда переехал Юрий Иванович, доктор. Сосед наш.

– Какой Юрваныч?

– Ну… Юрок.

– Так и гври, сразу.

Лёшка полез в задний карман брюк и извлёк на свет замусоленную записную книжку.

– Ого! – сказал я. – Не думал, что кто-то ещё пользуется записными книжками. Все уже вроде давно в телефон записывают.

– Телфон плоха. Телфон терять можна.

– Так книжку тоже потерять можно.

– У меня тут написан, – сказал Лёшка, показывая первую страницу, – эта Лёшкин книжка. Приносить на автостоянка.

– И что, приносили? – поинтересовался я.

– Пять раз, – ответил Лёшка и для убедительности продемонстрировал растопыренную пятерню. Затем, перелистнув несколько страниц, сказал: – Вот, нашёл. Улиса Ульянская, дом сорок, кртира двась три.

Я поблагодарил его, и он поспешил вернуться к игровому столу.

Улица Ульяновская находилась в центре города, на другом берегу реки Сызранки. Не ближний свет, но по сравнению с московскими расстояниями, можно сказать, рядом. Дело уже шло к вечеру, и я решил, что отправлюсь к Юрию Ивановичу – хотя для меня он когда-то был просто дядей Юрой – завтра, в воскресенье. Он наверняка будет дома, если только за последние годы не обзавёлся дачей.

* * *

Проснулся я поздно, на часах было уже без четверти одиннадцать. Наспех позавтракав, я дошёл до Выборгской улицы и сел на первый подошедший автобус – 28-й, который за двадцать минут довёз меня почти до самого места, до швейной фабрики, откуда до дома Юрия Ивановича было рукой подать.

Оказалось, он жил точно в такой же панельной пятиэтажке, откуда когда-то переехал. То есть в таком же доме, как и мой. Видимо, от перемены места работы Юрий Иванович не так уж и выиграл. В финансовом смысле, раз за эти годы – а переехал он уже лет пять-шесть как – так и не смог заработать на более пристойное жильё. Ну или, по крайней мере, приобрести в ипотеку.

Я вошёл в подъезд и машинально принюхался. По крайней мере, здесь не воняло мочой. Значит, месторасположение всё же играет роль.

Поднявшись на третий этаж, я позвонил в двадцать третью квартиру. Мне открыла немолодая суровая женщина в поношенном домашнем халате. Я не сразу узнал жену дяди Юры, тётю Нику. Она здорово постарела.

Я поздоровался. Она смерила меня взглядом и буркнула что-то нечленораздельное.

– Вы меня не помните? – спросил я, зачем-то играя лицом, шевеля бровями и качая головой, как будто это должно было помочь ей вспомнить меня.

– А должна? – сердито бросила она.

– Я Коля. Субботин. Ваш сосед снизу. Бывший.

Тётя Ника, она же Вероника Аркадьевна, снова смерила мне взглядом и, не снимая с лица маску суровости, сказала:

– Ну?

– Скажите, а Юрий Иванович дома? – продолжал я и почувствовал, что голос мой вдруг стал на несколько октав выше и какой-то противно-заискивающий. Я прокашлялся и неожиданно низким голосом добавил: – Мне бы повидать его.

– Нет его, – ответила Вероника Аркадьевна.

– А когда будет?

– Когда придёт – тогда придёт.

– А где его можно найти?

– Я почём знаю! – Она вздохнула и, немного смягчившись, сказала: – Во дворе, небось, в домино режется со своими… дружками.

В домино. С дружками. Что-то мне это сильно напомнило. Но Веронике Аркадьевне я этого не сказал. Поблагодарил и пошёл вниз по лестнице.

– Как отец? – крикнула она мне вдогонку.

Я остановился, обернулся и спокойно, как о само собой разумеющемся, сказал:

– Умер.

И пошёл дальше.

Доминошников я нашёл в таком же скверике, как у моего дома, и, что удивительно, тоже по соседству с детской площадкой. Разве что напротив был не жилой дом, а крытый рынок. Получается, что Юрий Иванович, он же дядя Юра, сбежав, видимо по настоянию жены, из как бы неблагополучного района в центр, угодил в точно такую же компанию. Теперь понятно было раздражение и такое недоброжелательное поведение Вероники Аркадьевны. И всё же…

Дядю Юру я узнал сразу. С тех пор, как я видел его в последний раз, он изменился несильно, разве что постарел. На нём был слегка помятый старый пиджак, на голове кепка. Он сидел в компании трёх игроков и, очевидно, собутыльников за столом, кстати говоря, очень похожем на тот, что был возле моего дома. У меня в голове даже возник вопрос: уж не дядя ли Юра был конструктором этих столов?

Подойдя к игрокам, я поздоровался. Целиком погружённые в игру, они что-то пробурчали в ответ, даже не взглянув на меня, впрочем, так же, как, по моему опыту, делают все доминошники во время «турнира».

– Юрий Иванович! – позвал я.

Он с очевидным неудовольствием оторвался от игры и посмотрел на меня. Несколько секунд разглядывал, как будто пытаясь узнать, но не узнавал.

– Дядя Юра, это я, Николай. Коля. Субботин, – подсказал я.

– Колька, ты что ль? – удивился дядя Юра.

Я кивнул.

– Ну-ка погоди-ка.

Дядя Юра снова погрузился в игру. Он окинул взглядом извилистую цепочку чёрных костяшек на столе, затем посмотрел на свои, зажатые в ладони, костяшки. Скорчил зловещую гримасу, замахнулся и, хлопнув по столу, объявил:

– Рыба!

Игроки зашумели и принялись изучать поле битвы и оставшиеся на руках кости.

А дядя Юра выбрался из-за стола и протянул мне руку:

– Ну, здорово, Колька! Какими судьбами?

– Здрасьте, дядь Юр! Мне бы поговорить с вами.

– Обязательно поговорим! Ты сперва расскажи, что у вас нового? Как живёшь? Где работаешь? Как отец? – принялся сыпать вопросами дядя Юра.

– Я, собственно, к вам поэтому и приехал, – ответил я.

– Ну-ну?

– Отец умер.

Дядя Юра на мгновение застыл, уставившись в землю, потом медленно поднял взгляд и спросил:

– Когда?

– Шестнадцатого.

– Как шестнадцатого? Это же… десять дней назад.

Я кивнул.

– А почему же ты раньше… Почему не сообщил?

– Извините, но я даже вашего номера телефона не знал. И вашего адреса у меня не было. Я только вчера узнал. Мне там сказал… этот, как его… Лёшка.

– Какой Лёшка?

– Который на автостоянке работает. Только он не Лёшка, просто его все так зовут, а у него какое-то другое имя, нерусское.

– Ассамадин, – вспомнил дядя Юра. – Да, да, я давал ему адрес. Перед самым переездом. У него сердечко пошаливало – тахикардия, по-моему, и он у меня лечился. Ну, а потом не захотел больше ни к какому другому врачу. Он, помню, вообще врачей не жаловал. Только он ко мне так ни разу и не приехал. Я уж думал, не помер ли. Значит, живой.

– Живой, – подтвердил я.

– А с отцом что?

– Инфаркт. Я домой с дежурства пришёл, а он уже…

– Соболезную, – вздохнул дядя Юра и положил руку мне на плечо.

– А я честное слово не знал, как вас найти. Вчера случайно получилось, и я сразу к вам. Извините…

– Ладно, не извиняйся. Где похоронили-то?

– На Новом Уваровском.

– Хорошо, рядышком. Надо будет съездить к нему. Ты мне потом номер участка чиркани. А сейчас… – Дядя Юра искоса посмотрел на меня. – Надо бы того – помянуть, что ли. Ты как?

– Да я-то не против. А что скажет Вероника Аркадьевна?

– А причём здесь она?

– Ну, я сперва к вам домой зашёл, я же не знал где вас искать.

– И что ты ей сказал?

– Ничего. То есть я спросил, где вы. Ну и сказал, кто я.

– А про отца?

– Про отца тоже сказал.

– Плохо.

– Почему? – не понял я.

– Потому что теперь она догадается, куда я пропал. Будет потом доставать меня… Ну и чёрт с ней! – неожиданно сказал дядя Юра. – У тебя как с деньгами?

– Да пока есть.

– Тогда пошли в «Трактиръ». Это у нас тут ресторанчик такой. Рядышком, за углом. Посидим, помянем, а?

– Конечно, – согласился я.

* * *

– Ну, о чём ты хотел поговорить? – спросил дядя Юра, наполняя рюмки водкой.

Официант хотел сам обслужить нас, но дядя Юра сказал, что не может ему доверить такое важное дело.

– Об отце, – сказал я.

– Это понятно. А что конкретно? Только давай сперва выпьем.

– Конечно, – сказал я.

Мы выпили, не чокаясь. Дядя Юра подцепил вилкой солёного груздя, макнул его в сметану и, отправив в рот, принялся с наслаждением жевать, слегка прикрыв глаза.

– Ну? – наконец спросил он, посмотрев на меня.

– Скажите, а вы в наш дом переехали до нас или после нас?

– Э, да я там родился. А потом, когда женился, мои родители решили за город перебраться, домик прикупили. Правда, когда они… ушли, мы с женой этот домик продали, хотя жалко было – я там собирался дачу устроить. Ну так вот, а деньги, что от продажи выручили, использовали в качестве доплаты. Здешняя квартира-то подороже, чем старая: во-первых, центр, а во-вторых старая-то двушка была, а эта трёхкомнатная.

– А вы помните, как мы переехали?

– Помню, конечно. Дело вечером было, поздно. Я как раз перед сном покурить вышел. Моя-то мне дома дымить не позволяла. А тут вы подъехали. Я ещё удивился – машина какая-то крутая была. А из неё вылезают какие-то… Ну и предложил помочь вещи донести. У вас вещей-то было – кот наплакал. Два чемодана, да один свёрток – ты. Ну, ещё коляска. Так и познакомились.

– А отец не рассказывал, откуда у них эта квартира взялась?

– Не помню. Вроде нет. Ну, может, купили? Или в наследство досталась. Хотя нет, там до вас совсем чужие люди жили. Значит, купили.

– Выходит, что так, – согласился я. – Вот только на какие деньги?

– На какие? – переспросил дядя Юра и пожал плечами. – Так… родители могли дать. Его или её. Хотя нет, его не могли – он же детдомовский.

– В том-то и дело. А родителей… матери… я тоже никогда не видел.

– Так она не местная. Как и Пашка.

– В каком смысле?

– Они же оба из Самары. Ты что, не знал?

– Нет.

Я машинально потёр лоб – вот ещё одно открытие.

– Ну ты даёшь! – воскликнул дядя Юра.

– Как же они сюда попали?

– Вот это я не помню. Пашка вроде говорил что-то… а может, и нет. Помню только, что они ещё там, в Самаре, познакомились и поженились. Он, кажется, только в ординатуру поступил, а она… училище какое-то окончила. Но не медицинское, точно. Когда они сюда приехали, отец твой сразу в нашей больнице работать стал. Видать, кто-то его пристроил – к нам тогда попасть сложно было. А Тамара, мать твоя, она… нет, она нигде не работала, с тобой сидела, пока…

– Пока не сбежала? – сердито проговорил я.

– Ну да, – сказал дядя Юра. – Уж не знаю, что там у вас произошло – Пашка об этом за все годы ни разу не обмолвился.

– Мне он тоже так ничего и не сказал. А когда умер… – Я вытащил из кармана фотографию и протянул дяде Юре. – У него в руке было это.

Дядя Юра, наверное, с минуту молча разглядывал фотографию и наконец сказал:

– М-да.

И вернул мне карточку.

– А за все эти годы, что вы знали отца, не было ли чего-то такого… странного? – спросил я.

– В каком смысле?

– Ну, может, отец встречался с какими-то людьми… странными?

– Странными? Послушай, Коль, да мы все в какой-то степени странные, каждый по-своему. Особенно, когда…

И дядя Юра слегка хлопнул себя тыльной стороной ладони по горлу.

– Нет, я не об этом.

– А о чём?

– Я имею в виду, не было ли в его жизни чего-то… криминального?

– Ну ты даёшь! Ты что, своего отца не знаешь? Да он никогда ни с кого копейки не брал. Нет, ну подарки, конечно, принимал. Скромные, если. А откуда у народа деньги на нескромные? Так, кто бутылочку поднесёт, кто конфет. И мне тоже подносили. Откуда, ты думаешь, у нас дома всегда коньяк водился? Не на свои же покупали. На свои я отродясь ничего дороже водки не покупал. Собственно, поэтому я в последнее время только её и употребляю. Только, тсс! Веронике ни слова.

– А не мог он, скажем, каких-нибудь мафиози лечить? – поинтересовался я. – Тайком?

– «Мафиози», – передразнил дядя Юра. – Тут тебе не Сицилия, тут Сызрань. Конечно, всякие пациенты попадаются. Но чтобы как-то тайком, нелегально, так сказать – о таком не слышал. А почему ты спрашиваешь?

– Ко мне пришли какие-то странные люди и стали требовать, чтобы я вернул им долг отца.

– Может, жулики какие-то? Сейчас таких полно развелось. Или эти… коллекторы. У Пашки кредитов не было?

– Понятия не имею. Я тоже их сперва за коллекторов принял, но они больше на бандитов похожи.

– Ну, мало ли кто на кого похож. А кредит он мог, пожалуй, взять. Он чего-нибудь дорогое в последнее время не покупал?

– Да нет.

– Телевизор или холодильник?

– Нет.

– Странно, – пробормотал дядя Юра.

– Вот и я о том же. Я попробовал поискать дома, но ничего такого подозрительного не нашёл.

– А ты хорошо искал?

– Да вроде хорошо. Если бы я ещё знал, что искать. И где.

– Ну, насчёт «что» я тебе не подскажу, а насчёт «где»… Возможно, у него есть тайник.

– Да я все его тайники знаю. Он постоянно там от меня бутылки прятал.

– Одно дело бутылки, – сказал дядя Юра, а другое дело… – Он сунул руку во внутренний карман пиджака и извлёк оттуда маленькую плоскую фляжку. – Видал? Вот я её, к примеру, в письменном столе прячу. Только не в ящике, а над ним – ящик приоткрываю и изнутри к столешнице липкой лентой приклеиваю. Ника ящик открывает, рукой шасть-шасть, а там пусто. А сверху-то пощупать не догадается.

– Забавно, – сказал я, усмехнувшись.

– Не забавно, а практично, – отозвался дядя Юра, наполняя рюмки. – Ну, давай ещё выпьем за Пашку. Хороший мужик был. Царство ему небесное.

Больше никакой полезной информации я от дяди Юры не получил, а то, что он мне рассказал, только ещё больше добавило туману в прошлое моих родителей. Мы просидели в ресторане ещё часа два. Я проводил дядю Юру до дома, поскольку на ногах он стоял не очень твёрдо, и даже поднялся с ним на этаж. Но дожидаться, пока Вероника Аркадьевна откроет дверь, предусмотрительно не стал.

Было уже около четырёх пополудни, когда я сошёл с автобуса и направился к дому. Проходя мимо своего «Жигуля», я машинально подумал, что уже месяца два или три не садился за руль. И тут же в уме прикинул, сколько он может стоить, если его продать. Впрочем на двести миллионов он всё равно не потянет. Может тогда просто сесть в него и рвануть куда-нибудь подальше, пока всё не уляжется, пока те странные люди не перестанут требовать с меня какие-то мифические деньги.

Я подошёл к подъезду и едва взялся за ручку двери, как в кармане запиликал мобильник. Неизвестный номер. Я ответил.

– Время вышло, – послышалось в трубке.

– Да, я знаю, – неожиданно сдавленным голосом ответил я. – Но я… я пока не нашёл. Я пока…

– Тебя вчера предупредили?

– Да, но…

Сзади меня оглушительно бабахнуло, так что уши заложило, а в голове как будто ударили в колокол. Я вздрогнул и обернулся. На том месте, где только что стоял мой автомобиль полыхал гигантский факел, и в небо взмывали клубы густого чёрного дыма.

## Глава четвёртая

– Я же вам говорил, отдайте деньги, – раздражённо произнёс всё тот же то ли следователь, то ли дознаватель, с которым я беседовал накануне в отделе полиции. – Теперь по вашей милости оформлять вот это всё.

Он с тоской посмотрел на залитый пеной чёрный остов того, что ещё недавно было моей машиной. Пожарные уже уехали, но вокруг всё ещё стояла толпа зевак.

– Но как вы не поймёте! – взвился я. – У меня нет этих денег! Я понятия не имею, чего от меня хотят.

– Я тем более, – буркнул то ли следователь, то ли дознаватель.

– Но их же надо схватить, арестовать и…

– Арестовать? Вы знаете, кто это сделал?

– Да. То есть не совсем.

– Имена? Фамилии? Адреса?

– Я не знаю, – растерянно пробормотал я.

– Вот видите! Так кого же прикажете арестовывать?

– И вы даже не будете их искать?

– Кого?

– Ну… этих. Кто взорвал.

– А может, вы сами взорвали? – пристально взглянув на меня, сказал то ли следователь, то ли дознаватель.

Я чуть не поперхнулся.

– Я? Да… да вы что! Зачем мне…

– Ваша машина застрахована?

– Конечно!

– Ага! Вот и мотив! Хотите получить страховое возмещение?

– Погодите! Какое возмещение? Это же простое ОСАГО.

– Ну, значит, сами виноваты – надо было приобретать полную страховку.

– Вы хотите сказать…

– Я ничего не хочу сказать, – перебил меня то ли следователь, то ли дознаватель. – В понедельник после обеда зайдите ко мне. Попробуем как-нибудь оформить. Например, как самовозгорание. А сейчас мне некогда, у меня ещё…

Он не договорил, что ещё, и, сев в припаркованную рядом полицейскую Ладу, укатил.

– Здорово, Колян!

Я обернулся. Это был Михалыч.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Твоя, что ли? – Михалыч кивнул на останки моей машины.

– Была. Наша с отцом.

– Чой-то с ней?

– Самовозгорание, – вздохнув, ответил я.

– А-а, – протянул Михалыч. – Ну, тогда ладно.

У меня в кармане зазвонил телефон. Снова неизвестный номер.

– Алло?

– Это было второе предупреждение. Даём тебе ещё сутки. И если снова к ментам сунешься, пеняй на себя.

Я машинально огляделся, полагая, что звонивший находится где-то поблизости. Но ни худощавого, ни мордоворота нигде видно не было.

– Не хочешь, партейку с нами? – спросил Михалыч. – Заодно здоровье поправишь, а?

– Нет, спасибо, – сказал я.

Войдя в квартиру, я принялся искать деньги или что-то, что могло подсказать, где эти деньги могут находиться. Хотя я до сих пор не верил, что мой покойный отец мог как-то быть связан с этими проклятыми двумястами миллионами.

Я прошёлся по всём тайникам отца, но нигде не нашёл и намёка на какие-нибудь деньги. Я уже отчаялся, когда вдруг в жестяной банке с пшёнкой, обнаружил небольшую фляжку. Потряс. Фляжка была полная. Я открыл её и понюхал. Это был коньяк. Видимо, отец припрятал его для особого случая. Я подумал, что этот случай как раз настал и сделал большой глоток. Внезапно в голове вспыхнула какая-то мысль и тут же улетучилась. Я даже не успел ухватиться за неё. Тогда я решил сделать ещё глоток. И ещё. После третьего глотка я тупо уставился на фляжку, словно именно она должна была дать мне подсказку. И она дала.

Забыв обо всём, я бросился в большую комнату, бывшую комнату отца, где возле окна стоял письменный стол, который, впрочем, редко использовался по назначению. Отец, помимо всякой мелочи, хранил в нём носки и нижнее бельё. Я рывком выдернул верхний ящик и, просунув руку, стал ощупывать столешницу изнутри. И нашёл. Что-то тонкое, завёрнутое в целлофан, было приклеено липкой лентой.

Осторожно, стараясь ничего не повредить, я оторвал липкую ленту и извлёк на свет прозрачный пакет, в котором была… сберегательная книжка. Боже! Да я таких с детства не видел. Я вытащил книжку и торопливо раскрыл. Сказать, что её содержание сильно удивило меня – значит, не сказать ничего. Я был ошеломлён. Судя по записям, тридцать лет назад, то есть когда я родился, на книжку было внесено два миллиона рублей. Затем ежегодно, аккурат в мой день рождения, на книжку поступало ещё по миллиону рублей. И теперь сумма на книжке составляла двадцать с лишним миллионов, включая накопленные проценты. Последняя запись была сделана в год моего восемнадцатилетия. Стало быть, процентами за прошедшие с тех пор двенадцать лет могло набежать ещё под миллион, а то и больше. У меня аж дух перехватило. Я тупо пялился в эту сберкнижку, не веря своим глазам и совершенно ничего не понимая. Я даже на какое-то время забыл про двести миллионов, которые с меня требовали бандюки, – так сильно поразила меня эта находка.

Я должен был немедленно узнать, откуда у отца такие деньги и почему он прятал их от меня. Впрочем, о втором теперь спросить уже было не у кого, а вот о первом… Я сунул ноги в кроссовки и выбежал из квартиры.

Банк встретил меня запертыми дверями, на которых русским языком, крупными буквами (видимо, для особо недоверчивых) было написано, что воскресенье – выходной. Я подошёл к банкомату и, сунув в него свою карточку, снял все оставшиеся на счету деньги – восемь тысяч девятьсот рублей. Что я, зря что ли в банк припёрся? Там ещё оставалась какая-то мелочь, которую всё равно снять было нельзя, но она уже никакой роли не играла. Главное, что банк был закрыт, а значит, то, зачем я, собственно, туда пришёл, мне всё равно узнать не удастся.

И я вернулся домой.

* * *

На следующий день чуть свет, я был уже на ногах. Торопливо позавтракал и отправился в банк. Периодически поглядывая на часы, я видел, что ещё рано, и пытался сбавить темп, но ноги сами несли меня вперёд. В результате я был у дверей банка за пятнадцать минут до открытия и вынужден был топтаться на месте, то заходя в «предбанник», где уже собралась группа нетерпеливых старушек, то выходя на воздух, где дымили сигаретами не менее нетерпеливые старички. Я порадовался, что догадался надеть ветровку. Погода в мае обманчивая. Вот и теперь солнце ярко светило, но на улице было от силы градусов пятнадцать.

Едва двери банка отворились, толпа пенсионеров, подхватив меня, хлынула внутрь. Отчаянно сопротивляясь, я смог задержаться у аппарата, выдающего номера, и, взяв талончик, стал ждать своей очереди.

Наконец прозвучал мой номер, и я подошёл к клерку.

– Мне нужно узнать, откуда на этот счёт поступали деньги, – сказал я и протянул ему сберкнижку.

Молодой прыщавый клерк взял её и несколько секунд таращился на сберкнижку, будто совершенно не понимая, что это такое. Потом он всё же догадался раскрыть её.

– М-можно ваш паспорт?

Я дал ему свой паспорт, который он тоже чересчур долго изучал и наконец изрёк:

– Простите, но это не ваш паспорт.

– Что значит, не мой? – воскликнул я.

– Здесь написано: Николай Павлович, а… – он вернулся к сберкнижке, – счёт открыт на имя Павла Александровича.

– Но я и есть Николай Павлович! А Павел Александрович – мой отец.

– Да? – Клерк снова посмотрел в мой паспорт, затем на меня, словно сравнивая фотографию с оригиналом, и принялся щёлкать по клавишам компьютера. – Но у нас нет вашей доверенности?

– Какой ещё доверенности?

– Ну… то есть доверенности вашего отца на вас. Или вы принесли от нотариуса?

– Ничего я не принёс!

– Простите, но мы можем дать информацию только владельцу счёта или его доверенному лицу.

– Но я же сын!

– Простите, но так полагается.

– Мой отец умер.

– Простите…

– Да прекратите вы извиняться! Я же не прошу вас выдать мне эти деньги, я только хочу узнать, кто их переводил, понимаете?

– Простите… – снова пробормотал клерк и, соскользнув со своего стула, куда-то убежал.

– Чёрт! – прошептал я и легонько хлопнул ладонью по стойке.

Не прошло и минуты, как клерк вернулся в сопровождении заведующей отделением, строгой женщины в очках, в костюме, с платком на шее.

Она изучила мой паспорт, затем сберкнижку, как-то странно покачав при этом головой, и, вернув мне документы, сказала:

– Николай Павлович, вам необходимо обратиться к нотариусу, который ведёт наследственное дело.

– Но у меня нет… – растерянно пробормотал я.

– Тогда вам нужно обратиться в нотариальную контору, чтобы открыли наследственное дело. Нотариус пришлёт нам запрос, и мы официально сообщим ему о состоянии счёта.

– Людмила Валерьевна, – обратился я к ней, прочитав имя-отчество на бейджике, пришпиленном к лацкану пиджака, – состояние счёта я и так примерно представляю себе. – Я помахал сберкнижкой. – Мне нужно узнать, откуда взялись эти деньги.

– А эту информацию, мы сможем вам дать, только когда вы вступите в наследство, – ответила она.

– И когда это произойдёт?

– Через полгода после смерти наследодателя.

– Полгода?!

Заведующая развела руками:

– Таков закон.

Я рассеянно поблагодарил её и вышел на улицу.

Ну и что теперь делать? В доме денег нет точно, я обследовал все возможные и невозможные места, где можно было хоть что-нибудь спрятать, разве что полы не вскрывал. Ну, если бы у нас был паркет, то ещё можно было предположить, что под какими-нибудь дощечками есть тайник. Но полы в нашей квартире были покрыты обыкновенным линолеумом, и вряд ли отцу когда-либо приходило в голову отодрать его и выдолбить в бетоне ямку, да такую, куда поместятся двести миллионов рублей. После того, как я обнаружил отцовскую сберкнижку, которую он, оказывается, всю жизнь прятал от меня, я почти поверил, что отец действительно имеет какое-то отношение к тем деньгам, о которых талдычили бандюки. Я надеялся разыскать того, кто посылал отцу деньги, и расспросить его – может, он знает что-то о тех призрачных миллионах, или хотя бы подскажет, где искать. Но теперь и эта надежда улетучилась.

Я зашёл в магазин и купил бутылку дешёвого коньяка. Отыскал неподалёку пустую скамеечку в сквере и сел с намерением сейчас же напиться. Рядом никого не было, но за спиной у меня стоял шум, гам, визг. Я подошёл к кустам, загораживающим вид, раздвинул ветви и увидал детскую площадку, почти такую же, как та, что была у моего дома, только вдвое больше. Десятка два детей носились вокруг всевозможных горок, забирались на них, скатывались или спрыгивали вниз, отважно раскачивались на качелях, то и дело норовя пнуть кого-нибудь. Подобное соседство совсем не располагало к выпивке – я, в отличие отцовских дворовых дружков, не мог пить под такой аккомпанемент, мне было неловко, даже стыдно.

Я уже повернулся было, чтобы пойти искать какое-нибудь более подходящее место, чтобы отдаться в объятия Бахуса, как вдруг услышал пронзительный женский крик и сразу раздавшийся за этим громкий плач. Я сунул бутылку в карман ветровки и побежал в сторону детской площадки.

Возле одной из горок, на земле, лежал мальчишка лет пяти и отчаянно голосил. Рядом стояла женщина в мешковатом костюме и дурацкой шляпке и кому-то звонила по сотовому телефону. Я подошёл к мальчишке и склонился над ним. Красный как рак, зажмурившись, он ревел и бил правой рукой себя по ноге, левая рука, слегка отведённая в сторону, плетью лежала на земле.

Я склонился над ним и осторожно ощупал левую руку. Мальчишка открыл глаза, испуганно посмотрел на меня и завопил ещё громче.

– Что вы делаете? – взвизгнула женщина в дурацкой шляпке, бросаясь ко мне.

– Пытаюсь ему помочь, – спокойно ответил я.

– Уберите руки! Ему нужен врач.

– Я и есть врач.

– Врач? Какой ещё врач? – недоверчиво переспросила женщина, покосившись на торчавшую у меня из кармана ветровки бутылку.