Дария Стар
Не сдавайся до рассвета

Глава 1

Дисклеймер

Все персонажи и события, описанные в данной книге, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми или событиями являются случайными. В тексте присутствует ненормативная лексика, сцены эротического характера и элементы насилия. Книга предназначена исключительно для лиц, достигших 18 лет.

От автора

Дорогой читатель,

Герои этой книги встречаются не только здесь. Их истории переплетаются и в других моих произведениях:

1) «Каменный – остров Сапфир» – Диана и Денис;

2) «Те, кто тонет в тишине» – Кира и Егор;

3) «Звезда на краю» – Стелла и Тимур.

Настоятельно рекомендую начать именно с первой книги, так как основной сюжет и раскрытие сюжета начинается с неё. Основной путь начинается этих героев с книги 2: «Те, кто тонет в тишине» – Кира и Егор.

Я буду искренне рада вашим отзывам, мыслям и эмоциям после прочтения. Для меня это – бесценный диалог с вами.

Желаю приятного путешествия по страницам этой истории!

С теплом,

Дария Стар

Мэт

Видите, этот захват за шею? А этот двойной суплекс, когда оба плеча впиваются в мат? А удар топором – когда ладони сцеплены, и вся твоя сила врезается в грудную клетку противника?

Это больно.

Но мы – рестлеры – бьём друг друга всерьёз. Не для драки. Для зрелища. Чтобы зал взорвался криками, чтобы дети замерли с открытыми ртами, а девчонки в первых рядах вцеплялись в кресла. Иногда даже кровь летит. Но оно того стоит.

Любой, кто выходит на этот ринг, знает, на что подписался.

Я – тем более.

Всё детство прожигал глаза перед теликом, смотря записи WWE. Гольдберг, Андертейкер, Рок… Они были богами в моих глазах. А потом, когда подрос, узнал, что в России тоже есть рестлинг.

Жалкие подвальные федерации. Полупустые залы. Пьяные зрители, кричащие «Да разъебите уже друг другу морды!».

Меня это бесило.

Но я всё равно пришёл. Потому что это моё.

– Мэт, ты понял, как делать «Канадский разрушитель»? – тренер, красный от усталости, но орет на меня.

Я притворно хмурюсь, пряча ухмылку:

– Не-а. Покажите ещё разок?

Они уже на грани. А я – нет.

Потому что я готов повторять это хоть сто раз.

Пока не стану лучшим.

Пока моё имя не будут кричать не двадцать человек в подвале, а тысячи на стадионе.

Пока не добьюсь своего.

Я – Мэт. Матвей Седых, если по паспорту. Но паспорт мне до лампочки.

Рестлер – вот кто я.

Ну ладно, пока ещё не рестлер. Пока – сопляк, который мечтает.

Но это ненадолго.

Каждый вечер – одно и то же. Уткнулся в экран, смотрю реслинг в озвучке Фоменко, а после разборы приёмов. Германский суплекс. Булл-хэммер. Спирбомб в угол ринга. Записываю в тетрадку, которую прячу под подушку. Смешно? Пошли нахер.

Сегодня повезло – пустили на ковёр. Настоящие мужики, с опытом и шрамами, тратят своё время на то, чтобы объяснять мне, как правильно завалить корпус при приёме.

– Мэт, берешь захват… Нет, блять, не так! Смотри ещё раз!

Я смотрю. Я всегда смотрю.

Кровь из носа? Бывало. Сломанный палец? Фигня. Стертые в кровь колени? Значит, тренировался недостаточно.

Потому что в подвальных федерациях, куда меня пока пускают только зрителем, дерутся по-настоящему. Никаких постановок. Никаких страховок.

Ты либо выжимаешь из себя всё, либо тебя выносят вперед ногами.

И я выжму. Обязательно выжму.

Потому что когда-нибудь мой «Чёрный восход» будет валить соперников не в вонючем подвале, а на арене, где толпа будет орать моё имя.

А сегодня…

Сегодня я снова уйду с тренировки последним. С окровавленными кулаками. С трясущимися руками.

И завтра приду снова.

Потому что иначе – никак.

– Завтра твой первый бой, сопляк, – Сидорович швыряет мне фразу грозно. Знаю, старый хрыч меня любит. Иначе зачем бы полгода подряд вбивал мне в башку основы?

– Вова, ты серьёзно? – не верю ушам.

Сидора глаза сужаются в щели.

– Ещё раз такой тупой вопрос – и пойдёшь вон из зала. Нахуй. Без права возврата.

Мои кулаки сами сжимаются. В груди – адреналиновый ураган.

– Кого рвать буду?

– Петровича. «Уральский Мамонт». Сто кило живого веса.

Ха. Отлично. Пусть толпа увидит, как их «Мамонт» получит мой «Чёрный Восход» прямо в солнечное сплетение.

– Ты проиграешь, – Сидор говорит безапелляционно. – Но проиграешь красиво.

В голове уже вижу:

Кровь на матах.

Воющие фанаты.

Моя победа – мой первый шаг к славе.

– Мэт! – орет Сидор. – Хватит мечтать! Покажи мне этот ебучий суплекс ещё раз.

И я показываю.

Снова.

И снова.

Пока пальцы не онемеют от боли.

Потому что завтра – мой день.

Мой первый бой.

Моя первая кровь.

Ева

Когда я выхожу из клуба, в городе остаются только три категории людей: пьяницы, ночные работники и те счастливчики, у которых есть на кого опереться. Я, разумеется, отношусь ко второй группе. Первая слишком пахнет, третья – слишком скучна.

– Ева. – голос Мариса вырывает меня из созерцания безлюдной улицы. Он стоит в дверях, освещённый неоновой вывеской, как персонаж плохого нуара.

– Опять предложение, от которого нельзя отказаться? – спрашиваю я, закуривая. Дым смешивается с морозным воздухом, создавая иллюзию тепла.

– Завтра разогрев в «Граните». Пять тысяч за час.

– Ты имеешь в виду тот момент, когда я должна изображать восторг от внимания пятидесятилетних мужиков? – делаю глоток ледяного воздуха. – Как поэтично.

Марис пожимает плечами:

– Ты можешь представлять, что это балет. «Лебединое озеро» для тех, кто не добрался до Оперного.

– Остроумно. Ключи дашь или будем продолжать этот увлекательный диалог?

Он бросает мне связку, которая падает с металлическим звоном.

– Там никого до утра.

– Идеально. Как раз успею разложить по полочкам своё падение в бездну.

– Ты слишком драматизируешь, куколка.

– Нет, Марис, я просто достаточно умна, чтобы называть вещи своими именами. – поворачиваюсь к нему спиной. – Пришли адрес. И постарайся не забыть про ту часть, где мне платят.

Последний автобус подъезжает точно по расписанию. Как и всё в моей жизни – предсказуемо, холодно и без намёка на волшебство. Разве что кондуктор сегодня не хамит. Видимо, и у бездушных механизмов этого города бывают сбои.

⋆｡˚☽˚｡⋆

Выхожу из автобуса там, где не положено. За два квартала до дома притулился мой «храм искусства» – клуб «Гранит», больше похожий на сарай для хранения разбитых надежд. Но у каждого своя Голгофа, и моя почему-то всегда оказывается в подвалах.

Преимущества ситуации, если их можно так назвать:

Во-первых, сегодняшний рекогносцировочный визит избавит завтра от необходимости изучать пространство под восхищёнными взглядами посетителей.

Во-вторых, географическая близость к жилищу. Хотя сейчас это преимущество кажется сомнительным…

Недостатки (куда же без них):

Во-первых, небеса разверзлись с таким рвением, будто решили окончательно смыть меня в канализацию.

Во-вторых, усталость – не просто физическая, а какая-то экзистенциальная. В девятнадцать лет я ношу в себе усталость женщины, прожившей три жизни и разочаровавшейся во всех.

Мокрая, как речная нимфа после заплыва, я барахтаюсь с упрямым замком. Металл холоден и равнодушен к моим усилиям. Наконец дверь поддаётся с звуком, похожим на издёвку.

Интересно, судьба намерена вечно демонстрировать мне исключительно свою тыльную сторону? Хотелось бы верить, что, хотя бы эстетически безупречную – округлую, упругую, достойную восхищения. Но кто я такая, чтобы предъявлять требования вселенной?

Захожу в зал. Полуподвальное пространство, пропитанное запахом пота, пыли и несбывшихся обещаний. Но есть ринг. И этого достаточно.

Сбрасываю промокшую верхнюю одежду. Под ней – растянутая майка и лосины, мой рабочий «костюм принцессы». Босые ноги касаются холодного пола. Наверху, за тонкой крышей, дождь выстукивает сложный ритм. Возможно, это музыка моей жизни – неровная, диссонирующая, но завораживающая в своём хаосе.

Начинаю движение. Не танец – скорее, визуализацию внутренней бури. Каждый поворот, каждый прыжок – это слово в моём безмолвном монологе. Если остановлюсь, рискую никогда больше не начать.

Внезапно – нарушение тишины. Не звук, а само присутствие. Кто-то вошёл.

Не прерывая движения, бросаю в пустоту:

– Если за деньгами – денег нет.

Ответом становится грубоватый смех, слишком реальный для моего воображения.

– Что ты тут делаешь?

Поворачиваюсь, отбрасывая мокрую прядь волос. В дверном проёме – силуэт, подсвеченный уличным фонарём. Мужчина. Не призрак, к сожалению.

– Я танцую. Разве не очевидно? – голос звучит резче, чем я планировала.

Он делает шаг вперёд, и свет выхватывает детали: широкие плечи, небрежно откинутые кудрявые волосы на макушке, взгляд, в котором читается… что? Любопытство? Раздражение? Или то самое узнавание, когда встречаешь родственную душу в самом неожиданном месте?

– Тут не место для танцев, – бросает он, словно роняет гирю на паркет.

Я задерживаю вздох – не из-за его слов, нет. Просто воздух здесь густой, как сироп из дешёвых оправданий.

– Ты прав, – отвечаю я, голосом, в котором ровно столько сладости, чтобы вызвать диабет. – Здесь действительно не место для танцев.

Наклоняюсь за свитером и курткой медленно, с грацией кошки, которая только что опрокинула вазу, но уже знает, как сделать вид, будто это был шедевр.

Прохожу так близко, что он ощущает холод моей кожи – мокрой от дождя, от жизни, от всего этого бесконечного спектакля. О, как трогательно: этот неуклюжий цирковой медведь даже дыхание затаил.

У двери поворачиваюсь ровно настолько, чтобы бросить последнюю фразу, отточенную, как лезвие:

– Зато идеально для таких, как ты.

Пауза.

– Грубых.

Еще пауза. Дольше, чем его терпение.

– Предсказуемых.

И ухожу, оставив дверь распахнутой. Пусть этот жалкий сквозняк выдует из помещения всю его напыщенность – вместе с пылью его амбиций.

А он? Он стоит. Сжал кулаки, будто может раздавить в них мои слова. Но они уже в нём. Как ржавчина. Как осадок плохого вина.

А я? Я на улице. Смеюсь сквозь дождь, потому что знаю:

Разбить мужское эго – проще, чем хрустальную туфельку.

Всего три слова – и король уже голый. А я? Я просто поправляю корону.

Кто молодец? Я молодец.

Я Ева —Маренкова.

Глава 2

Мэт

Заворачиваю на парковку, глушу двигатель. Мотоцикл ещё дрожит, будто не хочет отпускать бой. Снимаю шлем – тяжело, резко, как хук в корпус – вешаю на руль. Пальцами прохожусь по волосам, пытаясь привести в порядок хаос, но это война без шансов на победу. Шаг – два – и вот он, дом. Встречает, как всегда, молча. Каменная крепость. Тут я не прячусь – тут я перезаряжаюсь.

Отец на кухне. Бумаги, очки, серьёзный вид. Опять, наверное, благотворительность. Почти всю мою жизнь он всё спасает мир.

– Отец, – салютую двумя пальцами. К холодильнику. После тренировки – зверь в желудке просыпается, требует жрать.

– Сын.

Вот и весь наш диалог. Нормально. Без соплей. Мы не из тех, кто обнимается по каждому поводу. Это прерогатива сестрицы – она больше по семейным делам.

– Как на тренировках?

Он не знает. Не знает, что я уже полгода как выкинул бокс на свалку. Что я учусь ломать людей не только кулаками, но и плечами, бросками. Суплексами, «топорами», захватами. Что я теперь не боксёр. Я рестлер. Но меньше знаешь – крепче спишь, да?

– Всё круто, – отвечаю, не моргнув.

– Не хочешь мне ничего рассказать? – он снимает очки. Кладёт их на стол. Смотрит так, будто видит сквозь кожу. Под кожу. В самую суть.

– Нет. Просто голодный, дома жрать нечего. – достаю сэндвич с красной рыбой. Крышка холодильника хлопает, я поворачиваюсь, облокачиваюсь на столешницу. Смотрю прямо на него. Прямо, но не вызывающе. Просто – крепко.

– Матвей… я тебе не враг. Вот скажи, я достоин уважения?

– Достоин. Что за глупый вопрос? – откусываю. Жую. Спокойно. Как будто разговор не лезет под рёбра.

– Тогда почему я узнаю от других, что ты забросил бокс? Полгода. Полгода, Матвей. Ты связался с кем-то?

Улыбка рвётся наружу, но я держу. Не показываю клыки. Пока нет. Пока.

Внутри уже кипит. Не от стыда. От ярости. От того, что он думает – я сбился. Что я потерял путь. А я его только нашёл.

– Связался? – повторяю тихо. – Да.

Он не успевает выдохнуть – я уже добиваю:

– С самим собой. С тем, кем должен был стать ещё в детстве.

Он смотрит, как на чужака. А я? Я впервые чувствую себя настоящим. Не маска, не роль. Это я. Целиком.

– В боксе ты был хорош.

– В рестлинге – я зверь.

Пауза. Он моргает, будто пытается прожечь меня взглядом. Не выйдет.

– Это цирк, Матвей. Не спорт.

– Там тоже ломают кости, отец. Только с музыкой.

– Там шоу. Там фальшь.

– А ты думаешь, на ринге в боксе все честные? Думаешь, там без игры? Без продажных судей, договорняков и подстав?

Молчит. А я давлю дальше.

– Там я был просто ещё один. Здесь – я становлюсь чем-то большим. Не просто кулаком.

Историей. Характером. Легендой.

Отец встаёт. Медленно. Будто чувствует, что сын уже не мальчик. Не пацан, а мужчина. Своим путём. Своими правилами.

– И ради этого ты готов сжечь мосты?

– Я не сжигаю. Я строю новые. Из костей, если надо. Из боли. Из упрямства.

Он смотрит. Долго. И будто впервые видит. Не оболочку. Не фамилию. А пламя внутри.

Я доедаю сэндвич. Кладу упаковку в мусорку.

– Спасибо за еду.

Выхожу с кухни. Хлопать дверью не в моём стиле. Ярость тише. Она копится – как сила перед суплексом. Как дыхание перед прыжком с каната.

И вот – нарисовалась. На лестнице. Моя сестрица. Стоит, руки в боки, как будто мир ей что-то должен.

– Это ты меня сдала, Арюфета? – шиплю, чтоб отец не услышал. Голос – как захват с захлёстом. Мягкий, но с подрезом.

– Я, конечно, иногда бываю стервой, – отвечает она, прищурившись. – Но не настолько. Так что прибереги яд для других своих жертв.

– Ты хоть знаешь, кто меня слил, мелкая?

– Сам ты мелкий, – усмехается. Да, она младше на пару минут, но всё равно ноет, будто старшая. – Идиот. Знаю. Но не сдам. Так что дай пройти, у меня дела.

– Куда намылилась?

– Не твоё дело, Тюша.

Вскипаю. Она знает, как довести. Это её приём – словесный «топор» по черепу. Ловко. Больно. Метко. Тюша.

Смотрю в её глаза – и вижу себя. Один в один. Янтарные всполохи переплетаются с холодной голубизной, словно в них застыли и пламя, и лёд. В них читается также, как и у меня сила, упрямство, жажда контроля.

– Ты же знаешь, что можешь положиться.

– Знаю, милый. – Шмыг – поцелуй в щёку. Шмыг – и уже внизу. Летит, как всегда. Лёгкая, быстрая. Словно прыжок с третьего каната.

Люблю её. До костей. До рёбер. До боли. За неё любого порву, без лишних вопросов.

Даже если перед этим – сам с ней разнесу дом до основания.

Она моя кровь. Моя плоть. Мой двойник.

Мой самый опасный союзник.

И мой самый сложный противник.

Ева

Ну что ж, вчерашняя прогулка под дождём, как думаете, чем закончилась? Правильно, я заболела. Всё было предсказуемо, как финал плохого сериала. Несмотря на весь ритуал домашней дезинфекции: шарф, чай, молитва в никуда – тело всё равно решило: пора сдохнуть.

Градусник – мой личный жюри.

38,5. Аплодисменты. Победа в номинации «Самый глупый сюжет саморазрушения».

Становлюсь героиней собственной трагикомедии: лежу с лицом похмельной богини, копаюсь под подушкой и вытаскиваю телефон. Он, в отличие от моего тела, ещё не сдался.

Вдох. Выдох. Голос как будто прошёл курс по саморазрушению и теперь в стадии дипломной работы.

– Марис… – сиплю. Голос – чистая курящая ворона после похорон.

– Куколка моя, что с голосом?

О. Переживание? Да не может быть. Марис, ты что, человечность прокачал?

– Я заболела. Срочно нужно чудо-снадобье. Или смерть. Что будет первым – не знаю.

– Температура?

– Да такая, что если я встану, то упаду. А если начну танцевать – умру красиво.

– Может, лучше подменим тебя?

– Нет.

Слишком резко. Даже кашляю после. Драматичный эффект, как я люблю.

– Мне нужна эта смена.

– Если нужны деньги, я просто пририсую тебе часы. Не умирай.

– Марис, я может и дохну, но на подачки пока не подписывалась.

– Окей. Тогда врач будет через час.

– Спасибо, ты мой герой. Только без плаща.

– Отпишись.

– Договор.

Бросаю телефон на тумбочку. Грохот – как финал симфонии. Смотрю в окно. Конец апреля на календаре, а на улице – февраль, только без снега и с депрессией.

И вот, я лежу: простуженная, обиженная, гордая. Всё по классике.

Погода – как моя душа: влажно, пасмурно и слегка смердит предательством.

Хочется плакать. То ли от температуры, то ли от того, что я вечно воюю с жизнью, а она кидает мне в лицо мокрый носок и говорит: «Ну и что ты теперь сделаешь, королева?»

Ничего.

Встану. Намажусь тоналкой. Надену тушь – как броню.

И пойду. Танцевать.

На костях своей слабости.

⋆｡˚☽˚｡⋆

Что мы имеем на завтрак жизни, кроме горького кофе и лёгкого обострения? Приехал врач – местный жрец науки с уколом в руке и обречённым выражением лица. Вонзил мне лекарство в задницу с точностью палача и сообщил, что этого цирка хватит на восемь часов, а потом – повторить, как мантру. А на следующий день – лежать. Желательно не в гробу.

Надо сказать, чувствую себя лучше обычного. А «обычно» – это когда хочется лечь в ванну с драмой и забыть слить воду. Так что на фоне моего фонового ада – почти прилично.

Телефон вибрирует на тумбочке, как маленький припадочный демон. Я, прыгая на одной ноге, натягиваю любимые кеды. Мамины. Единственное, что она подарила мне с любовью и без язвительных комментариев. Пинок ностальгии по печени. Беру трубку, даже не глядя на экран. Ну ладно, посмотрела. И зря.

– Проверяешь, не сдохла ли я?

– И это тоже. А ещё звоню, чтобы ты уже тащила свой великолепный зад. Жду у подъезда.

– Уже бегу. – Слабо сказано. Скорее – ковыляю, как страдающая Мадонна.

Телефон в задний карман джинсов-скинни, куртка, рюкзак, дверь – хлоп. Выдохнула. Подъезд, как всегда, пахнет грустью и капустой. Но за его пределами меня поджидает… Не просто машина. Это чёрный Porsche Panamera. Не автомобиль – хищник. Узнаю его с первого взгляда, как узнают лицо убийцы во сне.

Сажусь, как будто, так и надо. Передняя дверь отворяется сама, как будто я в фильме, где у героини всё под контролем. Спойлер – нет.

– Ты что-то хотел обсудить или решил сыграть в «Я твой спаситель»? Мне на автобус ещё нужно успеть, а я не фанат часовых медитаций на остановке с полубомжами.

– Я отвезу тебя. До «Гранита».

– Как благородно, босс. Прямо рыцарь на механической лошадке. Но я бы и сама добралась… хотя, чёрт с ним, спасай меня целиком. – бросаю рюкзак на заднее сиденье и пристёгиваюсь, изображая спокойствие.

Он хмыкает. У него это вместо эмоций. А у меня – нервный тик от подозрений. Зачем он приехал? Просто помощь? Или это начало романтической катастрофы? Я – не девочка для офисных флиртов. Я – девушка, у которой при слове «мужчина» начинается флешбек и желание держать дистанцию в десять километров.

Но не могу не смотреть. Акт созерцания – моё проклятие. Он высокий, блондин, глаза цвета летнего утреннего неба перед грозой, скулы – будто выточены из мрамора с лёгкой ухмылкой судьбы. Всегда приятно пахнет. Иногда даже словами.

Возраст – около тридцати трёх, иронично, правда? Возраст Христа. Ещё чуть-чуть – и воскреснет из прошлого опыта с женщинами.

Он – босс. Он – тот, кто дал мне шанс, когда я была просто девочкой с глазами, полными надежды и кошельком, полным воздуха. Он – тот, кто иногда спасает меня от провалов, подкидывает подработку и смотрит так, будто я стою чего-то большего. И всё бы хорошо, но…

– Что такое? Ты сейчас дырку прожжёшь в моей щеке своим фиалковым взглядом, куколка.

Я усмехаюсь. Контроль. Играю. Кладу руку на его, обнимающую рычаг коробки передач. Слегка сжимаю. Не говорю ни слова. Он всё поймёт. Надеюсь, всё не так.

Он смотрит на меня – взгляд с привкусом сигаретного дыма и недосказанности. Улыбается. Той самой улыбкой, на которую падали сотни девушек. Миллион. Я – не одна из них. Я – просто благодарна.

И тут он берёт мою руку. Подносит к губам. Целует тыльную сторону. Его голос – как полночь в бархатном баре:

– Не болей, куколка.

Я выдёргиваю руку, будто она в огне. Холодный пот. Неловкость. Нет. Нет, нет и ещё раз нет. Что это было? Просто жест? Или начало чего-то, от чего мне потом будет тошно и стыдно? Чёрт. Надеюсь, это просто забота. Просто странная, пугающе тёплая забота.

– Твоими молитвами, Марис. – Я улыбаюсь так, как улыбаются люди, когда по щиколотку в болоте, но делают вид, что это тёплое озеро. – Я, знаешь ли, вполне могла бы, и сама добраться. На своих двух. Или на трёх – если считать самооценку как костыль. Но… спасибо, что приехал.

Он, конечно, как всегда невозмутим, словно статуя с лицом красивого разочарования. Повернулся ко мне и спокойно произнёс:

– Мне не сложно было. У меня всё равно дела в том же районе. Подумал, что логично будет заехать за тобой.

Ага. Логично. Как смерть в двадцать семь – тоже логично, если послушать биографов.

Я киваю, будто его слова – евангелие здравого смысла. Хотя внутри что-то скребётся. Зверёк сомнений, которого я долго кормила чёрствыми сухарями сарказма, внезапно ожил и стал нюхать воздух. Почему он так внезапно стал таким… удобным?

Марис – это тот человек, с которым ты хочешь пить кофе на деловой встрече, а не делить подушку. Слишком правильный, слишком вежливый, слишком «я просто заехал, это логично». И всё бы хорошо, но с логикой у меня всегда были токсичные отношения.

Снаружи – я спокойна. Я даже слегка облокачиваюсь локтем о подлокотник, демонстрируя расслабленность по учебнику «Как выглядеть недоступной, но благодарной».

А внутри – армия маленьких Ев кричит в мегафон: «Зачем он это делает? Что ему надо? Я что, реально начинаю ему нравиться? Это забота или прелюдия к катастрофе?»

– Ну, логика – моя любимая сказка, – говорю я, глядя в окно. – Следом идёт «бесплатная помощь без скрытых мотивов». Обожаю жанр фэнтези.

Он усмехается. Марис умеет усмехаться так, как будто знает, что ты врёшь даже себе. Но, чёрт возьми, не говорит вслух. За это я его и уважаю. И немного боюсь.

Мэт

Сегодня – мой первый выход. Первый в рестлинге. Первый настоящий.

И если вы думаете, что я дрожу от страха – вы ошибаетесь. Это дрожь изнутри. Это как перед взрывом: всё сжато, тихо, но уже пульсирует. Я знаю это чувство. Оно старое, как мой путь. Я выходил на ринг по правилам бокса, с медалями, с поясами, с кровью на бинтах – и каждый раз этот хриплый шёпот внутри: «А вдруг ты облажаешься?»

Но сейчас не бокс. Сейчас – не просто бой. Сейчас я выхожу в мир, который когда-то казался детской мечтой. Когда в моей башке стало что-то появляться внятное, я понял: мечты надо душить, пока они не задушили тебя. И я задушил свои – одну за одной. Осталась только одна. Эта.

Здесь, на ринге, я не просто дерусь. Я строю.

Суплексом – ломаю прошлое. Топором – высекаю имя.

Хотите акробатику – держите. Хотите Вин Чун или любой другое восточное единоборство – покажу, как танцует ярость. Может хотите бокс? Или хотите посмотреть на красивое тело как у бодибилдиров? Я вам покажу тело, наточенное не ради красоты, а ради урона.

Не важно каким спортом вы занимаетесь. Он мимо. Потому что ваш спорт – уже внутри моего спорта. Он всего лишь часть моего спорта. Сечëте?

Я не выхожу показать себя. Я выхожу – отнять у мира то, о чем мечтал в детстве. Я здесь, чтобы вырвать свою мечту из лап Вселенной.

Тридцать минут. Всего тридцать проклятых минут – и зал взорвётся от рёва толпы. Я стоял в полумраке около ринга, вдыхая знакомую смесь мазей, пота и металла. Настоящий рестлинг пахнет именно так – болью, адреналином и дешёвым пивом из первых рядов.

Мой тренер, легендарный «Сибирский Медведь», когда-то грохал французских, немецких, мексикансих звёзд, был в «НФР», пока не сломал себе хребет на «Топоре» через стол. Теперь он возглавил нашу федерацию – «Сибирскую Грозу Реслинга», то есть «СГР». Здесь выживали только крепкие. А сегодня я собирался показать всем, кто теперь главный медведь в этой берлоге.

– Мэт! – раздался хриплый окрик. – Тащи метлу, тут прибрать надо!

Саня «Чоп» – живая легенда местного реслинга. Своё прозвище он получил за фирменный удар ребром ладони, после которого на шее оставались кровавые полосы.

Я рванул по узкому коридору, распахнул дверь под сопки – и застыл.

Голая женская попа. Вы же это тоже видите? Идеально круглая, упругая, с ямочками на пояснице. А над ней… Шприц?

– Насмотрелся? – раздался ледяной голос. – Или тебе ещё нужно время?

Я ощутил, как сжимаются челюсти:

– Ты что, колишься?

– О, капитан Очевидность пожаловал, – она повернула голову, и я узнал ту самую блондинку, что вчера вытворяла невероятные вещи на ринге.

– Вали отсюда, – прошипел я. – Здесь не место для твоего дерьма.

Её голос звучал как удар хлыста:

– Много ты видел наркоманов, которые колются в ягодицу, умник? – она презрительно скривила губы.

Я чувствовал, как кровь приливает к лицу. Она стояла вполоборота, и это было… Чёрт, это было слишком сексуально.

– Раз уж ты здесь, помоги. Сама не дотянусь.

Мои пальцы непроизвольно сжались:

– Чего?

– Уколоть меня. Внутримышечно. Или ты только на ринге силён?

Я шагнул вперёд, выхватил шприц и без лишних слов развернул её к столу для реквизита – тому самому, который ломают спиной во время шоу. Знаю по себе – больно как в аду.

– Эй! – она попыталась вырваться, но моя хватка была крепче. – Что ты…

– Заткнись и расслабься, – я прижал её к столу животом. – Будет не больно.

Зубами вскрыл спиртовую салфетку. Кожа под пальцами оказалась неожиданно мягкой, почти шёлковой. Она вздрогнула, когда я начал обрабатывать место укола. Мои пальцы сами собой начали двигаться медленнее…

– По-моему, ты увлёкся, – её голос прозвучал насмешливо.

Я резко ввёл иглу, нажал на поршень и тут же отступил:

– Всё. Вставай.

– Вот это да, – она медленно поднялась. – Даже не почувствовала.

– У меня лёгкая рука.

Она натягивала зелёные лосины, и от этого её попа казалась ещё соблазнительнее. Я почувствовал, как в паху начинает нарастать знакомое давление.

– Спасибо, – её губы растянулись в улыбке, от которой стало жарко. – Может…

Я не дал ей договорить, схватил метлу и вылетал за дверь, не дожидаясь продолжения. Сердце бешено колотилось, а в голове стучала одна мысль: «Кажется, я влип. По полной. Кто она? И какого хрена она тут делает? Опять.»

Я швырнул Сане метлу, даже не глядя, попала ли она в его руки, и рванул к выходу, будто за мной гнался сам Иван «Локомотив» Марков. Воздух. Мне срочно нужен был воздух, чтобы выветрить из головы этот образ – её округлый, упругий зад, обтянутый тонкой тканью трусиков, и о её гладкой коже.

На улице стоял тот мерзкий сибирский апрель, когда солнце уже пытается греть, но ветер с Оби всё ещё режет лицо, как тупым ножом. Я люблю этот город, но ненавижу этот переходный период – грязь, слякоть и этот вечный обман природы, которая только делает вид, что весна наступила.

Запрокинул голову, вцепился пальцами в свои светлые, отросшие за пару недель волосы. Глубокий вдох через нос – запах пыли и бензина. Резкий выдох ртом – пар рассеялся в холодном воздухе. Повторил. Ещё раз.

– Что, блондинчик, первый выход? Не переживай так, всё равно это всё не по-настоящему.

Голос. Её голос. Какого чёрта?

Медленно, будто в замедленной съёмке, поворачиваю голову. Она стоит, прислонившись спиной к кирпичной стене склада, одна нога согнута в колене, стопа прижата к стене. Поза полного расслабления, будто она не здесь, в промзоне за кулисами рестлинг-шоу, а где-то на курорте. И держала в пальцах сигарету.

И меня бесит, что она курит.

Курение – мужская привилегия. Как бритье по утрам, крепкий виски и драки на улице. Женщинам положено пахнуть духами, а не пепельницей. И уж точно не стоять вот так, с этой её прокуренной ухмылкой, будто она только что разгадала все тайны вселенной.

А глаза… Глаза смотрят на меня с таким вызовом, словно я для неё – просто очередной сопляк на ринге, которого нужно поставить на место.

Чёрт возьми, да кто она вообще такая?

– Ты преследуешь меня?

– Ага, – отвечает она спокойно, – до секунды высчитывала, когда ты выйдешь. Пока ждала – решила сделать перекур. – усмешка такая, будто только что дала мне пощёчину, и даже не дотронулась. Играется, как с котёнком, только я не котёнок – я чёртов гризли, которого держат на цепи из терпения.

Я врываюсь в её личное пространство, как вражеский клоузлайн – жёстко, наотмашь.

Бах! – руки на кладку, кирпич под пальцами, и она между моих ладоней.

Заперта. Заблокирована. Захвачена.

И всё равно не шелохнулась.

Ноль реакции.

Ни шагу назад. Ни вздёрнутого подбородка. Ни дрожи.

Она стоит, будто я не грозовая туча над ней – а просто очередной фон на фоне её сигареты.

Да ты издеваешься?

Я в три раза больше тебя.

Метр девяносто ярости, девяносто килограммов отточенной злобы, сушёной боли и тяжёлых тренировок.

Я не человек – я чёртов финишер, шагнувший с ринга в реальность. Я ломаю шею, не моргнув. Укладываю за секунду. Машина. Без жалости. Без тормозов.

А она даже мускулом не повела.

Будто ей плевать, что я могу превратить её в пыль за полторы секунды.

Каменная. Холодная. Равнодушная.

Вот такие бесят больше всего.

Потому что в них что-то есть.

Что-то, что не сломать.

И это подтачивает изнутри – потому что я знаю: если не можешь сломать – начинаешь уважать.

А уважение – это слабость.

А слабость – не про меня.

Мы стоим. Молча.

Лица почти вплотную. Глаза в глаза. Как перед клинчем. Кто первый моргнёт – тот и проиграл.

Я вглядываюсь в её глаза – странные, чёрт бы их побрал, цвета неба, разбавленного фиалкой. Красивые, как ложь. Глубокие, как забвение.

Идеальная кожа блестит на солнце, будто её лепили из чего-то слишком хрупкого для этого мира.

Волосы – светлые, струящиеся, как шёлк на ветру. Хочется коснуться. Хочется дёрнуть. Или намотать на кулак.

И тут она подносит сигарету к губам.

Затяжка – медленная, с умыслом. Не сводит с меня взгляд.

Потом – пшшш – выдыхает дым. Прямо мне в лицо.

Подарок. Пощёчина. Проверка.

Я не двигаюсь.

Смотрю дальше, будто читаю её, как карту ринга перед боем.

Замечаю: родинка справа под губой – чёткая, пикантная.

Шрам над бровью – тонкий, как нитка.

Откуда он? Кто дал? Или она сама его заработала?

Интересно.

Ещё одна затяжка.

Дым. Рука отводится в сторону, и я уже не держу себя в узде.

Щёлкает что-то внутри – щелк – как перед приёмом, когда всё тело знает: пошёл в атаку.

Я врываюсь в её губы – резко, как топор в канвас.

Слышу, чувствую, как она выдыхает дым мне в рот.

Чёрт, это не поцелуй. Это бой.

Потом она резко кусает за мою нижнюю губу. Больно. Почти до крови.

Вот сучка. Ядовитая. Хищная. Опасная.

И, чёрт возьми, от этого ещё сильнее тянет.

– Держи свой похотливый рот от меня подальше, – шипит сквозь зубы. Глаза горят, будто у неё под веками пламя.

– А ты свои зубки прибереги. Мало ли… вдруг пригодятся в другом месте, – бросаю в ответ, как гарпун.

– В каком это «другом»? – голос с вызовом, на грани злого любопытства.

– Для моего… – не успеваю закончить.

ГРОХОТ.

Дверь распахивается – как на входе рестлера перед матчем.

Марис. Серьёзно? Какого хрена он тут делает?

Марис. Мой двоюродный брат. Его мать вышла за моего дядю, а также она родная сестра моего отца. Мы вместе росли, вместе дрались, вместе веселились (когда-то давно), но он всегда был правильным. Умным. Контролирующим. Я – тем, кто ломает правила. Он – тем, кто пишет к ним инструкции.

– Что тут происходит? – голос Мариса звучит сухо, как щелчок защёлки перед выстрелом. Он хмурится, глядя на меня так, будто застал с ножом у его двери.

Я отрываюсь от стены, делаю пару шагов назад.

Поза нейтральная: руки в карманах, спина прямая. Но внутри – тлеет.

Пока я ищу себя в её взгляде, он ищет повод навесить мне обвинение.

– Куколка, всё в порядке? – спрашивает он, но смотрит при этом не на неё – на меня.

Куколка, блядь? То есть, знакомы. Интересно. Очередная его подстилка? Или что-то больше?

На вкус – похоже на ревность. Только вот неясно, чья.

– Да, Марис, – отзывается она спокойно. Спокойнее, чем я ожидал.

Будто минуты назад между нами не было взрыва. Будто она не выдыхала мне дым в рот и не врезалась в губы, как катастрофа.

Голос – ровный. Отстранённый. Холодный.

Как будто я был лишь моментом, ошибкой, случайным кадром на плёнке.

– Я пойду собираться.

Она откидывает волосы за плечо – и прядь почти касается моего лица. Аромат – сладкий, лёгкий, как у гнилых яблок и яда. Влетает мне в нос и остаётся, будто метка.

Я провожаю её взглядом, пока она не исчезает. Тогда поворачиваюсь к Марису. Он всё ещё смотрит. Взгляд тяжёлый, как пресс. Будто сейчас врежет не словами, а кирпичом.

– В чём проблема, брат? – бросаю. Грубо. Прямо.

Хочет разговор – получит.

– Мэт, не лезь к девчонке. Она ещё совсем юная.

– Это для тебя она юная. А для меня, может, в самый раз. Или… ты глаз на неё положил?

– Нет. Она просто работает на меня.

Ага. Вот оно. Становится ясно. Значит, не игрушка. Своя. Под крылом.

Марис, редко вылезает из своего клуба. И вот, вдруг, здесь, в зале, в пыли и поту. И совпадение – она тут.

– Ну конечно, – я ухмыляюсь.

– Тогда понятно, почему ты впервые за всё это время решил приехать.

– Я просто беспокоюсь за неё, и не более.

– Ну да. Ну да. – похлопываю его по плечу.

Жест добрый, почти братский. Но у нас с ним всё давно не по-настоящему.

Я прохожу мимо. Хочу отойти. Уйти от взгляда, от слов, от лишних вопросов.

Время собираться.

Скоро начинается шоу.

А я – вишенка на торте.

Финишер вечера.

Глава 3

Ева

На что я, собственно, рассчитывала, когда решила заговорить с этим идиотом-блондином? Очевидно, на чудо. Или на то, что мои мозги, зажатые в лакированный череп, внезапно испарились, как спирт в пробирке. Он вынырнул, как хищная чайка в порту, хлёстко прижал меня к кирпичной стене, и я внутри задрожала – не от страха, нет, – скорее, от той адреналиновой волны, которая так и жаждет крови. Знаете, у страха глаза не велики, а затянуты в чёрную тушь, как у меня сейчас.

Как его зовут? Кто этот блондинистый придурок, который уже третий раз вторгается в мой личный бардак с видом героя дешёвой драмы на стероидах? Не знаю. И знать не хочу. Раздражает он до зубного скрежета, до зуда в кулаках. Но разве можно ударить бетонную плиту и не сломать себе пальцы?

Я подвожу чёрным карандашом под глазами – тщательным движением, почти с наслаждением. Контур, как чёрная лента для казни. Через пять минут – мой выход. Макияж – как броня. Причёска – как шлем. Одежды – минимум. Достаточно, чтобы толпа перед боем завизжала. Им нужно тело. Красивое женское тело. Так пусть подавятся. Пусть сожрут его глазами и подавятся жирной слюной.

Интересно, видел бы меня сейчас мой «любящий» отец – подонок, мерзавец и моральный банкрот – он бы, наверное, заулыбался. Мол, говорил ведь, что я ничтожество, маленькая уличная шлюшка, вылитая мать. Только вот фокус в том, что мама моя была ангелом в аду. Самая приличная женщина в этом грязном мире. А вы не ослышались – была. Она умерла полгода назад. И с тех пор я одна. Совсем одна. Теоретически отец ещё жив, но практически – он мёртв для меня лет пять. И знаете, я даже не вспоминаю о нём без удовольствия.

Стук в дверь – короткий, нервный. Я вздрагиваю. Потеряла бдительность. Позволила себе роскошь задуматься – непростительная ошибка.

– Готова? – спрашивает та самая рестлерша, с которой мы теперь почти как соседи по аду. Она дала мне угол так называемой гримёрке. С неё, считай, и началась эта версия меня сегодня.

– Ага, – выдыхаю. Встаю. Гляжу на своё отражение. И впервые за долгое время не отвожу взгляда.

Я – броня на шпильках.

Я – танец на лезвии.

Я – голодная змея в коже из уверенности.

Пять дюймов стрипов вытягивают мои ноги в нескончаемую геометрию греха. Одежда – её столько, сколько нужно, чтобы оставить больше для воображения и меньше для морали. Толпа ждёт.

Плотоядная. Потная. Жадная.

Музыка хлещет, как плеть. Свет – режущий. Воздух – густой, как тушь в старой палетке. Я выхожу в зал, и он взрывается – рёвом, гулом, толчками звука. Грязный океан взглядов вздымается, и я иду сквозь него, как хищница. Танцую.

Я не просто танцую. Я – мираж желания.

Я – расплавленная змея, струящаяся под светом.

Каждое движение – как прикосновение к чужому сну.

Я скольжу по ритму, будто моё тело давно стало музыкальным инструментом.

И вот я вижу его. Его челюсть сжата так, что можно услышать, как трещат его желания и нервы. Я приближаюсь. Мой танец становится откровеннее, злее. Я двигаюсь так, чтобы он видел: каждое моё бедро – плевок в его сторону, каждое касание себя – вызов.

То ли он бесится.

То ли возбуждён.

То ли и, то, и другое.

Чудесный коктейль. Пей, не подавись, мальчик.

Я знаю, что выгляжу как воплощение их всех ночных фантазий. Но в этот момент – мне плевать. Я танцую не для них. Не для него. Не для той мерзкой толпы, у которой в глазах только плоть. Я танцую, потому что мне нужно выплеснуть это всё.

Весь яд.

Весь ад.

Весь внутренний крик.

Когда музыка обрывается, я ухожу. Не оборачиваясь. Не прощаясь. Уверенность в каждом шаге. А внутри… внутри опять пусто.

Пока толпа рычит и пыхтит, я снова одна.

Только теперь – ещё глубже.

Но снаружи – ухмылка. Губы алые.

Я – их звезда.

Я – их кошмар.

Я – Ева.

И я не сдаюсь.

Никогда.

Мэт

Что это, мать вашу, сейчас было?

Зал гудит, как перед бурей. Но не от боёв. Не от техники. От неё.

Она. Эта… чёртова кошка в коже. Танец – как удар по челюсти. Плавный, как спина питона, который готовится к прыжку. И подлый. Потому что я тоже залип. Да, я – Мэт, который знает все приёмы, который бьёт суплексом с холодной головой, – я тоже оказался на крючке.

Блядь.

Сидор решил «освежить шоу». Типа «жаркая штучка перед мясорубкой» – и позвал её. И судя по реакции публики, он попал в яблочко. Шоу взорвалось. Эти ублюдки визжали, будто им раздали бесплатный вход в рай – только вот рай оказался вымазан в грехе по самую жопу. Это жуть как бесит.

А я даже не знаю, как её зовут, но желание узнать лезет в башку теперь без спроса. Как вирус. Я молчу. Молчу, потому что, если скажу – вырвется. А если вырвется – будет пиздец.

Мне.

Сижу в тени. В капюшоне. Никто не знает, что я сегодня буду участвовать бою. Только участники. Остальным – будет сюрприз. Я – как хук с разворота. Неожиданный. Без предупреждения.

Шесть боёв в карте. Два – парные. Один – хаос. Три – командных четыре на четыре. Мой – после хаоса.

Шоу уже началось. И я, как проклятый мальчишка, который снова верит в мечту, смотрю. Глотаю глазами. Вдыхаю этой атмосферой, как бензином перед поджогом.

На ринге сейчас двое. Один – летающий, легкий. Другой – мясо с руками.

Тот, что легче, идёт с канатов – летающий кроссбоди – бах, и повалил тушу. Публика орёт.

Тот в ответ – самоан-дроп – смачно, как лопатой по пузу.

И вот пошло: арм-драг, кувырок, захват ноги, попытка сабмишена – не дался. Поднялся. Пихнул. В лицо. Жестко. Без сюсю.

Да, бывает – фэйлы. Кто-то недотянул удар. Кто-то ногу неправильно поставил. Видно это. Особенно тем, кто в теме. Но вот когда техничный боец в ринге – это другое кино. Это балет гладиаторов.

Каждое движение – как хореография ярости.

Удары – как пунктуация в драке.

Я хочу, чтобы мой бой был именно таким. Не шоу. А искусством боли.

Чтобы после него публика не просто хлопала – чтобы молчала. Молча переваривала, как будто пережили что-то личное. Что-то дикое.

Но сейчас я думаю не только о ринге.

В голове – её тело. Как оно двигалось. Как будто каждое движение она делала именно для меня.

Нахуй. Так думать нельзя.

Я – не зритель. Я – хищник. А она? Она всего лишь дымовая завеса. Трюк. Отвлекающий манёвр. Но, чёрт возьми, какой.

Я встаю. Натягиваю капюшон плотнее. Пора готовиться. Скоро мой выход. Скоро ринг снова станет ареной. И пока кто-то мечтает – я иду ломать.

⋆｡˚✹˚｡⋆

Я стою в тени, прижавшись к холодной стене зала. Дышу ровно. Спокойно. Слишком спокойно. Это затишье перед бурей. Не той, что на ринге – той, что во мне.

Петрович делает дропкик – как будто выбивает дверь в финал. Оппонент глухо падает. Судья падает на мат.

Один.

Два.

Три.

Гонг.

Толпа ревёт. Кто-то вскакивает, кто-то снимает на телефон. Победитель поднял руки. Всё по правилам шоу. Но Петровичу этого мало. Он делает шаг к лежащему сопернику, выдыхает с усмешкой и…

– Ты думал, что сможешь меня победить? Ха. Чёрта с два, ты кусок дерма, – он плюёт. На мат, на лицо, на весь этот цирк. Толпа взрывается. Кто-то орёт от восторга, кто-то плюётся от отвращения.

– Никто. Не может. Меня. Победить. Ясно!? – он тычет пальцем в зрителей, как будто хочет ткнуть в каждого. – Кто?! Кто, мать вашу, готов выйти против меня? Давайте! Ну!? Кто?!

Я выхожу.

Медленно. Тихо. Как нож, выскальзывающий из ножен.

– Я хочу. – слова звучат как выстрел. Как щелчок предохранителя перед бедой.

Зал замолкает. Ни одного хлопка. Ни одного крика. Только взгляды. Только ожидание. Сейчас будет мясорубка. Или – моя погибель.

Он смотрит на меня, как на призрака, которого не вызывал.

Я выхожу на свет. Тело, как канат. Лицо – камень. В груди – мотор. Страх? Забыл, что это.

На ринге – Мамонт. Сто килограммов живой массы, пороха и гнева. Уральская глыба, привыкшая к сценарию, к победам, к подчёркнутой славе. Ему надо было выиграть. Всё было расписано. Но я свернул текст в трубочку и выбросил его в урну, когда зажал его плечи и прижал к мату.

– Я хочу забрать этот бой, – шепчу ему сквозь зубы.

– Ты сдурел, Мэт. Сидор тебя похоронит. Этот фьюд не был в плане.

– Я знаю. Но я пришёл не быть в плане. Я пришёл стать планом.

– …Ты псих. Но я с тобой, сопляк. Делай кёрбстомп, потом добивай коронкой. Бей красиво.

– Договор.

Он не сопротивляется. Только кивает едва заметно.

Я делаю шаг назад. Смотрю на него. Поднимаю руку, провожу рукой между лопаток, по тату – ритуал. Мой знак. Мой стиль. «Чёрное Солнце» горит в прожекторах, как предвестие.

Взлетаю. Колено в солнечное. Время останавливается.

Он сгибается – и тут же я подхватываю его на суплекс. Вертикальный. Быстрый, резкий, как удар молота. Он взлетает – и падает, как сбитый миф. Чёрный Восход. Моя подпись под этим моментом.

Толпа замерла. Кто-то кричит. Кто-то молчит. Время стекает с потолка, как пот с лба.

Один.

Два.

Три.

Гонг.

Я поворачиваюсь. Камера ловит спину. Прожектор режет силуэт. На моей коже – Чёрное Солнце.

Ринг мой. Я пришёл. И я больше не уйду.

Шум возвращается как взрыв. Как будто кто-то включил звук на максимум. Толпа сначала ревёт – хаос, недоверие, кто-то орёт «Что это было?!», кто-то рвёт горло, от восхищения.

А кто-то молчит. Самые умные. Они чувствуют – что-то сломалось. Что-то перешло черту. Как будто фальшивка внезапно стала реальностью. Как будто сказка дала по морде сценарию.

Судья поднимает мою руку. Машинально. Его лицо – как у бухгалтера на пожаре. Он не понимает, что только что произошло. А я знаю. Очень хорошо знаю.

Я спрыгиваю с ринга.

Свет бьёт в лицо. Как допрос. Глаза режет. Ноги гудят – не от боли, от силы. От того, что внутри что-то открылось. Как клетка. Как древний замок, за которым хранили моего зверя.

Плечи прямые. Спина жёсткая. Я иду за кулисы.

Там уже ждут.

Сидор – с лицом, будто он сейчас подавится своим же айпадом. Его жилетка натянута, как барабан, пальцы трясутся, рот перекошен, будто в нём коротит ток. Он не орёт. Он шипит.

– Ты чё, охренел, Мэт?! – глухо, но так, что стены дрогнули. – Что это было?! Ты зачем сломал матч? Мамонт должен был выиграть! У нас билеты, у нас шоу, у нас, чёрт возьми, рекламные блоки, а ты тут устроил самоуправство?!

Я не отвечаю. Просто дышу. Глубоко. Ровно. Глаза не прячу. Смотрю в него. Как в зеркало, которое давно пора разбить.

– Это был не матч, Сидор. Это было моё появление.

Он хмурится. Понимает, что я не гнусь. Не боюсь. Он даже не злится теперь – он ищет, как меня убрать. Но он уже опоздал. Толпа видела. Камера сняла. Интернет уже наверняка разносит мой финал под замедленную нарезку и ломаную электронику.

А я стою.

Я – факт.

Я – вирус.

Я – новая глава.

Проходит Мамонт. Он бросает на меня взгляд – быстрый, тяжёлый, как молот. Уважение. Немного боли. Но без злобы.

– Всё было красиво, парень. – Он хлопает меня по плечу. Почти сбивает с ног.

– Спасибо. – говорю спокойно.

И ухожу вглубь коридора. Руки дрожат. Не от усталости. От концентрации. Пот – как вторая кожа. Шум в ушах. Гул толпы ещё звенит в голове, будто кто-то долбит молотом изнутри. Я дал им шоу. Всё, как надо. Победил. Как и планировал.

Захожу в первую попавшуюся гримёрку. Хлопаю дверь, как будто это чья-то челюсть. Тишина. И тут – она. Серьёзно?

Стоит у зеркала. Краска стёрта, лицо румяненное, как после бани. Губы как кровь. Глаза – те же.

Неправильные. Опасные. Проклятые.

– Ты ещё тут? Понравилось ловить на себе взгляды, принцесса? – рычу. Голос садится, но не гаснет. Шершавый, как бетон по горлу.

Она стоит. Не отступает. Не моргает. Только чуть приподнимает подбородок.

– А ты думаешь, что ты – Бог ринга? – спокойно бросает. Ледяное спокойствие. Хлыст, не голос. И эта ухмылка. Уверенная. Угрожающая. Как будто всё уже решила, просто ждёт, пока я догоню.

Подхожу. Близко. Чертовски близко. Горячий воздух между нами шипит, как масло в сковородке.

– Я не Бог, – шепчу ей в лицо. – Я – тот, кто его сверг.

Она дёргает бровью. Чуть. Микродвижение, но я его вижу. Зацепил.

– Миленькая байка. – Она скрещивает руки на груди, грудь поднимается в такт дыханию. – Только ты всё ещё думаешь, что это бой. А это – игра. И ты всего лишь фигура в ней. Пока ещё – пешка.

– Пешка? – ухмылка сама растёт на лице. Горит в челюстях, как заряд. – Посмотрим, кто кого сожрёт на этой доске. У меня, по крайней мере, есть зубы.

Она делает шаг. Прямо в меня. Прямо в грудь. Жестко. С вызовом. Контакт. И этот запах – сладкий, тёплый, с примесью корицы и чего-то мятного. Опасная смесь. Как если бы поцелуй и удар кулаком родились в одной пробирке. Бойцовский аромат. Не духи – предупреждение.

– Будь осторожен, принц. У некоторых королев – яды под ногтями. Игра только началась.

Мы – как два лезвия, которые вот-вот сойдутся в точке, и кто-то один порежется.

Хватаю её за руку – не сильно, но, чтобы почувствовала.

В ответ – взгляд. Прямой. Без страха.

Это уже не сцена. Не игра. Это что-то другое. Что-то живое, голое, дикое.

– Здесь люди работают. Ломают кости. Живут на боли. А ты – просто шоу.

– Ошибаешься, – шепчет она, почти касаясь губами. – Я не шоу. Я – то, что ты чувствуешь, но боишься признать.

Голос – будто нож, скользящий по коже. Медленно. Почти ласково.

– Что?

– Что хочешь меня.

Тишина.

Сердце пропускает удар. Или два. Или десять. В голове – обрывки мыслей, как разбитое стекло. Глаза не моргают. Лицо – камень. Только пальцы чуть сжимаются. Автоматически.

Она не ждёт ответа.

Подхватывает сумку. Поворачивается. Уходит мимо, как будто между нами ничего не было. Как будто не только что сунула руку прямо в мой огонь – и вышла без ожогов.

– Увидимся, – бросаю я ей в спину. Сухо. Без оглядки.

– Если только в аду, – отзывается. Спокойно. – Там, где нам обоим место.

– Кстати. Меня зовут Мэт.

– А я не спрашивала.

– Но теперь знаешь.

Она уходит. Медленно. Как дым после взрыва. Как грех, за который ещё не придумали наказания.

А я остаюсь. Один. С пустыми кулаками. С сердцем, как мешок битого стекла. С головой, в которой гремит не победа, а её голос.

А она…

Она всё ещё здесь.

В воздухе. В венах. Под кожей.

И я знаю – эта война только начинается.

И я уже проиграл. Но чёрт побери… я хочу играть.

Почему она всё ещё в моей голове?

⋆｡˚✹˚｡⋆

Сегодня был чертовски необычный день. Первый бой на ринге. Мой дебют в рестлинге. Чёрт подери, я чувствовал, как кровь пульсирует в висках под светом прожекторов, как зал ревёт, как рёв в венах от каждого удара, от каждого прыжка, от каждого взгляда через канаты. Это было похоже на сон на стероидах – быстрый, дерзкий, как мой спурт с каната на суплекс. Да, я ещё новичок, но сегодня я сделал первый шаг туда, где будет моё имя.

Навсегда.

Я войду в историю рестлинга – слышите? Я не просто так сюда пришёл. Это только начало. Запомните этот день.

Паркую мотоцикл на старом месте около забора. Слушаю, как двигатель захлёбывается тишиной, смотрю на дом. Глаза привыкли к сумеркам, но внутри уже темно. Захожу. Щелчок замка, и вот оно – привычное эхо: звон пустых бутылок, перекат по полу и… грохот. Громкий. Резкий. Знакомый до дрожи. Мне не нужно гадать, не нужно бояться, будто кто-то залез. Нет. Я знаю этот звук. Этот сценарий повторяется год за годом.

Гостиная как поле боя: пустые бутылки, полупустые, разбитые… страшные мягкие игрушки – когда-то милые мне и сестре, теперь – уродливо-молчаливые. Повсюду фотографии. На них она. Женщина с глазами, как у меня и Арии. Женщина, которой я никогда не знал. Та, которую он никогда не отпустил. Мать. Её звали Кира. Она умерла, когда мы с Арией родились. День, когда мы появились на свет, стал и днём, когда наш отец умер наполовину.

Но сегодня не день её смерти, а день её рождения и их венчания. В день её смерти. Моего, Арии, и отца дня рождения мы празднуем, так уж заведено. Она подарила нам жизнь, пожертвовала собой, хотя мы даже этого не просили. Она оставила мужа, пожертвовала собой. А нужно было ли это? Не проще было выжить и дать жизнь другим детям? Наверное, я никогда не пойму эту безусловную женскую любовь к её детям.

Вот он лежит на полу, окружённый пустыми бутылками, обнимает грязного плюшевого уродца, как будто в нём осталось хоть что-то живое, а глаза стеклянные. В этот день двадцать восьмое апреля, он всегда такой. Каждый грёбаный год. Он уезжает к её могиле, приносит цветы, сидит там – сколько может. Потом напивается. Возвращается сюда – и продолжает. Как будто пытается выжечь боль изнутри алкоголем.

В обычной жизни – он как стальной лом. Молчит, держится, тянет. Но раз в году он ломается. Раз в году он перестаёт быть отцом – и снова становится мужем.

Сломанным. Проклятым. Пьяным.

Когда мы были детьми, он запирался. Прятал это от нас. Отправлял нас к крестным. Но в четырнадцать… мы с Арией сказали «хватит». Мы остались. И с тех пор каждый год встречаем этот день дома. С ним. С привидениями прошлого.

– Отец, – сажусь рядом, шлёпаю по щекам. – Ты меня слышишь? – Он слышит. Конечно. Но в этом состоянии он может только мычать, сливая слова в комки боли и вина. Пьяный бред. И всё же я вижу в его глазах – он всё ещё там. Просто утонул. – Пошли. Пора в постель.

Поднимаю его. Он тяжёлый, как всё его прошлое. Может, даже больше. Но я справляюсь.

Громадина. Раньше таскал нас на плечах, теперь – я его.

Мы втаскиваемся по лестнице, заходим в его спальню и я бросаю его на кровать. Он лепечет что-то бессвязное – может, её имя, может, что-то другое. Может, вообще не с нами сейчас. Слёзы скатываются по его щекам, будто в последний раз. Но не последний. И засыпает. Поваленный. Промокший насквозь. Как каждый год.

Так проходит его день.

Так заканчивается мой вечер.

На ринге я был зверем. А дома – снова сыном.

Слишком взрослым для своих лет. Но всё ещё мальчиком, который хочет знать, какой живой голос у той, что дала ему жизнь. И всё ещё мужиком, который готов сломать кости, лишь бы не стать таким, как он.

Тихо закрываю дверь в спальню отца.

Щелчок замка звучит, как финальная нота чего-то слишком знакомого – как будто снова закрыл клетку с призраком. Тень от лампы тянется по стене, будто хочет дотянуться до меня, но я уже в коридоре. Ноги плетутся. Мысли – впереди тела. Сердце ещё стучит, будто я всё ещё на ринге. Но бой другой.

Дохожу до комнаты Арии. Не стучусь. Никогда не стучусь.

Открываю – темно.

Только экран её ноутбука подсвечивает всё пространство – синим, холодным светом, который делает её лицо почти фарфоровым.

Спокойная. Сосредоточенная. Без макияжа.

Красота, которую не надо доказывать. Веки чуть опущены, длинные ресницы отбрасывают тени на щёки. Пальцы – длинные, с идеальным маникюром – быстро цокают по клавишам. Она будто дирижёр собственной симфонии слов.

Даже не поворачивается. Только говорит:

– Опять забыл нормы приличия? – холодно, почти в полголоса. Мягкий укол. Бросок без усилия – как у профессионала.

– Не опять, а снова. Почему ты не была рядом с ним? Он был в сопли, Арюфета. – бурчу, валясь на её кровать без стыда и совести. Подушка пахнет её шампунем и кофе – она всегда пьёт по ночам. Заглядываю через плечо в ноутбук.

Щелчок. Локтем в грудь. Почти по-братски. Почти по-живому.

– Не твоё, – говорит она, прикрывая экран.

Новая статья. Всегда прячет, пока не отшлифует. Она у меня – журналистка, да не просто. Главред. В собственной чёртовой компании. Ну, почти собственной. 70/30 процентов на неё с крёстным. Он – деньгами, она – мозгами и когтями. Умница. А если кто полезет – перекусит шею. Без эмоций. Без сожаления.

Палец в рот – отгрызёт по самые яйца. Я не шучу, если вы не поняли.

– Я устала от этой картины, – выдыхает она. Тихо. Без театра. Просто… по-настоящему.

Моя Арюфета. Знаете, когда-то я не мог выговорить её имя, и так родилось это странное прозвище. «Арюфета» звучало как название далёкой планеты или астероида – загадочного, немного грозного, но притягательного. Для меня она всегда была чем-то вроде сказочного существа: могла спасти в трудную минуту, но и отчитать так, что мало не покажется. Она всегда была сильнее меня. И всё же даже у Арюфеты есть предел терпения. Особенно двадцать восьмого апреля – день, который она всегда ненавидела.

Смотрит на меня. В её глазах нет слёз. Уже давно нет. Там – усталость. Усталость смотреть, как отец гниёт по кускам один раз в год. Как мы – снова дети среди обломков взрослой жизни.

– Он тебя слышал? – спрашивает она, подперев щёку кулаком. Смотрит сквозь меня.

– Да. Где-то там, под всем этим… стеклянным. Он всё ещё есть.

– И ты всё ещё пытаешься его вытащить?

– Кто-то должен, – говорю. – Я не хочу, чтобы однажды пришлось вытаскивать и меня.

Она молчит. Лишь щёлкает тачпадом. Закрывает ноутбук.

И в этот момент в комнате становится особенно тихо. Даже воздух как будто сжался. Воняет этой самой правдой, которую никто не произнёс.

Мы с ней такие разные. Но в этом аду – мы два солдата. Сестрёнка и я. Она – журналист, я – зверь на ринге и дома. А вместе – единственное, что держит остатки нашей семьи от полного распада.

– Арюфета, – говорю я, глядя в потолок. – У нас с тобой тоже, наверное, стеклянные глаза, просто не всегда видно.

Она не отвечает. Только кивает.

И тишина между нами – это не холод. Это покой.