# Город – палимпсест, или Проклятая книга

Юрий Мейд

1872 год. Туманный Петербург.

Древний фолиант в кожаном переплёте сам находит своих жертв. Он не убивает: он стирает личность, переписывает прошлое и превращает души в страницы для новой, «исправленной» реальности.

Критик Алексей Волков и исследовательница Елена Соколова вступают в схватку не просто с проклятой книгой, а с Логофагом: бездушной системой, видящей в человеческой жизни лишь черновик, полный ошибок. Их ждёт охота по кошмарному лабиринту искажённого города, встреча с тайным орденом и битва, цена которой сама ткань мироздания.

Погрузитесь в остросюжетную мистико-фантастическую историю, где город – живой палимпсест, а каждая глава пишется прямо сейчас.

Сможет ли что-то, не имеющее алгоритма и логики, противостоять совершенному порядку?

Ответ: в черновиках этой истории.

## Глава 1

Роман: Город – палимпсест, или Проклятая книга

Часть 1. Тайна, написанная кровью

Глава 1.Таинственная смерть учёного

Туман. Не просто дымка, а физическое воплощение тишины, выпавшее на город осадком. Он запечатывал улицы, растворял дома, стирал людей. Петербург, ещё недавно шумный от экипажей и голосов, будто замер, онемел и прилёг на дно, словно стараясь не потревожить то, что пришло вместе с этой мглой. На окраине, вдали от шумных проспектов, стоял ветхий особняк. Его фасад, некогда величественный, теперь походил на лицо старика, изрезанное морщинами. Окна, затянутые паутиной, слепо смотрели в пустоту, а ветер, пробираясь сквозь щели, шелестел страницами древних книг, пылящихся внутри.

В кабинете на втором этаже, заваленном рукописями и фолиантами, сидел профессор Аркадий Петрович Громов. Он был известным историком, специалистом по средневековым текстам, но последние несколько месяцев его жизнь превратилась в навязчивый кошмар. Его лицо, обычно сдержанное и уверенное, теперь было измождённым. Глубокие тени под глазами выдавали бессонные ночи, а пальцы, нервно перебирающие страницы книги перед ним, дрожали.

Книга! Она лежала на столе, словно живое существо, переплетённая в кожу, почерневшую от времени. Её страницы были испещрены странными символами, которые не принадлежали ни одному известному языку. Аркадий Петрович изучал её уже несколько недель, и с каждым днём он всё больше погружался в пучину безумия.

– Она живая… – прошептал учёный, едва слышно, глядя на книгу. Его голос дрожал, а в глазах читался ужас.

– Она живая…

Слова замерли в воздухе. На город легла ночь, а в особняк впустили не темноту, а иное – густое, давящее безмолвие. Аркадий Петрович сидел за столом, окружённый свечами, которые отбрасывали дрожащие тени на стены. Он чувствовал, как что-то невидимое сжимает его горло, как будто сама книга пытается задушить его. Его дыхание стало прерывистым, а сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

– Нет… – прошептал он, пытаясь отодвинуться от книги.

– Нет, я не хочу…

Но книга, казалось, притягивала его. Её страницы начали шевелиться сами по себе, а символы на них засияли тусклым зеленоватым светом. Аркадий Петрович почувствовал, как его разум наполняется чужими мыслями, образами, которые он не мог понять. Профессор увидел тёмный лес, где деревья были выше облаков, и услышал шёпот, который звучал как глас самого ада.

– Она живая… – повторил он, и звуки складывались в слова уже без его воли, чужим, шелестящим шёпотом, словно принадлежали не ему, а тому, что скрывалось в книге.

И тогда свечи погасли – не от сквозняка, а будто свет был втянут в переплёт книги. В кромешной тьме раздался его дикий вопль, и его же оборвал сухой, костяной щелчок смыкающихся страниц. В наступившей тишине сперва вернулся свет, и лишь потом стало видно тело на полу. Выражения на лице не было вовсе – только чистая, немая пустота ужаса.

На следующее утро в особняк прибыл участковый пристав Игорь Александрович Семёнов, мужчина лет сорока с проницательным взглядом и вечной папиросой в зубах. Он осмотрел кабинет, заваленный рукописями и фолиантами, и сразу понял, что смерть профессора Громова – необычное дело.

– Что это за книга? – спросил он, указывая на манускрипт, который всё ещё лежал на столе.

– Не знаю, Игорь Александрович, – ответил околоточный надзиратель Дмитрий, парень, который сопровождал пристава. – Но выглядит она… странно.

Игорь Александрович взял книгу в руки, и в тот же миг его пронзил контраст: переплёт излучал животную теплоту, а по его собственному позвоночнику скользнула ледяная жила. И сквозь этот разлом в восприятии пробивался шёпот страницы, казалось, вещали что-то на непонятном языке.


– Убери это, – резко сказал он, передавая книгу Дмитрию.

Дмитрий, бледный, взял её, словно поднос с ядом, и накрыл случайно валявшимся плащом. Когда через полчаса плащ приподняли, под ним была лишь пыль да потёртая обивка стула. Книга испарилась. Пристав, уже выходя на сырой туманный воздух, с облегчением затянулся папиросой. Дело списывали на разрыв сердца, сваливая всё на нервное истощение чудака-учёного. Всё логично. Всё просто. И вскрытие должно подтвердить.

Книга, словно капля чёрной крови, просочившаяся сквозь трещины в реальности, материализовалась в другом месте – на пыльной полке антикварной лавки на Гороховой улице. Она втиснулась между потрёпанным томом проповедей и кратким сочинением Дюма в оригинале, её переплёт на мгновение слился с кожей соседей, будто мимикрируя.

А потом, когда лавка опустела и только пылинки танцевали в луче фонаря, страницы сами собой приоткрылись. Они медленно листались, останавливаясь то на одной, то на другой пустой, на первый взгляд, странице. Но если бы кто-то посмотрел пристальнее, он разглядел бы, как в свете уличного фонаря на бумаге проступают призрачные строчки – не чернилами, а тенями, которые слагались в имена, адреса, лица.

На одной из страниц тени закрутились воронкой, сгустившись в очертание молодого, остроумного лица… Тень-портрет медленно расплылась, впиталась в бумагу, оставив после себя лишь чуть более тёмное пятно, похожее на только что проявившееся кляксу-предсказание.

Книга на полке пошевелилась. Не упала – а именно сдвинулась, как живая. Её переплёт почернел и стал влажным на вид, словно его окунули в чёрные воды Леты. Страницы сами собой захлопнулись с тихим, влажным шлепком.

Надвигающаяся тень от фонаря за окном на миг коснулась полки. И в это мгновение книга… растворилась. Не исчезла, а словно растаяла в воздухе, превратившись в клубящуюся дымку, пахнущую старым пергаментом и ледяной сыростью подземелий. Дымка сгустилась, скомкалась, приняла чёткую, плотную форму. На пыльной полке, там, где секунду назад лежал древний манускрипт, теперь покоился безупречно чистый, плотный конверт из грубой бумаги. На нём не было ни марки, ни штемпеля – только одно слово, выведенное угловатыми, чужими буквами, которые, казалось, царапали бумагу изнутри. Слово, которое в ту же секунду начало бледнеть и таять, как иней на стекле, унося с собой последнюю подсказку.

Конверт лежал неподвижно в полной тишине. Её нарушил только бой курантов – Петропавловский собор отмерил шесть часов. С последним ударом он бесшумно соскользнул с полки и, не касаясь ничего, повис в воздухе. Пространство вокруг него задрожало, как вода в стакане от приглушённого звона. Затем – резкий, леденящий порыв ветра в запертой наглухо лавке.

Книга не переместилась. Реальность вокруг неё на мгновение дрогнула, словно страница под ластиком, и том растворился. В другом конце города из случайного пятна тени, из трещинки в полу начал проявляться абзац, параграф, а затем и весь том. И в тот же миг реальность дрогнула вторично – с обложки, словно по воле невидимого корректора, сползла паутинная плёнка, свернувшись в тот самый плотный конверт из грубой бумаги и тонким, будто лезвие, шёпотом, исходящим уже не из книги, а из самого конверта, прозвучало: «Адресат изменился».


## Глава 2

Глава 2.