# Праведный

Л. Гаатвин

Десять лет он ждал этого шанса.

Димитрий Староверцев, бывший священник, стал лучшим следователем Новограда с одной целью – найти убийцу жены. Все нити вели к главе правления города, Бесстрашному, но правосудие оказалось привилегией избранных.

Теперь Бесстрашный бесследно исчез.

Для полиции – это поиск пропавшего. Для Староверцева – шанс войти в логово врага.

Расследуя исчезновение, Староверцев находит не улики, а паутину. Паутину откатов, поддельных экспертиз и тайных договоров, связывающих Бесстрашного с корпорацией «Фарма электрик». Его старые подозрения оживают: дело о смерти жены и дело об исчезновении Бесстрашного сплетаются в один узел. Узел, который кто-то могущественный затягивает на горле города.

Чтобы распутать его и добиться справедливости, Староверцев должен сделать немыслимое: вести два расследования. Официальное – для отчёта. И своё – для мести.

## Глава 1. Место непреступления

> Малое у праведника – лучше богатства многих нечестивых.

> Псалом 36:16


Из-за слепой изгороди усадьбы, сквозь шелест бесконечного дождя, пробивались приглушённые крики, а по серому, словно промокшему сукну, небу метались огоньки личных фонарей полицейских. Взволнованный голос из интеркома, приютившегося на витой ограде, словно уродливая родинка на лице миловидной девчушки, затараторил, заглушая шум:

– Димитрий Владимирович? Сейчас буду, подождите, я выйду к вам, провожу!

Димитрий докурил сигарету до самого фильтра, ощущая едкий дым в легких. Он раздавил окурок о кованый железный цветок на ограде, почувствовав, как холод влажного металла словно проникает под кожу, и сунул бычок в карман. Он запрокинул лицо, подставив кожу ледяным иглам дождя. Они кололи кожу, стекали за воротник. Дождь лил уже несколько дней без перерыва, и весь мир превратился в хлюпающую, промозглую трясину.

Он медленно выдохнул, и облако пара повисло в сыром воздухе. Закоченевшими пальцами он откинул с лица тяжёлые, влажные пряди, тронутые сединой, словно инеем. Взгляд на часы – 4:20 утра. Время, когда тело просит тепла и сна, а не этого ледяного ада.

Димитрий переминался с ноги на ногу, и с каждым движением ботинки с противным чмоканьем впивались в размокшую землю. Пальцы ног затекли, превратившись в ледышки. Воротник шерстяного пальто натирал шею, а в карманах, среди размокших крошек табака и твёрдых фильтров, его пальцы бесцельно искали хоть каплю тепла.

– Димитрий Владимирович! – Скрипнули ворота, и из-за решётки высунулось румяное, испуганное лицо рядового, похожее на спелое яблоко.

Следователь окинул оценивающе взглядом розовощёкого парня, от которого так и веяло запахом учебки и необстрелянной юности.

– Простите, что заставил ждать, – рядовой нервно копошился с застёжкой зонта, его пальцы плохо слушались. – Заблудился тут. Темно, дорожки размыло – не сразу выход нашёл.

Раскрыв зонт над Димитрием, паренёк засеменил следом, словно щенок. Видно было, он здесь впервые – и уж тем более при таких обстоятельствах. Димитрий кожей чувствовал его дрожь, слышал прерывистое дыхание: мальчишка боялся вызвать недовольство, словно от этого зависела его жизнь.

– Служишь у Петра Морфеевича? – хрипло и глухо спросил Димитрий. Он достал фонарик, и луч, словно тонкое лезвие ножа, разрезал пелену дождя.

– Так точно! Второй день… Ещё раз извините за ожидание. – Голос паренька предательски дрогнул, выдав весь его ужас.

Димитрий ускорил шаг, его длинные ноги легко преодолевали лужи. Рядовой едва поспевал, тщетно пытаясь удержать зонт над головой следака; его суетливые шажки контрастировали с уверенной поступью Димитрия.

– Где начальник? – луч фонаря выхватывал из темноты призрачные очертания кустов и дорожку к дому, тонувшую во мраке.

– Внутри.

– Опиши обстановку. – Приказ прозвучал резко, заставляя паренька вздрогнуть.

– Место предполагаемого преступления. Следов взлома нет, борьбы тоже. И… тела тоже нет. – рядовой говорил с одышкой, его слова вылетали прерывистыми порциями.

Димитрий резко остановился, развернулся к нему. Земля под ногами с тихим всхлипом поддалась его каблуку. Паренёк выпрямился в струну и покосился на старшего.

– Так зачем меня вызвали?

– Прибор жизнедеятельности показал, что хозяин дома мёртв.

Димитрий почесал подбородок; щетина, грубая и колючая, впилась в подушечки пальцев.

– Сам прибор нашли?

– Никак нет.

– Он в сети?

– Так точно. Но геолокация отключена.

Димитрий развернулся на каблуках, подошва скользнула по мокрой траве, и луч его фонарика, сорвавшись, описал в воздухе сумасшедшую восьмёрку, осветив на мгновение искажённое лицо рядового. Паренёк инстинктивно подхватил старшего за локоть, ощутив под пальцами мокрую шерсть пальто, и нечаянно стукнул себя жёстким куполом зонта по голове.

– Аккуратнее, здесь всё залило, – пробормотал рядовой, отстраняясь.

– Спасибо. – Димитрий отряхнул рукав. – Так ты говоришь, личный датчик работает и показывает, что хозяин дома мёртв?

– Да. Поэтому мы и вызвали вас. Предполагаемый мертвец-то ого-го какой человек – Председатель Новоградского Вече. Пётр Морфеевич считает, что это похищение.

Словно раскалённый гвоздь вошёл в грудь. В висках застучало. Сколько бессонных ночей Димитрий мечтал пробраться в эту усадьбу – перемахнуть через забор, обыскать гараж, проверить машины, порыться в документах… Найти хоть что-то, хоть одну зацепку, один кривой след, что намертво свяжет Председателя со смертью Марии…

Горькая, кривая усмешка, похожая на гримасу боли, тронула потрескавшиеся губы Димитрия.

– Но персональный датчик не может врать. Если была запись о смерти, значит, хозяин мёртв. – он сощурился, и вокруг его усталых серых глаз, похожих на осколки льда, проступила паутинка мелких морщинок.

– Да, кто ж его знает, всё-таки техника. Нет-нет да и сломается, – выпалил паренёк, пытаясь найти хоть какое-то логичное объяснение.

Димитрий остановился перед мраморными ступенями особняка. Чёрные, отполированные дождём, они казались входом в склеп. Он смерил взглядом рядового, заставив того съёжиться.

– Зовут-то тебя как?

– А, простите, забыл представиться. Степан Алексеевич Брусника. – рядовой выпалил своё имя.

Старший с трудом прикурил сигарету; зажигалка щёлкнула несколько раз, пока наконец дрожащий огонёк не осветил влажное, усталое лицо. Рядовой, судя по забавной фамилии, был из посадских или селян, служивших по призыву. Выдохнув едкий дым прямо в купол зонта, Димитрий сказал:

– Техника «Фарма электрик» на моей памяти ещё ни разу не ломалась. Ежемесячное обслуживание, пожизненная гарантия. У них все работает, за такие-то деньги! – он усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли веселья. – Когда Председатель проходил последнее обследование?

– В начале прошлой недели. Так, секундочку. – Рядовой ткнул зонтом в старшего и вынул из-за пояса планшет. – Вот, во вторник, третьего ноября. В главной лаборатории на Площади Основателей, дом один.

Димитрий покрутил ручку зонта. Дождевые капли, срываясь с краёв, разлетались по кругу, словно хрустальные брызги.

– Тогда поломка исключена.

Степан вдруг всплеснул руками, вырвав зонт обратно.

– Ой, простите!

– Ничего. – Димитрий махнул рукой, сбрасывая с себя налипшую апатию. – Веди к Петру Морфеевичу. Послушаем, что он скажет, и посмотрим, что тут можно найти.

Старший потянул за холодную медную ручку. Брусника, всем телом ухватившись за край массивного дубового полотнища, с напряжением придержал её, пока Димитрий не протиснулся в щель. Вместе с ними в дом ворвался ноябрьский ветер, завывший в щелях и принесший с собой запах мокрой листвы и влажного камня.

– Офицеры, хватит шастать туда-сюда! – громоподобный голос Петра Морфеевича, донёсшийся из недр дома, казалось, вобрал в себя всю тяжесть и сырость утра.

Димитрий потоптался по мраморному полу, оставляя грязные лужицы в огромном холле, отделанном штукатуркой на средиземноморский манер. Его взгляд упал на зеркало в позолоченной, причудливо витой раме. Под ним стояла консоль из темного дерева. Он наклонился: на бархатной поверхности, будто на ритуальном подносе, лежали мужские кожаные перчатки 11-го размера, связка ключей и личный планшет. Димитрий ткнул пальцем в экран – устройство холодно вспыхнуло, потребовав пароль и биометрическую верификацию.

– Димитрий Владимирович, робот-поисковик уже запущен по дому. – Степан, приставив сложенный мокрый зонт к стене и оставив на штукатурке тёмную полосу, лихорадочно водил пальцами по экрану своего рабочего планшета. – Я внёс вашу учётную запись в его память, поэтому можете смело вести следственные мероприятия.

Димитрий оценил, что Брусника действует строго по учебнику, и показал ему палец вверх – жест, больше похожий на автоматическое движение, чем на одобрение.

– Почему так темно? – старший оглянулся через плечо, его глаза, привыкшие к уличному мраку, безуспешно впивались в густую черноту залов.

– Когда я выходил за вами, Пётр Морфеевич распорядился работать в ультрафиолетовом спектре. Ищут следы.

Димитрий затянулся, и кончик сигареты вспыхнул алым в полумраке. Он машинально стряхнул пепел в сложенную ладонь. Брусника, словно увидев кощунство, округлил глаза и в два шага принёс пластиковый стаканчик с потрескавшейся эмблемой городской полиции. Старший молча взял импровизированную пепельницу, ощутив лёгкий вес подношения, и расстегнул промокшее пальто, сковывавшее движения.

Он вертел головой, силясь разглядеть что-то в темноте. Лучи полицейских фонариков резали тьму, выхватывая из неё сцены, похожие на древние фрески, которые Димитрий видел во время своего давнего паломничества по святым местам Евразии. Прекрасные, строгие лики героев старинных книг с невыразимой любовью и безмолвной болью взирали на него с высоты. Сердце учащенно забилось, отдаваясь глухим стуком в ушах; ему почудилось, будто он слышит те самые песни, восхваляющие Господа, доносящиеся сверху, сквозь потолочные балки – эхо из другой, безвозвратно утерянной жизни. Димитрий съёжился, резко мотнул головой, пытаясь прогнать прочь наваждение прошлого.

– Димитрий Владимирович, разрешите включить свет? – где-то над головой, словно голос из настоящего, прозвучал неуверенный вопрос Степана Брусники.

– Думаю можно. Поисковик уже закончил с ультрафиолетом. – выдохнул Димитрий, стиснув зубы.

– Так точно.

В глаза ударил яркий, почти физический пучок света. Мир на мгновение пропал, оставив лишь белое пятно и резкую боль, вонзившуюся в затылок.

Брусника присвистнул, и этот звук был полон детского восторга:

– Ого, какая красота! Это же подволочная картина, да? На потолке?

Старший, морщась, коротко кивнул и направился на голос Петра Морфеевича. Роскошные ковры иранских мастеров приглушенно ухали под его мокрыми ботинками. Димитрий чувствовал, как ворс впитывает влагу и грязь, и это ощущение было сродни кощунству – топтать мокрыми ботинками чей-то титанический, вдохновенный труд. Но работа есть работа.

– А! Староверцев! – расплылся в улыбке-маске начальник полиции Новограда Пётр Морфеевич Кони. Он с трудом поднялся с огромного бархатного кресла и сделал шаг вперед. Ему преградил дорогу маленький, но коварный журнальный столик из красного дерева. Начальник, не заметив, задел ножку стола носком начищенного сапога, отчего в воздухе звякнул хрустальный подсвечник. Пётр Морфеевич нервно расправил плотно сидящий форменный сюртук, тщетно пытаясь вернуть себе достоинство, и протянул руку следователю – толстую, влажную ладонь с массивным золотым кольцом, впившимся в распухший безымянный палец.

Дмитрий в ответ протянул руку для приветственного рукопожатия. Тучный начальник чуть приобнял Дмитрия за плечо. Следователь кожей почувствовал, как Пётр Морфеевич тут же пожалел о своём порыве – шерстяная форма, чей воротник-стойка впивался в шею, моментально промокла, вобрав в себя ледяную воду с пальто Димитрия.

– Так что же вы не разделись? Брусника, помоги старшему снять пальто! Давайте, а то ведь и заболеть недолго. – В голосе начальника прозвучала неподдельная тревога, смешанная с досадой.

По телу Димитрия пробежал озноб, наконец-то пробившийся сквозь онемение. Он с силой потер ладони о плечи – мокрый хлопок рубашки противно прилип к коже.

– Показывайте и рассказывайте, – сказал Староверцев, и его голос прозвучал заспанно и устало, перекрывая церемонии.

Пётр Морфеевич снова плюхнулся в хозяйское кресло и с ритуальной медлительностью набил табак в резную деревянную трубку. Сладковатый дымок повис в воздухе, смешиваясь с запахом дорогой мебели и пота служивых.

– Значит, так, – его голос, окрашенный дымом, был низким и густым. – В два часа три минуты на спецпульт полиции поступил сигнал от личного монитора здоровья Бесстрашного Александра Гаевича. Прибор зафиксировал остановку сердца и, как это у них там… – Пётр Морфеевич защелкал пухлыми, мясистыми пальцами, пытаясь выудить из памяти термин, – прекращение мозговой деятельности. В два часа семь минут к усадьбе прибыл наряд полиции и страховой врач «Фарма электрик». По интеркому никто не ответил, и врач своей копией ключей открыл сначала ворота, а потом и дверь дома.

– Врач знал, что геолокация прибора отключена? – Димитрий впился взглядом в начальника.

– А, Брусника тебе уже все доложил? – в голосе Кони прозвучала легкая укоризна.

Степан, стоявший по стойке «смирно», вытянулся ещё больше, задержав дыхание, словно пытаясь стать невидимкой. Дмитрий лишь коротко кивнул, не отводя глаз от начальника полиции.

Пётр Морфеевич цокнул языком, выражая досаду, и продолжил, выпуская струйку дыма в сторону потолка:

– Так вот, открыли, значит, дверь дома. Со слов ребят, в помещении было темно, будто в гробу. Окна и ворота гаража – наглухо закрыты. Они обыскали весь дом, – Пётр Морфеевич обвел взглядом гостиную, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на суеверный страх, – и никого не нашли. Ни живого, ни мёртвого. Тогда-то врач и обнаружил, что геолокация прибора отключена.

– Где врач сейчас?

– В столовой, ожидает со специалистом службы безопасности «Фарма электрик». Чаёвничает.

– К ним приставлен полицейский?

– Обижаешь, – протянул начальник, и в его улыбке сквозил холодок. – Не дикари-с, протокол знаем.

– Почему решили, что аппарат отправил сигнал о смерти из дома, если геолокация была выключена?

– За десять минут до сообщения о смерти геолокация ещё работала, и Бесстрашный был дома. Сигнал был чёткий, с этой самой геометкой. Поэтому врач, как и положено, направился именно сюда.

– Выходит, на исчезновение Бесстрашного или его тела было отведено всего четырнадцать минут, – Димитрий произнёс это медленно, давая цифрам повиснуть в воздухе, наделяя их должным весом.

– Считать не разучился, – буркнул Кони, избегая прямого взгляда.

– Дом был пуст? Ни жены, ни детей, ни прислуги? – Димитрий шагнул ближе, его мокрая подошва бесшумно прилипла к паркету.

– Ни-ко-го, – процокал Пётр Морфеевич, растягивая слово. – Ни души.

Дмитрий опустил руку в карман за сигаретами, но схватил воздух – пальто-то с него сняли. Он с раздражением сжал кулак, сложил ладони на груди и огляделся. Его взгляд скользнул по дорогим безделушкам, по книгам в переплётах – везде царил идеальный, безжизненный порядок.

– Как же так? А охрана?

– Повторяю тебе, дом был пуст. Мы связались с женой и старшим сыном Бесстрашного. Дама сейчас в Граде Петровом, обновляет гардероб, да катается по заливу, а сын в командировке, в группе переговорщиков с афинскими борцами за независимость. – Начальник хмыкнул и потёр влажные, мясистые губы. – Вот так семья, а?

– У Бесстрашного, если мне не изменяет память, двое детей.

– Вообще-то трое, но это секрет, – Кони подмигнул Дмитрию, словно приглашая в грязный кружок посвящённых. – Все младшие, в том числе и, гм… бастард – Бесфамильный Александр Александрович, сейчас в своих учебных заведениях.

– Интернат?

– Конечно. С глаз долой.

– Так, а что с обслугой?

– Мы связались с домоуправляющим. Бесстрашный вчера вечером дал приказание наготовить ужин и завтрак, закрыть все комнаты, кроме спальни и кабинета, на ключ и распустил слуг до утра. Охрану тоже отпустил. И наружку, и домовую. Распоряжение дано в четыре часа дня.

– Доклад был? – Димитрий наклонился чуть ближе, улавливая запах пота и дорогого одеколона, исходящий от Кони.

– Да, вчера в девять вечера была об этом запись в оперативном журнале.

– Ты подписал?

– А ты как думаешь, почему я тут, в четыре утра, в своём парадном мундире? – в голосе Петра Морфеевича прорвалась горькая нотка. – Если большая шишка мёртв, то моя голова полетит первой.

– Полно тебе! – отмахнулся Димитрий, но в его голосе не было убедительности.

– А если его похитили… – Пётр Морфеевич провёл пухлым пальцем по дрожащему второму подбородку, и в его глазах читался настоящий, животный страх. – Хана моей выслуге, разжалуют, буду рядом с Брусникой стоять под дождём, лыбу большакам давить, да пальто на вешалки вешать.

Димитрий почесал щеку, и тяжело выдохнул, выпуская из лёгких всю накопившуюся усталость.

– Я осмотрюсь, – сказал он, разрывая этот гнетущий момент.

Пётр Морфеевич театрально вскинул в воздух руки – жест, полный капитуляции и обречённости. Мол, власть теперь в твоих руках, следователь. Ищи.

Староверцев вернулся в холл. Медленно, почти ритуально, он прикрыл тяжёлую дубовую дверь, прислушиваясь к глухому щелчку замка. Пальцы сами потянулись к замочной скважине – провели по гладкой, ледяной стали. Ни единой царапины, ни малейшей зазубринки. Механизм не вскрывали. Это было первое «нет» в череде вопросов.

Он отвернулся к окну, отодвинув белоснежную тюль, похожую на саван. В стекло, как костистые пальцы призрака, стучали голые ветки столетних дубов, раскачиваемые ноябрьским ветром. Димитрий упёрся руками в деревянный подоконник, вглядываясь в его фактуру – ни следов, ни царапин, ни вмятин. Ничего. Тишина и чистота, которые кричали громче любого хаоса.

Следак достал из кармана брюк свой рабочий планшет, щелчком включил анализатор отпечатков. Встроенная камера холодным голубым лучом скользнула по стеклу, по лаковой краске рамы. Анализатор зафиксировал десятки отпечатков – настоящий расстрельный список от шофера до рядового Брусники. Дверь превратилась в проходной двор. Димитрий с раздражением занёс копию всех, кто касался входной двери, в дело №БАГ071162-02-03. Работа впустую.

– Могу я вам чем-то помочь? – Степан, словно тень, загородил собой проем окна, его голос прозвучал неуверенно.

– Да. – Димитрий поднял на него строгий взгляд – Почему дверь не обклеили защитной плёнкой? Базарный день, Брусника! Более ста фамилий! Половина из них – наши же полицейские!

Брусника замялся, его пальцы бесцельно зашевелились.

– Так это… приказа не было.

– Ты ж только из учебки, так? – голос Димитрия стал опасно тихим. – Первая глава «Неизвестные» за редактурой Смыслова. Цитируй.

Степан прикусил губу, его щеки запульсировали, налившись густым румянцем смущения.

– Офицерам полиции и/или следственной группе предписывается оклеить все входные/выходные проёмы, будь то двери, окна, лифтовые ставни, дверцы для животных, гаражные ворота, калитки и тому подобное защитной плёнкой «Покров», дабы отпечатки потерпевших и подозреваемых не были случайно или по умыслу стёрты и/или смазаны для проведения опознавания самими работниками, проводящими следственные действия. – выпалил Димитрий.

Брусника закивал, словно марионетка:

– Да, точно. А как калитку оклеить, если она из прутков?

Староверцев медленно выдохнул, пытаясь выдавить из себя раздражение.

– Каждый пруток, Брусника. Каждый. Замотать.

Степан пожал плечами и почесал лоб, словно эта мысль вызывала у него физический дискомфорт.

– Никакой плёнки не хватит…

Димитрий резко мотнул головой:

– Ты что, в казначеи метишь? Твоё дело – заклеивать, а не бюджет считать.

– Но отчёт-то мне потом писать, куда столько «Покрова» потратил! – взмолился рядовой.

Димитрий махнул рукой, отсекая ненужный спор. Воздух был наполнен горечью напрасной работы.

– Ладно, всё равно уже робот-поисковик был запущен. В скольких спектрах?

Степан, почувствовав смену темы, буквально нырнул в планшет, ища спасения в данных.

– Звуковой, инфракрасный, воздушный, ультрафиолетовый.

– Расшифровка когда будет готова?

– Расчётное – к двум часам дня. Пётр Морфеевич дал указание поторопиться.

Димитрий посмотрел на часы. Без трех минут пять. Долго. Слишком долго ждать. Каждая минута давила на виски.

– Ладно, – он с силой оттолкнулся от подоконника. – Пошли, посмотрим, что было в открытых комнатах. Где здесь кабинет Бесстрашного?

– Сюда, Димитрий Владимирович.

Сердце следака вдруг забилось сильнее, предательски громко затрепыхавшись в груди. Ещё чуть-чуть – и, чего доброго, из «Фарма электрик» позвонит вежливый оператор. Поинтересуются, всё ли в порядке с ним, нет ли жалоб, не требуется ли врач. Ох уж этот личный аппарат отслеживания жизнедеятельности – теперь и поволноваться по-человечески нельзя. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Димитрий проделал привычную дыхательную гимнастику, заставляя лёгкие подчиниться, а сердце – уняться. Напряжение медленно отступило, оставив после себя лишь холодную тяжесть в груди.

– Ладно, Степан, – его голос вновь обрёл стальную опору. – Открой дело №БАГ071162-02-03, там новый файл. Это снятые мной отпечатки с входной двери. Ищи подозрительные, на твой взгляд, имена, а также сравни списки тех, кто был ранее и сейчас работает на этом вызове. Ищи расхождения.

– Так вы думаете, что служивые могут быть причастны? – в глазах Брусники мелькнул неподдельный ужас.

– Всё может быть, Степан. Пока мы не знаем ничего, а значит, исключать нельзя ничего.

Брусника потрепал белые, как иней, волосы на затылке и, словно получив не столько приказ, сколько тяжкое бремя, вышел из кабинета Председателя в сумрак коридора.

Наконец-то, один на один с логовом зверя. Димитрий захлопнул дверь кабинета и на ощупь, в полумраке, подпёр её маленьким кожаным пуфиком, похожим на сморщенный гриб. Он замер на пороге, давая глазам привыкнуть, и медленно, как сканер, ощупал взглядом пространство. Стены, поглощавшие свет, отделанные панелями из тёмно-красного дерева. Монументальный стол на кряжистых ножках, похожий на гробницу. Зелёный бархатный диван, прижавшийся к стене, и ему в пику – гроздья книжных шкафов от пола до потолка.

Димитрий измерил кабинет шагами, впитывая его молчаливую логику. Вдохнул – воздух был тёплым, спёртым, со сладковатым привкусом старой кожи и воска для полировки. В носу защекотало от невидимой глазу книжной пыли, витающей в воздухе. Он прислушался. Где-то рядом, за стенами, работал робот-поисковик. Его высокочастотное жужжание, ни с чем не спутаешь – будто невидимый рой металлических комаров кружился по заданной траектории, то удаляясь, то приближаясь к самому уху.

Он опустился в глубокое кожаное кресло, проваливаясь в его мягкие объятия, и придвинулся к столу. Бесстрашный Александр Гаевич – мужчина крупный, мощный. Край стола с силой упёрся Димитрию прямо в грудь, напоминая о физическом превосходстве хозяина. Староверцев опёрся ладонями о бювар, утонув кончиками пальцев в бархатистой, чуть потёртой по краям коже высшей выделки. На настольном коврике он заметил две чёткие вмятины от донышек бокалов. Одна – по левую руку от хозяина, вторая – прямо напротив, со стороны гостя.

«Значит, пили вдвоём. И гость был не из робких, раз расположился в кресле напротив, а не сбоку».

Он достал планшет, луч сканера скользнул по столешнице – чисто. Ни пылинки, ни отпечатка. Сделал фотографию, внося в описание: «Следы двух бокалов. Возможно, последняя встреча.»

Затем подошёл к окну. Навёл планшет на раму, на ручку. Экран снова сиял пустотой. Всё было вытерто начисто. «Слишком чисто. Слишком аккуратно», – промелькнуло у него в голове. Он сделал пометку в деле: «Выяснить, когда и кем была проведена уборка в кабинете. Идеальный порядок – признак подготовки».

Вернувшись к столу, он принялся за ящики. Деревянные направляющие с пронзительным скрипом, будто нехотя, выезжали наружу. Золотые пишущие ручки покатились по красному бархатному ложу, пустые именные бланки, старомодный кожаный ежедневник. Димитрий пролистал его – страницы хрустели, как в новой книге, идеально белые, без единой пометки. «Или не пользовался, или тщательно очистил». Из-под обложки что-то выскользнуло и упало к его ногам. Нагнувшись, он поднял с ковра визитку: «Андриевский Джонатан Васильевич. Журналист газеты “Новая Правда”». Перевернул – на обороте, царапая картон, были выведены чернилами цифры: 11.01.62. «Дата? Пароль?» Сфотографировал. Отпечаток большого пальца Бесстрашного и чей-то смазанный след, не поддающийся идентификации. С досадой швырнул карточку на стол.

– Где же ты, старая лиса, прячешь свои бумаги? – прошептал он, снова шаря рукой по карманам в тщетной надежде найти сигареты.

С раздражением плюхнувшись в кресло, он принялся медленно раскачиваться, изучая кабинет под новым углом. Ни сейфов, ни потайных картин. Но любой уважающий себя бюрократ, обязан иметь тайник.

Внезапно он поднялся и одним резким движением, с силой, откинул тяжёлый красный шерстяной ковёр. Пыль взметнулась столбом в воздух. Он потопал по обнажившимся дубовым половицам – ни одна даже не дрогнула, не издала ни звука. «Паркет не старый, и клали его мастера». Перешагнув через скомканный ковёр, он распахнул стеклянные двери библиотеки. Чихнул, протёр нос рукавом рубашки и стал водить пальцем по корешкам. «История Великой Евразии» в пятидесяти томах гордо занимала центральные полки, подпёртая с краёв бюстиками – не то античных философов, не то умерших правителей Объединённой Евразии, их слепые глаза смотрели в пустоту. Выше – книги по политмастерству, памятники литературы и ежегодные справочники «Лица Великой родины», унылые и предсказуемые.

Димитрий присел на корточки, чтобы разглядеть нижние ряды, куда реже добирается рука уборщицы. Модные романы, любовные и приключенческие истории – «жена», – без сомнения, решил Староверцев. Пара детективов, настолько карикатурно недостоверных, что от них невозможно оторваться. Руководство по уходу за ретро-автомобилями на бензиновом топливе и затёртая до дыр серия книг о старом священнике, что борется со злом в компании юного принца и его робота.

В дверь постучали – сухо, настойчиво.

– Димитрий Владимирович, я прошерстил списки… – Голос Брусники прозвучал приглушенно, словно сквозь барьер. Дверь подалась вперёд, и маленький кожаный пуф, служивший преградой, отлетел в сторону с глухим шлепком.

Димитрий резко вскочил на ноги.

– Я разрешил входить?! – его рык прокатился по кабинету, заставив содрогнуться даже пыль на книгах.

Брусника инстинктивно втянул голову в плечи, как испуганный черепашонок, и резко отшатнулся, притворив дверь.

– Да входи уже, – отрезал Димитрий, и гнев в его голосе мгновенно испарился, сменившись привычной усталой сдержанностью. Он наклонился, чтобы поднять опрокинутый пуф, вернув его на место с тихим вздохом.

– Простите, Димитрий Владимирович, не подумал, – Степан замер в дверном проёме, вытянувшись в струнку.

– Что там со списком отпечатков? – Димитрий, не глядя на него, вернулся к столу, делая вид, что изучает бумаги.

– А, да… Только врач «Фарма электрик» и наряды полиции, прибывшие на вызов. И ваши, конечно. В общем, все, кто сейчас находится на объекте.

– Отпечатков Бесстрашного тоже нет? – Димитрий поднял взгляд, и его глаза, холодные и внимательные, впились в Бруснику.

Тот заёрзал. Уткнулся в планшет, беззвучно шепча губами, перечитывая данные.

– Никак нет, Димитрий Владимирович, отпечатков хозяина на входной двери не обнаружено. Это что же выходит, их намеренно стёрли? Значит, его всё-таки похитили?!

– Посмотри, какую заметку я оставил в файле дела, – парировал Димитрий, жестом предлагая ему убедиться самому.

– «Выяснить, когда и кем была проведена уборка в кабинете.» – прочёл вслух Брусника, и на его лице медленно проступило понимание.

– В холле, на консоли, лежат перчатки одиннадцатого размера. Не детские, согласись. Александр Гаевич – мужчина твоей комплекции. Крупный, мощный. Он вошёл в дом, отпер дверь своим ключом в перчатках, закрыл её за собой и только потом снял их. Поэтому сейчас надо опросить слуг. Сделай это.

Брусника, осенённый догадкой, развернулся на каблуках и почти выбежал из кабинета.

– Где здесь гараж? – крикнул ему вдогонку Димитрий.

Рядовой, не останавливаясь, махнул рукой вправо, в конец коридора, и тут же принялся набирать номер домоуправляющего, бормоча что-то себе под нос.

Староверцев вошёл в гараж. Щелчок выключателя – и загорелись люминесцентные лампы, озарив четыре отполированных до зеркального блеска стальных корпуса. Две машины тихо гудели, подключённые к зарядным станциям, словно спящие животные на привязи. Роскошный алый кабриолет, неповоротливый чёрный «шишковоз» с шестью дверями, практичный бордовый электромобиль и – последняя новинка, гордость выставки «Евразия вперёд» – «Черный Марлин» от рабочего треста Забойного.

Димитрий с разочарованием мотнул головой. Того, что он искал все эти годы, здесь не было. В протоколах и показаниях свидетелей фигурировал раритетный немецкий автомобиль, допотопный «бензиновый динозавр». Мог ли Бесстрашный держать его в другом месте? Он навёл планшет на автомобили. Сканер подтвердил: отпечатки Бесстрашного, его семьи, домоуправляющего и поварихи. Ничего криминального.

– Димитрий Владимирович! – в гараж влетел запыхавшийся Брусника. – Я узнал у слуг! Генеральная уборка была выполнена вчера, с семи до половины девятого вечера, кооперативом химического объединения «Азот-25».

– Всем, кто мыл, вручи повестки в главное управление. Сегодня же.

– Уже разослал, Димитрий Владимирович! – Степан выпалил это с гордостью, но его взгляд уже уплыл к сияющему «Марлину». – Ого! Да это же «Черный…» Ну, как его… «Марлин»! – Он подбежал к новинке, зачарованно разглядывая обтекаемые формы, напоминавшие хищную рыбу. – Пока света не было, я сюда заглядывал, ну, стоят себе четыре тарантайки… А тут вон оно что! Первая наша, отечественная, на атомной тяге! Её не нужно заряжать, до двухсот разгоняется за шесть секунд, и, в отличие от конкурентов – абсолютно чистая, не фонит!

Димитрий хмыкнул. Ирония была очевидной: Степан бойко цитировал рекламные проспекты, а вот страницы служебного устава у него в голове как-то не укладывались.

– Ладно, хватит разглядывать. Здесь для нас ничего нет. Пошли, поговорим с врачом «Фарма электрик». – Димитрий поманил рядового к себе и, не глядя, щёлкнул выключателем. Машины, и вправду, мгновенно растворились в захлопнувшейся тьме, оставив в воздухе лишь слабый запах резины и холодного металла.

## Глава 2. Страховой врач

Димитрий и Степан вошли в столовую. Воздух был спёртым и холодным: пахло остывшим кофе и прохладой ноябрьского утра. За длинным дубовым столом, словно на допросе, сидели двое. Один – невзрачный мужчина без возраста в легкой хлопковой куртке и шерстяных штанах. Второй – врач «Фарма электрик» в дутом пуховике кислотно-зелёного цвета, на груди которого была вышита фамилия и инициалы: «Е.М. Докучаев». Димитрий скользнул взглядом по планшету, сверяясь с делом: «…страховой врач Докучаев Егор Максимович, тридцать пять лет». На вид ему можно было дать все пятьдесят.

– Брусника, закрой двери, – скомандовал следак, его голос гулко отозвался в тишине. Он медленно уселся напротив мужчин, давая почувствовать свою власть и включил диктофонную запись на своём планшете. – Меня зовут Димитрий Владимирович Староверцев, главный следователь полиции Новограда по особо тяжким делам.

Врач нервно покосился на своего молчаливого напарника. Староверцев продолжил, не меняя интонации:

– Это рядовой Брусника Степан Алексеевич. Да садись ты уже! – старший раздражённо махнул рукой в сторону Степана, замершего в дверях по стойке «смирно».

Первым нарушил паузу человек в серой куртке. Его голос был ровным и безразличным, как голос автоответчика.

– Я – Стрельцов Вадим Маратович, служба безопасности «Фарма электрик». А это врач, прибывший на вызов к клиенту.

– Докучаев, – кивнул второй и убрал руки со стола, словно боясь оставить отпечатки. Его плечи сгорбились, он будто пытался стать меньше, невидимым.

– Я так понимаю, вы, Вадим Маратович, уже успели подробно побеседовать с Егором Максимовичем о случившемся, – начал Димитрий, его взгляд скользил между ними, оценивая.

Службист коротко кивнул, его лицо не выражало ничего.

– И каковы результаты беседы?

– О чём вы, Димитрий Владимирович?

– Что вам удалось выяснить? – уточнил Димитрий, чувствуя, как нарастает раздражение.

Вадим Маратович Стрельцов не спеша откинулся на спинку стула, достал из кармана электропарилку и вопросительно поднял бровь.

– Курите, курите, – Димитрий машинально тронул бедро, снова вспомнив, что сигареты остались в пальто.

– Вы же уже ознакомились с материалами дела, – затянулся службист, выпуская облако пара с ментоловым запахом.

– Бегло. Но сейчас я хочу услышать от представителей «Фарма электрик», что, по вашему мнению, здесь произошло.

– «Фарма электрик» в полном объёме исполнила свои обязательства перед застрахованным лицом, – Стрельцов чеканил слова, будто зачитывая официальный пресс-релиз. – А именно, при наступлении «Красного кода» – наступления биологического завершения, когда аппарат мониторинга зафиксировал остановку сердечной деятельности и прекращение функций головного мозга, – по указанному геолокацией адресу был немедленно направлен уполномоченный представитель компании.

Димитрий наклонился вперёд, упёршись локтями в стол.

– Егор Максимович, почему вы поехали именно сюда, в эту усадьбу?

– Исходя из последних актуальных данных геолокации застрахованного лица, – снова ответил за него Стрельцов.

– Но геолокация была отключена за десять минут до наступления вашего «Красного кода».

– Доктор Докучаев действовал в строгом соответствии с внутренними протоколами компании.

– Позвольте мне с этими протоколами ознакомиться.

– Данная информация не подлежит разглашению третьим лицам, – последовал немедленный, отточенный ответ.

– На каком основании?

– Она содержит элементы коммерческой тайны юридического лица.

Димитрий почувствовал, как сжимаются его кулаки.

– Тогда раскройте ту часть данных, которая не является коммерческой тайной.

– Я в течение рабочего дня направлю запрос руководителю службы безопасности на предоставление вам открытой редакции протоколов. Стандартный срок ожидания ответа – тридцать календарных дней, – службист выдохнул новое облако пара, которое медленно поплыло в сторону Димитрия, неся с собой вызов и пренебрежение. Следак сдержанно кашлянул и перевел взгляд на врача. Тот сидел, уткнувшись немигающим взглядом в свои руки, спрятанные под столом.

– Егор Максимович, покажите содержимое вашей сумки, – мягко, но настойчиво попросил Димитрий.

Докучаев украдкой, почти по-детски, взглянул на Стрельцова. Тот невозмутимо затягивался своей электропарилкой.

– Служебная сумка страхового врача является собственностью компании «Фарма- электрик», – снова, как щит, встал на его пути гладкий, безжизненный голос службиста.

– И что теперь?! – не выдержал Брусника, вспыхнув от возмущения. – Совсем уже обнаглели!

Уголки губ Димитрия дрогнули от несдержанности рядового.

– Откройте сумку и покажите что внутри. – тихо сказал следак.

– Содержимое сумки, – парировал Стрельцов, глядя куда-то в пространство над головой Димитрия, – также является интеллектуальной и материальной собственностью «Фарма электрик».

– Не волнуйтесь, мы проведём опись в вашем присутствии, – голос Димитрия был ровным, но внутри всё сжималось. Он боролся с подступающим к горлу спазмом. Этот проклятый пар от электропарилки был невыносим – слишком плотный, слишком вязкий. Он не рассеивался, а висел в воздухе сизой дымкой, впитываясь в одежду и застревая комом в горле.

– Как уполномоченный представитель «Фарма электрик», я обязан предупредить: только я или страховой врач имеем право прикасаться к содержимому. Любой контакт третьих лиц с собственностью компании потребует составления полного отчёта на каждый предмет, – слова Стрельцова были отточены и холодны, как скальпель.

Брусника не сдержал едкой ухмылки:

– И писать-то не надоест?

– Степан Алексеевич, напоминаю, вы разговариваете с официальным представителем «Фарма электрик», – парировал Стрельцов, даже не поведя бровью. – Продолжение подобных выпадов в мой адрес вынудит меня обратиться с жалобой к вашему непосредственному руководству. Уверен, Пётр Морфеевич будет не в восторге.

Димитрий медленно поднял ладони в жесте показного примирения, всем видом доказывая, что не собирается спорить с корпоративным уставом. Брусника тут же погасил ухмылку, поджал губы и виновато взглянул на старшего.

– Не будем горячиться, – процедил Димитрий, и на его губах на мгновение дрогнуло что-то вроде улыбки. – Простим рядовому его юношескую… непосредственность.

Службист встал, и Димитрий невольно отметил его выправку – осанка выдавала либо военное прошлое, либо годы тренировок. Вадим Маратович одёрнул бесформенную хлопковую куртку и чётким, выверенным движением поставил сумку врача на стол, как будто водружая флаг на завоёванной территории.

– Степан Алексеевич, достаньте планшет и ведите видеопротокол осмотра, – приказал Димитрий, не сводя глаз со Стрельцова.

Брусника включил запись. Службист потянул за брелок на молнии. Расстегнул сумку. На стол высыпались глянцевые брошюры и корпоративные журналы «Фарма электрик». Стрельцов, не глядя, собрал скользкие вощёные листы в аккуратную стопку и отодвинул на край стола, словно убирая мусор. Брусника заснял аккуратно уложенные прозрачные пакеты со шприцами, жгутами, самозатягивающимися бинтами и ампулами лекарств. На каждом пакете поблескивал штрих-код, а под ним – оттиск с лаконичным «exp.» и датой. Стрельцов стал выкладывать пакеты стопкой, но они тут же разъехались по гладкой поверхности стола. В глубине сумки, закреплённые липучками, остались лежать чёрная матовая коробка с лаконичной надписью «ПОМИ в.2» и планшет в ударопрочном корпусе.

– Что в коробке? – спросил Димитрий, хотя уже догадывался.

– Робот-ассистент «Поми», вторая ревизия, – тихо, почти шепотом, пояснил Докучаев, не отрывая глаз от рук службиста.

– Включите его.

Стрельцов вынул из коробки устройство, напоминающее металлического жука-скарабея. Перевернул и нажал кнопку на брюшке. Пронзительный, монотонный писк заполнил комнату, врезаясь в виски.

Димитрий вопросительно перевел взгляд со службиста на врача.

– Он исправен?

– Да, просто… он ищет сигнал от аппарата жизнедеятельности пациента, – робко ответил Докучаев, потирая ладони.

– А пищит-то он так громко почему? – Брусника поморщился, наводя камеру на «жука». Высокая частота резала слух.

– Не может найти сигнал Бесстрашного, – отрезал Вадим Маратович и с раздражением щёлкнул кнопкой, заглушив писк. В наступившей тишине звон в ушах лишь усилился.

– Данные с основного аппарата и этого робота передаются на планшет? – Димитрий кивнул в сторону сумки.

– Всё верно, – врач снова закивал.

– Разблокируйте его, – скомандовал Димитрий, в его голосе впервые прозвучала сталь.

Докучаев испуганно взглянул на Стрельцова. Тот, после паузы, коротко кивнул. Егор Максимович потянулся к планшету, дрожащими пальцами ввёл пароль и приложил корпоративную карточку к сканеру.

– Прочтите журнал вызовов. Последнюю запись, – приказал Димитрий.

– Не читай, – голос Стрельцова прозвучал тихо, но с такой неоспоримой властью, что Докучаев вздрогнул, будто от удара током. – Это прямое нарушение пункта 14.7 «Инструкции по оказанию страховых медицинских услуг».

Палец врача замер над экраном. Он повиновался, не в силах ослушаться.

Димитрий медленно поднялся из-за стола. Его стул с глухим скрежетом отъехал назад. Он неспешно обошёл Стрельцова со спины, заходя с фланга, как хищник, и опёрся плечом о массивный буфет, за стеклом которого мерцал дорогой хрусталь. От этого движения чуть позвякивали стеклянные стаканы.

– Так дело не пойдёт, – его голос прозвучал тихо, но каждое слово было отчеканено. – Ваш клиент, человек с огромным влиянием, пропал. А вы, прячась за внутренние инструкции, фактически саботируете следствие.

Стрельцов, не меняясь в лице, снова уселся на стул, демонстрируя полный контроль.

– «Фарма электрик» не чинит никаких препятствий. Если вас интересует медицинская тайна застрахованного лица, составьте официальный запрос на имя генерального директора, господина Мааса Далласа Самсона.

– Ответ, как я понимаю, придёт в течении тридцати дней? – Димитрий громко, с оттенком издёвки выдохнул, и его дыхание на мгновение затуманило холодное стекло буфета.

– Совершенно верно. Процедура есть процедура.

Димитрий жестом показал Степану прекратить съемку. Брусника кивнул и принялся прикреплять видеофайл к делу №БАГ071162-02-03.

– Егор Максимович, а теперь прошу вас продемонстрировать содержимое карманов вашей куртки, – Димитрий сложил руки на груди, принимая позу, не терпящую возражений.

– Форменная одежда страхового врача является собственностью «Фарма электрик», ровно как и всё, что в ней находится, – снова, как щит, поднял корпоративные правила Стрельцов.

– Я не прошу передать, я прошу показать. Под видеопротокол, – настаивал Димитрий.

Брусника снова навёл камеру. Врач, помедлив, с неохотой полез в карман. На стол легли смятая обёртка от шоколадной конфеты «Юрьевка», ключи от машины на брелоке с логотипом компании, второй комплект – от дома Бесстрашного, с биркой «001-999-ADM-1-AGB». Димитрий мгновенно расшифровал бирку: страна, город, администрация, председатель Вече, инициалы. «Всё у стервецов по полочкам, каждый клиент – под колпаком. Интересно, под каким номером в их системе числюсь я?»

– Хорошие конфеты, – усмехнулся Димитрий, поднимая взгляд на Докучаева. – Вкусные. И что, «Юрьевка» – тоже интеллектуальная собственность «Фарма электрик»?

Врач с опаской посмотрел на Стрельцова, но тот лишь затянулся своей электропарилкой, выпуская густое облако, и отвернулся к окну.

– Хорошо, этот… досмотр мы провели, – Димитрий снова взглянул на хрусталь в буфете, и в его глазах читалась усталость от этой бюрократической бутафории. – Теперь давайте просто поговорим. По-человечески.

Брусника отложил планшет и устроился поудобнее, готовясь слушать.

– Егор Максимович, вы получили «Красный код» и помчались сюда. Это вы вызвали полицию?

Врач отрицательно мотнул головой:

– Не совсем. Я дежурил, и на планшет пришло оповещение «Отсутствие сигнала»…

– Так и было написано? «Отсутствие сигнала»? – Димитрий резко перебил, делая ударение на каждом слове. – Не «остановка сердца»?

Врач обернулся через плечо, мельком взглянув на Димитрия, ищущего у него в глазах подтверждение своей догадки.

– В оповещении было именно «отсутствие сигнала». Я уже сам предположил, что это остановка сердца.

– На каком основании?

– Исходя из опыта…

– То есть, – Димитрий сделал театральную паузу, – каждый раз, когда в вашей системе горит «отсутствие сигнала», вы по умолчанию ставите диагноз «смерть»?

– Скорее… наступления биологического завершения. Но да, смерть чаще всего наступает от остановки сердца.

– Позвольте прояснить, – Димитрий похлопал себя ладонью по груди, словно проверяя, на месте ли оно. – Вот если у меня прямо сейчас остановится сердце, что появится в вашем планшете?

– «Остановка сердца», – быстро ответил врач.

– Но не «отсутствие сигнала»?

Стрельцов громко, почти демонстративно кашлянул, привлекая внимание.

– Иногда, – вклинился службист, – аппарат может передать и такой сигнал.

– «Иногда»? – Димитрий повёл плечами, сбрасывая напряжение. – Конкретизируйте. В каких именно случаях?

– При серьёзном физическом воздействии на датчик. Падение с высоты. Автокатастрофа. Взрывная волна.

– Значит, «остановка сердца» была всего лишь вашим предположением? – Димитрий уставился на Докучаева, добиваясь прямого ответа.

– Это же логично! – вдруг выпалил врач, начиная терять самообладание от этого прессинга.

– Но, согласитесь, есть разница умер ли человек от разрыва сердца в собственной постели или его тело размазало по шоссе. – Глаза Димитрия сфокусировались на лице врача.

– Это частности Димитрий Владимирович. – Стрельцов медленно выдохнул, выпустив облако пара к потолку, где оно заклубилось призраком, и с методичным безразличием принялся собирать медицинские пакетики со стола обратно сумку.

– Позвольте не согласиться, Вадим Маратович, – парировал Димитрий. – Егор Максимович, вы так и не ответили: это вы вызвали полицию?

– Нет. Это сделал автоматизированный оператор «Фарма электрик». Обязательная процедура при любом «Красном коде».

– То есть, если бы у вас прямо сейчас остановилось сердце, Димитрий Владимирович, – службист с резким щелчком застегнул молнию на сумке, – сюда бы уже мчался наряд ваших коллег. Система не дремлет.

– Вы приехали к усадьбе одновременно с нарядом?

– Примерно на минуту раньше.

– По пути видели ли вы встречные машины? Кого-нибудь, покидающего территорию? – Димитрий пристально наблюдал за Докучаевым, ловя каждое его движение.

– Я… я не уверен. Льёт как из ведра, дворники не справляются, ночь… Ехал по навигатору, почти не смотрел на дорогу.

– Вы вышли из машины и подошли к воротам. Что дальше?

– Позвонил в интерком. Пока ждал ответа, увидел огни полицейской машины.

– Сколько было офицеров?

– Двое.

– Дальше, – подтолкнул его Димитрий.

– Мы поздоровались, и простояли снаружи минуту, может, две. Не дождавшись ответа, я сказал, что у меня есть ключи. Полицейские… согласились, что надо открывать. И ворчали, что промокнут насквозь.

Брусника тихо хмыкнул, но тут же сделал вид, что поправляет планшет.

– Вы открыли ворота и вошли. Дом не видно с дороги. Вы знали, куда идти?

– Нет, я здесь впервые, как и полицейские. Тогда я… – он запнулся, – я заглянул в планшет, чтобы уточнить геолокацию пациента.

– Стоп. До того как зайти в дом, вы уже проверяли геолокацию? – Димитрий наклонился вперед, уловив нестыковку.

Врач заерзал. Его пальцы потянулись к шее, почесали нос, он нервно дёрнул плечом.

– Нет, я перепутал. Я вспомнил о геолокации, пока мы уже шли по территории, но… мы просто случайно заметили дом среди деревьев.

– В окнах горел свет?

– Нет. Было абсолютно темно.

– Вы подошли к дому, поднялись по ступеням…

– Да. Позвонили. Никто не ответил. Один из офицеров приложил ухо к двери, сказал – тишина. Тогда я открыл дом своим ключом.

– Вы вошли. И что потом?

– Мы крикнули, представились. Было тихо. Именно тогда я достал планшет и попытался установить точное местоположение пациента.

– Но геолокация была уже отключена.

– Да, – врач опустил голову.

– Случалось ли в вашей практике, – Димитрий перевёл взгляд на Стрельцова, – чтобы геолокация аппарата просто так отключалась?

– Только в случае полного уничтожения прибора вместе с телом носителя, – голос службиста прозвучал ледяной формулировкой из учебника.

– То есть, требуется физическое воздействие такой силы, что прибор превращается в лом? – переспросил Димитрий.

– Да, – кивнул Докучаев, прежде чем Стрельцов успел что-то сказать.

Димитрий встретился взглядом с Брусникой. Всего четырнадцать минут на то, чтобы убить человека, полностью скрыть следы преступления и исчезнуть. Такое тяжело провернуть. Почти нереально.

– А можно ли целенаправленно вывести аппарат из строя? Скажем, коротким замыканием? Или… извлечь его хирургическим путём?

Врач резко мотнул головой, но его опередил Стрельцов.

– Чисто теоретически – можно. Но любое серьёзное вмешательство организм воспримет как травму. Учащённое сердцебиение, всплеск адреналина, болевой шок, если пациент в сознании. «Фарма электрик» зафиксировала бы резкое ухудшение витальных показателей до того, как прибор можно было бы отключить. – Вадим Маратович выпустил в воздух идеальное колечко пара, поставив в разговоре жирную точку.

Староверцев помолчал, давая словам осесть, а потом сменил направление атаки, обратившись к врачу:

– Вы знали Бесстрашного Александра Гаевича?

– Кто ж его в Новограде не знает, – нервно улыбнулся Докучаев.

– Я имею в виду лично. Вы были знакомы?

– Нет. Я всего лишь простой страховой врач, работающий в ночные смены. Для меня пациенты – это номера в базе данных.

– А когда столь высокопоставленный клиент оказывается в беде, разве в «Фарма электрик» нет специального протокола? Какого-нибудь «золотого» или «алмазного» кода? – Димитрий уловил мгновенное напряжение в плечах Стрельцова.

Тот метнул на следователя колючий взгляд, но ответил ровно:

– Разумеется, есть. Но на первичный вызов всегда выезжает дежурный врач. Спецбригада подключается позже, по результатам его осмотра.

– И чем же эти «спецы» отличаются от дежурных? – не отступал Димитрий.

– Оснащением. Методиками. Допусками. Опытом работы с… особыми случаями.

– То есть, если у меня сейчас сердце остановится, ко мне примчится «всего лишь» дежурный, без навороченных роботов и спецкоманд?

– Я не в курсе условий вашего страхового полиса, – отрезал Стрельцов, но в его голосе прозвучала уклончивость.

Димитрий провёл рукой по щетине на подбородке, чувствуя ее колючую грубость.

– Почему вы не вызвали такую бригаду сразу? – снова спросил он у Докучаева.

– Я… – врач замялся, его глаза забегали. – Я не знал, что делать! Пациента-то нет! Соответственно, и непонятно, по какому поводу вызывать спецмедиков.

– Разве не по тому же «Красному коду»?

– Димитрий Владимирович, – гладкий голос Стрельцова снова вклинился, в напряжённый диалог. – Страховой врач, столкнувшись с ситуацией, не описанной во внутренних инструкциях, действовал правильно – он связался со мной.

– И вы приехали?

– Да. Предварительно проверив в системе достоверность информации, полученной от Егора Максимовича.

– В котором часу вы прибыли в усадьбу?

– В три пятьдесят две.

– Почему так долго? Для столь важного клиента.

– Я ехал к сотруднику компании «Фарма электрик», – службист сделал ударение на слове «сотрудник», – а не к застрахованному лицу. Приоритеты иные.

Димитрий отвернулся. Его взгляд упал на буфет с хрусталём. Восемь рюмок с серебряными двуглавыми орлами. Восемь пивных бокалов. По восемь – для красного и белого. Восемь высоких бокалов для воды. Шесть тяжелых стаканов для виски. Он прижался к стеклу и ещё раз пересчитал посуду.

– Брусника, сфотографируй буфет. Приобщи к делу, – его голос прозвучал отстранённо. В этой безупречной сервировке была какая-то навязчивая театральность.

– Мы можем ехать? – Стрельцов с раздражением протёр рукавом мундштук своей электропарилки.

– Да. Один последний вопрос. Как часто выходят из строя сами персональные приборы жизнедеятельности? – Димитрий повернулся к ним, и его взгляд снова стал острым.

– В официальной статистике компании за последние пять лет эксплуатации системы «Всегда с вами»… – Стрельцов сделал паузу для веса, – зафиксировано три случая полного отказа датчиков аппарата «Хранитель».

Брусника не сдержал низкого присвиста.

– На всю Объединённую Евразию?! Всего три случая за пять лет? Они что, у вас белорусами делаются?

– Да. Производство Славгородского медико-технического кластера, – службист бросил на Степана взгляд, полный холодного превосходства.

– Я буду у вас в «Фарма электрик» сегодня днём, – Димитрий бросил взгляд на часы. Без двадцати пять. – Мне нужно поговорить с техниками, которые проводили последнее техническое обслуживание аппарата Бесстрашного.

– Я встречу вас в фойе Центрального офиса в три, – Стрельцов уже доставал свой планшет.

– В четыре. Я и Брусника. И организуйте, пожалуйста, комнату для бесед с персоналом. Не люблю тратить время впустую в коридорах.

Стрельцов пожал плечами, демонстрируя полное безразличие, и внёс пометку в сой планшет.

– Всё? – он поднялся и схватил Докучаева за локоть, будто того нужно было вывести из зоны заражения.

– Не задерживаю, – Димитрий проводил их взглядом, в котором читалась не законченность, а лишь временная пауза.

Опрашиваемые вышли, и в столовой воцарилась тягучая, пропитанная чужим дымом тишина. Брусника механически занёс протокол допроса в дело Бесстрашного, щёлкнув по экрану с видом человека, выполняющего рутинную, но проверенную временем процедуру.

Димитрий сел за стол, его взгляд упёрся в буфет. Он повертел в руках планшет, завершил запись, навёл камеру на стеклянные дверцы и запустил сканер. Прибор пискнул, выделив на стекле один-единственный, смазанный отпечаток – большой палец правой руки Бесстрашного А.Г. «Абсолютно чисто, тоже стёрли отпечатки?», – мелькнуло у Димитрия.

– Брусника, что с мусором? – спросил он, не отрывая глаз от буфета.

Тот нахмурил лоб, перебирая в памяти стандартные точки осмотра.

– Мусорные баки на кухне, в прихожей, гараже и уличный – все пусты. Контейнеры для раздельного сбора – стекло, пластик, металл – тоже.

– В баки были вставлены чистые пакеты?

– Никак нет, Димитрий Владимирович. Совсем пустые.

– Когда последний раз забирали мусор?

– Вчера, в восемь вечера.

Димитрий тяжело выдохнул. Идеальная чистота, которую он заметил с самого начала, теперь обретала зловещий оттенок. «Не просто прибрались, а замели все следы. Буквально».

Его взгляд упал на стопку глянцевых брошюр, которые службист оставил на столе. Димитрий потянулся к одной, развернул сложенные плотные листы и уткнулся в текст, пестревший картинками сияющих здоровьем людей в белых халатах и дутых зелёных куртках.

Медицинская международная Североокеанская компания «Фарма электрик».

Мы – лидеры в области высокотехнологичного медицинского обслуживания! Нашими клиентами стали уже более двухсот миллионов счастливых граждан Объединённой Евразии.

С нами вам не страшны эпидемии, химические, бактериологические и радиационные угрозы! Вы сами выбираете, от какой опасности защитить себя!

…современные подходы к репродуктивному здоровью, индивидуальные протоколы лечения рака…

«Всегда с вами»* – для тех, кто хочет ощутить безграничные возможности «Фарма электрик»! Небольшая манипуляция, и наш аппарат «Хранитель» позволит вам быть уверенным в завтрашнем дне!

Обращайтесь, назовите кодовое слово «Авиценна» и получите скидку до 50%**!

Ваше обращение сегодня – счастливая жизнь на долгие лета!

*Имеются противопоказания. Цена консультации зависит от места регистрации.

**Конечная величина скидки зависит от цены программы. Для удалённых территорий скидка не предоставляется.

Димитрий бросил брошюру на стол.

– Ну что, Степан, – его голос был хриплым от усталости. – Готов стать одним из двухсот миллионов «счастливых» граждан? Выбирай, от чего хочешь застраховаться. От вирусов, радиации… или от самого себя.

Он отодвинулся от стола. Глянец брошюры, кричащий о жизни и безопасности, казался злой насмешкой в этом пустом, вымершем доме, где единственным свидетельством присутствия хозяина был смазанный след на стекле буфета.

## Глава 3. Брусника

– Что ж, Пётр Морфеевич, осмотр закончен. Дом сияет, будто его вылизали, – Димитрий застал начальника полиции в той же позе в бархатном кресле. Тот говорил с кем-то по личному иннеркому, прижав палец к уху, и его лицо от напряжения было похоже на расплавленный воск.

Димитрий жестом попросил Бруснику принести его пальто. Рядовой ринулся выполнять поручение, и через мгновение следак с наслаждением шарил по промокшим карманам в поисках заветной пачки. Достал последнюю сигарету, зажег, раскурил. Первую затяжку он потянул с закрытыми глазами, чувствуя, как никотин проникает в кровь, прогоняя напряжение. Пустую пачку он смял в ладони, превратив в бумажный стаканчик, и стряхнул в него пепел.

– Ох, уж эти шишаки из Вече… – Пётр Морфеевич оторвал палец от уха и протяжно выдохнул, сгорбившись. – Всю плешь мне проели. «Где Бесстрашный?», «Где Александр Гаевич?». Завтра у него встреча с тем-то, послезавтра – с тем-то, а потом ревизия городского стадиона! Будто я его личный секретарь и жду его под дверью сортира.

– Полно тебе, Пётр Морфеевич, – Димитрий снова стряхнул пепел, следя за его полётом. – Не каждый же день в Новограде бесследно исчезает Председатель городского Вече. Им положено волноваться.

У ног следака, словно настырный жук, закружил робот-поисковик. Квадратная коробка на шести колёсиках обогнула его мокрые ботинки и помчалась дальше, сканируя паркет. Брусника инстинктивно отпрыгнул, будто от гремучей змеи.

– Да не бойся ты, рядовой! – флегматично бросил начальник полиции. – Понимаю, в учебке вам такую технику в руки не давали, но хоть здесь поучишься. Скоро и у тебя такой же в багажнике будет ржаветь. – Кони хмыкнул, но в смехе не было веселья.

Димитрий покосился на Степана. Тот замер по стойке «смирно», сомкнув носки и пятки армейских сапог. И в этой картинной выправке Староверцев вдруг увидел не просто растерянного новобранца. Этот розовощёкий детина, этот «типичный селянин», проявил недюжую наблюдательность. Это он, Брусника, ещё у ворот, первым предположил: а что, если аппарат «Фарма электрик» просто сломался? Осмотр дома – стерильная чистота, отсутствие следов борьбы, вытертые до блеска поверхности – всё это потихоньку кренило чашу весов в сторону этой простой, почти неприлично банальной версии. Опытный следователь сначала отвергал неполадки – техника «Фарма электрик» не ломается. А теперь он делал для себя мысленную зарубку: «А что, если всё просто? Нет никакого громкого похищения или убийства. Просто сломалась машинка, а сам Большой Человек… уехал. По своим делам. О которых мы не знаем».

– Пётр Морфеевич, я пойду позавтракаю, – Димитрий потушил окурок о стенку импровизированной пепельницы. – Уже восьмой час. Вашего Бруснику беру с собой на подкрепление. Не возражаете?

Пётр Морфеевич махнул пухлой, усталой рукой – мол, делай что хочешь, лишь бы отстали. Весь этот переполох с пропавшей «шишкой» явно начал ему смертельно надоедать.

Димитрий кивком подозвал рядового. Тот неуверенно покосился на начальника и, получив молчаливое разрешение, с армейской выправкой зашагал за Староверцевым, как привязанный.


В «Трапезной» неподалёку от усадьбы было шумно и многолюдно. У стойки выстроилась очередь городских – за новомодным «Синтекофием», пахнущим жжёным пластиком и ванилью. За стеклянной перегородкой сельские, молчаливые и сосредоточенные, ловко готовили завтраки на вынос, громко стуча металлической посудой.

– Ну что, определился? – буркнул Димитрий, отрываясь от липкого меню, которое сунула ему худая, уставшая официантка.

Брусника аккуратно присел напротив, и стул под его богатырским станом жалобно крякнул. Степан почесал лоб, смущённо оглядывая галдящую очередь городских щеголей.

– Не знаю, Димитрий Владимирович… Кашу бы, геркулесовую. С молочком, если можно.

Димитрий не сдержал ухмылки.

– Ни разу ещё в вольную не ходил в городе?

– Никак нет, Димитрий Владимирович, – отчеканил Брусника, спина его оставалась неестественно прямой.

Старший расслабленно махнул рукой:

– Вольно, рядовой, расслабься. В городе кашу днём с огнём не сыщешь, не в моде это. Может, омлет?

Степан вдруг отвернулся и слегка поёжился, будто от внезапного сквозняка.

– Что такое? – Димитрий удивлённо округлил глаза.

– Да вы не подумайте… Яйца эти, куриные… как-то не очень. У нас в селе хворь была страшная, птичий мор. Маменька долго с кровати не вставала, вся горела, чуть Богу душу не отдала.

– А врача почему не позвали? – мягко спросил Димитрий, и оценивающе взглянул на рядового поверх меню.

– Так его… нету у нас этого, как его… – Степан снова принялся тереть ладонью лоб, сбиваясь, – полюса…

– Ты о полисах?

– А я как сказал? – Брусника растерянно захлопал своими коровьими ресницами и беспомощно дёрнул плечами.

Старший подозвал официантку.

– Будьте добры, два чёрных кофия и булочки с… – он на мгновение запнулся, и по его лицу скользнула редкая, почти мальчишеская улыбка, – с брусникой.

Услышав название ягоды, Степан невольно улыбнулся в ответ, и его напряжённое лицо наконец смягчилось.

– И сигарету одну, если можно. – вернув меню, Староверцев откинулся на стуле.

Девчушка ловко достала из кармана форменного фартука замусоленную пачку, помогла Димитрию прикурить, что-то весело прощебетала и упорхнула на кухню. Димитрий закурил, прикрыв глаза от первой горькой затяжки, постучал по столу пальцами и посмотрел в окно, за которым не утихал ливень.

Они сидели в молчании, наполненном гулом трапезной. Брусника по-детски оглядывался по сторонам, с нескрываемым любопытством разглядывая городских щеголей.

– Как твоё село-то называется? – прервал тишину Димитрий, вертя в пальцах тяжёлую глиняную сахарницу. Сигарета дотлела у него в руке, оставляя на коже горьковатый запах.

Степан вздрогнул, словно разбуженный.

– Ась?

– Откуда ты родом-то? – перефразировал Димитрий, раздавливая окурок в пепельнице.

– А это… – Степан смущенно улыбнулся. – Село Большая Воронка. Это рядом с Воиново.

– Места знатные, – протянул Димитрий, хотя знал, что те края давно уже считаются глухоманью.

Степан схватил грубую льняную салфетку, скомкал её в своих могучих лапах и судорожно затолкал уголок за тугой воротничок формы, словно пытаясь защититься от невидимой угрозы.

– И что, там совсем медобслуживания нет? Ни «Фармы электрик», ни «Медицины Евразии»?

– Большие стервятники?? – Степан фыркнул. —Эти-то есть…

– Так почему у твоей маменьки полиса не было?

– Был, да кончился, с уходом «Ингхуа».

Димитрий медленно подтолкнул сахарницу на середину стола, будто делая ход в шахматах.

– «Ингхуа»?.. А почему ваш глава поселения подписался на заморскую медицинскую компанию?

Степан качнулся на стуле, заставив его жалобно заскрипеть.

– Так ихние китайские дроны за нашими полями присматривали, пока трест Забойного не выпустил «Электроселянина». Элечку, как мы его прозвали, – лицо Брусники снова озарилось улыбкой, на этот раз тёплой и непритворной.

– Вот оно как, – Димитрий провёл рукой по щетине на подбородке. – Так ты, выходит, по-китайски говоришь?

– Не-а, – Степан мотнул головой. – Братья балакают, а я никогда урожаями заниматься не хотел. Всегда в армию рвался, сколько себя помню. Как дед мой!

В этот момент вернулась официантка. Димитрий помог тщедушной девушке поставить кружки с горячим напитком на стол. Брусника подпрыгнув на месте, подхватил у девчушки пирожки с ягодами, чуть не обронив их с тарелок. Весь покраснел и снова рухнул на деревянный стул.

– А вообще, языками владеешь? – Димитрий насыпал в свою кружку две ложки сахара и принялся бесшумно помешивать кофейный напиток.

Степан, стараясь повторить движение старшего, громко застучал ложкой о фарфор.

– Ну да, международным.

Димитрий отложил ложку на салфетку. На грубом льне тут же проступило тёмное влажное пятно. Степан зыркнул на старшего и украдкой стянул свою салфетку с воротника.

– Международного стыдно сейчас не знать. А еще? Английский, может?

Брусника скривился, будто укусил лимон.

– Немецкий?

Тот махнул огромной ладонью, отмахиваясь как от назойливой мухи.

– Испанский?

– Немного… на французском изъясняюсь, – выдохнул Степан, глядя в стол.

– О-о-о? – с искренним интересом приподнял брови Димитрий.

– Ага, была в соседнем селе, в Воинове, девка одна… Дочь виноделов. Если б она со мной по-французски не говорила, поклялся бы, что местная. И имя ей дали такое, что и не догадаешься, что родители – беглые. Как же… Мария, помню… А фамилию они себе сменили. Стали Дюбины. А были… – Брусника поморщился, силясь отыскать в своей памяти иностранную фамилию. – Были Дю Буа. Вот она, Машка, меня и учила их языку. Зачем – сам не знаю. Но кое-что помню.

Димитрий сделал глоток горячего кофия. Обжигающая жидкость опалила губы, и он резко дёрнулся, с трудом сдерживая проклятие.

– А вы подуйте сначала, – мягко, почти по-матерински, посоветовал Брусника. Сложил губы трубочкой и долгим, терпеливым выдохом согнал пар с края своей кружки. – Видно же, зараза, какая горячая. Вон как парит.

Староверцев задумчиво постучал костяшками пальцев по грубому дереву стола. Этот простой, житейский жест вдруг больно напомнил ему, как сильно он отвык за десять лет городской жизни от незамысловатой, но безошибочной мудрости сельчан.

– Зачем вы меня с собой позвали? – Степан посмотрел прямо в глаза следака, и во взгляде его читалась не робость, а требовательная серьёзность, которой Димитрий никак не ожидал. Староверцев смущённо кашлянул в кулак, отводя взгляд, и заговорил, подбирая слова.

– Я тщательно осмотрел дом. Гараж. И… ничего. Ни единого намека на злоумышленников. Я был слепо уверен, что техника «Фарма электрик» – это аксиома, не требующая доказательств. А ты… ты с порога выпалил, что у Бесстрашного мог просто сломаться прибор. Вот так, запросто. И знаешь… Возможно, мне, зашоренному своим опытом, порой не хватает вот этого – лёгкого, обыденного взгляда. Я, как и Пётр Морфеевич, начинаю строить громоздкие логические конструкции, видеть заговор там, где, возможно, простое стечение обстоятельств. А что если в этот раз я не прав? Что если нужно просто расслабиться и принять самое простое, самое очевидное объяснение?

Брусника опёрся щекой на сжатый кулак и тяжело вздохнул. Он ломал голову, намекает ли старший на его, степанову, простоватость, или же только что признал, что его догадка – единственно разумная.

– Ну, если подумать… – надул щеки Степан, – допустим, аппаратик таки сломался. Ладно. Но куда же тогда Бесстрашный-то уехал? Связи нет, отследить нельзя. И эти двое… Врач этот мутный и его службист…

– Ты просто ещё не сталкивался с «Фарма электрик» в работе. Это государство в государстве. У них на каждый чих – протокол, на каждое движение не по инструкции – выговор. Держу пари, того врача уволят. Слишком уж поникший был.

– За что уволят-то? – Брусника одним решительным глотком опрокинул свой кофий и чуть поморщился от горечи и жара.

– За конфетку «Юрьевку».

– Чего?! – Степан от изумления чуть не выронил откушенный пирожок с брусникой. – Да кем же надо быть, чтоб человека за конфету…

– Не положено, – пожал плечами Димитрий. – Личные вещи на дежурстве. Медицина, манипуляции… Всё должно быть стерильно, по пакетикам разложено, учтено.

– Может, проще сразу всех застрахованных под стеклянный колпак посадить? Для надёжности! – вырвалось у Степана с искренним возмущением.

Димитрий рассмеялся – коротко, хрипло, но это был смех облегчения.

– Только, умоляю, не подкидывай им эту идею. Ладно, хватит болтать. Свози-ка меня в «Большой дом». Может, мы тут кофий с пирогами трескаем, а наш Бесстрашный уже где-нибудь объявился.

– Вы… вы мне машину доверите? – в голосе Брусники прозвучало неподдельное изумление и восторг.

– А тебе разве не выдали?

– Никак нет! Я с Петром Морфеевичем приехал.

Димитрий с легким звоном швырнул на стол связку ключей.

– Пригони. Стоит между трапезной и поворотом на усадьбу. Номер ЦСК-653-АА.

– Так точно! – Брусника подскочил, сбив набекрень фуражку, лихорадочно поднял воротник и, пулей выскочив из трапезной, растворился в завесе осеннего дождя.


Степан загнал служебную машину в подземный гараж «Большого Дома». То ли кофий так взбодрил Бруснику, то ли в парне взыграла молодецкая удаль, но до Центрального отдела полиции Новограда он домчал всего за пять минут. Димитрий пару раз инстинктивно вжимался в кресло, когда рядовой на скользком асфальте лихо брал повороты, срывая в занос задние колеса.

Заглушив двигатель, Брусника наклонился над рулём, поймал своё отражение в боковом зеркале, аккуратно надел форменную фуражку и одёрнул сюртук, счищая невидимые пылинки.

– Расслабься, Брусника, – сказал Димитрий, распаковывая сигареты. – Утреннее построение ты уже благополучно пропустил, а здесь на твою выправку взирать некому. У сержантов и без того дел по горло.

Брусника, не слушая, нажал на брелоке кнопку блокировки и положил ключи от машины в карман брюк.

– Так нельзя же, Димитрий Владимирович. Я при всем честном народе – и без фуражки? Я ведь гвардии рядовой!

Димитрий хрипло хмыкнул, раскуривая сигарету.

– Ну, тогда сходи в автомате ботинки начисти, – процедил он сквозь дым. – Чтобы сияли, как твоя совесть.

Брусника недоуменно зыркнул на носки своих армейских сапог. Лак был испещрён мелкими брызгами уличной грязи.

– Так точно, Димитрий Владимирович.

Староверцев замахал на него рукой, словно отгоняя назойливого шмеля.

У лифта, ведущего наверх, в «дежурку», стояла машинка для чистки обуви, переливающаяся безвкусными светодиодными огнями. Брусника пошарил в кармане, извлёк потёртый серебряный пятачок и бросил в монетоприёмник. Щётки заплясали под негромкую механическую музыку, и Степан с деловитым видом подставил им носки сапог.

– Я хочу ангажировать тебя у Петра Морфеевича на сегодня, – сказал Димитрий, наблюдая за ним. – Съездим вместе в «Фарма электрик».

– Простите, Димитрий Владимирович. Ангар что?

– Ангажировать, – повторил Димитрий, затягиваясь. Он сощурился от струйки дыма. – Взять напрокат. Одолжить. Водишь ты, конечно, лихо, но справляешься. Давно права получил?

– Ну, как и все у нас в селе, – оживился Брусника, – в шестнадцать. А иначе как техникой управлять, по хозяйству помогать? Я, по секрету, Димитрий Владимирович, баранку-то кручу лет с десяти.

Димитрий кивнул, оценивая эту сельскую сноровку.

– Хорошо, когда с малых лет к труду приучают.

– А как иначе-то? – искренне удивился Степан.

– В городе по-другому бывает, – усмехнулся Димитрий. – Пока институт не кончишь, под крылом у родителей ходишь, а то и до самой женитьбы.

Брусника поморщился, не понимая такой жизни.

Димитрий нажал кнопку вызова лифта. Степан в это время довольно улыбался своему искажённому отражению в начищенных до зеркального блеска носках.

В холле дежурной части сержант Андрей вытянулся в струнку и резко приложил ладонь к козырьку фуражки.

– Здравья желаю, старший следователь!

– Здравствуй, Андрей, – отмахнулся Димитрий. – Какие новости?

– Да всё как обычно, – сержант расплылся в улыбке. – Ночью пьянь по округе собирали. Одного особо буйного в камеру пришлось из вытрезвителя перевести.

– Может, медиков ему? Успокоить, прокапать? – поинтересовался Димитрий.

– Бюджета нет-с, – развёл руками Андрей с наигранной скорбью. – Мы же пьянство как социальное явление на прошлой неделе полностью побороли.

Димитрий приложил палец к губам.

– Тихо ты со своими шуточками. Не ровен час, кто-нибудь услышит и поверит.

– Виноват, – скомкал улыбку сержант и протянул через окошко планшет. – Вот журнал, распишитесь о прибытии.

Следак расписался в журнале и пробежал глазами по сводке ночных происшествий, составленной небрежной рукой дежурных. Взгляд споткнулся о знакомое имя —Андриевский Джонатан Васильевич. Отметка: хулиганство, распитие спиртных напитков в общественном месте.

– Что за птица этот Джонатан? – Староверцев ткнул пальцем в планшет.

– А, это как раз тот самый буйный товарищ, – оживился Андрей.

– И в чем же выразилась его буйность?

– Напился, буянил, орал всякие гадости про Бесстрашного… А потом кулаком витрину в магазине «Треста Забойного» пробил. Привезли его часа в два ночи. Сначала в вытрезвитель закинули, так он там поднял такой вой, что вся местная братия проснулась. Ну, его там… немного успокоили, – дежурный сделал многозначительный жест. – Вот я, от греха подальше, его в личные апартаменты и водворил. Для умиротворения.

– Номер камеры?

– Пятая. Открыть?

– Пепельницу дай.

Андрей протянул массивную стеклянную пепельницу. Димитрий, не сходя с места, раздавил окурок о дно с сухим щелчком.

– Ключи давай. Сам открою.

– Так не положено, – тихо, но настойчиво прошептал Брусника следаку в спину.

Димитрий лишь хмыкнул и выхватил ключи из рук дежурного.

– Новенький? – Андрей с нескрываемым любопытством оглядел Степана.

– Третий день, как из учебки. Брусника Степан Алексеевич, – ответил за него Димитрий, расписываясь за ключи.

– К Петру Морфеевичу приставили?

– А к кому же еще? Но я его умыкнул и начальник вроде совсем не возражал. – подмигнул дежурному следак.

– Повезло тебе, Брусника. – многозначительно протянул Андрей.

Степан так и не понял, была ли это шутка, или ему и вправду несказанно повезло.

– Ладно, мы заглянем к этому Джонатану.

Андрей подмигнул следаку и отдал честь Бруснике. Брусника ответил тем же.

## Глава 4. Джонатан

Дверь камеры с громким скрежетом отворилась, впуская их в крохотную серую комнатушку, пропахшую канализацией и потом. На грязном матрасе железной койки лежал мужчина, по пояс голый. Его рука была туго перевязана окровавленным лоскутом собственной рубахи.

Брусника, словно щит, встал в дверном проёме. Димитрий прошёл к зарешеченному окошку и с размаху пнул ногой кровать. Пружины взвыли. Мужчина что-то невнятно пробормотал во сне и почесал волосатую грудь.

– Подъём! – рявкнул Димитрий, и его голос гулко отозвался от голых стен.

Арестант лишь перевернулся на бок, демонстративно оголив низ спины.

Димитрий окинул камеру взглядом. На умывальнике стояла жестяная кружка. Он набрал ледяной воды и одним резким движением окатил спящего.

Тот взревел, подскочил, как ошпаренный, выругался, схватился за голову и с глухим стуком рухнул обратно на койку.

– Андриевский Джонатан Васильевич? – осведомился Димитрий, не меняя тона.

Мужчина лишь мутно кивнул, зажимая виски.

– Я – Димитрий Владимирович Староверцев, главный следователь полиции Новограда по особо тяжким делам.

– А раньше… были священником Великомученического прихода, – прохрипел арестант, не открывая глаз.

Димитрий медленно поднял брови. Брусника застыл с широко раскрытым ртом.

– Верно. Мы знакомы?

– У меня… фотографическая память на лица, – мужчина с трудом приподнялся и жестом попросил воды.

Димитрий молча протянул ему ту же кружку. Андриевский с жадностью припал к жести, и глотки ледяной воды с шумом пошли вниз.

– Давно это было, – продолжил он, вытирая рот. – Вы отца моего отпевали. Василия Ивановича.

Память тут же выдала Димитрию картинку: пятнадцать лет назад, залитый свечами храм, гроб с убитым банкиром, и мальчишка, уткнувшийся лицом в подол платья молодой вдовы, смуглокожей островитянки…

– Что ж Вы так надрались, Джонатан Васильевич? – Димитрий раскурил сигарету и скинул пепел в умывальник.

Джонатан мотнул головой в сторону своей перевязанной руки.

– Жить не хотелось.

– Отчего же?

– Уволили! Вышвырнули из «Новой Правды»! Сигаретой не поделитесь?

Димитрий протянул ему пачку и зажигалку.

– И за что такая немилость?

– За правду, – Андриевский с силой выдохнул дым через ноздри. – Написал статью. Об одной очень… очень известной компании. Весь тираж изъяли. А меня, редактора и наборщика – с волчьими билетами на мороз выставили. В один день.

– Что же это за компания? – переспросил Димитрий, хотя уже догадывался об ответе.

– «Фарма электрик».

Брусника растерянно перевел взгляд с журналиста на старшего. Димитрий медленно, с нажимом затушил сигарету о металлический бортик раковины. Шипение окурка под его пальцами прозвучало оглушительно громко в наступившей тишине.

– И что за правда была вами раскрыта о «Фарма электрик»? – голос следака был обманчиво спокоен.

– Об их коррупционной связи с Бесстрашным! – выпалил Андриевский. – Наверное, за эти слова меня сейчас расстреляют?

– Ну, сейчас точно не расстреляют, – Димитрий с ироничной усмешкой кивнул в сторону Брусники. – У меня и оружия с собой нет, а Степану Алексеевичу пока не выдали.

Джонатан нервно ухмыльнулся и почесал нос перевязанной рукой.

– И как же связан Бесстрашный с «Фарма электрик»? – не отпускал его Димитрий.

– Если коротко, то именно Бесстрашный, за счёт нашей государевой казны, содержит Мааса и всю его медицинскую шарагу. Благодаря его протекции, «Фарма электрик» заключает эксклюзивные контракты на страхование чиновников из администрации, полиции, военных. Фактически, всех, кто состоит на службе у Объединённой Евразии.

– Это лежит на поверхности, секрет полишинеля, – отмахнулся Димитрий. – Без протекции большого человека такая монополия была бы невозможна. Но к чему все это Бесстрашному?

– Деньги? – робко предположил Брусника.

– Не-ет, – мотнул головой Андриевский, и в его глазах вспыхнул огонёк фанатичной убеждённости. – Денег у него куры не клюют. Он потомственная знать, родился в шелках. Нет, причина куда глобальнее.

– Так в чем же она? – Димитрий снова посмотрел в зарешеченное окно, где дождь, казалось, застыл в воздухе плотной стеной.

– Бессмертие! – провозгласил Джонатан, и слово повисло в камере, как вызов.

– Эка вы загнули, Джонатан Васильевич, – цокнул языком Димитрий. – Планируете сменить профессию и стать фантастом?

– Вот и мой редактор не поверил! – воскликнул журналист, его голос сорвался. – Но я доказал! На частных примерах, на совпадениях, на утечках! Они близки к прорыву! Прочитайте, что я написал! – Джонатан засуетился, ощупывая простыни, словно его планшет мог лежать под ними. – Где мой планшет?!

– При вас не было никаких вещей, когда вас задержали, – холодно напомнил Димитрий.

– У меня дома есть копия! На моноблоке! И в «Небесном сейфе»… – он вдруг замер, и его глаза округлились от ужаса. – Хотя оттуда могли удалить… У секретной службы Объединённой Евразии есть доступ ко всему, что хранится в киберсети! Они наблюдают за всеми нами! За каждым нашим шагом!

Димитрий и Брусника молча переглянулись. Журналист явно был на грани – то ли похмельный бред, то ли паранойя, то ли горькая правда, замешанная на отчаянии.

– Я обязательно прочту, что вы написали, – голос Димитрия вновь обрёл стальную опору. – Но боюсь, Бесстрашный не сможет оценить все прелести бессмертного, как вы утверждаете, существования.

– Да он в первых рядах побежит, роняя свои шелковые тапочки! – с истеричной убеждённостью выкрикнул Андриевский.

– Если его найдут, – не удержался Брусника.

Джонатан резко заморгал, будто пытаясь прочистить сознание.

– Что вы имеете в виду?

– Бесстрашный Александр Гаевич пропал, – чётко произнёс Димитрий, внимательно следя за каждой реакцией на лице журналиста. – А у него дома я нашел вашу визитку.

– Что?! Пропал?! – Андриевский вскочил с койки, словно его ударило током. Его перевязанная рука бессильно дернулась. – Но как?! Неужели они… Уже… Невозможно!

– Сядьте, Джонатан Васильевич, – приказал Димитрий, повысив голос. – Я сказал: СЯДЬТЕ!

Журналист, как подкошенный, рухнул на грязный матрац.

– А теперь объясните, – Димитрий сделал шаг вперёд, нависая над ним, – как визитка журналиста, уволенного за разгромную статью, оказалась в доме главного героя этого расследования?

– Я… я встречался с Бесстрашным, – выдохнул Джонатан, смотря в пол.

– Где? Когда?

– Один раз я его интервьюировал. И когда начал сыпать вопросами о «Фарма электрик», его охрана выставила меня за дверь, отобрав все материалы. Но я-то помню… – он с силой постучал пальцем по виску, – каждое слово. Я ничего не забываю.

– Тогда вы дали ему визитку? – наседал Димитрий.

– Нет… Это было в другой раз.

– Когда именно? – голос следователя стал тверже.

Джонатан съёжился, словно пытаясь стать меньше.

– Если я скажу, меня точно посадят! Сам себя «прослушке» сдам! Они везде…

– Говорите! – Димитрий ударил ладонью по металлическому изголовью кровати. Звук удара гулко отозвался в камере. – Пока вы здесь корчите из себя жертву, пропал человек! Ваши игры в справедливость могут стоить ему жизни!

Андриевский вдруг замер, затем неожиданно сел в причудливую позу, скрестив ноги и сложив ладони на ступнях, будто пытаясь обрести равновесие в шатком мире.

– Я не причастен к исчезновению Бесстрашного. Клянусь памятью отца.

– Вас пока никто в этом не обвиняет, – Димитрий сделал паузу, давая словам осесть. – У вас, можно сказать, железное алиби. Вас задержали как раз в тот временной промежуток, когда предположительно исчез Бесстрашный.

Джонатан выдохнул с таким облегчением, будто из него выпустили всю душу.

– Ладно… – он протёр лицо здоровой рукой. – Когда я сдал статью, редактор сказал, что она выйдет в следующем номере. И тогда… тогда во мне что-то сорвалось. Я решил пробраться в его дом. Сказать ему в лицо всё, что о нем думаю! Пусть знает, что его время сочтено!

– И как вам это удалось? Мимо всей охраны?

– Закрутил… шашню с его поварихой, – Джонатан неуверенно ухмыльнулся. – Она женщина свободных нравов, не осуждайте… Это она меня и провела в дом. После нашего… свидания в людской, я сделал вид, что ухожу, а сам – в кабинет. Хотел спрятаться и устроить ему сцену, посмотреть в глаза, когда он прочтёт статью… Но потом представил его охрану с шокерами – и струсил. Решил, что символичного жеста будет достаточно. Я положил на его стол свою визитку, а на обороте написал дату выхода статьи. Пусть знает, что даже здесь, в его логове, его настигнет правда!

– Погодите, – Димитрий резко поднял руку. – На визитке была дата 11.01.62. Вы хотите сказать, статья вышла ещё в начале года?

Андриевский застыл на секунду, а потом его лицо исказилось гримасой ярости. Он разразился такой отборной бранью, что даже Брусника, стоявший в дверях, невольно отступил на шаг.

– Да чтоб ему… Чтоб этим… А, чёрт побери ваши евразийские даты! Так и знал, что этот толстожопый вор ничего не поймёт!

– Объяснитесь, – холодно потребовал Димитрий.

– Статья вышла позавчера, первого ноября! – почти выкрикнул Джонатан. – Я написал дату на островной манер, как мать учила: месяц/число/год! 11/01/62! А не ваше дурацкое число/месяц/год! Ой, дурак я, круглый дурак! – он схватился за голову и начал раскачиваться на скрипучей кровати.

– То есть лично, во второй раз, вы его не видели? – переспросил Димитрий, перекрывая его стенания.

– Что? Нет… Нет! Только положил визитку и – бежать.

Димитрий медленно выдохнул и посмотрел на часы. Без четверти двенадцать. Запутанный клубок начинал распутываться, открывая новые, ещё более тёмные ходы.

– Ваша статья… – он прикусил губу, обдумывая следующий шаг. – Давайте теперь поговорим о ней. Подробно.

– Да, да! Там всё! – Джонатан оживился, его глаза горели. – Я нарыл неименной счёт в Североокеанском Банке. Все транзакции на него приходили за неделю до ежегодного постановления о «Здоровье служивых людей» – того самого, в котором указывалась медицинская компания, страхующая государственные чины! Из года в год! Я выяснил, что деньги на этот счёт шли от двух личных докторов Бесстрашного: Ивы Александры Ивановны и Дин Минчу. Они же были вписаны в его страховой полис. Схема была проста, как три копейки: раз в год, за месяц до постановления, Александр Гаевич проходил полное обследование, после чего ему назначались «консультации». Эти консультации не входили в полис, но щедро оплачивались государством. Консультаций, ясное дело, никто не проводил, а деньги со счетов врачей тут же перекочёвывали на тот самый неименной счёт! Ива на контакт не пошла, а вот Дин Минчу… он был охоч до разговоров и до виски. Мы «сдружились», – Джонатан язвительно усмехнулся. – Я запоминал каждое его слово. И однажды я подловил его на шпионаже против «Фарма электрик» в пользу китайской «Ингхуа». Пообещал не сдавать его, если он будет пересылать мне копии отчётов для китайцев. Пришлось подтянуть китайский, но, черт побери, оно того стоило! Мне открылось такое… – Джонатан улыбнулся во весь рот, и в этой улыбке была и гордость, и безумие.

Вдруг Димитрия словно кольнуло под ребро. Он резко шагнул вперёд и приложил палец к губам Андриевского, заставляя того замолчать.

– Тихо, – прошипел он. Потом, отступив и повысив голос для «тюремной прослушки», продолжил с ледяным спокойствием: – Всё это – домыслы, Джонатан Васильевич. Неименной счёт, пьяные сплетни китайца… Неудивительно, что вас уволили за такую халтуру. Вам стоит сменить сферу деятельности. Станьте писателем-фантастом. Уверен, на острове, откуда ваши корни, среди нетребовательной публики, вы получите признание. – Он многозначительно подмигнул Джонатану, но в его глазах не было и тени веселья. – Проспитесь пару часов. А рядовой Брусника проследит, чтобы вы добрались до дома. Без новых подвигов.

Брусника ловил ртом воздух, не в силах вымолвить ни слова. Димитрий, отвернувшись от журналиста, приблизился к рядовому так близко, что щетина коснулась уха Степана, и прошептал сдавленно:

– Всех, кто будет спрашивать о Джонатане – запомни. Приметы, имена, чины. Головой отвечаешь. Угу? И ни слова. Никому.

Степан, бледный, кивнул, сглотнув ком в горле.

Димитрий громко хлопнул себя по бёдрам, разрывая напряжённую тишину.

– Ну, только зря время потратили. Брусника, закрой дверь снаружи.

Дверь камеры с тяжёлым лязгом захлопнулась, и из-за неё донёсся тихий скрежет кровати.

Староверцев тут же прижал Бруснику к холодной стене коридора, вцепившись ему в предплечье.

– Головой отвечаешь, – повторил он, и в его шёпоте была ярость и напряжение.

Степан вытянулся в струнку, каблуки сапог щёлкнули.

– Ключи. От камеры и машины, – Димитрий выхватил их из ослабевшей руки рядового. – Слушай сюда. Дело Бесстрашного принимает опасный оборот. В день выхода статьи Андриевского тираж изымают. Следующей ночью главный герой статьи – исчезает. «Фарма электрик» водит нас за нос. Кто-то был в доме Бесстрашного в ту ночь. Кто-то знакомый. Тот, кто убрал со стола два бокала от виски и вынес мусор. Кто-то, кто знает, как отключить «Хранитель». Кто-то из «Фарма электрик», причастный к этой денежной схеме. Я еду в их головной офис. Твоя задача – глаз с Андриевского не сводить. Вези его домой, найди все материалы по статье: черновики, копии, копии с копий. Поверь опыту, они у него есть. И смотри в оба. Поймёшь, что за вами следят, – гони ко мне, на Разъезжую, 5. Код от интеркома 1010-3112. Рассчитываю на тебя.

Степан кивнул. Его лицо стало землисто-серым. Он прижался спиной к двери камеры, словно пытаясь защитить пленника за ней от невидимой угрозы.

Димитрий направился к посту дежурного, небрежно бросив на стойку ключи.

– Ну и дурной же этот Джонатан, – протянул Староверцев, расписываясь в планшете.

– Островная кровь, – флегматично согласился Андрей. – Чего от них ждать. А что он вас так заинтересовал-то?

– Да в дом к Бесстрашному вломился. Оказалось, с его поварихой шашни крутил.

– Эх, всё из-за баб, – вздохнул сержант.

– Это точно, Андрей, всё из-за баб, – безразлично бросил Димитрий, заходя в кабину лифта. Дверь с шипением закрылась, увозя его в самое нутро расследования.

## Глава 5. Серый Фрезе

Брусника коротал время, меряя длинными шагами холодный коридор. Ритмичный стук его сапог по бетону отдавался эхом в тишине. Одинаковые серые двери с глазками, пролежанные матрасы, тусклый свет люминесцентных ламп, ложившийся сизым отблеском на металлические умывальники. От скуки рядовой начал напевать себе под нос деревенскую песню, потом замолчал, вспомнив наказ Димитрия. Каждая тень казалась подозрительной. Изжога от городского кофия неприятно подступала к горлу. Из-за двери камеры номер пять доносилось раскатистое, ни о чем не ведающее храпение Андриевского.

– Степан Алексеевич! – окликнул его дежурный Андрей. – Сдаю пост. Распишитесь в планшете, что остаётесь.

Брусника расправил сюртук и быстрым шагом подошёл к дежурке. Андрей протянул планшет.

– Слушайте, может, под вашу ответственность я Андриевского отпущу? – понизил голос дежурный. – Не хочу морочиться с отчётами. Вытрезвитель пустой, заявления от «Треста Забойного» нет. На нем висит только распитие.

Степан пожал плечами. Нарушение – выпускать раньше двенадцати часов. Но Димитрий велел везти его домой… И разве не к лучшему выйти отсюда пораньше, пока никто не опередил?

– Нет, – неуверенно ответил Степан, но в голосе прозвучала непреклонность. Он расписался в планшете. – Я подожду до полудня. По инструкции.

– Хозяин – барин, – процедил Андрей и громко, с обидой, захлопнул дверь дежурки.

Рядовой прислонился к стене, ощутив холод штукатурки через ткань сюртука. Козырёк фуражки сполз на глаза. Он закрыл их, пытаясь собраться с мыслями. «Головой отвечаешь».

Внезапно его вырвало из полудрёмы. Шаги. Шаркающие, влажные. Брусника резко выпрямился, поправив фуражку. По коридору, медленно перебирая ногами, приближался тучный полицейский. Жир оттопыривал полы его мундира, а в мясистой руке болталась связка ключей.

– Блусника? – зашепелявил толстяк, и слюна брызнула из уголка его рта.

– Так точно, – Степан вжался в стойку «смирно», весь превратившись во внимание.

– Логов Лодион Валельевич, дневальный, – просипел полицейский влажными, пухлыми губами. – Честь имею.

– Честь имею, – автоматически ответил Брусника.

– Так-с, камела пять. Позвольте.

Степан инстинктивно отпрянул, пропуская толстую тушу к двери. Внутри всё сжалось: приказ был ясен – никого не подпускать.

– Андлиевский, на выход! – скомандовал дневальный, стуча ключом по решётке.

– Анд-р-иевский, – донёсся из-за двери приглушённый, хриплый голос.

– Умничать дома будешь! – «Лодион Валельевич» пнул дверь носком сапога.

– Да встаю я, чёрт возьми! – послышалось кряхтение. – Дай хоть умыться!

– Дома умоешься. Пошевеливайся.

Скрип кровати, тяжёлые шаги. Андриевский вышел в коридор, щурясь от света. В окровавленной рубахе, бледный, с двухдневной щетиной.Ни на кого не глядя, Джонатан натянул куртку и, не зашнуровав грязные ботинки, беспомощно развёл руками.

– Что стоим? – толстяк с трудом развернулся в проходе. – Впелёд, на выдачу вещей.

Брусника мельком улыбнулся Джонатану уголками губ. Тот в ответ карикатурно отсалютовал, и в этом жесте читалась усталая бравада.

У стойки выдачи «Лодион Валельевич» с сопением вручил Андриевскому пластиковый пакет. Взгляд Степана сразу же выхватил среди вещей ключи от спортивного «Владивостока». Значит, на чём-то быстром будем удирать, если что…

Джонатан проверил бумажник и цокнул языком.

– Подпись здесь, – пухлый палец дневального ткнул в планшет, оставив жирный отпечаток. – Стоимость платной штлаф-стоянки – пять лублей в сутки. Слок оплаты администлативного штлафа – пятнадцать дней. Слок оплаты услуг вытлезвителя – пять дней. Оплата за сутки соделжания в камеле… автоматически списана с вашего счета в Госбанке.

– Я не давал разрешения! – возмутился журналист.

– Андлиевский, я что, похож на кассила? – «Лодион Валельевич» заплёвывал стеклянную перегородку с каждой шипящей фразой. – Говолят тебе – списано!

Джонатан чертыхнулся.

– Блусника, подпиши тут и тут, – палец переметнулся на Степана. – Всё, свободны.

– Придурок, – сквозь зубы процедил Джонатан, отходя от окошка.

– Будешь много говолить – ещё одну ночку на налах пловедёшь! – прошипел вслед толстяк.

– За что?! – взвыл Андриевский.

– Оскалбление пледставителя власти!

– Да я это про себя сказал! Я – придурок! Как я такого красавца, как ты, могу оскорбить? – Джонатан растянул рот в язвительной улыбке и, развернувшись, послал дневальному воздушный поцелуй.

Брусника, красный от напряжения, коротко отдал честь и решительно направил журналиста к лифту, в подземный паркинг.


– Ну что, как тебе моя тачка? Тесновата для таких богатырей, да? – Андриевский плюхнулся на пассажирское кресло «Владивостока». Брусника втиснулся на водительское место, его фуражка впечаталась в тканевый потолок.

Степан хмыкнул и провёл ладонями по прохладной коже руля.

– Где вы живёте?

– Набережная Быстротечной, 17, корпус 11.

Брусника быстрым движением вбил адрес в навигатор. Машина почти бесшумно тронулась. Едва выехав из парковочной ниши, Степан резким щелчком отключил автопилот.

– Ого, сам рулить любишь? – Андриевский пошарил по куртке и достал электропарилку. Открыл окно, и в салон ворвался холодный влажный воздух.

– Да, как-то привычнее, – пожал одним плечом Степан, не отрывая глаз от дороги.

– Сейчас народ такой пошёл – вообще на дорогу не смотрят. Уткнутся в планшет, а автопилот их везёт. Красота. Когда я права получал, мне «сюртук» всю душу вытряс за неправильную постановку рук на руле.

– А что, есть правильная? – искренне удивился Брусника.

Джонатан многозначительно затянулся. Степан вынырнул из паркинга и влился в поток главной дороги. Ленты фар расплывались в мокром мареве.

– Планшет мой нужно найти. Я без него – как без рук.

– Напишите заявление о пропаже, – автоматически ответил Степан, прибавив газу. Дождь лил не переставая. Тяжёлые капли с силой бились о стекло, дворники метались в безумном ритме.

– Давай уже на «ты». Надоело. – Джонатан смахнул с плеча залетевшие брызги и прикрыл окно.

– Не положено.

– Ага. Чёрт, что так холодно? Ты печку включи, а? – поёжился журналист.

Брусника бросил взгляд на приборную панель. На длинном экране плясали цифры, мигали десятки иконок. Глаза разбегались.

– Да вот же она! – Джонатан тыкнул в красный значок. – Так, тепло пошло. Ну, и зачем ты ко мне приставлен, нянька?

– Мне приказано проводить вас и изъять материалы статьи, – ровно, глядя на дорогу, ответил рядовой.

– Ну ясное дело, – буркнул Джонатан.

– И копии.

– Ага, – безнадежно выдохнул журналист.

– И копии копий.

– Нет у меня никаких копий копий! – Андриевский прикрыл глаза, изображая мученика.

Брусника слегка растерялся.

– Должны быть.

– Кто сказал?

– Старший.

– А, раз старший сказал, значит высру я тебе эти копии.

– Не надо так, я же по-человечески прошу.

– Да ваш брат, по-другому и не понимает.

– Какой брат? – Брусника свернул на узкую улочку, машина заскрежетала и поскакала по брусчатке.

– Полицейский брат.

В этот момент взгляд Степана поймал в зеркале заднего вида движение. Серый, неприметный седан свернул за ними на брусчатку слишком уж синхронно.

– Почему вы так говорите? – спросил рядовой, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– А как я должен? Лебезить? В задницу целовать каждого, кто напялил сюртук?

– Ну, я не знаю… – пожал плечами Степан. – Просто нормально общаться.

– Из уважения? – ядовито уточнил Джонатан.

– Можно и так.

– Вот этого добра – уважения к вашему племени – у меня как раз и не осталось, – журналист снова затянулся, выпуская едкое облако.

– Почему? Полиция вас оберегает. Вот плохо вам будет – первой придёт на помощь.

Журналист горько хмыкнул. «Придёт на помощь», – мысленно повторил про себя Брусника, снова бросив взгляд в зеркало. Серый седан сохранял дистанцию, неотступно следуя за ними.

– Я вот, когда в Большой Воронке в колодец упал, – вдруг начал Брусника, глядя в одну точку на лобовом стекле, – маленький был, за котёнком полез… Так меня всем сельским отделом искали. Часов пять.

– Надо же, не может быть, – протянул журналист, глядя в окно, и в его голосе прозвучало усталое равнодушие.

– А вот и может! Меня нашли, отогрели, Ваську молоком отпоили… Потом ещё неделю маменьке названивали, интересовались, всё ли со мной хорошо.

– Слушай, Брусника, мне совершенно фиолетово, что там в твоей Большой Дырке происходило. Это – Новоград. Здесь всем городом котят не спасают. Здесь каждый сам за себя, выживает как может.

Брусника свернул с брусчатки на асфальт широкого проспекта и крепче сжал руль.

– Большая Воронка, – тихо, но очень чётко произнёс Степан.

– Чего? – поморщился Джонатан.

– Село моё называется Большая Воронка. А не большая дырка.

– Какая, к черту, разница? Дырка там или воронка.

– Вы же всё запоминаете, – Брусника не глядя, повторил жест Джонатана, постучав пальцами по виску.

– О, смотрю, и ты не промах.

– Не… Только когда меня что-то сильно удивляет. Тогда намертво врезается в память.

– Ну, тогда смотри в оба и удивляйся, – бросил Джонатан. – Вот, к примеру, небось в твоей Воронке о таких довоенных хоромах и не слыхивали.

Степан на секунду оторвал взгляд от дороги, чтобы окинуть восьмиэтажный громадный столетний дом – тяжёлый и монументальный.

– Почему же не слыхивали? Дед мой в таком жил, пока его на войну не забрали. Весь в орденах вернулся. Предлагали ему в Городское Вече войти, а он – махнул рукой и – в село, на природу. Я-то его не застал, а маменька много чего про своего отца рассказывала. Как Большую Воронку поднимал, как калек-фронтовиков принимал. Всем селом им дома строили. И не времянки, а капитальные. Из кирпича.

– Ну… Славный был у тебя дед, – нехотя выдавил Джонатан.

– Я поэтому и в армию пошёл.

– Романтик, – выдохнул журналист, с какой-то почти детской завистью.

Степан затормозил у дома журналиста. Джонатан выскочил из машины и, пошатываясь, подошёл к двери парадной. Его пальцы дрожали так, что он лишь с третьей попытки смог ввести код на клавиатуре интеркома.

Брусника медленно выбрался из машины, спиной почувствовал холодный влажный ветер с реки. Он оглянулся. Серый седан марки «Фрезе» замер на другой стороне набережной, приткнувшись в тени красного клёна. Брусника попытался рассмотреть водителя, но густая пелена дождя превращала лобовое стекло в мутное пятно.

– Идёшь? – прокричал Джонатан, уже толкая дверь подъезда.


Дверь квартиры с жалобным скрипом отворилась. На Степана пахнуло волной спёртого, тяжёлого воздуха – клубами пыли, кислым запахом перегара и старого табака, с ноткой чего-то протухшего.

– Марфуша, свет! – сипло скомандовал Джонатан. Люстры на потолке мигнули и зажглись ярким жёлтым светом, выхватывая из мрака апокалиптическую картину. – Ай, чтоб тебя! Марфа, «похмельный режим», мать твою, ослепляешь!

Джонатан, не разуваясь, побрёл к холодильнику, с грохотом распахнул дверцу. Достал бутылку пива и приложил холодное стекло ко лбу.

– Чёрт побери, как же всё болит… – простонал он.

Брусника застыл в прихожей, ошеломлённый. Его взгляд скользил по огромной квартире-студии, и с каждой секундой хаос обретал всё более жуткие очертания. Повсюду валялась одежда, сбитая в комья. На подоконниках – скелеты засохших растений. Пустые бутылки – от дешёвой водки до элитного виски – образовывали целые батареи вдоль стены. Импровизированные пепельницы из консервных банок источали затхлый запах. Огромная телевизионная панель была покрыта густым слоем пыли, сквозь который угадывался мёртвый, серый экран. На велюровом жёлтом диване, впечатавшемся в бархатные зелёные шторы, среди прочего хлама валялись новые, запечатанные в подарочные коробки детские игрушки. А на кухонном мраморном острове, словно памятник запустению, тухли забытые пластиковые баночки с остатками быстрозаваримой лапши.

– Жрать охота, – прохрипел Джонатан, бросая пустую бутылку в угол.

Брусника громко сглотнул; под ложечкой заныло и засосало от голода и нервного напряжения.

– И ни черта в доме нет, – пробормотал журналист себе под нос, отходя от холодильника. – Что стоишь, как вкопанный? Пошли.

Резким движением Андриевский раздвинул тяжёлые бархатные шторы. За ними открывался вид на стеклянный куб – рабочий кабинет, как оазис порядка в этом хаосе.

Степан нерешительно подошёл ближе. Контраст был разительным. Рабочее место журналиста слепило чистотой. У стола стояла мобильная пробковая доска, сплошь утыканная документами: выписками счетов, медицинскими картами с замазанными до неузнаваемости персональными данными, китайскими иероглифами и – сердце Степана ёкнуло – фотографиями Бесстрашного в тесной компании владельца «Фарма электрик» Мааса Далласа Самсона.

Андриевский включил моноблок и рухнул в скрипучее кресло. Лихорадочно порывшись в ящике рабочего стола, он достал потрепанную кожаную папку, заполненную до отказа. Он запустил пальцы в стопку бумаг, перебирая их с нарастающей паникой.

Вдруг он замер, потом резко дёрнулся, вбивая пароль в экран моноблока.

– Твою мать! Твою мать! Твою МАТЬ! – заорал он, вскакивая и ударяя кулаком по столу. – Они здесь БЫЛИ! В моем доме! Копались в моих файлах!

Брусника отшатнулся, наблюдая за истерикой.

– Так, статья… А, вот ты где, – бормотал Джонатан, водя по экрану дрожащим пальцем. Его лицо исказилось. – Ха! Хрен вам! Думали, всё украли? А вот хрен! А… ТВОЮ ЖЕ… Они удалили все доказательства! ВСЕ! ДО ЕДИНОГО ФАЙЛА!

Брусника растерянно почесал лоб.

– Копии? – тихо спросил он.

Джонатан со всей дури швырнул в него кожаную папку. Бумаги, словно опавшие листья, разлетелись у ног рядового.

– Вот твои копии! Наслаждайся! Остались только китайские отчёты для «Ингхуа»! И те – не о том!

– А копии копий? – упрямо повторил Брусника, глядя на разбросанные листы.

Джонатан зверем зыркнул на него. Словно одержимый, он рванул на кухню, взгромоздился на барный стул и с силой дёрнул на себя решётку вытяжки. Облако пыли взметнулось в воздух. Он простучал ладонью о грязный воздуховод и выдрал оттуда тонкий пластиковый прямоугольник, заляпанный сажей.

– Флешка, – торжествующе и одновременно обессиленно выдохнул Андриевский.

– Что? – Брусника просто выпучил глаза на кусок пластика.

– «Царь-флешка». Армейский крипто-накопитель образца десятых. С собственной системой шифрования. Твой боевой дед – должен был о таком слышать. Поехали в библиотеку, там есть старые порты для такого.

Степан решительно протянул ладонь.

– Думаешь, я тебе её вот так и отдам? – язвительно спросил Джонатан.

– Приказ есть приказ. Будьте любезны.

Джонатан ещё мгновение повертел спасительный пластик в пальцах, взвешивая все риски.

– А, хрен с ним, – с внезапной покорностью он положил флэшку на широкую ладонь Брусники. Тот сжал её так крепко, что кончики пальцев побелели.

– Куда ехать?

– В Городскую публичную, на Понтонной, 4.

Андриевский пронёсся мимо Брусники к выходу. Степан, проходя за ним, снова сморщился от удушливого смрада, повалившего из квартиры.


– Понтонная, 4, – скомандовал Джонатан навигатору.

Брусника резко снял с ручника и вдавил газ. Взгляд тут же метнулся в зеркало. Серый «Фрезе» точно так же рывком тронулся с места, развернулся и прилип к ним, держа дистанцию в две машины.

– Оглянитесь, – тихо, но чётко сказал Степан. – Вам знакома машина позади?

– Красный «Москвич»? Не, впервые вижу эти номера.

– Нет за ней, серый «Фрезе».

Джонатан с трудом вывернул шею.

– Да чтоб его… Это машина службы внутренней безопасности «Фарма электрик».

– Уверены?

– Да, мать твою, сто раз их видел! Их номера всегда кончаются на «ФЭ»!

Брусника пришпорил двигатель. Серый «Фрезе» тут же ответил рывком, сокращая дистанцию.

– Значит, в библиотеку не поедем, – сквозь зубы процедил Степан. – Навигатор: Разъезжая, 5! – скомандовал он уже громко.

– Куда?! – взвыл Джонатан.

– К Димитрию Владимировичу. Это единственное безопасное место.

– А может, сначала попробуем сбросить цепного пса Мааса с хвоста?

– Это верно, – насупился Степан, резко сворачивая в узкий переулок. – Пристегнись!

Рывок руля влево вжал Джонатана в дверь. Взгляд в зеркало: «Фрезе» занесло, он на мгновение отстал.

Газ в пол.

«Владивосток» с грохотом ухнул в лужу, отправив бампер в свободный полет. Темя Степана с силой стукнулось о потолок . Джонатан просипел ругательство, дёрнулся, пристегнулся, вцепившись в ручку над головой.

Брусника снова выкрутил руль, швырнув машину в узкий проулок. Из-под колес взмыли искры брызг. Дворники бешено метались по стеклу. В зеркале – «Фрезе», визжа шинами, влетел следом. Лёгкий, как тень, седан не отставал, будто привязанный.

Еще поворот. Колеса, взвыв, потеряли сцепление. Занос. Машину швырнуло. Джонатан подскочил. Степан ускорился.

Навигатор пронзительно требовал снизить скорость, зачитывая нарушения и штрафы.

– Заткнись! Заткнись, твою мать! – Джонатан колотил кулаком по экрану торпеды, пока тот не смолк.

Степан увидел впереди слепящее пятно. Все остальное плыло. На мгновение заглох даже рёв мотора.

– РЕКЛАМНЫЙ ЩИТ! ТОРМОЗИ!

Рывок руля влево. Грохот. Задняя фара разлетелась вдребезги. Серый седан с хрустом вминал красные осколки в асфальт.

Ноги Брусники плясали на педалях. «Владивосток» кренило из стороны в сторону. Солёная капля пота залепила глаз. Оглушительные гудки. «Фрезе» юлил между машинами, слегка сбавил. Рядовой использовал момент – выжал скорость на прямом участке. Мощный «Владивосток» против вёрткого «Фрезе».

Джонатан зажмурился, беззвучно шепча молитвы. Двигатель ревел. Машину трясло. Гул, шум ливня, бормотание – всё слилось в оглушающую какофонию. Зеркало заднего вида было залито ослепляющим светом фар седана.

Внезапно – оранжевое авто с рекламой пиццы подрезало «Фрезе». Визг тормозов. Грохот. Лязг.

Седан перевернулся через крышу. Дважды. Сверкающие осколки на асфальте. Чей-то крик.

Впереди – въезд в паркинг. Шлагбаум. Нога вжала газ. Удар. Глухой. Пластиковое конфетти. «Владивосток», рыская задком, влетел в бетонную пасть гаража.

– Тише… – просипел Степан, ввинчиваясь в спиральный подъём.

Резкий бросок руля – и они втиснулись в слепую зону между колонной и фургоном. Тишина, нарушаемая лишь шипением тормозов и прерывистым дыханием Джонатана.

– На выход! – взревел Брусника.

Джонатан, срывая ремень, вывалился, рухнул на колено, поднялся. Степан уже вызывал лифт. Схватил за куртку журналиста, втолкнул в кабину. Удар по кнопке «Холл».

Приторная музыка. Лифт понёсся вниз.

– Первый этаж, – объявил механический голос.

Консьерж. Сморщенный старик за стойкой смотрел на них с испугом.

– Полиция, – Степан сунул удостоверение ему под нос. Тот отпрянул.

– Где аэрометро? – проскрежетал Джонатан.

– В соседнем доме. Двадцать пятый этаж.

Брусника выглянул на улицу. Сквозь пелену дождя и мерцание синих маячков он увидел его. Водитель «Фрезе». Стоял, прислонившись к искорёженному седану, и смотрел. Прямо на Степана. Полицейская машина уже перекрывала улицу.

Степан схватил Джонатана за рукав – понесся к соседней высотке. Лифт. Двадцать пятый этаж. Платформа. Свист ветра из тоннеля.

– Осторожно, двери закрываются.

Брусника швырнул журналиста на сиденье, рухнул рядом.

Оторвались.

## Глава 6. Через звёзды к терниям

Димитрий курил у входа в головной офис «Фарма электрик», втиснувшись в алюминиевое стадо одинаковых урн. Воздух пропитался гремучим коктейлем из влажной шерсти, сладковатого парфюма и едкой городской гари, от которой в горле першило. Вокруг Староверцева клубились группки людей, каждая – со своей униформой и своей усталостью: офисные работники в серых хлопковых куртках, напоминавшие стаю воробьев; медики в кислотно-зелёных пуховиках, сверкавшие, как попугаи; и пёстрые посетители в осенних пальто, выцветших под бесконечным дождём.

Серые тучи пожирали верхние этажи небоскрёба «Фарма электрик». Дождь не прекращался, гипнотизируя монотонным звуком капель, словно заведённым метрономом. Димитрий посмотрел на часы – двенадцать дня. Ровно в этот миг над ухом, заставив его вздрогнуть, как удар церковного колокола, прозвучала короткая мелодия, возвещающая об обеде. Толпа ожила. Из стеклянных дверей, будто из прорванной плотины, повалили работники, единым движением раскрывая прозрачные зонты-пузыри с логотипом компании, чтобы на несколько минут скрыться от всевидящего ока корпорации.

Димитрий затушил окурок о блестящий металлический шар урны, почувствовав, как влага пропитала рукав, а холодок тут же пробрался к коже. Пропустив вперёд стайку щебетуний в коротких юбках, он шагнул в просторный, продуваемый ледяными сквозняками холл.

Через автоматические турникеты, под неумолкающий щелчок считывателей, гуськом проходили медики с чёрными сумками-саркофагами в руках. На ярко-зелёных диванах, напоминавших пробы Петри, расселись пациенты, безучастно листая глянцевые брошюры с улыбающимися лицами.

Где-то в вышине, в переплетении вентиляционных труб и кабельных каналов, пронзительный, лишенный всяких эмоций женский голос, рождавшийся где-то в потолке, методично выкликал:

– Страховой номер 734-01-992. Кабинет 1408. Страховой номер 734-01-992…

Димитрий выхватил взглядом островок службы безопасности – небольшое возвышение из чёрного мрамора, словно надгробие в этом храме здоровья. Подошел. Поздоровался. Представился. Исполинский охранник, больше похожий на генномодифицированного гнома, медленно, с похрустыванием суставов, взял документы Староверцева. Маленькие глазки-щёлки буквально просверлили удостоверение. Он что-то буркнул в иннерком, приложив палец к уху, и его щека задрожала от напряжения, а взгляд замутился, уставившись в пустоту. Закончив, охранник просто махнул рукой в сторону зала ожидания – жест, полный презрительного снисхождения.

Староверцев расстегнул промокшее пальто, с наслаждением чувствуя, как тяжёлая ткань освобождает плечи, и на мгновение сгорбился, снимая напряжение с уставшей спины. Присел на край дивана рядом с пожилой дамой и её служанкой. Его ухо сразу же уловило знакомую, давно забытую музыку – музыку угасающей аристократии.

– Алёна, сходи, спроси, когда же меня, наконец, удостоят визитом? – старушка нервно теребила жемчужный браслет, и камни постукивали, словно костяшки счетов.

– Настасья Леонидовна, вон на экране показывают, время вашего ожидания – пятнадцать минут, – тихо, почти заговорщицки, ответила служанка.

– Ах, как это по-мещански долго! Почему врач не приехал к нам, я так и не поняла.

– Настасья Леонидовна, Архип Федорович оплатил другой вид страховой программы в этом году.

– Раньше ко мне приезжали! – фыркнула старушка, и её губы сложились в тонкую, обидчивую ниточку. – А тут вот тебе и фокусы!

– Раньше у Вас был полис «Всегда с вами», а теперь – «Всегда на связи».

– Ничего не понимаю в этих ваших дурацких «связях»! – старушка бессильно взмахнула руками, и в этом жесте была вся история её угасающего мира.

– Архип Федорович сказал, что этого Вам будет вполне достаточно.

– Мой зять – стервец! Проигрался в свои дурацкие акции, вот теперь мне, с моим-то коленом, приходится по всему городу мотаться!

– Настасья Леонидовна, это очень хороший полис, – робко вставила Алёна.

– Много ты знаешь, – проскрипела старушка, и в её голосе прозвучала не злоба, а вековая усталость.

– Может, вам за водой сходить? Али чаю горячего?

– Кто ж в двенадцать дня воду пьёт? Я что, лошадь? Шампанского лучше принеси!

– Настасья Леонидовна, к обеду обязательно подам, а алкоголем здесь, кажется, не потчуют…

– К обеду, Алёна, подают вино! Пора бы уж запомнить!

– Прошу извинить меня, Настасья Леонидовна.

– Да скоро уже? Сил моих больше нет!

Димитрий не смог сдержать усмешки и прикрыл рот ладонью, делая вид, что чешет под носом. В глазах заплясали весёлые чёртики. Старая знать. Они, как ископаемые, застыли в своём времени. Мир рухнул, сменились парадигмы, а они всё требовали шампанского в полдень.

– Димитрий Владимирович Староверцев! – его имя эхом прокатилось по гулкому холлу. Огромный охранник стоял и смотрел на него, и в этом взгляде читалось: «Твоя очередь, мотылёк. Лети на свет.»

– Вас ожидают. Проходите.

Димитрий подскочил, охранник выдал следаку временный пропуск, холодный пластик неприятно лёг в ладонь, и открыл створки проходной:

– Одиннадцатый этаж.

Лифт бесшумно проглотил Староверцева и через мгновение выплюнул на одиннадцатом этаже. Из-за стойки вспорхнула молоденькая девушка, её огромные, светлые глаза на мгновение задержались на временном пропуске, а губы сложились в заученное, безжизненное подобие улыбки. Она поправила микроскопическую юбку и провела Староверцева до массивных деревянных дверей. На стене холодно сияла полированная латунная табличка: «Начальник службы безопасности “Фарма электрик”: Безликий Хашим Тарикович».

Девушка постучала, открыла не без труда тяжёлую дверь и жестом пригласила Димитрия зайти.

Кабинет поражал масштабом. Огромное окно во всю стену открывало вид на сплетение небоскрёбов, утопающих в дождевой мгле. Центральное место в кабинете занимал бар – алтарь, где каждая бутылка была святыней, подсвеченной собственным нимбом. На столешнице строем стояли грамоты и благодарности с эмблемой «Фарма электрик», словно трофеи покорённых земель.

Невысокий кареглазый мужчина поднялся навстречу. Его движения были плавными и экономичными, как у хищника. Рукопожатие было коротким, сухим, расчётливым, ладонь оказалась на удивление прохладной.

– Димитрий Владимирович Староверцев? – протянул начальник службы безопасности. – Я ожидал, что Вы приедете к четырём часам.

– Планы немного изменились, – Димитрий опустился в кресло, ощутив леденящий холод кожи. Его взгляд скользнул по бару, задерживаясь на янтарных и рубиновых жидкостях в хрустальных графинах.

– Хашим Тарикович. Начальник службы безопасности «Фарма электрик» . Чем обязан?

– Мы разыскиваем Бесстрашного Александра Гаевича. Мне нужны отчёты техников по последнему техническому обслуживанию его «Хранителя».

– Конечно. К четырём часам они будут готовы. Вы будете ожидать?

– А нельзя ли ускорить процесс?

Хашим Тарикович едва заметно вздёрнул бровь. Мышца дёрнулась, будто против воли, словно управляемая отдельным, не всегда послушным импульсом.

– Сожалею. Невозможно.

– Почему?

– Высокая загрузка персонала. Мы все трудимся на благо здоровья горожан, – его голос был ровным, как голос автоответчика.

– Но пропал Председатель Новоградского Вече, неужели нельзя как-то подготовить эти отчёты побыстрее?

– Здесь я бессилен, – развёл руками Безликий. На его левом мизинце вспыхнул красный рубин – кровавый глазок в золотой оправе.

– Что ж… Значит, ждём, – Староверцев медленно поправил пальто, давая понять, что формальности соблюдены, но игра только начинается.

– Это всё?

– Раз уж я здесь… Могу я поговорить с личными врачами Бесстрашного? С Ивой Александрой Ивановной и Дин Минчу?

– Дин Минчу более не трудоустроен в «Фарма электрик».

– По какой причине?

– Выслан на историческую родину. По решению эмиграционной службы.

– Проблемы с документами?

– Именно так.

– И как же он устроился к вам и стал личным врачом Бесстрашного?

Хашим Тарикович медленно откинулся в кресле, сложив ладони домиком.

– Подделал документы. Виртуозно.

– И ваша, с позволения сказать, всевидящая служба безопасности несколько лет этого не замечала?

– Заметила. И немедленно уведомила компетентные органы.

– «Заметили» только сейчас? – в голосе Димитрия прозвучал скепсис.

– Именно в этом месяце.

Димитрий рефлекторно потянулся за сигаретами, пальцы сами нащупали спасительную шероховатость пачки.

– В помещениях «Фарма электрик» не курят, Димитрий Владимирович, – голос прозвучал как щелчок бича, от которого по коже побежали мурашки.

– Простите, – с притворной неловкостью следак шлёпнул пачку на идеальную столешницу, сознательно нарушив безупречную чистоту поверхности. – Тогда, возможно, я могу взглянуть на личное дело господина Дина?

– Направьте официальный запрос на имя директора Мааса Далласа Самсона. В течение тридцати календарных дней мы предоставим данные.

Димитрий забарабанил пальцами по колену. Раздражение, сдержанное, но ядовитое, горьким комком подступало к горлу.

– А Иву Александру Ивановну я могу увидеть сейчас?

– Один момент. – Безликий на секунду замер, его взгляд остекленел, уставившись в пустоту, – очевидно, он набирал кому-то по иннеркому. – Александра Ивановна ожидает вас в своём кабинете через пятнадцать минут. Предупреждаю: беседа с сотрудниками компании проходит только в присутствии представителя службы безопасности.

– Другого я и не ожидал.

– У вас остались ко мне вопросы? – фраза прозвучала не как предложение, а как окончательное и бесповоротное завершение встречи.

Димитрий сознательно затряс ногой, изображая нетерпеливого простака. Ему нужно было дать оппоненту почувствовать своё мнимое превосходство. «Пускай думает, что я просто раздраженный «сюртук», а не охотник, вынюхивающий след».

– Скажите, а вам известен журналист «Новой Правды» Андриевский Джонатан Васильевич?

– Ах, этот пьяница? – губы Хашима искривились в брезгливом подобии улыбки. – Как же. Несколько месяцев назад он осмелился просить интервью у самого Далласа Самсона.

– И встреча состоялась?

– Формально – да. Но прошла она не совсем так, как хотелось господину Андриевскому.

– Почему вы так решили? – Димитрий наклонился вперёд, изображая живейший интерес, взгляд его стал наивно-распахнутым.

Хашим Тарикович сложил руки на столе, словно собираясь огласить приговор.

– Джонатан явился на интервью в стельку пьяный. По-человечески я его понимаю – жена ушла, ребёнка отобрали… Но должны же быть какие-то границы, не так ли? Приличия в обществе надо блюсти.

– Несомненно, – кивнул Димитрий с наигранным сочувствием, внутренне отмечая, как ловко Хашим смешал правду с откровенной ложью.

– В таком состоянии я не мог допустить его к господину Маасу. Распорядился вывести.

– Поступили исключительно мудро.

– Но в «Новой Правде» этого, видите ли, не оценили! – голос Хашима впервые зазвенел сталью, искренняя ярость на миг прожгла маску безразличия. – Их редактор осмелился мне звонить! МНЕ! Читать нотации за своего алкаша!

– Какое непростительное неуважение! – возмутился Димитрий, играя в его игру, чувствуя, как лёд бюрократизма начинает таять.

Хашим с силой опустил ладони на стол. Стеклянная столешница дрогнула, задребезжав.

– Статья о «Фарма электрик» всё же вышла, – язвительно ухмыльнулся Безликий. – Только не в его помойном листке. Щёлкнуть по носу зарвавшемуся изданию – это было делом чести.

– И где же можно ознакомиться с этим интервью?

– «Жизнь Новограда». Издательство Забойного. Там знают цену словам, – фраза прозвучала как угроза, замаскированная под констатацию факта.

– Что ж, возможно, так и лучше, – Димитрий сделал вид, что задумался. – Журнал Забойного куда прогрессивнее. Вы и здесь проявили дальновидность.

– Наш отдел по связям с общественностью не зря ест свой хлеб, – с нескрываемым самодовольством произнёс Хашим.

Димитрий воспользовался паузой. Он театрально потянулся к животу, изображая внезапный голодный спазм.

– Кстати о хлебе… Извините за фамильярность, но у меня в животе сосёт с самого утра. Не найдётся ли у вас хотя бы капли чего-нибудь… обеденного? Чтоб заглушить?

– Попить? Отчего же нет! – глаза Безликого внезапно оживились. В них заметались знакомые огоньки. – Воду? Сок? Или… может, чего покрепче?

– Покрепче – это я завсегда, – сказал Димитрий, и его голос намеренно дрогнул, изображая слабость, а плечи сгорбились, будто под тяжестью усталости.

Лицо Хашима озарилось триумфальной улыбкой. В его мире слабость противника была высшей формой победы.

– Мне недавно Даллас Самсон подарил просто божественный виски…

Димитрий нервно поправил воротник, притворяясь, что пытается скрыть внезапную нервозность. Ему нужно было, чтобы Хашим поверил в эту маску, почувствовал себя хозяином положения, снизошедшим до жалкого просителя.

– Виски? Это по мне.

Хашим с церемониальной торжественностью поставил на стол два пузатых бокала и извлёк из тумбы прозрачную бутылку с напитком тёплого, медового оттенка. Солнечный луч, пробившийся сквозь тучи, на мгновение зажёг в ней жидкое золото.

– Макаллан. Пятьдесят лет выдержки.

Димитрий свистнул, изображая благоговейный восторг. Это был тот самый момент, когда ложь должна была стать убедительнее правды. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки – не от страха, а от адреналина, сопровождающего рискованную игру.

Хашим заговорщицки подмигнул и с наслаждением разлил золотую жидкость, играя светом в гранях своего рубина. Димитрий сделал вид, что смакует, едва прикоснувшись губами к краю бокала, и аккуратно поставил его ровно посередине стола.

– Ох, сильно… – сделал он вымученное лицо, слегка поморщившись. – Чувствуется… мощь.

– Единственный в мире завод, – с гордостью произнёс Хашим, – недавно перешёл под управление Свободной экономической зоны. Благодаря нашим усилиям.

– Великолепный напиток, – выдавил Димитрий, притворно откашлявшись.

– А я о чём? – Безликий опрокинул свой бокал до дна. Выдохнул с шипением, и пар от его дыхания на мгновение затуманил воздух. – Эх… Спивается, однако, народ.

– Верно. Андриевский – живой пример.

– И не говорите. – Хашим тут же налил себе ещё, его движения стали чуть размашистее, потеряв былую выверенность. – А я ведь его отца знавал. Хороший мужик был. Мы в военно-морской академии вместе учились. Он – на флоте остался служить, с морем связался, а я… я на суше остался. – Безликий подлил виски еще себе в стакан. – На твёрдой земле. – Он с силой постучал носком ботинка по деревянному паркету, будто проверяя его на прочность.

Димитрий быстро поднял свой почти полный бокал, чтобы Хашим не долил и ему, имитируя тост.

– За Василия, – хрипло произнёс Хашим и снова осушил стакан. – Много позже я встретил его на одном приёме, в сопровождении островитянки. О вкусах не спорят, но всё-таки перекрыл он себе этим союзом пару возможностей. И это с такой-то фамилией… Андриевские – старая знать. Эх, – устало махнул рукой Безликий. – Но по старой дружбе я устроил его в Североокеанский банк.

– Связи всё решают, – произнёс Димитрий, глядя на играющий свет в стакане, за которым, как в аквариуме, плавало искажённое отражение его оппонента.

– Я всегда это Василию твердил! – оживился Хашим, его речь стала чуть заплетающейся, слова начали слипаться на концах. – Он сперва упрямился, идеалист чёртов. А как первые миллионы на счёт упали – ахнул и смирился.

– Кого ж не переубедят солидные цифры, – поддакнул Димитрий. – А уж очень солидные – и подавно!

Безликий громко, с присвистом рассмеялся, запрокинув голову и обнажив слишком белые, слишком ровные зубы. Димитрий ответил ослепительной казённой улыбкой, до боли напрягая скулы, чувствуя, как эта гримаса впивается в лицо словно маска.

Хашим неуверенно налил себе ещё. Виски плеснулось на стеклянный стол, растекаясь жирным янтарным пятном.

– Мальчик у него тогда родился, в этих стенах. Ну как в этих… – Хашим сделал глоток, проливая каплю по подбородку, – на этом месте раньше городская больница была, это потом мы построили здесь головной офис.

– С размахом! – сделал восхищённое лицо Димитрий, шире раскрывая глаза.

– Иначе мы не работаем! – Хашим зажмурился, залпом осушил стакан и с силой поставил его на стол. Стекло громко звякнуло, едва не треснув.

Димитрий лишь прикоснулся губами к краю бокала, оставляя напиток почти нетронутым.

– Джонатаном назвали. Я ему говорил – Василий, куда ты с таким именем мальчика в люди выведешь? А он, упрямый осёл, всё об островных корнях жены пёкся. Деньги, конечно, Джонатан от папы получил, в наследство, трастовый фонд, все дела… Но вот деньги со счетов… островная шалава с собой прихватила, да и смылась в свою дыру. Андриевских жалко… Пацана-то с собой забрала.

– С островитянками весь век как на минном поле, – мудро изрёк Димитрий, играя свою роль, чувствуя, как нарастает тошнотворная горечь от этого разговора.

– Да они только на одну ночь и годны! – Хашим снова налил, рука дрогнула, проливая драгоценную жидкость на полированный пол. – Восемнадцать Джонатану стукнуло – вернулся в Новоград. А здесь он как рыба на песке. Толком по-нашему мычать не умел. Я уж тогда замом был, особо в дела Андриевских не лез, не положено, не по статусу. А когда увидел знакомую фамилию в статьях от «Новой правды» понял, что Джонатан смог хоть чего-то добиться, журналистом стал. Но дурная островитянская кровь берет своё – запил дурак.

– А ведь с такой-то фамилией карьеру мог сделать! – с наигранным сожалением качнул головой Димитрий.

– Да… – Безликий протяжно вздохнул, и от его дыхания пахло перегаром и безысходностью. – А потом его и из «Новой Правды» вышибли.

– Вышибли? – Димитрий изобразил шок, широко раскрыв глаза. – Не может быть!

– А то! – фыркнул Хашим. – Кто ж этого пьяного выдумщика выдержит?

– Выдумщика? – Димитрий наклонился вперёд, понизив голос до интимного, доверительного шёпота. – О чём это он так фантазировал?

Хашим отмахнулся – движение руки было размашистым и неуклюжим. В этот момент в дверь постучали. В щель просунулось кукольное личико секретарши.

– Хашим Тарикович, Александра Ивановна свободна и ждёт следователя…

– Подождёт! – резко обрезал её Безликий, его голос сорвался на визг. – Дверь закрой. У меня важная беседа.

Дверь с грохотом захлопнулась. Слышно было, как девушка громко и демонстративно фыркнула за дверью.

– Ц, какая стерва! – просипел Хашим и с торжеством допил остатки виски из бутылки, запрокинув голову и сглатывая крупными, жадными глотками. – Ну, за милых дам! – выдохнул он, и в его голосе прозвучала неприкрытая, едкая горечь.

– Несомненно! За них! – Димитрий ритуально поднял свой полный стакан, но так и не притронулся к нему, лишь слегка покосился на пульсирующий сосуд на виске Хашима.

Безликий тяжело откинулся в кресле. Его глаза застлала влажная пелена, а тело обмякло, выдавая окончательную утрату контроля.

– Так почему же Андриевский у вас сказочником-то считается? – невинно спросил Димитрий, разводя руками. – С бодуна что ли свои статьи сочинял?

– Ха! Примерно так. Про Бесстрашного вздумал бредни пускать. Перепутал благодетеля с обидчиком! Александр Гаевич – столп! Опора! Благодаря ему и у вас, у всех, есть лучшее из лучшего от «Фарма электрик»!

– Вечная ему благодарность, – почтительно склонил голову Димитрий, прикусывая язык, чтобы не сорвалась язвительная реплика.

– А тут такое горе… «Хранитель» его отключился. Я лично все отчёты перепроверил! Всё было в идеальном порядке!

– А… а мне можно взглянуть одним глазком? – Димитрий понизил голос, сделав доверительное лицо. – Шеф с ночи гоняет, мол, как так, а я ему: «Да не бывает такого с «Фарма электрик»!»

– Так и есть! Конечно, можно! – Безликий с внезапным, пьяным энтузиазмом ткнулся в моноблок. – Так… Ага, вот, смотрите. Подставляйте ваш планшет.

Димитрий достал устройство, стараясь не делать резких движений, словно боясь спугнуть дичь. Каждый щелчок экрана под пальцами Хашима отдавался в его сознании гулом приближающейся победы.

– Принимает? – Безликий покосился на казённый гаджет, его взгляд был мутным и несфокусированным.

– Да, можете отправлять, – ровным голосом ответил Димитрий, задерживая дыхание.

– Отправляю! Начальники… они для того и существуют, чтобы подчинённых гонять. Но за «Хранителя» я головой ручаюсь! Всё у нас чисто!

– Огромное спасибо, Хашим Тарикович. Вы меня буквально спасли.

– Ты так и передай своему! – важно провозгласил Безликий, пытаясь выпрямиться и снова обрести утраченное достоинство.

– Не сомневайтесь.

Безликий громко икнул. Его взгляд затуманился, уставившись в пустоту.

– Бесстрашного… найти надо. Ик. Он нам как… брат! Ик. Это чей стакан? Твой? Мой?

– Ваш, совершенно ваш, Хашим Тарикович, – Димитрий деликатно подтолкнул к нему свой почти полный бокал, чувствуя, как по спине пробегает холодок брезгливости.

Безликий схватил его и опрокинул залпом. Его тело обмякло и расползлось в кресле, словно желе,тяжёлая голова бессильно откинулась на мягкий кожаный подголовник.

– Иди… Тебя там Ива ждёт. А я… я поработаю. И… держи мою визитку. – он с трудом извлёк её из нагрудного кармана, смяв уголок. – Звони… всегда рад. Все бы следователи такими были, а то… ходят, морды кислые, чего-то требуют, корочками машут…

– Совсем не знают, как с людьми разговаривать, – с сочувствием поддержал Димитрий, быстро собирая свой планшет и сигареты со стола, словно улики с места преступления.

– Верно… – Хашим с усилием протянул руку через стол. Рукопожатие было влажным и безвольным, как тело дохлой рыбы.

– Был рад познакомиться, Хашим Тарикович. Честь имею.

– Взаимно… – выдохнул Безликий, и его голова медленно опустилась на грудь.

Димитрий бесшумно закрыл за собой дверь, оставив Безликого тихо посапывать в его роскошном кабинете.

За дверью его поджидала секретарша, раздражённо постукивая длинным ногтем по рабочему планшету.

– Александра Ивановна ждёт. Кабинет 11-Б, первый этаж, справа от лифта.

– Благодарю. Хашим Тарикович… немного устал от нашей беседы. Лучше его не тревожить.

Девушка выразительно закатила глаза, всем видом показывая, что её это не удивляет, и, вихляя бёдрами, поплыла к своему посту, громко цокая каблуками по глянцевому полу, словно отсчитывая конец одного акта и начало следующего.

В лифте, в кратковременной изоляции, Димитрий бегло просмотрел отчёты техников. Вывод был однозначным: прибор «Хранитель» Бесстрашного был полностью исправен. Значит, дело не в технике. В людях. Глава службы безопасности «Фарма электрик» хоть и любит виски, но этот напиток сшибает его с ног. Вряд ли именно он был в доме Бесстрашного – наутро его бы мучило жуткое похмелье от этого пойла. Да и его просьба найти Бесстрашного была от чистого сердца. Его подчинённые? Возможно. Но тогда бы Безликий был более осторожен за стаканом, не стал бы так откровенничать. Или его уже перестали посвящать в дела…

Кто мог быть еще?..

Резкий, механический звон лифта вывел Димитрия из раздумий, оповестив о прибытии на первый этаж. Староверцев, пробежавшись взглядом по табличкам на стенах, заметался по коридору, пока не нашёл кабинет номер одиннадцать. Дверь была приоткрыта. За столом сидела женщина в белом халате, на груди которого было аккуратно вышито: «Ива Александра Ивановна. Специалист-репродуктолог». На кушетке для пациентов непринуждённо развалился молодой человек в сером костюме – бдительный страж от Безликого.

– Александра Ивановна, добрый день.

– Здравствуйте, – голос немолодой женщины был низким, грудным и на удивление спокойным, как поверхность глубокого озера.

– Димитрий Владимирович Староверцев, главный следователь полиции Новограда по особо тяжким делам.

– Очень приятно, – Александра Ивановна искоса, оценивающе взглянула на следака:её взгляд был острым и безжалостным, как скальпель. – Что вы хотели?

– Я по поводу вашего пациента, Бесстрашного Александра Гаевича.

Александра Ивановна медленно, с некоторой театральностью сняла очки в золотой оправе и пристально, не моргая, стала рассматривать Димитрия, будто проводила первичную диагностику.

– Его «Хранитель» перестал передавать данные, – коротко, без интонации, отчеканила Ива. – Это всё, что я знаю. А без показателей жизнедеятельности я предметно ничего обсуждать не могу.

Службист в сером костюме фальшиво прочистил горло, словно давая условный сигнал. Ива встрепенулась и затараторила,её прежняя медлительность куда-то испарилась:

– Да и любые сведения о страхуемом являются медицинской тайной. Если вам нужен доступ, то…

– …то я должен написать запрос на имя Мааса Далласа Самсона, и ответ придёт в течение тридцати дней, – скороговоркой, с лёгкой насмешкой в голосе, Димитрий проговорил заученную стандартную фразу «Фарма электрик».

– Вы, я вижу, уже осведомлены, – уголки губ Александры Ивановны дрогнули в слабой улыбке, и от этого её лицо на мгновение словно помолодело.

– Вы репродуктолог? – Димитрий жестом показал на халат, пытаясь вернуть разговор в более личное, а значит, уязвимое русло.

– Да.

– Я почему-то думал, что репродуктологи работают, скажем так, с более молодыми пациентами… Моложе Бесстрашного.

– Времена меняются, – парировала она, и её голос вновь обрёл стальную твёрдость. – Сейчас сроки репродуктивного возраста значительно расширились благодаря нашим исследованиям. Родить ребёнка можно и в весьма почтенном возрасте.

– А зачем… прошу прощения, – Димитрий сделал паузу, подбирая слова, ощущая, как его собственный скепсис прорывается наружу, – зачем людям в почтенном возрасте, старикам, дети?

– Не обязательно «старикам», как вы сказали. Но люди в шестьдесят, даже семьдесят лет остаются активными. Генетические протоколы лечения и наблюдения от «Фарма электрик» сделали шестьдесят – новыми сорока.

– Ну, то есть у меня ещё все впереди? – горько хмыкнул Староверцев.

– Это зависит исключительно от вас, – парировала она, и в её глазах мелькнул холодный огонёк фанатизма.

– С вами работал врач Дин Минчу.

– Да. К сожалению, его выдворили из страны.

– А какая у него была специальность? Если не секрет.

– Сложная и необычайно редкая – молекулярная мозговая деятельность. Обидно, что Дин Минчу был крайне небрежен с эмиграционными бумагами. Это большая потеря для «Фарма электрик».

– Вы считаете? – в голосе Димитрия прозвучал лёгкий вызов, он намеренно вкладывал в вопрос сомнение.

– Он проводил сложнейшие исследования, связанные с мозгом. Особенно его заботили пациенты в паллиативном состоянии.

– Те, что ни мертвы, ни живы, – утвердительно кивнул Димитрий, нащупывая почву.

– Формулировка, надо сказать, достаточно грубая, Димитрий Владимирович, – её голос стал суше, в нём появились ледяные нотки.

– Извините, я рассуждаю как обычный человек, не знакомый с медицинской наукой серьёзно, – слегка склонил голову Димитрий, изображая почтительность.

– Многие так говорят. Презрительно называют таких пациентов «овощами». По моему мнению, это бесчеловечно. Пока Бог не забрал душу, человек жив.

– Не все с вами согласятся, – мягко нажал Димитрий, пытаясь спровоцировать её на большую откровенность.

– К сожалению… да, это зачастую большая проблема. Люди не понимают, что сознание, личность человека, его душа, заперты в бренном теле. Но человек всё чувствует. Исследования говорят, что многие такие пациенты понимают, что с ними происходит. Дин Минчу считал, что им можно помочь и работал над тем, чтобы вернуть душе контроль над физическим телом, – её глаза загорелись странным, почти мистическим светом, смешивая науку и веру в опасный коктейль.

– Вы, Александра Ивановна, говорите не совсем медицинскими терминами, – мягко заметил Димитрий, ощущая, как по коже бегут мурашки.

– Вы о таком понятии, как «душа»?

– Да.

– Что ж, я верующий человек. И, несмотря на мою научную деятельность, и на то, что благодаря изысканиям мы смогли разложить человеческое естество на мельчайшие частицы и научились ими оперировать, я не могу отринуть тот факт, что то, что мы называем сознанием, пока не поддаётся полному изучению. И поэтому я продолжаю называть эту неуловимую жизненную искру, что сидит в каждом из нас, в каждой нашей физической оболочке, душой, – она произнесла это с таким непоколебимым, почти фанатичным спокойствием, что в кабинете на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом вентиляции.

Димитрий медленно достал пачку сигарет и задумчиво покрутил её в пальцах. Этот ритуал помогал собраться с мыслями, вернуться в роль.

– Здесь не курят, – сухо отрезал службист, не глядя на следователя.

– Да, я в курсе, – тихо отозвался Димитрий, не выпуская пачки из рук, будто это был талисман, связывающий его с реальностью.

– Вас, по всей видимости, мои слова заставили задуматься? – мягко, почти по-матерински, спросила Ива.

– Просто кое о чем напомнили, – Димитрий уставился на яркую, ядовитую расцветку упаковки, будто видя в ней что-то иное, а в горле встал старый, знакомый комок горя.

– О чём же?

Отставив пачку в сторону с таким видом, будто оставляет в прошлом и воспоминания, Димитрий присел на край кушетки рядом со службистом, создав иллюзию уединения, словно в кабинете остались только он и Александра Ивановна.

– Моя жена, Маша, ныне покойная, несколько дней перед смертью была в коме. И я каждый час задавался одним вопросом: слышит ли она меня? Чувствует ли? Осталось ли в том теле что-то от неё? Слышит ли Бог мои молитвы о ней… Или она одна, в той темноте?

– Мне очень жаль, – Александра Ивановна скрестила руки на груди плотнее, словно защищаясь от чужой боли, и её взгляд на мгновение дрогнул, выдав неподдельное участие.

– Да, мне тоже, – выдохнул он. – Позвольте спросить, знали ли вы о том, что «Новая правда» собиралась писать о вас статью?

Эффект был мгновенным, как удар тока. Словно по мановению невидимой палочки, воздух в кабинете застыл. Ива мгновенно побледнела, кровь отхлынула от её лица. Службист спрыгнул с койки и расправил плечи, принимая боевую стойку, его поза теперь ясно говорила: «Беседа окончена».

– Я знала, что мои личные данные и некоторые данные моих банковских транзакций, утекли в киберсеть. Я была неосторожна в своих покупках, ввела данные там, где этого не стоило делать. Я немедленно обратилась в службу безопасности «Фарма электрик», как и была обязана поступить по внутреннему регламенту. Чуть позже со мной действительно попытался связаться журналист «Новой правды», как же его звали… Джонатан Андриевский. Но, следуя настоятельной рекомендации Хашима Тариковича, я отклонила запрос журналиста. Насколько я поняла, Андриевский был в так называемом «чёрном списке» «Фарма электрик». Где-то «подкоркой» я предполагала, что эти два события взаимосвязаны, но доказательств у меня не было. – Она выпалила все это на одном дыхании, её голос звучал напряжённо и обрывисто.

– Что за «чёрный список»? – не отрывая взгляда от Ивы, спросил Димитрий, игнорируя службиста.

– Неадекваты, что вечно крутятся вокруг громких имён, – прокомментировал службист сквозь зубы, делая шаг вперёд.

– То есть вы не знакомы с Андриевским?

– Я только разговаривала с ним по телефону. Один раз. – Ива быстро, почти испуганно посмотрела на службиста, ища одобрения или подсказки.

– Были ли у вас какие-либо нерабочие отношения с Бесстрашным?

– Простите? – брови Александры Ивановны поползли вверх, а в глазах вспыхнуло возмущение, смешанное с паникой.

– Вы же личный врач Александра Гаевича уже несколько лет. Наверняка в определённый момент вы могли перестать сохранять чисто рабочие отношения и стали несколько ближе.

– Вы намекаете на любовную связь? – Ива резко покраснела, всплеск краски стыда на щеках был красноречивее любых слов, выдавая глубокую, запрятанную уязвимость.

– Нет, в данном случае просто на дружеское общение. Бесстрашный часто устраивал приёмы для Вече, и участвовал в мероприятиях «Фарма электрик».

– Я не сказала бы, что мы были близкими друзьями, но да, в его доме я бывала гостьей несколько раз.

– Вы общались тет-а-тет?

– Мы редко оставались наедине. О чем могут говорить два загруженных работой человека?

– О чём? – не отпускал Димитрий, чувствуя, что вот-вот наткнётся на что-то важное.

– О работе! – сорвалась Александра Ивановна, и в её улыбке было что-то искусственное и вымученное. – К тому же, у меня практически нет времени на светские мероприятия. Всё своё свободное время я трачу на терапию своей дочери.

– Простите, а что с ней? – голос Димитрия стал тише и мягче, словно он боялся разбудить чутко спящее горе.

– Моя дочь почти всю жизнь провела в коме, и я должна каждый день следить за её телом, чтобы, когда моя девочка всё-таки очнётся, она смогла вести обычную жизнь.

– Такое… возможно? – осторожно спросил Староверцев, ощущая, как по спине пробегает холодок от осознания масштаба её одержимости.

– Я работаю над этим, – обрубила Ива, и её тон не оставил и следа от былой мягкости. Дверь в её душу захлопнулась наглухо. – Если ваш интерес ко мне исчерпан, то я прошу меня извинить. У меня очень плотный график. Если у вас возникнут ещё вопросы, то вот возьмите, моя визитка. – Александра Ивановна подтолкнула следаку небольшой картонный прямоугольник. – Номер указан внизу, запись через представителя службы безопасности.

Димитрий медленно оглянулся на службиста. Тот демонстративно, почти с вызовом, поднял руку и посмотрел на часы, циферблат холодно блеснул в свете ламп.

– Не смею больше задерживать, – кивнул Димитрий, быстро схватил визитку и направился к выходу, чувствуя на спине два пристальных, высверливающих взгляда.

Спустя несколько минут Димитрий задумчиво стоял у стеклянных дверей, безмолвно пропускавших толпы людей в главный офис «Фарма электрик». Он курил одну за одной, втягивая дым с горькой жадностью, словно пытаясь им выжечь ком боли и воспоминаний, застрявший в горле. Воздух, пропитанный влагой и гарью, обжигал лёгкие, но это ощущение было предпочтительнее той леденящей пустоты, что осталась после разговора с Ивой.

Внезапно мимо, плавно и бесшумно, как тень, промчался длинный чёрный «шишковоз». Он даже не притормозил у шлагбаума – створки подземного паркинга сами распахнулись перед ним, словно кланяясь, и автомобиль скрылся в подземелье, как демон, возвращающийся в ад. Маас Даллас Самсон лично приехал в свои владения.

Димитрию отчаянно необходимо было добраться именно до него, до самого верха этой пирамиды. Он чувствовал это нутром, следовательским чутьём: все нити вели наверх.

Староверцев быстро приложил палец к виску, набирая начальника полиции по иннеркому. В ухе отдались лишь короткие гудки, а затем бездушный голосовой помощник: «Абонент Пётр Морфеевич Кони временно недоступен…»

Занят. Снова занят.

Сдавленно выдохнув, Димитрий убрал палец от уха, и в ту же секунду казенный телефон во внутреннем кармане пальто завибрировал, залился трелью вызова. На экране – «Брусника».

Димитрий почти выкрикнул в трубку, не давая рядовому начать, сердце внезапно заколотилось в предчувствии беды:

– Говори, Брусника! Что случилось?

Голос в трубке прозвучал сдавленно, почти затараторил, слова сливались в один сплошной поток паники. Димитрий резко выпрямился, всю его усталость и рефлексию как ветром сдуло.

– Жди, я сейчас же приеду. – Он уже бежал к своей машине, не глядя под ноги, сжимая в руке телефон.

## Глава 7. Разъезжая, дом 5

Степан прислонился спиной к входной двери, прислушиваясь к каждому шороху за её тонким деревом. Замок щёлкнул с глухим, успокаивающим звуком окончательной блокировки. На лестничной клетке стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь жалобным мяуканьем соседского кота. Этажом выше разгорался скандал – приглушённые крики, грохот, чьё-то истеричное рыдание. Дождь яростно стучал по оконным стёклам, будто пытаясь проникнуть внутрь.

Брусника замер у двери, затаив дыхание, затем, достав казённый телефон, быстро набрал номер Староверцева.

– Говори, Брусника! Что случилось? – резко ответил старший.

– За нами гнались. Попали в аварию. Это «Фарма электрик». Мы на месте, где договаривались.

– Жди, я сейчас же приеду. – Димитрий бросил трубку. Степан немигающим взглядом посмотрел на чёрный экран телефона и провёл ладонью по лицу, смахивая невидимую грязь и адреналиновый пот.

В прихожей, окутанный сизым облаком от электропарилки, сидел Джонатан. Он уставился в одну точку на паркете, его плечи были ссутулены, а руки беспомощно и безвольно лежали на коленях. Весь путь от аэрометро они проделали в тягостном, давящем молчании. Степан медленно снял сапоги, ощущая, как мокрая кожа с неприятным чмоком отлипает от ног. Под подошвами жалобно заскрипели половицы, будто жалуясь на непрошеных гостей.

Брусника прошёлся по коридору, заглянул в каждую комнату, задержавшись в дверных проёмах, вглядываясь в очертания мебели, ища незнакомые тени. Кухня, столовая, гостиная, спальня, кабинет. Где-то в глубине мерно, как сердце этого старого жилища, тикали маятниковые часы. Степан закрыл все окна тяжёлыми портьерами, одна за другой, погружая комнаты в безопасный полумрак. Джонатан включил свет в прихожей – жёлтый, тусклый, – и завозился с ботинками.

– Чёртовы шнурки, – проскрипел журналист, и в его голосе прозвучала вся накопленная усталость и бессильная злость.

Брусника выглянул в коридор. Джонатан, бросив кожаную куртку на вешалку, стоял в носках на холодном полу, похожий на заблудившегося ребенка.

– Чья это хата?

– Староверцева, – коротко бросил Брусника, уже наполняя чайник водой, звон струи по металлу казался оглушительно громким в тишине квартиры.

– Недурно живут ваши следаки… Старый «спальник». Высокие потолки. Я всегда мечтал в таком районе осесть.

Брусника лишь молча пожал плечами, сосредоточенно глядя на закипающую воду, будто в пузырьках могла быть скрыта разгадка сегодняшнего кошмара.

– Крутой ты водила, я тебе скажу! – Джонатан внезапно оживился, зайдя в гостиную. Его нервная энергия искала выход. – Как ты в тот поворот вписался, у щита! Я, блин, чуть в штаны не наложил от страха!

Степан ничего не ответил, словно не слышал Джонатана. Он нашёл две глиняные кружки, пахнущие моющим средством, в посудомойке, а из шкафа достал пачку индийского чая. Щепотка скрученных листьев, шипение кипятка… Пар обжёг его брови. Молча протянул чашку Джонатану и тяжело опустился на стул у кухонного стола, обхватив свою кружку огромными ладонями.

– Мне бы чего-нибудь… покрепче, – поморщился журналист, смотря на чай, как на яд.

Брусника пожал плечами. Его взгляд был прикован к чашке, где в горячей воде медленно разворачивались, словно живые, тёмные листья.

– Эй, Брусника, чего ты такой тихий? Словно на похоронах. – Джонатан нервно рассмеялся, и смех его прозвучал неестественно и тревожно.

Степан лишь мотнул головой, отводя взгляд в сторону зашторенного окна.

– Да ладно тебе, расслабься! И не такое в жизни бывает! Я как-то, для статьи о бездомных на островах, два месяца спал на улице! Там, конечно, климат полегче, под пальмой можно и в коробке из-под холодильника жить. Но вот сами люди… Я бы этих тварей в Северную Америку сослал, там им самое место! – Он резко дёрнул мятую рубашку, обнажив живот. На смуглой коже зиял глубокий, багровый шрам. – Глянь! Толпой напали. – Журналист провёл пальцем по шраму, и его голос дрогнул от внезапно нахлынувших воспоминаний.

Брусника медленно поднял на него взгляд.

– Эти сукины дети по живому вырезали у меня «Хранителя»!

– А врач «Фарма электрик» за вами приехал? – тихо, но чётко спросил Степан.

– Чёрта с два! Для «Фармы» там слепая зона. Я пропал из их системы, ни геолокации, ни показаний. А обещаний-то было… Просто в определённый момент «Хранитель» вырубился, как из Евразийской зоны вылетел. Думал сдохну от этой дырки в пузе. Целый пузырь водки вылил на рану, как-то себя перевязал тряпками, затянул потуже. Горит же, блин, как в аду. Хорошо хоть прививки ставлю каждые десять лет. Хрен его знает, какую бы мог заразу подцепить.

Брусника медленно, почти ритуально, прихлёбывал чай, ощущая, как горьковатая жидкость согревает ледяной комок в груди. Джонатан тем временем распахнул дверцу холодильника, ослепительный белый свет вырвался в полумрак кухни.

– Ваш Староверцев, я смотрю, аскет. Шаром покати. Опа! Сыр! – Андриевский восторженно отломил кусок от сырной головы. – Будешь? – протянул он заветренный ломоть Степану, пальцы его были липкими и дрожали.

– Не голоден, – отрезал Брусника, даже не глядя на еду, его взгляд был прикован к тёмному квадрату окна за занавеской.

– А вот был у меня случай, – журналист принялся жестикулировать с набитым ртом, крошки сыра летели на пол, – в одном селе, Доброходово, местный глава подпольные бои устраивал. На ставках миллионы крутил! Я всю кухню этого «бизнеса» расписал. Бои-то липовые были! Глава заранее знал, в каком раунде кто «ляжет». После выхода статьи этого урода посадили, а ко мне пара «сюртуков» в гости нагрянула. Видимо, в доле были. Приставили мне к виску «пукалку»… Что, ни разу такого названия не слышал? Ну, ствол, ладно. Эй, хватит ржать! – Джонатан фыркнул, хотя Степан даже не улыбнулся, его лицо оставалось каменной маской. – Короче, грозились мне, выпендривались. А я-то их рожи запомнил! Потом в справочнике «Полиция в лицах» этих болванов отыскал и продолжение про Доброходово выпустил. Шедевр получился! Три уголовных дела возбудили!

Степан откинулся на стуле, чувствуя, как тяжёлая ткань мундира впивается в плечи. Он расстегнул тугой воротник, давая себе наконец глотнуть воздуха, и протёр ладонью влажный от напряжения лоб.

– Но один раз я думал – всё, капут, занавес. Слушай сюда, – Джонатан хлебнул чая и придвинулся к Бруснике вплотную, понизив голос до конспиративного шёпота. – Я кропал статью о строительстве нового района, «Восточные Луга». Туда должны были согнать сельских, чьи хозяйства шли под снос из-за расширения города. Ну, район как район. По проекту – обычное социальное жильё. Строительством занималась фирма из Афин. С пенька вскочила, а уже схватила госзаказ – четыре квартала «семиэтажек» по 150 квартир в каждой. Плюс вся инфраструктура: школа, детский сад, офис «Фарма электрик» и больница от «Медицины Евразии». До кучи – крытый аквапарк. Я ещё подумал: не очень-то это на расселение бедных селян похоже. И стал копать.

Он замолчал для драматического эффекта, заглядывая в глаза Бруснике, пытаясь поймать хоть какую-то реакцию в их неподвижной глади.

– Оказалось, что фирма эта афинская – дочка «Треста Забойного». Ага, того самого. А селянам в новом микрорайоне выделили всего ДВЕ квартиры. Сколько семей в две квартиры впихнёшь? Вот и я о чём. Остальное жильё выбросили на продажу. «Трест Забойного» воспользовался дыркой в законе о субсидировании. Там не было прописано, сколько именно переселенцев должны получить жильё. Забойный деньги от государства схомячил, на них район отгрохал и снова наварился на продаже. Я статью сдал. И тут начался ад.

Брусника непроизвольно наклонился вперёд, его мощный торс навис над столом, отбрасывая тяжёлую тень. Всё его внимание, вся его усталость и профессиональный интерес, были прикованы к Джонатану, словно к единственному источнику света в полутьме кухни.

– Когда афера вскрылась, закон-то быстренько подправили. Забойный вышел сухим из воды – у него все документы в ажуре, а закон, как ты знаешь, обратной силы не имеет. А вот мне прилетело по полной.

Джонатан замолк, его взгляд стал отсутствующим,устремлённым в какую-то внутреннюю пропасть.

– Началось со звонков. По ночам. В иннерком. В голове – шёпот, полный такой липкой, мерзостной угрозы. Про то, как будут убивать мою семью. Представляешь? Ты спишь, тебя будит этот проклятый щелчок в ухе, ты судорожно прижимаешь палец, пытаясь выдавить голос из собственного черепа, а там… такое, что даже повторить страшно. Я тут же отправил жену с дочкой на остров, к матери. Только проводил их, вернулся домой – в окно камень! Стекло посыпалось мелким дождём. Как меня осколками не посекло – не знаю. Выглядываю – а на улице двое стоят. Курят, в глаза мне смотрят, не скрываясь. Я им… ну, средний палец показал. Ночью – опять звонок. Опять кровавый «изврат». Я не выдержал. Пошёл в ванную, взял маникюрные ножницы и… выковырял этот чёртов чип иннеркома из уха. Боль адская, кровью всю раковину залил. Хорошо жена не видела…

Он тяжело дышал, потирая рукой то место за ухом, где когда-то был имплант, будто старая рана снова начала ныть.

– Утром выхожу на улицу, в редакцию поехать. Только ключи от «Владивостока» достал – и тут темнота. На голову – холщовый мешок, так затянули, что искры из глаз. Горло перехватило, в лёгкие ворвалась пыльная, затхлая ткань. Дышать нечем. Руки выламывают за спину, швыряют в какой-то фургон. Как в дешёвом боевике. Ботинки снимают. Чувствую под ногами холодный, рифлёный металл. А потом… звук такой, низкий, противный, из баллона. Шипение, от которого сводит зубы. И по ногам течёт что-то тёплое и вязкое. Понимаю – кирпичный клей! Он твердеет, сковывает кожу полимерным панцирем, мне не пошевелится. Я кричу. Мне по темечку чем-то тяжёлым стукнули. Удар, и мир погас.

Джонатан передернул плечами.

– Очухался не знаю когда, не понимаю где. Знаю только, что лежу на боку на чем-то твёрдом и пыльном. Сквозь мешок ничего не видно. Ногами пошевелить не могу. Клей застыл намертво. Руки уже все свело за спиной. Я попробовал перевернутся на спину. Так ноги стали чугунными гирями – мешают. Пить хочется, в рот словно песка насыпали. Я давай головой крутить, пытаюсь мешок стянуть о пол. Не получается. Замер. Слушаю что вокруг. Звук строительный, жужжат чем-то со всех сторон. Но где-то поодаль. Рядом никого вроде нет. И я начал орать: «Люди! Помогите!» Сквозь шум – как об стену горох.

Журналист затянулся электропарилкой и подтянул колено к подбородку.

– Стройка стихла – перерыв. Я уже сиплю, горло в клочья: «ПО-МО-ГИ-ТЕ!!!» Ору, головой верчу… И слышу – шаги. По бетону. Медленные, нерешительные. Хриплю: «Сюда! Сюда!» Надо мной: «Shit, man! Hold on!» Сорвали мешок. Свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Смотрю – островные! Нелегалы, с той же стройки. Развязали меня, на задницу усадили. Говорят, клей на ногах застыл, в больницу надо. Я их молю – карточку из заднего кармана брюк возьмите и такси вызовите до «Медицины Евразии». Островные- то хорошие мужики, до врача меня донесли на руках. Я им потом помог легализоваться, на стройку в Ново-Енисейск отправил.

Джонатан покрутил в руках остатки сыра, разминая их в липкую, жирную массу.

– В больнице… Врач посмотрел на мои ноги и холодно так говорит: «Только ампутация». Вот тут-то меня по-настоящему жуть проняла. Одно дело – тюк по голове или ножом в сердце и всё. А тут операция, протезирование, восстановление. Пожизненная кабала к системе. Я в отказ. Вызвали какого-то старого военного хирурга. Он ювелирно лазерным ножем работал часов пять. Запах палёной плоти до сих пор в носу стоит. Благо только ступни голыми были, если бы брюки с меня эти уроды стянули, ходил бы сейчас на двух железных палках, да намертво был бы привязан к «Фарма электрик».

Степан слушал, застыв с полуоткрытым ртом; казалось, он даже не дышит, впитывая каждое слово, каждую частицу чужой боли.

– Всё обошлось? – выдохнул рядовой, и в этом вопросе прозвучала неподдельная тревога.

– Обошлось? – журналист горько, беззвучно рассмеялся, проводя пальцами по запястьям, где угадывались две бледные, как призраки былых пут, полосы. – Ну, пара шрамов на щиколотках, да ногти на пальцах ног теперь постоянно врастают. При удалении клея их считай вырвали с мясом, а новые выросли кривыми. Но самое обидное – про меня в журнале Забойного вышла статья. Мол, я проигрался в каком-то задрипанном подпольном казино в Свободной экономической зоне и за то, что я отказался отдавать долг, меня наказали бандиты. Всё – сплошная ложь, от первой до последней строчки! Репутация моя тогда в щепки разлетелась. Жена ушла, предпочла поверить желтушным газетным строчкам, а не мне. Дочку отобрала, через суд!

– Как же так? Она же знала, хотя бы отчасти, почему на остров так спешно уезжает.

– Ну, как знала. Я её в свои дела не посвящал. Она и не спрашивала. Просто делала что ей велено. Я был чертовски плохим мужем. Да ещё, после жизни с бездомными алкоголь полюбил. Она терпела конечно. Но не долго. Статья в журнале Забойного дала ей отличный повод подать на развод. – Он замолк, и в тишине кухни его молчание было громче любого крика.

– Сожалею, что так произошло, – механически произнёс Брусника и сделал глоток холодного чая.

– А, да и хрен с ними со всеми. Я-то думал, этой статьёй о «Фарма электрик» смогу всё исправить – вернуть себе имя, подать апелляцию в суд, чтобы с дочкой хотя бы изредка видеться… – Джонатан задумчиво выдохнул густой пар от электропарилки, и облачко поплыло к потолку, медленно растворяясь, словно его последние надежды.– А теперь что? Прятаться по хатам следаков?

Степан растерянно, беспомощно, смотрел на журналиста, не в силах найти слов утешения, которых и не существовало.

– Давайте дождёмся Димитрия Владимировича. Тогда и решим, что делать.

– Ага, только своим «сюртукам» не говори ничего пока. Кто его знает, кого «Фарма» с ложечки кормит.

– Мне пока никто не звонил.

– Ну и хорошо. Видимо, на зелёного салагу из учебки всем наплевать.

Брусника мрачно нахмурил густые брови, в его глазах мелькнула тень обиды, но он промолчал.

– Но скоро свяжутся, я уверен. Я же на стольких камерах засветился, пока от «Фрезе» отрывался.

– Твою ж налево! Это ж сколько мне штрафов налетит! – Джонатан лихорадочно схватился за телефон, яркий экран осветил его напряжённое, искажённое жадностью и страхом лицо. Он проверил баланс банковского счета. – Триста рублей, как с куста! Сволочи! Ещё и административное взыскание за порчу городского имущества! Тысяча рублей! Да ёкарный бабай, похоже, придётся снова в траст Андриевских залезть, по старой памяти. – Он произнёс это с таким горьким цинизмом, что у Степана сжалось сердце.

Брусника лишь безнадёжно пожал плечами, подошёл к раковине и с отвращением выплеснул туда недопитый горький чай, будто пытаясь смыть и горечь во рту, и тяжесть этого дня.

## Глава 8. Слово в слово

Староверцев рухнул на водительское сиденье, с глухим стуком захлопнув дверь своего автомобиля. Ввёл в навигатор адрес ближайшей станции аэрометро, чтобы, на на всякий случай, избавиться от возможной слежки, пересев на общественный транспорт. Включил автопилот и со злостью выставил предельно допустимую скорость. Машина плавно, почти бесшумно тронулась. Димитрий беспокойно постучал костяшками пальцев по рулю и с силой откинулся на подголовник, чувствуя, как накатывает тяжёлая усталость.

Почти сразу в виске отдался навязчивый, протяжный сигнал входящего вызова иннеркома. Следак почти машинально приложил указательный палец к уху.

– Староверцев, слушаю.

– Димитрий Владимирович, где Вы? – Голос Петра Морфеевича прозвучал где-то в самом виске, отчётливей собственных мыслей.

– Еду из «Фарма электрик».

– Мне звонил Маас. Жаловался на Вас.

Димитрий буквально поперхнулся собственным дыханием.

– Что же я такого учудил, что такой человек обратил на меня внимание? – язвительно процедил Староверцев.

– Споил начальника службы безопасности.

– Он и без меня неплохо справился. Уверен, к моменту моего ухода он уже видел десять оттенков серого в потолке.

– Знаю я тебя. Ты как змея: не кусаешь, а гипнотизируешь. Зачем напитки с Безликим распивал?

– Я не распивал, Пётр Морфеевич, я просто слушал и вовремя кивал Хашиму Тариковичу. Создавал атмосферу доверия.

– Составь на моё имя письменный рапорт. Объясни всё. От начала до конца.

– Пётр Морфеевич, немного не вовремя.

– Раз сам Маас звонил, то значит надо сделать немедленно!

– Безликого уволят?

– Мне почём знать? Так, что там Брусника делает?

– Он с журналистом газеты «Новая правда» Андриевским Джонатаном Васильевичем. Его визитка прикреплена к делу.

– Допрашиваете?

– Можно сказать и так.

– Димитрий, я тебя прошу, давай в этот раз всё по учебнику? А? Меня уже задрали «шишаки», теперь ещё этот Маас со своим пьяным службистом.

– Как получится.

– Убью тебя, Димитрий Владимирович.

– А я тебя за это посажу, Пётр Морфеевич.

Начальник полиции хрипло посмеялся.

– Шутки шутками, Димка, но я серьёзно. Слишком уж высокого полёта наша «Бесстрашная» птица.

– Как раз хотел тебе набрать по этому поводу. «Фарма электрик» совсем не идёт на контакт. Топят меня в своей бюрократии, словно в патоке. Если б я с Безликим не пообщался за стаканом, отчёт о «Хранителе» Бесстрашного не получил бы до четырёх. Одного личного врача выдворили из страны, вторая – женщина интересная, но рот открывает лишь в присутствии подчинённых Безликого. На нас надели шоры и тянут за сбрую. Я как будто в тумане бреду.

– К чему ты ведёшь?

– Я хочу, чтобы «Фарма электрик» не чинила нам препятствий. Я хочу допросить Мааса Даласа Самсона. Лично.

– А он что, из жалобщиков в подозреваемые переквалифицировался?

– Пока пусть будет свидетелем. Они с Бесстрашным были знакомы.

– Маас много кого знает. Он со всеми «знаком».

– Тем более, может, Даллас Самсон чем-то да сможет помочь. Пусть даже невольно.

– Так, Димитрий, хватит ходить кругами. Говори прямо: чего ты так пристал к «Фарма электрик»? Ты как расследование ведёшь? Счета проверил? Полётные задания частного аэролёта Бесстрашного запросил? Да в конце концов, с личным секретарём хоть раз связался?

Димитрий тяжело молчал, смотря, как за окном мелькают огни города.

– Алло? Ты слышишь меня? Отзовись!

– Да, слышу.

– Давай, отработай стандартный круг знакомых пропавшего, и только потом, если всё глухо, мы поговорим о Маасе. Это приказ.