Reed Frost
Они зовут

За месяц до убийства

The orphanage is closed. The children are gone. The circle is still waiting.

За месяц до убийства.

Алексей присел на обшарпанный подоконник в коридоре музея, достал телефон и набрал номер.

– Серёга, привет. Есть пара минут? – он понизил голос, косясь на дверь архива, где работала Марина.

– Ну, разумеется, – в трубке раздался знакомый саркастический тон друга. – Опять копаешься в старых бумажках и не можешь уснуть?

– Не совсем. Тут… напарница появилась. Марина Волкова. Хочу понять, можно ли ей доверять.

– Ого. Ты же обычно один работаешь. Что изменилось?

Алексей провёл рукой по волосам, подбирая слова.

– Она архивист. Знает все дыры в документах XX века. И у неё… личная история. Сестру‑близнеца потеряла в детстве. В том же районе, где пропал мой друг из «Светлого дома».

– Совпадение?

– Может, и нет. Она педантична, дотошна. Но есть что‑то… закрытое в ней. Как будто боится подпустить ближе.

– А ты уже пытался? – Серёга хмыкнул. – Ладно, не отвечай. Что хочешь узнать?

– Всё. Где живёт, как работает, были ли странности в её делах. Особенно – после того, как мы начали копать про приют.

– Понял. Проверю. Но, Лёш… – голос друга стал серьёзнее. – Будь осторожен. Если её прошлое связано с этим делом, она может быть не только союзником.

Алексей отключился, посмотрел на дверь архива. За стеклом мелькнула тень – Марина, склонившись над папками, что‑то записывала.

«Она либо ключ, либо ловушка», – подумал он, сунув телефон в карман.

Марина Волкова провела ладонью по корешку потрёпанной папки – и тут же отдёрнула руку. На пальцах остался серый след. Она невольно поморщилась: в музее привыкли к аккуратным, оцифрованным документам, а не к этому хламу из запасников приюта «Светлый дом».

– Всё ещё сомневаешься? – Алексей Гаранин прислонился к стеллажу, скрестив руки на груди. В его взгляде читалось привычное ехидство, но Марина знала: это маска. За последние три недели он ни разу не отступил.

– Я не сомневаюсь, – она стряхнула пыль с рукава блузки. – Я не понимаю, зачем мы копаемся в этом. Приют закрыли шестьдесят лет назад. Все, кто мог что‑то знать, давно умерли.

– Или молчат, – он достал из кармана диктофон. – Ты сама сказала: в списках воспитанников есть пометки «переведён», но ни одного адресата. Это как пропавшая страница в книге. Кто‑то её вырвал.

Марина вздохнула. Она знала, что он прав. Но каждый раз, открывая очередную папку, чувствовала, как внутри что‑то сжимается. Это было не просто расследование – это был путь в собственный кошмар.

– Знаешь, – она помедлила, перекладывая листы, – когда мне было восемь, я приходила сюда с сестрой. Тогда приют ещё работал. Нам показывали «образцовые» спальни, столовую… Всё выглядело так безупречно. Как картинка.

– И что тебя насторожило? – Алексей подвинулся ближе, оперся о край стола.

– Мелочи. Воспитатели слишком часто улыбались. Дети – слишком тихо разговаривали. А ещё… – она запнулась, вспоминая. – В одном из коридоров я увидела дверь с замком. На ней был нарисован круг с тремя точками. Я спросила у сестры, что это, а она… – Марина сглотнула, – она сказала: «Не смотри туда. Это не для нас».

Алексей нахмурился.

– Ты никогда не рассказывала об этом.

– Не хотела, чтобы звучало как детские страхи. Но теперь понимаю: это было предупреждение.

Архивный зал музея напоминал склеп: высокие потолки, тусклый свет из зарешечённых окон, ряды металлических стеллажей, уходящих в полумрак. Марина включила настольную лампу – жёлтый круг света упал на пожелтевшие листы.

Первый документ – список воспитанников за 1952 год. Столбец фамилий, даты поступления, графы «родители» с прочерками. И снова – «переведён» напротив шести имён. Марина вытащила лупу, всматриваясь в почерк. Буквы расплывались, словно их писали в спешке.

– Смотри, – она указала на пометку сбоку. – Вот здесь, мелким почерком: «отмечен». Что это значит?

– Возможно, особая категория, – предположил Алексей. – Может, их забирали не просто так.

Следующий лист – рисунок. Детский, неровный: дом с треугольной крышей, вокруг – фигуры в длинных плащах. Между ними – круг с тремя точками внутри. Символ, который она уже видела в других папках.

– Что это? – Алексей наклонился ближе, и Марина невольно отодвинулась. Его близость всегда заставляла её нервничать – то ли из‑за его манеры говорить резко, то ли из‑за того, как он смотрел, будто видел её насквозь.

– Не знаю. Но он повторяется. В каждом деле, где есть отметка «переведён».

Она перевернула страницу. Дневник медсестры Лидии Кронберг. Записи чернилами, местами размытые, но разборчивые:

«23 июля 1954. Они снова приходили за ограду. Говорили с детьми. Одна девочка, Аня П., сказала, что они зовут её «домой». Я пыталась поговорить с директором, но он лишь улыбнулся и сказал: «Они особенные. Им суждено уйти».

Марина замерла. «Уйти». Не «уехать», не «перевестись» – «уйти». Как будто речь шла не о детях, а о духах.

– Читай дальше, – голос Алексея прозвучал тише. Он тоже почувствовал: что‑то здесь не так.

«25 июля. Сегодня пропала ещё одна. Катя С. Её кровать пуста. Воспитатели говорят, что она «уехала к тёте». Но я видела: вечером она стояла у окна и смотрела на лес. А потом… потом она просто шагнула в тень».

Марина закрыла дневник. В комнате стало холоднее. Или это её воображение?

– Ты думаешь, это… мистика? – Алексей усмехнулся, но смех получился натянутым.

– Я думаю, кто‑то очень хотел, чтобы это выглядело мистикой. Чтобы никто не стал искать.

Она достала из сумки фотоаппарат и сфотографировала страницы. Потом – рисунок с символом. Каждый щелчок затвора отдавался в тишине, как удар.

– А ты сам… – Марина вдруг повернулась к нему. – Почему ты взялся за это дело? Ты же журналист. Обычно ты берёшь темы, которые можно закрыть за неделю. А тут…

Алексей помолчал, потом пожал плечами.

– У меня был друг. В детстве. Мы росли в одном дворе. В восемь лет его забрали в «Светлый дом» – якобы по программе социальной адаптации. Через три месяца он исчез. Родители говорили, что его перевели в другой приют. Но я нашёл письмо, которое он успел передать мне перед уходом. Там было всего три слова: «Они зовут меня».

Марина посмотрела на него иначе – не как на напарника, а как на человека, который тоже потерял кого‑то.

– Почему ты не рассказал раньше?

– Потому что не хотел, чтобы ты думала, что я веду это дело из‑за личной мести. Но теперь вижу: у нас с тобой одна цель.

Когда они вышли из архива, солнце уже садилось. Тени от деревьев тянулись по асфальту, словно чёрные руки. Марина застегнула пальто, пытаясь унять дрожь.

– Завтра поедем в приют, – сказала она, не глядя на Алексея. – Хочу увидеть это место.

– Ты уверена? Там же руины. Говорят, крыша вот‑вот обвалится.

– Именно поэтому. Если кто‑то хотел спрятать что‑то важное, он бы выбрал место, куда никто не сунется.

Алексей кивнул, но его взгляд задержался на её руке. Марина только сейчас заметила: на ладони, там, где она касалась папки, остался тёмный след – не пыль, а будто чернильное пятно. Она попыталась стереть его, но оно не исчезало.

– Странная штука, – пробормотал Алексей. – Как будто… метка.

– Метка, – повторила Марина. – Или предупреждение.

Они молча пошли к машине. В небе сгущались тучи, и первые капли дождя упали на асфальт.

Ночь. Сон Марины

В ту же ночь ей приснился сон.

Она стояла в длинном коридоре, стены которого были увешаны детскими рисунками. Все – с тем же символом: круг и три точки. В конце коридора – дверь. Из‑за неё доносился голос:

– Марина… ты опоздала.

Она рванулась вперёд, но дверь исчезла. Вместо неё – зеркало. В отражении – не она, а девочка с её лицом, но с пустыми глазами. Девочка подняла руку, и на её запястье вспыхнул тот же символ – круг с точками.

– Ты следующая, – прошептала она.

Марина проснулась в холодном поту. Часы показывали 3:33. На тумбочке лежал конверт. Белый, без марки. Она взяла его – внутри был её детский снимок. Она и Алина, обе в одинаковых платьях, улыбаются на фоне парка. На обратной стороне – одна строчка:

«Ты забыла, что видела».

Марина села на кровати, сжимая фотографию. В голове звучали слова сестры: «Не смотри туда. Это не для нас».

– Алина, – прошептала она. – Что ты знала?

За окном шумел дождь. Где‑то вдали, в темноте, мелькнул свет – будто фонарь, но без человека.

Марина сидела на краю кровати, сжимая в пальцах детскую фотографию. Капли дождя стучали по подоконнику – размеренно, будто отсчитывали секунды. Она вновь и вновь перечитывала надпись на обороте: «Ты забыла, что видела».

В комнате было душно, но по спине пробежал ледяной сквозняк. Марина обернулась – окно закрыто. Дверь тоже. И всё же ощущение, будто кто‑то стоит за спиной, не отпускало.

Она встала, подошла к зеркалу. В отражении – бледное лицо, расширенные зрачки. И… что‑то ещё. Тень за плечом. Слишком чёткая, чтобы быть игрой света.

– Алина? – прошептала она.

Тень шевельнулась.

Марина резко зажгла лампу. Отражение стало обычным. Но сердце колотилось так, будто готово было вырваться из груди.

Ей вспомнился тот день – солнечный, почти неправдоподобно яркий. Они с Алиной бежали по парку, смеясь, держась за руки. Сестре было десять, Марине – восемь.

– Смотри, – Алина остановилась у старого дуба, – видишь дупло? Там живёт фея.

– Правда? – Марина прищурилась, пытаясь разглядеть что‑то в тёмной щели.

– Конечно. Она дарит подарки тем, кто верит. – Алина достала из кармана блестящий камешек. – Вот. Это она мне дала вчера.

Марина взяла камешек – тёплый, с радужными переливами.

– А мне?

– Тебе пока нельзя. Ты ещё не готова. – Алина улыбнулась, но в глазах мелькнула тень. – Когда‑нибудь ты поймёшь.

Позже, уже дома, Марина спросила:

– Почему фея дала подарок только тебе?

Алина замерла, потом тихо сказала:

– Потому что я видела её. А ты не видела.

Тогда Марина обиделась. Теперь же понимала: сестра пыталась её защитить.

Часы на тумбочке показывали 4:17. Сон не шёл. Марина натянула свитер, спустилась на кухню. Включила чайник – привычный ритуал, чтобы вернуть ощущение реальности.

Пока вода закипала, она снова взглянула на фотографию. Алина улыбалась, но в её взгляде читалось что‑то… знающее. Как будто она уже тогда понимала: этот снимок станет напоминанием.

Чайник засвистел. Марина налила кипяток в чашку, добавила ложку мёда. Запах успокоил бы, если бы не это ощущение – будто за ней наблюдают.

Она обернулась.

На стене, прямо за её спиной, медленно проступал символ: круг с тремя точками. Линии были тёмными, будто выжженными. Марина протянула руку – поверхность оказалась холодной и гладкой. Никаких следов горения.

– Что за… – она провела пальцем по контуру. Символ слегка засветился, затем погас.

В этот момент зазвонил телефон.

Экран высветил «Неизвестный номер». Марина колебалась, но всё же ответила.

– Ты видела, – раздался шёпот в трубке. Не мужской, не женский – будто ветер, пробирающийся сквозь щели. – Теперь ты знаешь.

– Кто это? – её голос дрогнул.

– Тот, кто ждал. Тот, кто помнит.

– О чём вы говорите?

Шёпот стал громче, почти визгливым:

– Они зовут тебя. Как звали Алину. Как звали всех.

Связь оборвалась.

Марина бросила телефон на стол. Руки дрожали. Она попыталась набрать номер Алексея, но пальцы не попадали по кнопкам.

– Спокойно, – прошептала она себе. – Это просто… розыгрыш. Кто‑то знает про приют. Кто‑то играет с тобой.

Но в глубине души она понимала: это не игра.

К рассвету дождь прекратился. Небо оставалось серым, тяжёлым, будто придавливало город к земле. Марина собрала вещи: фотоаппарат, блокнот, фонарик. Положила в карман фотографию – теперь это был не просто снимок, а талисман.

Перед выходом она остановилась у зеркала. На мгновение ей показалось, что в отражении снова мелькнула тень сестры.

– Я найду тебя, – сказала она вслух. – Даже если придётся спуститься в ад.

Дверь захлопнулась. В подъезде пахло сыростью и старыми газетами. Лифт не работал – пришлось идти пешком. Каждый шаг отдавался гулом в пустой шахте.

На улице ветер швырнул ей в лицо горсть холодных капель. Марина подняла капюшон. Впереди, за поворотом, виднелись руины приюта «Светлый дом».

Здание стояло на холме, как забытый памятник чему‑то страшному. Стены – в трещинах, окна – чёрные дыры, крыша местами провалилась. Вокруг – заросли крапивы и лопухов, будто природа пыталась скрыть следы человеческого вмешательства.

– Ну и местечко, – раздался голос за спиной.

Марина обернулась. Алексей стоял в нескольких шагах, держа в руках рюкзак.

– Не мог не приехать. – Он заметил её бледность. – Ты в порядке?

– Нет. Но мы должны это сделать.

Они подошли к главному входу. Дверь висела на одной петле, скрипела при каждом порыве ветра. Над проёмом – остатки вывески: «Свет…». Остальное осыпалось.

– Готова? – спросил Алексей.

– Нет, – честно ответила Марина. – Но давай уже закончим с этим.

Переступив порог, они оказались в вестибюле. Пол покрыт слоем пыли, на стенах – облезшие плакаты, призывающие к «доброте и послушанию». В воздухе – запах плесени, но ещё… что‑то сладковатое, тошнотворное.

– Тут даже мыши не живут, – пробормотал Алексей, освещая пространство фонариком.

– Или живут, но не те, о которых мы думаем, – ответила Марина.

Они двинулись по коридору. Двери по обе стороны – некоторые заколочены, другие приоткрыты, будто приглашая заглянуть внутрь.

– Смотри, – Алексей остановился у одной из дверей. На ней – символ круга с точками. Вырезан ножом, глубоко.

– Он везде, – прошептала Марина. – Как клеймо.

За следующей дверью оказалась спальня. Ряды кроватей, покрытых серым полотном. На одной – детская кукла, глаза выцарапаны. На стене – рисунок мелом: тот же символ.

– Это не дети рисовали, – сказал Алексей. – Линии слишком ровные. Как будто… ритуальные.

Марина подошла к окну. Стекло треснуло, но не выпало. За ним – лес, тёмный и молчаливый. Ей показалось, что между деревьями мелькнул свет – не естественный, а холодный, синий.

– Там кто‑то есть, – она указала на лес.

Алексей присмотрелся.

– Возможно, просто отблеск. Но лучше не рисковать.

Он достал диктофон, включил запись:

– Дата: [03.12.2025]. Время: [18.06]. Мы в приюте «Светлый дом», в спальне № 3. Обнаружены символы, куклы, рисунки. Ощущение… – он замолчал, подбирая слова, – будто за нами следят.

Они прошли дальше, в крыло, отмеченное на старых планах как «медицинский блок». Двери здесь были тяжелее, с металлическими ручками. На одной – замок, но сломанный.

Внутри – кабинет. Стол, шкаф с остатками лекарств, кушетка. На стене – календарь за 1954 год. На нём – заметка: «25 июля. Катя С. ушла в тень».

– Опять «тень», – Марина провела пальцем по надписи. – Что это значит?

– Может, метафора? – предположил Алексей. – Или… – он не закончил фразу.

Из-за шкафа донёсся звук.

Тихое постукивание. Как будто кто‑то стучит по дереву.

– Эй? – крикнул Алексей. – Есть тут кто?

Ответа не было.

Они обошли шкаф. За ним – дверь. Небольшая, почти незаметная. На ней – символ, но другой: круг с четырьмя точками.

– Новая вариация, – сказала Марина. – Значит, у них была иерархия.

Алексей потянулся к ручке.

– Подожди! – остановила его Марина. – Что‑то не так.

В этот момент дверь медленно открылась сама.

За ней – лестница вниз. Ступени уходили в темноту, откуда поднимался запах сырости и… ладана?

– Мы не можем туда спуститься, – сказала Марина, чувствуя, как страх сжимает горло. – Это ловушка.

– Но, если не проверим, никогда не узнаем правду. – Алексей включил фонарик. – Я пойду первым.

– Нет! – она схватила его за руку. – Мы пойдём вместе.

Они ступили на первую ступеньку.

Они ступили на первую ступеньку. Лестница уходила вниз, в кромешную тьму – лишь узкий луч фонарика Алексея пробивал мрак, выхватывая из него шершавые каменные стены, покрытые странными отметинами.

– Похоже на письмена, – прошептала Марина, проводя пальцем по углублениям. – Но я не могу разобрать…

– И не надо, – резко сказал Алексей, хватая её за руку. – Не трогай. Мы не знаем, что это.

Она отдёрнула ладонь, но ощущение прикосновения к холодному камню осталось – будто символ на её ладони отозвался эхом.

– Ты чувствуешь? – спросила она, глядя на Алексея. – Как будто… вибрация.

Он кивнул, не отрывая взгляда от ступеней:

– Да. И чем ниже мы спускаемся, тем сильнее. Как будто здание дышит.

– Алексей, – Марина замедлила шаг, – а если мы найдём то, что ищем… что тогда?

– Тогда мы узнаем правду.

– А если правда окажется страшнее, чем мы думали?

Он остановился, повернулся к ней. В луче фонарика его лицо казалось резче, глаза – темнее.

– Марина, мы уже в шаге от того, чтобы понять, что случилось с Алиной. С моим другом. Со всеми этими детьми. Ты готова отступить?

Она сглотнула. Перед глазами снова возник образ сестры – та улыбка, то предупреждение: «Не смотри туда».

– Нет. Не готова. Но… – она запнулась, – мне страшно.

– Мне тоже. – Он опустил фонарик, и на мгновение они оказались в полной темноте. – Но страх – это просто сигнал. Он говорит: «Осторожно». Не «Беги».

Марина глубоко вдохнула, выдохнула.

– Ладно. Пошли дальше.

Ступени закончились. Они оказались в коридоре – низком, узком, с влажными стенами, от которых шёл запах земли и чего‑то ещё… сладковатого, тошнотворного.

– Это не плесень, – пробормотала Марина. – Это… кровь?

Алексей направил луч фонарика на пол. В свете стали видны тёмные разводы – давно засохшие, но отчётливые.

– Кто‑то здесь был, – сказал он. – Или… остался.

– Не шути так, – вздрогнула Марина.

– Я и не шучу. Смотри.

На стене, чуть выше уровня глаз, проступали символы – те же круги с точками, но теперь в них появились дополнительные линии, пересекающие пространство между точками.

– Это схема, – догадалась Марина. – Карта. Или… инструкция.

– Для чего?

– Чтобы активировать круг. – Она провела пальцем по одной из линий. – Видишь? Здесь – вход. Здесь – выход. А в центре…

– Сердце, – закончил Алексей. – Значит, мы идём туда.

Коридор разветвлялся. Два прохода – левый уходил вниз, правый поднимался под углом. На пересечении – камень с выгравированным символом: круг с пятью точками.

– Куда? – спросил Алексей.

– Не знаю. – Марина прижала ладонь к символу. – Но чувствую, что…

– Что?

– Левый путь ведёт к памяти. Правый – к действию.

– С чего ты взяла?

– Не знаю! – она резко обернулась к нему. – Просто чувствую. Как будто кто‑то шепчет мне в голову.

Алексей нахмурился.

– Может, это ловушка? Чтобы мы разделились?

– Возможно. Но если я пойду налево, ты – направо. Встретимся в центре.

– Ни за что. Мы не разбегаемся.

– Но если это единственный способ…

– Нет. – Он сжал её плечо. – Вместе. Всегда.

Марина посмотрела на него – и впервые за всё время их расследования увидела не просто напарника, а человека, который понимал её страх, но не позволял ему победить.

– Хорошо. Тогда… идём налево. Память – это ключ. Без неё мы не поймём, что делать дальше.

Левый коридор оказался длиннее. Стены становились всё более гладкими, будто отполированными. На полу – следы босых ног, будто кто‑то ходил здесь снова и снова.

– Дети, – сказала Марина. – Они ходили здесь.

– Зачем? – Алексей осветил очередной символ. – Это не игра. Это ритуал.

Впереди забрезжил свет – тусклый, мерцающий. Они замедлили шаг.

За поворотом – зал. В центре – каменный алтарь. На нём – стопка детских рисунков. Все – с тем же символом. Но теперь Марина разглядела детали: вокруг круга – фигуры в плащах. Одна из них держит за руку девочку.

– Алина, – выдохнула она. – Это она.

– Откуда ты знаешь?

– Вот. – Она указала на деталь: на платье девочки – маленький цветок, вышитый нитками. – Сестра сама пришивала его. Говорила, что это её талисман.

Алексей подошёл ближе, осветил рисунок.

– Здесь ещё что‑то. Смотри.

Под фигурой девочки – надпись, выцарапанная на камне: «Она вернётся, когда круг замкнётся».

– Круг замкнулся, – прошептала Марина. – И я здесь. Значит…

– Значит, она ждёт тебя, – тихо сказал Алексей. – Но где?

Из‑за алтаря донёсся звук – не шёпот, не стон, а что‑то среднее.

– Кто здесь? – крикнул Алексей, направляя фонарик.

Луч скользнул по стене – и на миг осветил силуэт.

Девочка.

Та же причёска, то же платье с цветком. Но глаза – пустые, как в том сне.

– Алина? – Марина шагнула вперёд.

Фигура шевельнулась. Подняла руку – на запястье вспыхнул символ: круг с тремя точками.

– Ты опоздала, – произнесла она голосом, в котором смешались детский смех и ледяной шёпот. – Круг уже начал вращаться.

– Что ты говоришь? – Марина протянула руку. – Я здесь. Я нашла тебя.

– Нашла? – Девочка усмехнулась. – Или тебя нашли?

Алексей встал рядом с Мариной, закрыл её плечом.

– Кто ты?

– Я – память. Я – эхо. Я – то, что осталось от тех, кто не ушёл. – Она медленно двинулась к ним. – Вы хотите знать правду? Хорошо. Но помните: узнав её, вы станете частью круга.

– Мы готовы, – твёрдо сказала Марина. – Говори.

Девочка остановилась в шаге от них. Её тень на стене стала больше, поглощая свет фонарика.

– Круг – не ловушка. Круг – дверь. И те, кто вошёл, не могут выйти, пока не найдут замену.

– Замену? – переспросила Марина. – Кого?

– Тебя. – Фигура подняла руку, указывая на Марину. – Ты видела символ. Ты коснулась метки. Теперь ты – следующая.

Марина пошатнулась. Алексей схватил её за руку.

– Нет, – сказал он, глядя на призрачную девочку. – Мы не позволим этому случиться.

– Вы не можете изменить правила. – Её голос стал тише, будто рассеивался. – Но вы можете выбрать, как их обойти.

– Как? – быстро спросила Марина.

– Найти сердце круга. Разрушить его. Освободить всех. Но тогда… – она замолчала.

– Что «тогда»? – настаивал Алексей.

– Тогда вы оба станете частью памяти. Как я.

Зал начал меркнуть. Фигура девочки растворялась в воздухе.

– Подожди! – крикнула Марина. – Где сердце?

– Там, где всё началось. В комнате с зеркалом. – Её голос звучал уже издалека. – Но помни: чтобы разрушить круг, нужно отдать то, что дороже всего…

Свет погас.

Когда фонарик Алексея снова заработал, в зале не было никого. Только рисунки на алтаре и надпись на стене: «Она вернётся».

– Она вернётся, – повторила Марина. – Но куда?

– Туда, где всё началось, – сказал Алексей. – В комнату с зеркалом.

– А где она?

– В приюте. В той части, которую не показывали посетителям.

Они посмотрели друг на друга.

– Пошли, – сказала Марина. – Пока круг не замкнулся окончательно.

Они шли по узкому коридору, стены которого словно сжимались вокруг них. Фонарик Алексея дрожал в руке, выхватывая из тьмы то трещины на камне, то странные отметины, напоминающие письмена. Воздух становился всё гуще, будто пропитанный давним страхом.

– Мы точно туда идём? – тихо спросила Марина, прижимаясь ближе к Алексею. – Кажется, мы уже кружим на месте.

– Нет, – он остановился, осветил стену. – Смотри: символы меняются. Раньше были круги с тремя точками, теперь – с четырьмя. Мы приближаемся к центру.

Она вгляделась. Действительно: новые знаки выглядели сложнее, будто накапливали силу.

– Как будто кто‑то ведёт нас, – прошептала она.

– Или заманивает, – мрачно добавил Алексей.

Коридор внезапно оборвался. Перед ними выросла глухая стена, покрытая сплошным узором из переплётенных кругов и линий. Ни двери, ни прохода – только холодный камень.

– Это конец, – сказала Марина, чувствуя, как внутри поднимается паника. – Мы зашли в ловушку.

Алексей провёл рукой по поверхности.

– Подожди. Здесь что‑то есть.

Он нажал на один из символов – тот слегка поддался. Раздался тихий щелчок, и часть стены медленно сдвинулась в сторону, открывая узкий лаз.

– Ты это сделал! – Марина схватила его за рукав.

– Не я. – Он посмотрел на свою ладонь. – Символ сам откликнулся. Как будто… признал меня.

Они пролезли в отверстие и оказались в небольшом помещении. В центре, на каменном постаменте, сидела женщина. Её волосы были растрёпаны, одежда – грязная и рваная, но в глазах горел странный свет – то ли безумия, то ли прозрения.

– Варвара? – выдохнула Марина.

Женщина медленно подняла голову.

– Вы пришли, – её голос звучал глухо, будто издалека. – Я ждала.

Алексей шагнул вперёд, но Марина удержала его.

– Кто ты? – спросила она, стараясь не выдать страха. – Откуда ты знаешь наше имя?

Варвара улыбнулась – криво, не по‑человечески.

– Я знаю всё. Потому что я была на вашем месте. Как и Алина. Как и многие другие.

Марина побледнела.

– Что ты сделала с моей сестрой?

– Ничего. – Варвара встала, и Марина заметила, что её движения слишком плавны, не естественны. – Я пыталась спасти её. Но она не послушала.

– О чём ты говоришь? – Алексей направил фонарик ей в лицо. – Кто ты такая?

– Когда‑то я была исследователем, – она подошла ближе, и свет упал на её запястье. Там, под рваным рукавом, мерцал символ: круг с четырьмя точками. – Как и вы. Пришла сюда, чтобы раскрыть тайну приюта. Но круг не отпускает тех, кто видит его истинную суть.

– Значит, ты застряла здесь? – Марина невольно отступила назад. – Как призрак?

– Хуже. – Варвара коснулась стены. – Я – страж. Часть механизма. Я должна встречать тех, кто приходит, и проверять их. Если они слабы – круг забирает их. Если сильны… – она посмотрела на Марину, – они могут попытаться его разрушить.

– И как это сделать? – спросил Алексей.

– Найти сердце. Но оно не в этом здании. Оно там, где всё началось. В комнате с зеркалом.

– Мы уже слышали это, – Марина сжала кулаки. – Но где эта комната?

– Она всегда рядом. – Варвара подняла руку, и в её пальцах появился маленький осколок зеркала. – Посмотри.

Марина взяла осколок. В нём отразилось не её лицо, а длинный коридор, в конце которого мерцал свет.

– Это… – она узнала место. – Это спальня, где я видела сон.

– Да, – кивнула Варвара. – Круг играет с тобой. Он показывает тебе то, что ты готова увидеть.

– Почему ты помогаешь нам? – спросил Алексей, не опуская фонарика. – Если ты часть круга, зачем раскрывать его секреты?

– Потому что я устала. – В её глазах мелькнула боль. – Я хочу, чтобы кто‑то закончил то, что я не смогла. Чтобы кто‑то освободил нас всех.

– Есть условие, – Варвара опустила руку. – Чтобы разрушить круг, нужно пожертвовать чем‑то важным. Не просто жизнью. Чем‑то, что связывает вас с миром.

– Например? – Марина почувствовала, как холодок пробежал по спине.

– Памятью. Любовью. Надеждой. Круг должен получить равноценную замену.

– А если мы откажемся? – спросил Алексей.

– Тогда вы станете такими же, как я. – Она протянула руку, и Марина увидела, что кожа на пальцах почти прозрачная, будто истончилась от времени. – Вы будете ждать следующих искателей. И уговаривать их сделать выбор.

В помещении стало темнее. Свет фонарика начал мерцать.

– Время кончается, – сказала Варвара. – Решайте.

Марина посмотрела на Алексея. В его глазах не было страха – только решимость.

– Мы сделаем это, – сказал он. – Но не ради круга. Ради тех, кого он забрал.

– Ради Алины, – добавила Марина.

Варвара кивнула.

– Тогда идите. Комната с зеркалом ждёт. Но помните: когда круг начнёт разрушаться, он будет цепляться за вас. За ваши страхи. За ваши сомнения. Не дайте ему победить.

Они повернулись к выходу. Лаз уже начал сужаться.

– Быстрее! – крикнул Алексей, толкая Марину вперёд.

Когда они выбрались в коридор, стена за ними сомкнулась с глухим стуком.

– Она осталась там? – спросила Марина, оглядываясь.

– Да. – Алексей сжал её руку. – Но мы можем её освободить. Если справимся.

Они пошли вперёд, освещая путь фонариком. Символы на стенах теперь светились сами по себе, будто зовя их дальше.

– Комната с зеркалом, – повторила Марина. – Где бы она ни была, мы найдём её.

– Найдём, – согласился Алексей. – И закончим это.

Вдалеке, за поворотом, уже мерцал свет – холодный, синий, как в том лесу. Как в её сне.

Внезапно Марина открыла глаза и осознала, что это был очередной сон и ее измученный организм снова превращал ее жизнь в кошмар.

Марина уставилась на конверт, будто он мог рассыпаться в прах от одного взгляда. Пальцы дрожали – не от страха, а от странного, почти электрического напряжения, пробежавшего по коже. Фотография в руках казалась горячей.

«Ты забыла, что видела».Тот же почерк, что и в архиве – ровный, выверенный, будто выведенный пером с металлическим наконечником. Никаких следов, никаких зацепок. Только эта фраза, будто удар под дых:

Она перевернула снимок. На обратной стороне – ни имени отправителя, ни штемпеля. Только эта надпись, словно клеймо.

– Что это? – Алексей стоял в дверях спальни, сонный, в накинутом на плечи свитере. Видимо, проснулся от её вскрика.

В его голосе не было раздражения – только насторожённость. Он не стал задавать лишних вопросов, не попытался отмахнуться. Просто подошёл, взял фото, внимательно изучил.

– Кто‑то следит за тобой. «Или за нами обоими», —сказал он, возвращая снимок.

– За мной, – тихо поправила она. – Это моё детство. Мой парк. Моя сестра.

Алина… Даже спустя двадцать два года Марина не могла без боли произнести её имя. Они были близнецами, но такими разными: Алина – солнечная, смешливая, с копной кудрявых волос и вечной улыбкой. Марина же – замкнутая, серьёзная, вечно копающаяся в книгах.

Но они были неразлучны. До того дня.

Марина помнила всё: тёплый сентябрьский день, запах опавших листьев, смех Алины, когда она прыгала по лужам. Потом – внезапная тишина. Поворот головы. Пусто. Только оставленная на скамейке кукла.

Родители не смогли пережить потерю. Отец ушёл через год, мать замкнулась в себе. А Марина… Она научилась жить с пустотой внутри. И с вопросом: «Почему я осталась?»

Утром они отправились к приюту.

Марина вела машину, крепко сжимая руль. Алексей сидел рядом, листая распечатки архивных документов. Его пальцы – длинные, с едва заметными шрамами на костяшках – ловко переворачивали страницы. Он всегда работал так: методично, без суеты, будто собирал пазл.

– Ты уверена, что это здесь? – спросил он, глядя вперёд, где между деревьями проглядывала серая крыша.

– Да. Вот столб с номером 17 – как на плане.

Дорога вилась через заброшенные поля, потом ныряла в лес. Ветви цеплялись за крышу машины, оставляя царапины на краске. Марина вела осторожно – навигатор показывал «нет сигнала», а карта 1950‑х, которую она распечатала накануне, уже начала осыпаться по краям.

Пока они ехали Алексей пытался проанализировать все, что он знал о Марине, чтобы лучше понять ее. Он уже давно осознал, что влюблен по уши, просто боялся перестать мыслить рационально от любви и еще он хотел как-то отвлечься от ужасающей обстановки и переключить ненадолго внимание.

Марине было 32, но выглядела она моложе – хрупкая, с тонкими чертами лица и тёмными волосами, всегда собранными в небрежный хвост. Её красота была не броской, а сдержанной: высокие скулы, прямой нос, глаза цвета серого неба перед грозой.

Но главное – её взгляд. Он мог быть холодным, изучающим, будто сканирующим собеседника на предмет лжи. Или – тёплым, почти детским, когда она забывалась и улыбалась.

Характер Марины проявлялся в мелочах: она всегда носила с собой блокнот и ручку – записывала даже мимолетные мысли, никогда не оставляла дверь приоткрытой – только плотно закрытой или распахнутой настежь, в стрессовых ситуациях начинала говорить тише, почти шёпотом, будто боялась разбудить что‑то внутри себя.

Приют «Светлый дом» стоял на краю болота, словно брошенный корабль. Стены из красного кирпича покрылись мхом, окна были заколочены, а дверь – перекошена, будто её пытались вырвать с корнем.

– Не похоже на место для детей, – пробормотал Алексей, доставая камеру.

– Именно поэтому его выбрали, – ответила Марина. – Никто сюда не заходил без нужды.

Они вошли. Внутри пахло сыростью и старыми книгами. Пол скрипел под ногами, а где‑то наверху – то ли ветер, то ли шаги.

Марину и Алексея очень сильно объединило общее горе и Марина тоже пыталась любоваться Алексеем, чтобы отвлечься от ужасающих мыслей, которые прожигали ее нутро насквозь, ей было безумно страшно возвращаться в прошлое и находиться в этих стенах, которые почти наверняка помнили смерть и слезы младенцев. Марина уже забыла, когда ей удалось нормально поспать не просыпаясь от ночных кошмаров, именно поэтому она по дружески попросила Алексея иногда оставаться у нее дома, чтобы просто поспать, пока он пьет чай на ее одинокой угрюмой кухни. У Марины уже очень давно никого не было, она забила на себя и жила только работой и воспоминаниями, изредка встречаясь с друзьями. Она считала, что недостойна счастья и винила только себя в смерти сестры. Она сгорала изнутри, ее глазах и даже голосе давно потух огонь, в отличии от Алексея, который был в прекрасной форме, обладал живым юмором, в общем был полной противоположностью.

Алексею 38, но в нём чувствовалась юношеская энергия – в быстрой походке, в манере говорить, чуть наклонив голову. Высокий, худощавый, с тёмными волосами, вечно падающими на лоб. Его глаза – карие, с золотистыми крапинками – могли быть насмешливыми или пронзительно серьёзными.

Он носил старые джинсы, кожаные ботинки и куртку, в которой, казалось, провёл полжизни. В кармане всегда лежали: диктофон, складной нож и пачка мятных леденцов – «чтобы не курить».

Алексей умел слушать так, что люди сами начинали рассказывать больше, чем планировали, в критических ситуациях действовал быстро, без паники, скрывал свою доброту за сарказмом – например, мог отпустить едкую шутку, но потом незаметно оплатить счёт в кафе.

Они прошли в главный холл. На стене – выцветший плакат: «Добро пожаловать в Светлый дом!». Под ним – ряд шкафчиков с именами. Некоторые дверцы сорваны, внутри – пыль и птичьи перья.

– Смотри, – Алексей указал на пол.

Там, у основания стены, был выцарапан символ: круг с тремя точками. Такой же, как на детских рисунках.

– Он везде, – прошептала Марина. – Как метка. Как… граница.

Они двинулись дальше – в крыло, где, судя по плану, находились спальни. Двери скрипели, открывая комнаты с остатками кроватей, с обрывками одеял, с детскими рисунками, приклеенными к стенам. На одном – лес, на другом – дом с дымящейся трубой, на третьем – снова символ.

– Это не просто рисунки, – сказал Алексей, снимая кадр. – Это карты. Они что‑то обозначают.

Марина подошла к окну. За ним – болото. Вода стояла неподвижно, отражая серое небо. Вдалеке – силуэт старой часовни.

– Там, – она указала. – Часовня. На схеме приюта её нет. Но она должна быть связана.

К часовне шли через тростники. Вода хлюпала под ногами, сапоги проваливались в ил. Алексей держал её за руку – не из нежности, а чтобы не упасть. Но даже это простое прикосновение заставило Марину вздрогнуть.

– Прости, – быстро сказал он, отпуская её ладонь.

– Ничего, – она сглотнула. – Просто… неожиданно.

Часовня оказалась крошечной, с покосившейся дверью и крестом, покрытым ржавчиной. Внутри – пусто, если не считать алтаря и нескольких скамеек. Но на стене, над алтарём, был нарисован тот же символ – круг с точками, только крупнее, ярче, будто его обновляли недавно.

– Это алтарь, – сказала Марина. – Не христианский. Другой.

Она подошла ближе, провела пальцем по контуру. Краска была свежей.

– Кто‑то приходит сюда. Регулярно.

Алексей осмотрел пол. Под одной из скамеек – лист бумаги. Он поднял его.

– Ещё один список.

На листе – семь имён. И напротив каждого – дата. Последняя – через три дня.

– Это будущие жертвы, – голос Марины дрогнул. – Они уже выбрали.

– Или хотят, чтобы мы так подумали, – возразил он, но в глазах читалась тревога.

На обратном пути молчание стало почти осязаемым. Марина смотрела в окно, на мелькающие деревья, а Алексей барабанил пальцами по рулю.

– Нам нужно найти Варвару Соколову, – наконец сказала она. – Она работала здесь. Она знает, что это за символ.

– А если она – одна из них?

– Тогда мы узнаем правду.

Он кивнул, но не стал спорить. Вместо этого достал из бардачка бутылку воды и протянул ей.

– Выпей. Ты вся дрожишь.

Она взяла бутылку, но руки не слушались. Алексей мягко взял её ладони в свои.

– Марина, ты не одна. Я с тобой.

Его голос звучал непривычно тихо, без привычной иронии. Она подняла глаза – и впервые увидела в его взгляде не любопытство журналиста, а что‑то большее.

– Спасибо, – прошептала она.

Вечером, разбирая находки, Марина заметила ещё одну деталь.

На фотографии, которую ей подбросили, в углу, почти незаметная, была маленькая точка – след от иглы. Она поднесла снимок к лампе. Да. Это не случайность. Кто‑то проколол снимок в определённом месте.

Она наложила фото на карту города. Точка совпала с парком – тем самым, где пропала Алина.

– Они хотят, чтобы я вернулась туда, – прошептала она.

– Тогда завтра идём в парк, – сказал Алексей, не отрываясь от ноутбука. Он уже искал информацию о Варваре Соколовой.

– И берём оружие, – добавила Марина.

Он усмехнулся.

– У меня есть диктофон и фонарик.

– Достаточно, – она закрыла папку. – Пока.

За окном снова сгущались тени. И где‑то далеко, за болотом, в часовне, кто‑то зажёг свечу.

А в кармане Алексея, пока Марина не видела, лежал маленький серебряный крестик – тот, что он нашёл под скамейкой в часовне.

Глава 2.

Разговоры в полумраке

Кафе «У старого моста» пряталось в переулке, куда не добирался шум городского центра. Полумрак, запах кофе и корицы, тихие разговоры за соседними столиками – идеальное место для разговора, который нельзя вести при свете дня.

Марина и Алексей сидели у окна. Напротив них – Варвара Соколова.

Ей было 65, но выглядела она старше: седые волосы, собранные в тугой узел на затылке, глубокие морщины у глаз и на лбу – следы десятилетий тревог. Но взгляд оставался острым, цепким, будто сканировал собеседников.

Она носила тёмное платье с высоким воротником и нитку жемчуга – единственное украшение, которое выбивалось из общего аскетичного облика. В руках – вязаные перчатки, хотя в кафе было тепло. Время от времени она поглаживала их, словно это был талисман.

Её манера говорить – размеренная, с паузами, будто каждое слово взвешивалось на невидимых весах. Она не спешила доверять, но и не отталкивала сразу.

– Вы нашли меня, – сказала Варвара, поставив чашку с чаем на блюдце. Звук получился неожиданно громким в тишине. – Я думала, никто уже не ищет правду о «Светлом доме».

– Мы не ищем правду, – поправила Марина. – Мы ищем ответы.

Алексей слегка коснулся её руки – тихий сигнал: не будь резкой. Он знал: с такими людьми, как Варвара, нужно двигаться медленно.

– Расскажите, что вы помните, – мягко добавил он.

Варвара посмотрела на него. Её взгляд задержался на его руках – на шрамах, на мозолях от работы с камерой.

– Вы журналист, – сказала она. – Вижу это по глазам. Всегда ищете зацепки. Но вы не просто охотник за сенсациями. Вы… осторожный.

Алексей улыбнулся:

– Приходится. Мир не любит, когда его тайны раскрывают.

– А вы, – Варвара перевела взгляд на Марину, – вы не из этого мира. Вы – из прошлого.

Марина вздрогнула:

– Что вы имеете в виду?

– У вас взгляд человека, который видел то, чего не должно быть. И не может забыть.

Марина скрестила руки на груди – привычная защитная поза. Она говорила тихо, почти шёпотом, будто боялась разбудить что‑то внутри себя. Но когда речь зашла о сестре, её голос стал твёрже, а пальцы сжались в кулаки.

– Алина пропала, когда нам было 10. Я видела её в последний раз у парка. Она смеялась, держала куклу. А потом – тишина.

Варвара кивнула, будто знала эту историю наизусть:

– Вы искали её все эти годы. Не так ли?

– Да. Я проверяла больницы, приюты, даже заброшенные дома. Я выучила каждый уголок того парка.

– И вы нашли меня. Значит, вы упрямая. Но не глупая. Вы знаете, когда нужно молчать.

Марина чуть расслабилась. Варвара видела её насквозь – и это не пугало, а, напротив, давало странное ощущение доверия.

Алексей слушал, не перебивая. Он сидел вполоборота, будто готов был в любой момент встать и уйти, но его глаза не отрывались от Варвары.

Он заметил: как она поправляет перчатки, будто проверяет, на месте ли они, как её пальцы слегка дрожат, когда она берёт чашку, как она смотрит на дверь, будто ждёт, что кто‑то войдёт.

Когда Варвара замолчала, он мягко спросил:

– Вы работали в приюте с 1950 по 1955 год. Что там происходило?

– Происходило то, о чём нельзя было говорить, – ответила она. – Дети пропадали. Но не все. Только те, кто… слышал.

– Слышал что?

– Голоса. Они говорили, что за оградой есть другой мир. Что их зовут.

Алексей достал блокнот, но не стал записывать. Вместо этого он подвинул к Варваре фотографию, которую Марина нашла в часовне.

– Вы видели этот символ раньше?

Варвара побледнела. Её рука дёрнулась к жемчугу на шее.

– Это знак «Хранителей». Они приходили по ночам. Говорили с директором. А потом дети исчезали.

– Почему вы не сообщили в полицию?

– Потому что полиция была в их руках. И врачи. И даже священник из местной церкви.

Алексей кивнул. Он не стал спорить, не стал давить. Просто сказал:

– Спасибо. Это важно.

Марина посмотрела на него с удивлением. Обычно он требовал деталей, уточнял, переспрашивал. Но сейчас он дал Варваре выдохнуть.

«Он умеет быть тактичным, когда это нужно», – подумала она.

– Вы знали мою сестру? – вдруг спросила Марина.

Варвара замерла. Её пальцы сжали край скатерти.

– Я не могу сказать точно. В приюте было много детей. Но… есть кое‑что.

Она достала из кармана сложенный лист бумаги. Развернула его. Это был детский рисунок: девочка с длинными волосами стоит у дерева, а рядом – тень, похожая на человека, но с длинными пальцами.

– Один из воспитанников нарисовал это. Он сказал, что это «сестра, которая ждёт».

Марина взяла рисунок. Её руки дрожали.

– Это похоже на Алину.

– Возможно. Но я не уверена.

Алексей наклонился ближе:

– Когда вы видели этот рисунок последний раз?

– Перед тем, как приют закрыли. Я спрятала его. Боялась, что его уничтожат.

Они вышли из кафе, когда на улице уже зажглись фонари. Ветер гнал листья по мостовой, а в витринах отражались огни.

– Она что‑то знает, – сказала Марина, застёгивая пальто. – Но боится говорить.

– Конечно, боится, – ответил Алексей. – Она выжила, потому что молчала. Теперь ей нужно время, чтобы поверить, что мы не из их числа.

– Из чьего числа?

– Из числа «Хранителей».

Марина остановилась.

– Ты думаешь, они всё ещё здесь?

Алексей посмотрел на неё. В его глазах читалась тревога, но он сказал спокойно:

– Думаю, они никогда не уходили.

Она кивнула. В кармане у неё лежал рисунок – та самая девочка у дерева.

И тень рядом с ней.

Оставшись одна, Варвара вернулась к своему столику. Она заказала ещё чаю, но не притронулась к нему. Вместо этого достала из сумки старый медальон. Открыла его. Внутри – фотография девочки с кудрявыми волосами и улыбкой, которая светилась даже на выцветшем снимке.

– Прости, – прошептала она. – Я не могу сказать больше. Пока не могу.

За окном мелькнул силуэт. Кто‑то стоял у фонаря, наблюдая за кафе. Варвара не стала смотреть. Она знала: они всегда рядом.

И они не любят, когда их тайны раскрывают.

Марина не могла оторвать взгляд от рисунка. Девочка у дерева. Тень с длинными пальцами. Что‑то в очертаниях фигуры царапало память – будто она уже видела этот силуэт.

– Нужно найти того, кто его нарисовал, – сказала она, складывая лист. – Если он ещё жив…

– Или хотя бы его имя, – добавил Алексей. – В архивах приюта должны быть списки воспитанников за тот год.

Они свернули в переулок, где ветер свистел между домами, словно пытался донести до них чей‑то шёпот. Марина вздрогнула.

– Ты слышал?

– Что?

– Как будто… зовут.

Алексей остановился, вгляделся в темноту. Фонарь мигнул – и на мгновение в его свете мелькнуло что‑то высокое, слишком тонкое, чтобы быть человеком.

– Идём, – он взял её за руку. – Здесь небезопасно.

В музее они провели следующие три часа, перелистывая пожелтевшие папки. Алексей нашёл журнал учёта воспитанников за 1954 год.

– Вот. – Он указал на строчку: «Петров Илья, 10 лет. Переведён». – Это он?

Марина сравнила почерк в графе «примечание» с подписью на рисунке.

– Похоже. Но где он сейчас?

– «Переведён», – повторил Алексей. – Но куда? В документах нет адресов. Только отметки: «особый статус», «под наблюдением».

Он достал из кармана лупу, начал изучать края страниц.

– Смотри: здесь следы клея. Кто‑то вырывал листы.

Марина провела пальцем по шероховатому краю.

– Кто‑то очень хотел скрыть имена.

За окном раздался стук. Они обернулись.

На подоконнике сидел ворон. Чёрный, неподвижный, глаза – как две капли смолы. Он смотрел прямо на них.

– Странный, – пробормотал Алексей. – Никогда не видел, чтобы вороны так… ждали.

Птица взмахнула крыльями и исчезла в ночи.

Позже, когда Марина возвращалась домой, она заметила, что за ней идут.

Шаги – лёгкие, почти бесшумные – повторяли её ритм. Она ускорила шаг. Шаги тоже.

Она обернулась.

У фонаря стоял человек. Слишком высокий, слишком прямой. Лицо скрыто тенью.

– Кто вы? – крикнула она.

Молчание.

Она бросилась бежать. За спиной – ни звука. Но когда она оглянулась, фигура всё ещё стояла под фонарём. И теперь её рука медленно поднималась, указывая на Марину.

Дома она заперла дверь, прижалась к ней спиной. В кармане хрустнул рисунок.

«Сестра, которая ждёт».

Утром Алексей ждал её у подъезда.

– Ты видела его? – спросил он, едва она подошла.

– Кого?

– Человека у фонаря. Я тоже заметил. Он стоял там всю ночь.

Марина почувствовала, как холод ползёт по спине.

– Почему ты не сказал раньше?

– Хотел убедиться, что это не игра теней. Но ты тоже его видела. Значит, он реален.

Они поднялись в квартиру Марины. Она поставила чайник, руки дрожали.

– Что нам делать? – спросила она. – Мы словно ходим по краю чего‑то огромного и тёмного.

– Мы знаем уже больше, чем вчера, – сказал Алексей. – У нас есть имя: Илья Петров. Есть символ. Есть связь между пропажей детей и «Хранителями».

– Но нет доказательств.

– Доказательства – это мы. Наши глаза. Наши записи. И наша память.

Чайник засвистел. В окне мелькнул чёрный силуэт.

Ворон сидел на карнизе, клюв приоткрыт, будто улыбался.

После чая они отправились в городскую библиотеку. Алексей запросил метрические книги за 1944–1955 годы – годы работы приюта.

– Если Илья Петров родился в нашем городе, здесь должны быть записи.

Через два часа он нашёл:

«Петров Илья Андреевич, род. 12.05.1944 г. Мать – Петрова Мария Ивановна, прожив. ул. Садовая, 17».

– Садовая, 17, – повторила Марина. – Это же в двух кварталах отсюда.

– Проверим.

Дом оказался старым, полуразрушенным. На двери – замок, но окно первого этажа выбито.

– Подожди, – остановил её Алексей. – Сначала осмотрюсь.

Он зашёл внутрь. Через минуту позвал:

– Здесь что‑то есть.

На полу, среди обломков мебели, лежал дневник. Обложка потрескалась, но на ней чётко читалось: «Илья Петров».

Марина открыла первую страницу. Детский почерк, неровные строки:

«Сегодня они снова пришли. Говорят, что я избранный. Что я должен идти за ними. Я боюсь. Но они обещают показать мне другой мир. Где нет боли. Где все счастливы».

Далее – рисунки: круг с точками, двери, ведущие в темноту, и фигура с длинными пальцами, протягивающая руку к ребёнку.

– Это он, – прошептала Марина. – Тот, кто нарисовал девочку у дерева.

– И он знал больше, чем мы думали, – добавил Алексей, переворачивая страницу.

Последняя запись была сделана другим почерком – взрослым, резким:

«Он ушёл. Но я нашла его дневник. Я знаю, что они за ним. И я не позволю им забрать ещё одного ребёнка. Пусть даже ценой своей жизни».

Подпись отсутствовала.

Они вышли из дома. Солнце уже садилось, окрашивая улицы в багровые тона.

– Кто написал это? – спросила Марина. – Мать Ильи?

– Возможно. Но почему она не сообщила в полицию?

– Потому что знала: никто не поможет. Как и Варвара.

Алексей посмотрел на неё.

– Нам нужно найти эту женщину. Если она жива.

– А если нет?

Он не ответил.

Вдалеке, на перекрёстке, снова стоял тот человек. Высокий, неподвижный. Теперь он поднял руку – и в его пальцах блеснул металл.

Нож.

– Бежим, – скомандовал Алексей.

Они рванули вперёд, слыша за спиной тихий, протяжный смех.

А на подоконнике брошенного дома остался лежать дневник.

И на его обложке, в последних лучах заката, мерцал символ: круг с тремя точками.

После нескольких дней, наполненных мрачными открытиями и тревожными встречами, Марина и Алексей невольно потянулись к чему‑то простому, человеческому – к теплу, которое не требовало объяснений и не таило угроз.

Всё началось с дождя. Он хлынул внезапно, когда они возвращались из библиотеки, и за считанные секунды промочил до нитки.

– Тут рядом кафе, – крикнул Алексей, указывая на светящуюся вывеску. – Зайдём?

Марина только кивнула, дрожа от холода.

В кафе пахло корицей и свежеиспечённым хлебом. Они сняли мокрые куртки, сели у окна. За стеклом – размытые огни, капли, бегущие по стеклу. Внутри – мягкий свет, тихая музыка, запах кофе.

– Два горячих шоколада, пожалуйста, – заказал Алексей. – И что‑нибудь с корицей.

Официантка улыбнулась:

– У нас есть яблочные пироги. Только из печи.

– Отлично.

Когда принесли заказ, Марина впервые за долгое время почувствовала, как напряжение отпускает. Горячий шоколад согревал руки, аромат яблок напоминал о детстве – о тех редких вечерах, когда мама пекла пироги, а отец смеялся, вытирая с губ сахарную пудру.

– Ты улыбаешься, – заметил Алексей.

– Просто… вспомнила. – Она сделала глоток. – У тебя есть такие места? Где всё кажется нормальным?

Он задумался.

– Есть. Старый парк у реки. Там я иногда пишу. Никто не мешает, только деревья и тишина.

– Никогда не слышала, чтобы ты писал, что‑то кроме статей.

– Это не для публикации. Так… мысли вслух. Иногда помогает разложить всё по полочкам.

Она посмотрела на него иначе – не как на напарника, а как на человека, который тоже умеет прятаться.

– А о чём пишешь?

– О разном. О том, как мир выглядит, если не искать в нём подвох. О людях, которые просто живут. – Он улыбнулся. – Иногда даже о звёздах.

– Звёздах?

– Да. Я люблю смотреть на небо. Особенно в августе, когда падают звёзды. Всегда загадываю одно и то же.

– Что?

– Чтобы завтра было чуть лучше, чем сегодня.

Марина молчала. В его голосе не было пафоса, только тихая уверенность.

Они говорили обо всём и ни о чём: о книгах, которые читали в детстве, о любимых фильмах, о городах, где мечтали побывать. Алексей рассказал, как в студенчестве подрабатывал в книжном магазине и тайком читал романы вместо того, чтобы расставлять полки. Марина призналась, что втайне пишет стихи, но никому их не показывает.

– Почему? – спросил он.

– Боюсь, что они… несерьёзные.

– А что такое «серьёзное»? – Он наклонил голову. – Если они идут от сердца – значит, они настоящие.

Она смутилась, но не отвела взгляд.

За окном дождь стал тише. Капли стекали по стеклу, рисуя узоры.

– Знаешь, – сказала она, – я давно не чувствовала себя так спокойно.

– Я тоже.

Они замолчали, но тишина не давила. Она была тёплой, как шоколад в кружках.

Когда они вышли, дождь почти закончился. Воздух был свежим, пахло мокрой землёй и листьями.

– Домой? – спросил Алексей.

– Нет, – неожиданно для себя ответила Марина. – Давай прогуляемся.

Он кивнул.

Они шли по мокрому асфальту, оставляя следы. Фонари отражались в лужицах, превращая улицу в зеркальную дорожку.

– Смотри, – она указала вверх. – Небо расчищается.

Над ними, сквозь разрывы облаков, проглядывали звёзды. Одна – яркая, почти ослепительная – упала, оставив след.

– Видел? – Марина остановилась. – Звезда.

Алексей улыбнулся:

– Загадывай желание.

Она закрыла глаза, на мгновение замерла.

– Готово.

– Какое?

– Не скажу. Иначе не сбудется.

Он рассмеялся.

– Ладно. Но я знаю, что оно хорошее.

Она не ответила, но в её взгляде было что‑то новое – лёгкое, почти невесомое, как падающая звезда.

У подъезда её дома они остановились.

– Спасибо за вечер, – сказала Марина.

– За что? За дождь?

– За то, что был рядом. – Она посмотрела ему в глаза. – Без вопросов. Без расследований. Просто… рядом.

Он не спешил уходить.

– Можно, я позвоню завтра?

– Позвони.

Она поднялась по ступенькам, обернулась.

Он стоял там же, смотрел вслед.

И в этот момент мир снова стал простым.

Не было ни символов, ни теней, ни голосов из прошлого.

Только свет фонаря, запах дождя и чувство, что даже в самой тёмной истории есть место для передышки.

– Зайдёшь? – неожиданно для себя предложила Марина. – Я… хочу показать тебе кое‑что из архивов. Может, увидишь детали, которые я упустила.

Алексей помедлил всего секунду:

– Конечно.

В квартире было уютно: приглушённый свет торшера, запах старого дерева и бумаги, тихий шум радиатора. Марина включила чайник, а Алексей остановился у полки с книгами.

– У тебя целая библиотека по краеведению, – заметил он, проводя пальцем по корешкам. – И стихи. Ты говорила о своих…

– Они в столе, – перебила она, ставя на поднос чашки. – Не уверена, что готова их показывать.

Он улыбнулся:

– Значит, они особенные.

Они устроились за столом. Марина разложила папки, но мысли её то и дело сбивались с документов на тихий голос Алексея, на его руки, перелистывающие страницы, на тень от ресниц, ложащуюся на скулу при свете лампы.

Через час глаза начали слипаться. Марина потерла переносицу.

– Прости. Я сегодня выжата, как лимон.

– Давай сделаем перерыв, – предложил он. – Или… может, чаю?

Она кивнула, а когда вернулась с кухни с двумя кружками, увидела, что Алексей стоит у окна, глядя на город.

– Красиво, – сказал он, не оборачиваясь. – Как будто весь этот ужас, где‑то далеко.

Марина подошла ближе. Между ними – всего шаг.

Она проснулась от шороха. В полутьме видела, как Алексей стоит у двери её комнаты, будто не решался войти.

– Что случилось? – прошептала Марина.

– Извини. Я… слышал, ты вскрикнула.

Она села на кровати. Только сейчас осознала: ей приснился сон – Алина зовёт её из темноты, а она не может сдвинуться с места.

– Просто кошмар, – сказала, проводя рукой по лицу. – Прости, что разбудила.

Он сделал шаг вперёд:

– Можно я посижу с тобой?

Она молча подвинулась, освобождая место. Он сел на край постели, не касаясь её, но тепло его тела ощущалось даже на расстоянии.

– Расскажи, – попросил он тихо. – Что ты видела?

И она рассказала. Всё – про сон, про чувство вины, про страх, что никогда не найдёт сестру. Слова лились сами, как будто где‑то внутри прорвало плотину.

Алексей слушал, не перебивая. Потом осторожно взял её руку.

– Мы найдём её, – сказал твёрдо. – Вместе.

Она посмотрела на их соединённые руки, потом – в его глаза. В них не было жалости. Только решимость и… что‑то ещё. Тёплое. Настоящее.

Проснулась Марина от солнечного света, пробивающегося сквозь занавески. Рядом – тишина. Она резко села.

На стуле у кровати лежала сложенная одежда Алексея и записка:

«Ушёл за кофе. Вернусь через 20 минут. Не убегай».

Она улыбнулась. На тумбочке – маленький букет полевых цветов, которые он, видимо, купил по пути.

Когда он вернулся с двумя стаканами горячего напитка и булочками, она уже заварила чай.

– Ты рано встаёшь, – заметила она.

– Привычка. Но сегодня… – он поставил стаканы на стол. – Было приятно проснуться не в одиночестве.

Она не ответила, но взгляд сказал больше слов.

Они сидели у окна, пили кофе, говорили ни о чём – о погоде, о планах на день, о том, куда пойдут дальше в поисках следов Алины. Но между фразами висело что‑то новое: доверие, тепло, ощущение, что они больше не просто напарники.

– Сегодня будет сложный день, – сказал Алексей, допивая кофе. – Но теперь я знаю: мы справимся. Потому что мы – вместе.

Марина кивнула. И впервые за много лет почувствовала: она не одна.

Однажды воскресным утром Алексей пришёл с пакетом из пекарни – там лежали круассаны с миндалем, ещё тёплые, завёрнутые в пергамент.

– Я подумал, – сказал он, ставя пакет на стол, – что мы слишком много едим на бегу. Пора вернуться к… нормальному.

Марина улыбнулась, доставая тарелки.

Они завтракали у окна, где солнце рисовало на скатерти золотые квадраты. Алексей рассказывал, как в детстве ездил с бабушкой на дачу – там они пекли яблоки в углях и слушали, как шумит лес.

– Ты никогда не говорил о семье, – заметила Марина.

– Потому что их почти не осталось. Бабушка была последним человеком, который… видел меня настоящего. – Он помедлил. – Она всегда говорила: «Если нашёл того, с кем можно молчать – держи крепко».

Марина опустила взгляд на свои руки.

– Мне кажется, я давно не знала, что такое «нормальная жизнь». Всё расследование, архивы, тени прошлого…

– А сейчас? – тихо спросил он.

Она подняла глаза.

– Сейчас – знаю.

В тот же день они решили никуда не идти – просто остаться дома, зажечь свечи, включить старый джаз и перебрать бумаги не как следователи, а как люди, которые хотят понять, куда идут.

Алексей сидел на полу у дивана, разложив документы, а Марина – рядом, опустив голову ему на плечо.

– Смотри, – он указал на строчку в дневнике Ильи Петрова, – здесь он пишет: «Она сказала, что круг замкнётся, когда найдётся тот, кто увидит».

– «Увидит» что? – задумалась Марина. – Символ? Или… нас самих?

– Может, это о доверии. О том, кто готов увидеть правду, даже если она страшна.

Он замолчал, потом вдруг перевернул страницу и достал из внутреннего кармана маленький бархатный футляр.

– Я не планировал. Вернее, планировал, но не так… – Он нервно усмехнулся. – В общем, это не к расследованию. Это… ко всему остальному.

Марина замерла.

Алексей открыл футляр. Внутри – кольцо: тонкое, золотое, с маленьким сапфиром, похожим на каплю ночного неба.

– Я знаю, что время странное. Что вокруг – тьма, тайны, вопросы без ответов. Но именно поэтому я хочу сказать это сейчас. Потому что если не сейчас – то когда?

Он взял её руку, посмотрел прямо в глаза.

– Марина, ты – тот свет, который я искал. Не для статьи, не для расследования. Для себя. Я хочу просыпаться рядом с тобой. Хочу делить не только опасности, но и завтраки, вечера, мечты. Хочу строить жизнь, а не разгадывать её.

Он сделал паузу, будто проверяя её взгляд на прочность.

– Выйдешь за меня?

Тишина. Только тиканье часов и далёкий шум города за окном.

Марина не плакала. Она просто улыбнулась – так, как не улыбалась уже много лет.

– Да.

Два слова. Но в них – весь мир.

Он надел кольцо на её палец. Оно оказалось впору, как будто ждало этого момента.

– Знаешь, – сказала она, прижимая его руку к своей щеке, – я думала, что счастье – это когда всё понятно. Когда нет вопросов, нет страхов. А теперь понимаю: счастье – это когда есть тот, с кем не страшно идти в неизвестность.

Алексей обнял её.

– Значит, мы идём дальше. Вместе.

За окном зажглись первые звёзды. Где‑то там, в темноте, ждали ответы – и, возможно, новые угрозы. Но здесь, в этой комнате, было тепло, тихо и по‑настоящему.

И этого – на сегодня – было достаточно.

«Свет в круге теней»

(стихотворение Марины Волковой)

Ты – не разгадка, не финал, не ключ к замку, не след в пыли. Ты – тихий свет, что сквозь туман пробился, чтобы меня спасти.

а в сердце – холод, как обман,Когда кругом – лишь чёрный круг, и символы, как капкан, когда в глазах – чужой испуг,

Даже если нет пути».ты говоришь: «Смотри вперёд. Не бойся тени, не беги. Мы разберёмся. Мы найдём.

не потерять себя в той жуткой сказке.Приют шептал, звал в темноту, манил кругами, как ловушка. Но ты стоял – и я смогла

когда душа кричала: «Выбирай!»Ты не герой из старых книг, не рыцарь, не спаситель мира. Ты просто тот, кто рядом был,

и тем, что горит в твоём окне.Выбирай – между страхом и верой, между прошлым и новым днём, между тем, что скрыто за дверью,

когда всё рушится в клочья.Ты – окно. Ты – тёплый свет. Ты – утро после долгой ночи. Ты – слово, что не скажет «нет»,

и скажешь: «Мы идём домой».И если круг замкнётся вновь, если тени встанут стеной, я знаю: ты возьмёшь за руку

К свету, что в нас проросло.Не к прошлому. Не к страху. К тому, что ещё не сбылось. К нам – настоящим. К нам – живым.

Алексей нашёл стихотворение случайно.

Он пришёл пораньше – Марина просила помочь разобрать коробки с документами, привезёнными из областного архива. Пока ждал её, решил налить себе кофе и заметил на столе тонкую тетрадь в кожаном переплёте. Открыл – и замер.

Страницы были заполнены её почерком: рваные строки, пометки на полях, зачёркнутые фразы. А в середине – то самое стихотворение, «Свет в круге теней».

Он прочёл раз. Потом ещё.

Слова проникали глубже, чем он ожидал. Не просто образы – ощущения. То, как она видела его. То, что она чувствовала.

«Ты – не разгадка, не финал…»

Он провёл пальцем по строке. Значит, она не ждёт от него чудес. Не требует, чтобы он «исправил» всё, что сломалось в её прошлом. Она видит в нём… человека. Просто человека. И этого достаточно.

«Ты – тихий свет, что сквозь туман пробрался, чтобы меня спасти».

Спасти. Не «защитить» – это он делал по привычке, по кодексу журналиста‑расследователя. А спасти. От чего? От одиночества. От страха, что правда окажется страшнее лжи. От ощущения, что она одна против всего этого мрака.

Он закрыл глаза. В груди что‑то дрогнуло – не гордость, не тщеславие, а что‑то тёплое, почти болезненное.

Он вернулся к началу и прочёл снова, медленнее, вслушиваясь в ритм, в паузы между словами.

«Приют шептал, звал в темноту, манил кругами, как ловушка».

Так она видит это место. Не как загадку, не как объект исследования – как хищника. И всё же идёт туда. Потому что верит: он будет рядом.

«Ты просто тот, кто рядом был, когда душа кричала: „Выбирай!“»

Выбирать. Между страхом и верой. Между прошлым и будущим. Между тем, что скрыто, и тем, что горит в окне.

Он понял: она уже выбрала. Не приют. Не тайну. А его.

Отложив тетрадь, он подошёл к окну. За стеклом – обычный двор, дети на площадке, старушки на скамейке. Жизнь, которая течёт мимо их общей тьмы.

И вдруг осознал: она пишет не о расследовании. Она пишет о них.

О том, как он стал для неё опорой, не требуя взамен поклонения. О том, как его присутствие превращает «круг теней» в пространство, где можно дышать. О том, что даже в самой страшной истории есть место для света – если есть тот, кто его несёт.

Он улыбнулся. Горько и радостно одновременно.

– Я не герой, – прошептал он, будто отвечая ей. – Но я буду тем, кто тебе нужен. Даже если это значит идти в эту тьму до конца.

Марина вошла тихо, с папкой в руках. Увидела открытую тетрадь, замерла.

– Ты читал… – голос дрогнул.

Он повернулся. В глазах – ни тени осуждения, только тепло и что‑то ещё, глубокое, почти священное.

– Да. Прости. Я не хотел… но не смог оторваться.

Она опустила папку, подошла ближе.

– Это… личное.

– Знаю. – Он взял её за руки. – Но это больше, чем личное. Это – правда. Та, которую ты не говоришь вслух.

Она посмотрела на него, и в её взгляде он увидел то же, что в строках: доверие, страх, надежду.

– Я боялась, что ты подумаешь, будто я… идеализирую тебя, – призналась она.

– А я думаю, что ты видишь меня лучше, чем я сам. – Он прижал её ладони к своей груди. – И это… страшно. Потому что теперь я не могу быть меньше, чем ты во мне видишь.

Она улыбнулась – впервые за долгое время по‑настоящему, без напряжения.

– Ты уже им стал.

Позже, когда они сидели за столом, разбирая документы, он время от времени поглядывал на неё. На то, как она хмурится, читая старые записи, как поправляет волосы, как закусывает губу, сосредоточившись.

И думал:

«Она пишет стихи. А я пишу статьи. Но, может, наша настоящая история – это не слова на бумаге. Это то, что происходит между ними. Между строками. Между нами».

За окном сгущались сумерки, но в комнате было светло.

Слишком светло, чтобы бояться.

Предательство

Письмо пришло по обычной почте – в простом белом конверте без обратного адреса. Марина нашла его в ящике утром, когда вышла за кофе.

Внутри – один лист. Знакомый почерк.

«Марина, я должна тебя увидеть. Сегодня в три, в том же кафе. Это важно. Но не говори Алексею. Пожалуйста».

Она перечитала трижды. «Не говори Алексею». Почему?

Весь день Марина ловила себя на том, что прислушивается к шагам за дверью, ждёт – вот сейчас войдёт Алексей, спросит, почему она такая тихая. Но он был занят: звонил источникам, сверял даты, даже не заметил её рассеянности.

Она хотела показать ему письмо. Но строка «не говори Алексею» будто прилипла к сознанию. Что то в ней было не просто осторожное – испуганное.

«Если Варвара боится, значит, речь о чём то, что затронет нас обоих. Но почему втайне?»

Кафе было почти пустым. Варвара сидела у окна, кутаясь в шарф, хотя в зале было тепло. Когда Марина подошла, она даже не подняла глаз.

– Ты пришла, – прошептала.

– Конечно. Что случилось?

Варвара медленно достала из сумки папку. Тонкую, потрёпанную.

– Я не должна была это хранить. Но не смогла уничтожить.

Марина открыла первую страницу.

Фотографии. Дети у ворот приюта. Знакомые лица – те, что они уже видели в архивах. Но на некоторых снимках – он. Алексей.

Молодой. Лет 15–16. Стоит в стороне, смотрит в камеру с тем самым выражением – холодным, отстранённым, какое Марина иногда замечала у него и сейчас.

– Это… – она подняла взгляд. – Это Алексей?

– Да. Он был там. В приюте. Не как воспитанник. Как… наблюдатель.

Марина почувствовала, как холодеет в груди.

– Что ты имеешь в виду?

– Его отец. Он работал на «Хранителей». Обеспечивал связь, доставку документов. А Алексей… – Варвара сглотнула. – Он следил за детьми. За теми, кто слышал голоса.

Марина откинула папку. Фотографии рассыпались по столу.

– Ты лжёшь.

– Я бы хотела. – Варвара достала ещё один лист. – Вот выписка из журнала учёта. «Гаранин А. Наблюдатель. Допуск: особый».

Подпись. Его фамилия. Его инициалы.

– Он знал, – прошептала Марина. – Всё это время он знал больше, чем говорил.

– И не просто знал. Он помогал. Пока не… – Варвара запнулась.

– Пока не что?

– Пока его друг не исчез. Тогда он начал копать. Но сначала он был с ними.

Тишина. Где то за стеной играла музыка – лёгкая, летняя, совершенно не к месту.

Марина встала.

– Почему ты сказала мне, а не ему?

– Потому что он не простит мне, что я рассказала. А ты… ты должна знать, с кем рядом спишь.

– Не смей, – резко сказала Марина. – Не смей говорить так.

– Прости. Но правда – это не то, что мы хотим слышать. Это то, что есть.

Она положила на стол ключ. Маленький, ржавый.

– Это от подвала приюта. Там… то, что он искал. И то, что боялся найти.

Встала и ушла, не оглядываясь.

Дома Марина долго сидела на кухне, глядя на фотографии.

Алексей вернулся в шесть. Улыбнулся:

– У тебя странный вид. Что то случилось?

Она молча положила перед ним папку.

Он посмотрел. Лицо не дрогнуло. Только пальцы сжались чуть крепче.

– Откуда это? – тихо спросил.

– Варвара. Она сказала, что ты был там. Наблюдателем. Что твой отец работал на них.

Молчание.

– Это правда? – её голос звучал откуда то издалека.

Он поднял глаза. В них не было ни оправданий, ни гнева. Только усталость.

– Правда. Но не вся.

Сделал паузу, будто взвешивая слова.

– Мой отец действительно работал на «Хранителей». Я рос в этом мире – среди символов, тайных встреч, полунамёков. Меня учили видеть, но не задавать вопросов. И я видел. Видел, как дети исчезали. Как их глаза становились пустыми. Как они начинали шептать.

Он провёл рукой по лицу.

– А потом пропал мой друг. Я искал его. Но когда понял, что следы ведут к отцу…, я перестал быть их человеком.

Марина смотрела на него, пытаясь уловить ложь. Но видела только боль – ту, которую он прятал годами.

– Почему не сказал мне?

– Потому что боялся. Боялся, что ты посмотришь на меня так, как смотришь сейчас.

Она молчала. В голове – хаос: доверие против фактов, любовь против правды.

– Я не оправдываюсь, – добавил он тихо. – Но я больше не тот мальчик из приюта. Я – тот, кто рядом с тобой. И если ты не можешь простить прошлое… я пойму.

За окном зажглись фонари. Где то далеко смеялись люди. Жизнь шла дальше.

А они остались вдвоём – между правдой и тем, что от неё осталось.

Марина чувствовала непередаваемую боль от предательства, но решила, что просто обязано выяснить ради чего были эти жертвы. Она сняла кольцо, которое так грело ей сердце, когда Алексей вынужден был срываться ночью для журналистского расследования.

Марине было страшно вспоминать сколько слез она пролила после новости Варвары и решила, что просто обязана выяснить, что именно скрывал Алексей.

Марина смотрела на ржавый ключ в своей ладони, и в голове билась одна мысль: «Он открывает что то, что может разрушить всё».

– Ты уверен, что хочешь это увидеть? – тихо спросила она, не поднимая глаз.

Алексей стоял у окна, сцепив руки за спиной. Его профиль казался вырезанным из камня – жёсткий, неподвижный.

– Нет. Но я должен.

Они приехали на рассвете. Здание приюта высилось над полем, как заброшенный корабль: разбитые окна, облезшая краска, двери, перекошенные временем.

Ключ лежал в кармане Марины, холодный и тяжёлый.

Вход в подвал нашли быстро – за штабелем старых досок, прикрытый ржавой решёткой. Замок выглядел так, будто его не трогали десятилетиями. Но когда Марина поднесла ключ, он легко вошёл в скважину.

Щелчок. Скрип. Тьма за дверью.

Алексей достал фонарик. Луч света вырвал из мрака ступени, покрытые пылью и паутиной.

– Останься, – сказал он, обернувшись.

– Нет.

Её голос прозвучал твёрдо. Он кивнул и шагнул вниз.

Подвал оказался не просто складом. Это было помещение с ровными стенами, выложенными кирпичом. В центре – стол. На нём – стопка бумаг, накрытая стеклом.

Алексей осторожно поднял стекло. Документы. Фотографии. И… дневник.

Его собственный.

Он замер.

На обложке – его почерк, подростковый, угловатый. Внутри – записи, которые он давно считал уничтоженными.

«20 июля 1999 г. Отец сказал: „Это ради науки“. Но Миша не выглядит как подопытный. Он боится. Говорит, они зовут его во сне. Я обещал защитить. Но как?»

«25 июля. Они забрали его. Сказали – „перевод“. Но я видел, куда вели. В подвал. Я следил. Там дверь. За ней – свет. Не наш свет».

«1 августа. Я нашёл ключ. Но не знаю, стоит ли открывать. Если правда страшнее лжи – что тогда?»

Марина читала вместе с ним, страница за страницей. Записи раскрывали то, что Алексей скрывал даже от себя:

Он знал о «Хранителях» с детства.

Он видел, как исчезали дети – и пытался их спасти.

Ключ, который дала Варвара, был его ключом. Тем самым, который он спрятал много лет назад.

– Ты не был их человеком, – сказала она тихо. – Ты был ребёнком, который пытался остановить кошмар.

Он закрыл дневник. Руки дрожали.

– Я думал, что забыл. Что похоронил это всё. Но оно здесь. В этих стенах. В моей крови.

– И теперь мы знаем: ты не предатель. Ты – свидетель. И, возможно, единственный, кто мож

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.