# Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы

Наталия Георгиевна Медведева

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

«Мой Лимонов» – книга прозы, дневников и писем Наталии Медведевой об отношениях с Эдуардом Лимоновым. Любовь и ненависть, страсть и нежность, жизненные катаклизмы и творческие искры, высекаемые от взаимодействия двух незаурядных фигур, – этот пёстрый набор, пропущенный через годы, складывается в настоящую литературу В ней не только женский вариант «Укрощения тигра в Париже», но куда более значительная и высокая мелодия общей судьбы.

Серия «Русофилия»


© Наталия Медведева, 2003

© ООО «Издательство АСТ», 2025

## Предисловие

Трудно представить себе человека, выросшего в девяностые годы на контркультуре и никогда не слышавшего о «Трибунале» Наталии Медведевой. Ещё труднее представить человека старших поколений, кому не попадались бы (и не западали бы в душу) русские народные песни, эмигрантские песни, блатные песни и романсы, которые тоже исполняла Наталия Медведева.

А вот представить себе человека, который бы никогда не читал поэзию и прозу Наталии Медведевой, увы, легко. Потому что чтение – беспокойная работа, требующая от человека полной вовлечённости в процесс, анализа и сотворчества. Иной раз приходится даже лезть в энциклопедию или в интернет. Или интересоваться у знакомых: на каком языке написаны те или иные фразы и что за сленговые слова используются?

Если говорить о чисто лингвистическом уровне, то Наталия Медведева – один из немногих авторов, кто успешно работал, скажем так, с высоким и низким штилями, а заодно прививал русской литературе иностранный синтаксис (англо-американский и французский) и обогащал вокабуляр.

В Перестройку и девяностые годы это вообще была новая волна, сравнимая отчасти со штурмовым набегом в Москву литераторов «Южной школы» 1920-х годов – Юрия Олеши, Валентина Катаева, Эдуарда Багрицкого, Исаака Бабеля и пр. У них тоже были особенные отношения с великим и могучим. А вот эмигрантский наплыв на официальную русскую литературу до сих пор осознаётся и изучается по крупицам.

Наталия Медведева как прозаик – сама ярость и нежность, жёсткость и сентиментальность – постоянная борьба противоположностей. Даже, выражаясь современным языком, перманентный неймдроппинг нет-нет да и сменяется погружением, иногда и в поток мысли, – в наиболее интересную ей фигуру. Медведева не скупится на живые портреты, не стесняется в выражениях (ей хочется записать так, как было сказано, не прикрываясь литературностью и художественностью, которые могут всё испортить), не знает рамок приличия/неприличия (подобный дуализм вне её эстетических установок). Иные литературоведы называют всё это не иначе как dirty realism, то есть «грязный», максимально натуралистичный реализм.

«Моя борьба» одним названием заставляет услышать шелест алых со свастикой знамён. Нерв романа – отношения певицы ночного кабаре и всемирно известного писателя – лишь одна из струн, на которых играет Медведева.

Остальные – это, во-первых, тонкая работа с жанром книги (помимо художественного повествования даются дневники, наряду с ними появляются вставки под названием «Крок хоррор» – ночные видения, ужасы, которые мучают героиню во сне и наяву)… Во-вторых, отталкивание от имени Наталия, и в романе это объясняется тем, что Лимонов написал роман «Палач» (абсолютно художественный, но с автобиографическими детальками), в котором наделил возлюбленную главного героя биографией Елены Щаповой и именем Медведевой; поэтому не Наталия, а Мария, даже – просто Машка. В-третьих, как ни крути, «Моя борьба» – это своеобразный ответ на роман «Укрощение тигра в Париже», женское видение сложной ситуации в любовных отношениях. В-четвёртых, россыпь не менее интересных, чем главные герои, персонажей эмигрантской жизни, французской и мировой культуры – от Владимира «Толстого» Котлярова и Константина Кузьминского до Алёши Дмитриевича и Сержа Генсбура. И, наконец, в-пятых – внутренние разговоры главной героини и автора: они случаются редко, на фоне колоссального стресса, но, если случаются, приковывают к себе внимание.

Как говорится, несколько струн, семь известных человечеству нот, а получается гипнотически-привлекательная музыка. То есть – большая художественная литература.

«Что за противная баба она была…» – не столько рассказ, сколько пролегомена к изменениям в отношениях Медведевой и Лимонова. Они и так были, мягко говоря, сложными, сумасшедшими, циничными, постоянно на грани. Но данный текст, пожалуй, первый, где романтический флёр уступает место трезвому взгляду.

«DJ Limon» – печальный фельетон о жизни, уже политической, в девяностые годы. Для Медведевой, судя по всему, отношения закончились ровно в тот момент, когда Лимонов перестал быть писателем и стал политиком. Это время – действительно большой перерыв, когда он практически не писал художественных текстов, тем более – знаковых художественных текстов. Уже последующие книги и поэтические сборники, написанные в тюрьме, Медведева отказывалась воспринимать. «Анатомию героя» называла не иначе как «Патологии ненависти», «Книгу воды» – «Просто добавь воды!», а по поводу «Книги мёртвых» сокрушалась: раз писатель «наврал» с три короба про неё, что же он мог позволить себе рассказать о других?

Неотправленные письма в Лефортово публикуются впервые. По сути, они являют собой писательскую кухню, на дрожжах которой выросла книга «Мой любимый» про отношения с Сергеем «Боровом» Высокосовым, солистом и гитаристом «Коррозии металла». В последней тоже периодически встречается фигура Лимонова, но всё-таки на общем фоне. Чтобы читатель глубже прочувствовал «мелодию общей судьбы», и этот текст даётся с нашими комментариями.

Для тех, кто ещё не читал Наталию Медведеву как прозаика, «Мой Лимонов» многое объяснит, а заодно обоснуется на книжной полке, найдя своё – законное – место.

Редакция «КПД» выражает особую благодарность тем неравнодушным людям, без которых данное издание было бы невозможно, а именно – Сергею Высокосову, Сергею Беляку, Диане Королёвой, Дмитрию Ларионову, Михаилу Васильеву и рыцарям щита и меча, которые способны оперативно решать самые нестандартные задачи.


Олег Демидов

## Моя борьба. Давным-давно в Париже

> Борьба за мужчину всегда превращается в борьбу с мужчиной…

> (Из американского блюза)

### Часть первая

Она увидела лохматые полы штанин этого мудака, скосив глаза, опущенные на «Террорист Шик»[1]. Мудак волочил ноги, идя к ней.

В этой оркестрово-помойной, но ещё не совсем нью-йоркской яме станции метро «Шатле» на первой линии, по субботам, около 22 часов, тусовались в основном музыканты. Они занимали все сидячие места, окружив себя гробами усилителями, которые возили на багажных колясках. Они тренькали на гитарах, дули в саксы, орали в микро, завёрнутые посудомоечными губками, орали друг другу с одной платформы на другую, перебегали рельсы, зная, где можно ступать. Редкие – выжитые музыкантами – клошары демонстрировали изуродованные части тела: кусок отмороженной лодыжки или просто сизо-свекольную физиономию – и лежали, кто обоссанный, кто ещё нет, за сидениями, ближе к стене. Время от времени билась бутыль и, если не пустая, сопровождалась «merde… conard… ta gueuille!» Туристы в ожидании поезда по направлению Жорж Сенк – в «Lido» – не успевали их разглядеть, чтобы возненавидеть или пожалеть: поезда до 22 часов ходили довольно часто.

– Дай сигарету!

Мудак уже стоял совсем над ней, и она поглядела на него ярко накрашенными глазами из-под полей полуковбойской шляпы. Он был наглым, пьяным и гадким.

– Я не курю.

Только что она раздавила сигарету носком туфли, которой теперь покачивала, положа ногу на ногу. Под полами серого пальто-макси видны были ажурные чулки. Она опять смотрела в книгу: «Терроризм, таким образом, это не призрак, который должен – по своим целям – преследовать нас, но это есть спектакль, к которому мы принудительно привлечены». Мудак сделал ещё один шаг к ней. В туннеле уже шипел подъезжающий поезд. Мудак, не размахиваясь, спихнул с неё шляпу, и та ровно покатилась по платформе. В волосах её были бигуди.

То есть это были не бигуди, а волосы были свернуты колечками и скреплены шпильками, так что вся голова была в металлических крючках. Поезд уже ехал вдоль платформы. Никто не обращал внимания на её шляпу. Кроме пары в «Lido» – она в норке, он в кашемировом пальто, у неё жемчуг, у него кашне, она сильно напудрена, он забыл использовать афтер шэйв, лицо шелушилось – они задержались и не входили в поезд.

Она уже стояла – одной рукой прикрывая волосы, а мудак – к ней спиной, уходя. Она была выше его на голову. «Террорист Шик» уже лежал в сумке, висящей на ремне через плечо, и она уже наклонялась за шляпой, в то же время переворачивая кольцо на мизинце. То, что осталось от кольца, – камень выпал, и теперь только серебряная часть его – оправа с острыми зубцами – ярко блестела. Обычно она носила эти зубцы вбок, но сейчас переворачивала вверх, к тыльной стороне ладони. Она уже начала отсчёт времени перед тем, как закроются двери поезда: сигнал-гудок длился ровно восемь счетов. Пара вошла в вагон. Шляпа была уже у неё на голове – три, четыре… Мудак повернулся к ней. Она размахнулась и, сжав кулак, так что кольцо, то, что от него осталось, смотрело прямо ему в морду – шесть, семь… – со всей силы дала ему в скулу. Восемь. Она была уже в вагоне. Он упал, сначала попятившись и не удержавшись, наступил на лохматые полы штанин пятками, так и лежал там. Где её шляпа минуту назад.

Она негромко ругалась по-английски – «факин сакер, бастард!» – поправляя на голове шляпу. Лицо было красным и слегка влажным. И она чувствовала, как бегут тоненькие струйки пота под мышками, по рёбрам, к талии. Пара – в «Lido» – стояла у металлического вертикального поручня. Американцы, они улыбались, узнав английский, и смущались из-за ругательств.

Она оглядела вагон. Одинокие девушки «игрались» ремешками сумочек, тётки обнимали сумки, будто вторые животы. Из чьих-то наушников вокмэна бил бас, включённый на бустер. Никто ничего не заметил либо уже забыл. Она села на откидной стульчик, рядом с юнцом в коже. Он, видимо, не забыл, или ему было скучно.

– Вы откуда, не из Бразилии?

«Начинается», – подумала она. Он спросил по-английски, но она ответила на французском: «Почему это я должна быть из Бразилии?» Юнец был очень коротко острижен. Он будто помял что-то во рту и спросил: «Вы не трансвестит?» Дать в морду прямо в вагоне она не решилась. Да и вид его был жалок. Тем более, оказалось, что через месяц он идёт в армию. «Хуй с ним, может, его там на манёврах подстрелят», – подумала она. На «Франклин Д'Рузвельт» она успела посмотреть на себя в зеркала каких-то шкафов на платформе. Она вышла на Жорж Сенк, вместе с парой в «Lido», пожелав юнцу стать хорошим солдатом: «Для этого надо поменьше говорить, boy»[2].

Она всё никак не могла запомнить – за три года, – где же ей надо выходить со станции, чтобы оказаться на нужной стороне Елисейских. И всё время выходила на другую сторону. Оказываясь среди автобусов, привозивших пары большими группами в «Lido». Или просто на Поля. И надо было ждать, пока проедет поток машин, и другой, сворачивающий с авеню Жорж Сенк, не попрёт на Поля. И она стояла, обычно среди туристов, дёргающихся туда-сюда, не знающих – перебегать или нет: светофора не было здесь. Видны были уже неоновые красные буквы кабака в маленькой улочке, куда она и шла, спокойно перейдя дорогу, а за ней бежали и туристы, доверяя её уверенной походке вот уже третий год.

* * *

Издали она видела стоящих на двери вышибал – в сапогах, чёрных штанах, заправленных в сапоги, в рубахах а ля рюс. Югослава и румына.

Обмениваясь «бон суар… са ва… са ва…», она сама открывала тяжёлые двери – они так и стояли в своих, то есть в выданных им сапогах, и поигрывали поясками, повязанными на рубахах. Что-то успевали спросить, на ты. Но она уже шла вниз обычно. Уже была в вестибюле. Перед стойкой стоял старый цыган, Алёша Дмитриевич[3].

– А, ну что, моя Маша, идём, моя хорошая, зарабатывать, – и Дмитриевич шёл вниз, ещё по ступенькам.

– Меня опять обозвали трансвеститом! – сообщала Маша с ярко накрашенными глазами полькам, работающим в вестибюле.

Они смеялись, махали руками: «Что ты хочешь от этих штрумпфов[4]?», а Маша шла вниз.

Она оказывалась на втором подземном этаже, где и находился кабак, начинаясь баром. А вернее лаковыми ботинками метрдотеля, которые она видела первыми, спускаясь сверху. И он тоже видел сначала только обувь спускающихся. И её лаковые туфли видел – и по ним определял: как она? Это значило: не напилась ли она до работы, не слишком ли она возбуждена. У метрдотеля была сумасшедшая мать и сумасшедшая жена, сам он работал в кабаке уже двадцать лет и тоже, наверное, был не совсем нормальным. Если у него было плохое настроение, он мог и без туфель – без определения по туфлям «как она» сказать: «Вы уж сегодня отдохните. Завтра попоёте». Она была певицей кабаре.

* * *

– Здравствуйте, Вячеслав! – приветствовала она метрдотеля.

– Быстренько, быстренько… сейчас уже начинаем, – улыбаясь, сказал Вячеслав, решив, что она «нормальна». Или просто из-за сносного сумасшествия двух своих женщин дома. Из-под лампы за баром донеслось что-то про украденный карандаш. «Добрый вечер, Мишель!» – говорила певица кассирше и опять спускалась по ступенькам, ещё ниже.

Мишель должна была бы работать в притоне: она бы знала о своих девках всё. У кого когда менструация, у кого задержка, кто её обманывает, а кто дура, не умеет обмануть. Кассирша сама была будто бывшая блядь. Она, как ворона, облитая водородом, сидела в углу у стены, за стойкой, глядя поверх очков, и орала на официантов, которые все называли себя метрдотелями. А Вячеслава – артистическим директором. Ещё он чистил столовые приборы, в кабинете над ложей, где переодевалась певица. Он вздыхал там тихо или просто сидел молча, закрыв, видимо, глаза.

В ложу певица и спускалась, пройдя мимо туалетов, зайдя в маленький закуток, где слева был кабинет, а справа дверь в ложу, начинавшуюся… ступеньками вниз. Крутыми, без перил. Там было сыро и затхло. Стояли железные шкафы – как в спортивных раздевалках на заводе «Рено» или на заводе им. В. И. Ленина. И плечи пальто не вмещались в шкаф. Певица снимала шляпу и вынимала шпильки из колечек волос. Потом она слегка приседала – старое зеркало висело низко над столиком в итальянскую шашечку, в пудре, – и расчёсывала волосы щёткой: огненно-пушистые, по плечи.

Кипучая, могучая,
Никем не победимая,
Страна моя, Москва моя,
Ты – самая любимая?

О, нет! Это не патриоты-сталинисты тридцатых, которые заявят в конце восьмидесятых, что они были под гипнозом. Это не репетиция пьесы «Победивший коммунизм» в клубе партии альтернативного коммунизма. Так каждый вечер открывает на Елисейских Полях свой спектакль «Столовая им. Стеньки Разина»! Это вон тот тип, во втором ряду поющих, седой и зевающий, так назвал «ле плю селебр» ресторан, кабаре рюс.

Утро красит нежным светом
Стены древнего Кремля.
Просыпается с рассветом
Вся советская страна.
Холодок бежит за ворот,
Шум на улицах сильней…
С добрым утром, милый город,
Сердце Родины моей!

Солист, поющий эти строки из вечера в вечер, свыкся с тем, что Родина, которую он оставил при неизвестных обстоятельствах – во время Второй мировой войны, – это что-то расплывчатое. Как и его фигура – рост под два метра, вес – сто с лишним кг, волосы крашеные. Пузо солист Борис придерживает алым кушаком и руками. По левую руку от него маленький мужичок-сморчок. Под шеей у него большой бант. Он прикрикивает негромко хору: «Пойте, вашу мать!» И хор лениво запевает припев:

Кипучая, могучая…

Сам мужичок не поёт, а, надменно приподняв коричневое лицо, взирает на зрителя, хмуро сдвинув старческие – длинноволосые – брови. Рядом с ним стоит самая большая – высокая – девица хора. Каждый вечер её глаза непроизвольно направлены на нос Алёши Дмитриевича – мужичка. Прожектора освещают торжественно торчащий на его носу длинный волос. В детстве эта девица хотела быть косметологом. Стоя рядом с Дмитриевичем, патологическое желание пробуждается в ней – вырвать волос.

Артисты – их дюжина – стоят как бы в низинке, вдоль задника отсутствующей сцены, задрапированного волчьими хвостами и бархатной, красной, конечно, тканью. Эта низинка-зал возглавляется круглым сидением с конусообразной спинкой, завершающейся лампочками в колпачках – церковных луковках. То есть не солист стоит в центре зала-низинки, а это вот сидение с лампочками. Что закономерно в «Разине».

На верхней ступени к залу покачивается с носка на ступню артистический директор. «Дети… дети…» – говорит его мягкое лицо, хотя поза – руки за спиной, покачивание – больше подходит главнокомандующему, наблюдающему действия своей армии. Параллельно ему другой директор – маленький. Поэтому он не в смокинге, а в русской рубахе. Так вдвоём они покачиваются наверху. И так внизу открывают спектакль артисты.

Вот за рядами поющих пробежала ещё одна большая женщина в тафтяной юбке – за опоздание на «Кипучую» иногда вычитают 50 франков. Это зависит от настроения дирекции. От настроения польских артистов хора зависит, поют они «Москва моя!» или «Варшава!». Шеф балалаечного оркестра, длинный, как гриф, Лёша, стоящий чуть позади нашей певицы Маши, обычно подмигивает: «Ещё Польска не сгинела, но бардзо смердит!» – и беззвучно хохочет, откидывая голову по-детски назад.

С последними аккордами песни артисты начинают проталкиваться к выходу с эстрады. Первым убегает седой и зевающий. Женщины придерживают свои нелепые кринолины. В них они могли бы позировать как куклы, которых сажают на чайники. Такие куклы и стоят по всем углам ресторана, в низинке.

Место, куда проталкиваются артисты, это балкон. Отделён он от залы шторой. Красной. Когда в ресторане много клиентов, артистический директор прибегает своей пингвиньей походкой и тихо быстро шепчет: «Открываем, дети. Открываем…» Вызывая недовольство и переполох. Женщины застёгивают расслабленные корсеты и молнии, убирают со столов мешки с медикаментами, косметикой, книгами. А самая большая – тетради. Она написала здесь несколько сборничков стихов, переплетённых президентом движения вивристов[5], знаменитым больше по своим перформансам в голом виде – Толстым[6]. Здесь она писала свой первый роман, который никто пока не хочет издавать. Ещё она приносит сюда листы из дневника, из синей пластиковой папки, привезённой когда-то из Лос-Анджелеса, где она прожила восемь длинных лет. Ей не нравится, когда говорят, что она из Советского Союза. «Через четыре года будет ровно полжизни, как я живу вне СССР. Если учесть, что первые десять лет мы не очень-то соображаем, кто мы и где мы, то можно считать, что большую часть сознательной жизни я прожила за границей». Это не мешает ей тем не менее быть иногда очень русской: как и В. В. Розанов, она не любит всех, кто ругает русских, в том числе и Рейгана, но себе их ругать позволяет.

Основное занятие артистов – выяснение с официантами, кто важнее. Официанты ругают артистов за то, что те мешают им работать, артисты ругают официантов за то, что те мешают им петь. Ещё артисты бесконечно ругаются из-за микрофона, которым управляет Мишель. Пульт находится как раз сзади неё. Время от времени, на протяжении вечера, не глядя, она вертит какие-то ручечки. Ругань эта продолжается вот уже десять лет. Главное же действо вечера – питьё чая. Чай все приносят свой. Это может шокировать – «ле плю селебр» ресторан не может угостить чаем?! Но если подсчитать выступающих, то певцов окажется только душ двенадцать, музыкантов – человек двадцать… Впрочем, могли бы поставить гигантский самовар.

До спектакля играет оркестрик из пяти-шести человек. Все они довольно старые уже люди. Седые головы, лысые черепа или черепа, прикрытые париками. Горбатенькие и артритные – как только скрипочки в руках держат?! Они пиликают отрывисто и быстро. Бжик-вжик! Будто торопятся поскорее закончить. С этим оркестриком, который ходит по залу-низинке перед столиками, поют четверо. «Влядик!» – обычно кричит их шеф-поляк, и Владик бежит, не успев закончить зевок:

Аааааа! Под сосною, под зеленою
Спать положи-ыыте вы м-няаа!

Он наклоняется перед столом и глядит в глаза даме:

Калинка-малинка, калинка моя!

Вот он возвращается и «падает» на диван около стола. На возвышении, в кромешной мгле стоит этот стол, в норке будто.

– Ой, бля… Каждое говно считает себя, ёбанный в рот! Дал десять франков! Охуевшие люди… Мы что, в метро? Приходят платить тысячи за ужин и дают музыкантам десять франков! Таких пускать нельзя! – он опять зевает «Ваааа» и кончиками пальцев трогает язык.

Дмитриевич, увидев, подмигивает Маше. До этого он разглядывал прожжённую сигаретой маленькую дырочку на рубахе – «Я цыган! Мне можно!» – в зеркало, у которого всегда сидят Муся и Миша. Неразлучная пара пожилых, мягко говоря, певцов. Дмитриевич подходит к нашей певице и говорит ей так, что всем слышно: «Он, наверное, опять чью-то острую пизду лизал!» Машка кричит: «фуі», Муся машет руками.

– А ты не овладела ещё французским языком?.. Я тебя научу, смотри, – Алёшка берёт спичку и, вставив её себе между верхними и нижними зубами, быстро-быстро просовывает язык то слева, то справа от спички.

«Алёша, хулиган», – говорит Муся, берёт два бокала с мешочками чая и идёт за горячей водой. Владик крутит пальцем у виска. «Полюшко!» – орёт шеф оркестра, и в низинку бежит польский певец Янек.

Артистический директор приходит проверить, всё ли на месте. Он идёт в темноте, приглядываясь, и объявляет: «Сейчас начнём, пожалуй…» Если он в духе, то может сказать, кто придёт: «Ду-ду будет. Но вы уж потише, не как в прошлый раз», – обращается он к Машке. Певица отрывается от тетрадки – раз придёт Ду-ду (неизвестно, фамилия это или прозвище клиента, скупающего все розы у полек), то она заработает пятьсот франков. И выпьет шампанского.

– Ну, опять бардак до пяти утра! – говорит Дмитриевич.

А Владик бежит уже вниз, проверить, пришёл ли главный шеф оркестра, чьё имя светится неоново-красными буквами на улице, над входом в ресторан. Сообщить «боссу», как называет его Владик, что придёт Ду-ду… Обычный вечер начался.

* * *

«Выстирала колготки и трусики, повесила на радиатор, и так сразу Родина вспомнилась! Или сама я, будто как Родина, смотрю грустной улыбкой на комнату сестры… В Советском Союзе всегда у людей в комнатах висели постирушки на батареях. Во всех французских фильмах 60-х – всегда есть кадр с капроновыми чулками в ванной, в комнате. Секс? А в СССР их спешно снимали, прятали, если приходил кто-то посторонний, неожиданно. Русские – гордые, не хотят, чтобы их постирушки кто чужой увидел. А может, это не гордость, а провинциальность?

Вчера, возвращаясь из кабака, опять видела грузовик с людьми, собирающими вот уже двадцать лет картон в Сантье. Один – на подножке, у задних колёс. Баба – наверху, трясётся на картоне. Третий рулит. Пустынная, продуваемая ветром Реомюр в тусклых огнях фонарей, и только их грузовик несётся как сумасшедший; юбка бабы развевается, тот, что на подножке, рукой машет, что-то кричит шофёру, который то правее, то левее рулит после литра красного, рабоче-крестьянского. И никого. Я за ними, и как будто экран – ветровое стекло такси – со старым фильмом передо мной. Они нравятся тем, что из прошлого, из старого Парижа. Этим и Париж нравился. Тем, что после Америки оказался таким человечным.

Бабульки на почту, помню, выбегали, на Франк Буржуа со своих кухонь, пахнущих пуаро, – в старых тапочках со смятыми задниками, в передниках с заплатками. Такие бабульки были и на Родине! Они там так же вот выбегали к подворотне, когда приходил старый точильщик. Моя бабушка носила ему громадные ножницы точить, которыми кроила для нас – мамы и меня – капризуль, которыми отрезала плавники у карпов и усы у сомов. Тогда были и карпы, и сомы… А точильщик был в кожаном переднике, с прилипшей к нижней губе папироской в углу рта – и искры-брызги от его наждачного колеса летели, он жал на педальку и точил молча, точил… Здесь ещё кричат, кричат стекольщики под окнами? Ой, миленькие, не исчезайте, кричите, будьте! И мужички в старых кафе – они такие же здесь пьянчужки, как и на Родине. И люди ходят с авоськами. И бабушки, головы задрав на цены, головами на цены же и качают.

Сейчас, когда никто не ждёт меня дома, я иногда так спешу – ещё звучат последние аккорды коды моей песни, а я уже несусь в подземелье переодеваться, наверх к кассирше – свёрнутые бумажки в ладони, ещё вверх по лестнице – бумажки разворачиваю и на улицу: „Такси!“

А я его ещё Пумой[7] называла. Как футуристы Хлебникова! Голос у него, как у всклокоченного петуха. Он в злом настроении – хотя утверждает, что у него не бывает настроений!!! – из-за денег, которых всё меньше, из-за проблем с книгой, из-за прыща, который выскочил, из-за выпавшего зуба. Разговаривает, как забияка.

Сколько раз я давала себе слово не звонить ему и всё равно – иду, звоню…»


– Greenwich mean time ten o'clock…

Так начинался каждый её день, с кофе и дневника под включённое уже радио, международной службы Би-би-си. День, правда, мог начаться и в три часа. Но грозившийся прийти месье Ду-Ду не появился, певица не напилась, не осталась в кабаке до пяти утра, а вернулась в 1.55 ночи.

Она жила в этой квартире вот уже год. И вот уже полтора года как жила одна. Этот самый «Пума», «забияка», занимал основное место в её жизни. Разойдясь с ним по собственной инициативе, певица никак не могла ему простить, что он не пытался тогда остановить её. Или не могла простить себе, что не ужилась с ним? С ним – с любимым её поэтом и писателем! Где-то она себе записала, что в романе, который напишет о нём, до последней страницы не скажет, что он писатель. В отместку! Себя она писателем тоже не называла – хотя получила уже гонорар за опубликованный рассказик. Но то ли чтобы быть отличной от писателя, то ли из-за комплекса неполноценности – который, в свою очередь, был вызван комплексом повышенного уважения к писателю – она всегда представлялась певицей и только. Но опять же – не певицей кабаре. Зная всю закулисную жизнь «Разина», ей было стыдно перед собой, что и она там, с ними, из вечера в вечер.

Вот он, этот белый стол, подаренный тоже писателем, осторожным Д. С. Кухонный, видимо, столик беленький – завален тетрадками и папками, листочками вокруг пишмашинки. Стоит у стены под двумя лампами, из этой же стены торчащими, изгибающимися на тонких проводах-шеях. Ты всё собираешься написать роман о писателе, но только когда тебе становится страшно, как после хемингуэевских «Снегов Килиманджаро», ты бросаешься к пишущей машинке и стучишь, дубасишь по ней громко и зло, навёрстывая упущенное. Но рассказы никак не оформляются в роман, и, как говорила Гертруда Стайн, – «non асcrochable», то есть нигде их нельзя использовать. Это писатель уже написал о вас роман. Этого она ему тоже не может простить. И каждый раз, вспоминая об этом, её охватывает чувство оскорбления – «вот и я, я тоже стала одним из его проходящих персонажей!» – как волна, накатывает обида, и она буквально потеет, краснеет, звереет… и обычно напивается. Вместо того чтобы написать свой роман!

Она скажет, что написала уже, но никто не рвётся его издавать. Три отказа от французских издателей, два от русскоязычных. Писатель успокаивает её обычно тем, что сам, мол, получил тридцать два отказа на первый роман. Но ей-то что? Что нам примеры других?! И сам писатель мог бы вспомнить своё чувство обиды и ненависти, когда его успокаивал И. Бродский – ничего, мол, старик, и тебя напечатают. «Когда, когда, когда?» – хочется орать певице на такие «успокоения». «Я ведь меняюсь, расту, учусь. То, что было написано два года назад, кажется уже детским… Несправедливо это!» Несмотря на то что певица была довольно циничной девушкой в свои двадцать семь лет, она-таки верила в справедливость.

Вот она садится за стол, окутанная в вечный клуб дыма американской сигареты, и стучит, стучит по «Олимпии Делюкс», ленту в которой давным-давно надо было бы сменить.

Крок Хоррор

Я мечтала, чтобы он объелся жареной колбасой, чтоб болел у него живот и чтобы он был уже в постели, натянув одеяло до подбородка, в полудрёме. Но он ждал меня, потому что еды в доме не было.

О, если бы он объелся, как однажды! Тогда я, правда, летела к нему, напевая:

Edie baby, it's me crocodile!
Edie baby, undo your fly?

Я взмокла тогда от бега – по рю дёз-Экуфф, выйдя на Риволи из такси – и от возбуждения, от ощущения уже даже его тела.

Edie baby, limone moi,
We gonna have a lot of tra la la!

А может, он просто не хотел меня тогда? Он лежал, постанывая, держась за край одеяла, натянутого до кончика носа, которое мне хотелось сорвать с него. Но я тихо легла тогда и долго не могла заснуть из-за его храпа. А сейчас он хотел есть. Он ждал меня.

Я иду в темноте, не найдя кнопочку, чтобы включить свет, ползу плечом по стене, вверх по лестнице. Плечо будет белым из-за крошащейся штукатурки. А висок – красным. Стукаюсь им о стену и, потрогав, чувствую липкое – кровь. Но боли, как всегда, не чувствую. Может, мне легко будет покончить с собой, раз не чувствую боли? Я держу уже ключ в руке. Обеими руками его держу. Или держусь за ключ? И я чуть не плачу – потому что знаю: никогда мне не попасть им в замочную скважину! Вот он описывает круги вокруг неё и, задевая, зловеще скрежещет. Как громко! Я задерживаю дыхание, но ключ не слушается и опять кружит вокруг скважины замка, я опять задерживаю дыхание и на выдохе – три пива, портвейн, виски, опять три пива – дверь открывается изнутри.

«Это так ты сходила за едой?!»

Он стукает ладонью по старому комодику. Когда он зол и кричит, то похож на солиста Краснознаменного ансамбля песни и пляски Советской Армии. На запевалу «Калинки-малинки». Его голос почти фальцетом звякает по барабанным перепонкам. По телефону ему говорят – мадемуазель. Но он больше похож на украинку. Вот он – она, Лизавета, – выходит на босу ногу из только что выбеленной, выскобленной украинской хаты на двор. Слюнявит большой палец, проверяя наточенностъ ножа, и крошит лук. Вот он – она, Лизавета, – берёт в руки топор и колет дрова. Мелькают из-под раскачивающейся юбки коротковатые ноги. Взмокнув от работы, Лизавета выливает на себя ушат воды. Переодевается в рубаху, вышитую по вороту и низу рукавов крестиком, расчёсывает волосы на пробор и усаживается на скрипучую лавку. Открыв свою заветную тетрадку, Лизавета лизнёт химический карандаш и напишет:

Кухарка любит развлеченья.
Так, например, под воскресенье…

«Алкоголичка чертова! Вместо того чтобы идти к своей цели, я должен воспитывать тебя!»

Чёрно-белые шашечки пола, как в калейдоскопе, – то соединяются, то разъединяются. Я иду в ванную комнату, картонный закуток, где всегда сушится бельё вдовы сицилийского мафиози. Или необязательно вдовы – они всегда в чёрном.

– Ты принесла в мою жизнь только грязь!

Он спускается по двум ступенькам в свою комнату и закрывает за собой дверь. Я иду в грязно-голубую спаленку, и тут раздаётся звонок в дверь, неуверенный, будто ошибочный. Я прячусь в спаленке. Вообще, я живу в ней. Это моя комната. Для него она прокурена и темна, мрачна и не весела. В ней всегда слышно, как кто-то играет наверху на пианино. Ещё и ещё раз повторяется пассаж «Старинной французской песенки» Чайковского. Как грустна она! Иногда мелодия сменяется какофоническими звуками, ударами всей ладони по клавишам или звуками, будто кто-то водит своей мордой по клавиатуре. А может, не своей?

Он рванул дверь спаленки, и занавесочка с её оконной части слетела.

– Ты охуела совсем! Ты за собой хвост привела. В следующий раз ты приведёшь убийцу!

Он уходит опять. Тихо. И только слышно, как скрипит табурет. Он сидит за столом, перед пишущей машинкой, рядом с неотапливаемым – по своему собственному решению из-за страха пожара – камином, в накинутом на плечи ватнике из KHR, в американских армейских брюках и подписывает смертные приговоры Рейгану, Тэтчер, Папе Римскому, Горбачёву пока нет, Миттерану тоже нет, тот отказался участвовать в «Star Wars», всему «козьему племени», всем «недотыкам и старым жопам», которые сидят на них десятилетиями, чтобы издать пару книжек.

Самое большое его несчастье – отсутствие своей банды. Все кажутся ему избалованными и ожиревшими, клюнувшими на удочку мнимого прогресса, искусственной цивилизации. Но боролись бы японцы за Кубу под предводительством Фиделя? Кубинцы вошли бы в армию к Мисиме? Все они принадлежали – племени, роду, языку, Родине. Да и кто сегодня добровольно идёт в армию?! А он сам, саморучно из своей жизни создал армейскую казарму. Кто самовольно превращает себя в солдата? С лишениями, которые следуют за званием. С той только разницей, что в терроризме разрешён секс. Но и его надо убрать! Он расслабляет, потому что удовлетворяет. Боец должен быть недоволен. «От чёрного хлеба и верной жены / Мы бледною немочью заражены…» – как писал поэт, в честь которого и был назван он[8].

Мне грустно, и я иду к нему. Тихонько открываю двери в комнату на две ступеньки вниз. Он в жёлтых трусиках, кедах – дыра на дыре – две гантели в одной руке. Так он выгоняет из себя злость.

Встал перед зеркалом – боксёра поза:
– Я победю вас – куча навоза!

Без очков его глаза похожи на глаза моей любимой собаки – сибирской лайки. Только не ледяные серые, а цвета хаки. Военного мундира ему бы понравилось больше. Почти волчьи. Сосредоточенный над чем-то, он сжимает свои и так малозаметные губы. Бескровные, они приобретают цвет после бесконечного чая – по десять чайников за день. После щей. Но не тех знаменитых щей, которыми открывается его первый роман[9]. Те в простонародье называются пустыми. При мне он варил тройные. Из трёх сортов мяса! Жирные. И губы блестели тогда. Ещё от oral sex…

Я бы пожертвовала для него несколькими сантиметрами своих ног. Но он бы отказался – лишить себя возможности как раз на эти несколько сантиметров раздвигать мои ноги?! Хотя он вздыхал иногда о своей татарской фигуре, доставшейся от мамочки. От неё же он унаследовал острые косточки скул.

Я что-то лепечу – язык задевает зубы и нёбо – о том, что мне плохо, что я хочу к нему, с ним… Очки он надел, как только я вошла. Как что-то защитное.

– Слушай, уйди отсюда, а?

Я не хочу уходить и продвигаюсь к дивану, к ложу у стены. Он начинает звереть и кричать: «Вон из моей жизни!». Я пытаюсь защищаться, но только ругательства вылетают из моей пьяной глотки. Он хватает с камина своё любимое белое зеркало и ударяет им о край камина. Согнувшись, он доламывает его руками и кричит мне: «I hate you!» – и тут же бежит за метёлкой и совком, за мусорным ведёрком. Он собирает осколки зеркала и кричит: «I hate you!». И собирает осколки. Даже в злобе он остаётся разумен. Он ломает вешалку, валяющуюся на кресле. Оказывается, она деревянная – под чёрной краской видно мясо-дерево вешалки. Он ломает её о колено и тут же собирает её на совок и бросает в ведёрко. «I hate you?»

Он стукнул меня в живот. Не прямым ударом, а как-то снизу. И даже сам при этом присел. Не больно, но неожиданно. Я сгибаюсь и сажусь на диван, уперевшись затылком в белую картину во всю стену. Она называется «Анеле», её написал калека-японец, её принимают за экран для слайдов, она принадлежит Анеле. Сама «Анеле» висит на другой стене… Я кричу что-то ругательное, и он ударяет меня по голове. Как стучат в пивных барах по деревянным столам кулаками, и кружки с пивом подскакивают, и пена выплескивается из них на столы… Слёзы брызжут у меня из глаз, и я бегу на кухню, в картонный закуток, к холодильнику-плите, за льдом.

Солист Краснознаменного ансамбля продолжает петь. Я думаю, что, раз он кричит по-английски, то это неправда. Я возвращаюсь в его комнату и опять сажусь на диван, со льдом на голове. Он выносит ведёрко, из которого торчат обломки, совок и метлу. Я вдруг вспоминаю, что о любви он тоже сказал мне по-английски. Он уже в комнате – натягивает свои армейские штаны. Я ухожу.

На электропечи стоит чайник. Я приоткрываю дверь, только что закрывшуюся за мной, и спихиваю чайник с печи обогревателя. Он подпрыгивает по ступенькам и разбивается. «Вон отсюда!»

Я делаю несколько шагов в темноте, к спаленке, и падаю. Зацепившись, споткнувшись о мусорное ведёрко, почему-то оставленное им посередине комнаты прихожей, на полу в чёрно-белую чашечку. И весь мусор высыпается из ведёрка, и я лежу среди мусора, и к бедру моему прилипает скелетик маленькой копчёной рыбки.

* * *

– Hello, blue leg!

На пороге стоял высокий, тонкий юноша с «мышиной» косичкой на плече и дразняще вертел в руке кассетой.

Открывая двери, певица собиралась наорать на него – за то, что он пришёл утром, когда она пытается писать. Но увидев в его руке кассету…

– Фи-фи! Это mixing? – она втаскивает его за рукав матрасного пиджака в квартиру, которая, в принципе, сразу начинается комнатой: коридорчик-прихожая настолько мал, что открываемая дверь полностью занимает его. «Втаскивает» певица Фи-Фи из-за боязни, что на лестничную площадку выбежит… её кот. Она тайно презирает себя за то, что у неё есть кот.

– Да, товаритч! – смешно говорит он по-русски, но общаются они в основном по-английски.

Певица уже поставила кассету и, как говорят французы, осталась со ртом «бэ», что по-русски значит – с открытым ебальником. Можно, конечно, спорить и говорить, что это нецензурное выражение и т. д. и т. п. Но оно существует и подтверждает грубость русского народа, но также и его находчивость.

In Paris there're signs on the streets
For a hundred of passing dogs…

Злой полуразговор, полупение, сменяющееся настоящим и сильным, под безумную музыку с сумасшедшим, ревущим, а вернее, бьющим по струнам басом… «Чокнутые какие-то. Дикие…» – с восторгом слушает Машка себя, как не себя. Не веря, что это она. Не веря, что она знакома с этими музыкантами, которые аккомпанируют ей. Фи-Фи очень кул.

Почему-то он врал ей, что ему двадцать три года. Чему она, с одной стороны, верила – он был инфантильно нежным мальчиком. Иногда не очень умным – на то у неё было несколько примеров. С детской кличкой Фи-Фи, а на самом деле Филиппом. А может, и имя было не настоящим? Он был сыном разведённых родителей – ходил по субботам с мамой на дежёне[10], отца, видимо, презирал, называя типичным читателем журнала «Луи», вероятно, ПэДэЖэ[11]. Денег у Фи-Фи никогда не было. Но была собственная квартира, в каком-то Сюресне, который надо было так писать, а произносить без второго «с», и которую, квартиру, он сдавал, живя в Париже то там, то сям. Не верила она ему о возрасте, потому что слишком уж много всего он успел к своим двадцати трём годам. Во всяком случае, историй у него было о своей жизни невероятное количество. И в армии он уже отслужил. Что певице нравилось. Он, правда, и в армии устроился музыкальным руководителем армейского оркестра. Вообще, он везде устраивался. Благодаря своей нежности. Всегда хорошему настроению и чувству юмора. «Блю лег» – перефраз фицджеральдовской «Блю мун» – было придумано Фи-Фи благодаря вечным синякам на ногах певицы. Впрочем, иногда она грустно поджимала ноги, сидя на постели.

– Конечно, Фи-Фи, кто возьмёт такую группу? Надо сюсюкать педерастично, с улыбочкой парикмахера… А мы… Это же дестрой!

– Но это то, что мы и есть… Ах, какая гармоника, а? – Он сложил пальцы в щепотку и, приложив к губам, причмокнул.

Жест не соответствовал тому, что выдавала гармоника. Она ревела и балдела, захлёбываясь сама собой, и заново ревела. Певица тоже хотела зареветь от обиды, что вот уже год их никуда не берут.

– Фраза вашего Бомарше – восемнадцатый век! – актуальна: «Всё, что слишком глупо для того, чтобы сказать, можно пропеть!» Поэтому так популярны все эти детские песенки про пляж и кокияж[12].

– Э-э, такие песенки тоже нужны, – Фи-Фи сидел на диване и игрался с котом, который не совсем доверчиво, но пришёл всё-таки к Филиппу на колени.

Место, где сидел Фи-Фи, в общем-то, не было диваном в полном смысле слова. Всё в этой квартире было построено бывшим её съёмщиком – пэдэ из Бразилии. Который и взял с нашей певицы 9 тысяч франков за все эти возвышения-ступеньки, образующие: сидения, кровать, открывающиеся и образующие таким образом компартменты для хранения; за обитые деревом стены – как всё замечательно вспыхнуло бы здесь при пожаре! – за полки в стенах, закрывающиеся жалюзи, за обитые линолеумом стены ванной и так далее, и прочее, и тому подобное.

– Такие песни нужны только их авторам, Фи-Фи. Потому что, чтобы написать клёвую песню, надо, конечно, написать какое-то количество посредственных. Но зачем же их передавать по радио?! Занимать ими место в эфире! Лучше бы эфир молчал время от времени. Никто не слушает специально такие песни. Вообще, кто-нибудь сегодня слушает специально музыку – сев в кресло, послушать любимую группу, песню? Все что-то делают, а музыка звучит, создаёт фон, успокаивает одиночек в их одиночестве… как вот мой кот меня своим присутствием успокаивает.

– Он очень симпатичный, твой кот. Очень миленький, – игрался с котом Фи-Фи.

Да, он таки был слишком кул для певицы, Фи-Фи. «Безволие, отсутствие амбиций, самолюбия!» – вот как называл это писатель. Но он тоже был ненормальный, писатель. Он, например, не понимал, зачем люди репетируют. Он хотел, чтобы сразу – певица на стадионе на 100 тысяч! Он всегда говорил о цели, то есть финале, конечной точке. А творческий процесс – репетиции – им не учитывались, во всяком случае, он об этом знать не хотел.

Певица принесла из кухни пиво и стаканы. Они пили, обсуждали её тексты, аранжировки Фи-Фи и возможности, которые были зафиксированы на листе бумаги, – в основном все уже перечёркнутые. Певица показала новый текст под названием «Я – блядь!», и Фи-Фи засмеялся.

– Конечно, тебя не возьмут. Ты хочешь орать, что ты блядь!

– Что за чушь?! Это не значит, что я на самом деле блядь. А даже если это и так, ситуация «я – блядь» куда интересней пляжа и кокияжа и всего подобного «варенья»!

– Ты можешь мне это не объяснять. Объясни, то есть докажи это месье Супле из «Полидор», который даёт деньги.

– Я не против романтичных, душевных песен. Но должны ли они быть такими же «хорошенькими», как и когда тебе семнадцать лет?

У певицы, впрочем, и в семнадцать лет не было «хорошеньких» песен. Восторгаясь эстетством и элегантностью Константина Леонтьева – ничего себе параллельки, философ Леонтьев и рок! – она о себе всегда говорила: «Я грубый придорожный цветок!»

– Вот он вышел в тридцать лет на сцену, а хотел-то выйти в двадцать! И что же – ту же добрую хорошую песню петь?! За годы отказов и непонимания злым, как собака, надо стать! Ну а кто тебя возьмёт злого – не дай бог обидеть зрителя, всё должно быть кул. Или наоборот; в двадцать-то лет ты, может, и был злым, но уж к тридцати понял – надо быть добреньким, поэтому пляж и кокияж.

* * *

«Самая говнястая страна для рок-н-ролла – Франция!», «Последнее сумасшествие – это пытаться петь рок во Франции…», «Если министр заявляет, что ему нравится рок, – последний не существует!» – изо дня в день слышала она эти фразы. Но менять третью страну, тем более что писатель-то жил в этой и приехала певица в эту из-за него, к нему… «Езжай в Берлин, – советовала подруга из Лос-Анджелеса, тоже певица. – Найдёшь там молодых музыкантов!» Певица как-то с трудом представляла, где это она их найдёт – профессиональных, хороших, талантливых музыкантов; будто они ждут её на вокзале, а? Когда же она приедет…

Писатель вообще считал, что она не умеет общаться с людьми. Не дай, мол, бог, ей в тюрьму попасть – погибла бы она там, по его мнению, поругавшись со всеми. Певица всё-таки думала иначе: «Меня бы ценили за голос. Я бы сокамерницам пела, и мне бы прощали мой сложный характер!» Общаться с людьми у неё не было времени, и она защищалась: «Я должна работать! Поэтому я сплю до двенадцати. Пока я выпью кофе, выкурю сигарету, помоюсь и послушаю новости – уже два-три часа дня! А в восемь вечера – собирайся на работу, в кабак!» И, таким образом, у неё и было-то друзей – Фи-Фи, русская подружка-пьянчужка, французская соседка, тоже не прочь выпить, и писатель – любимый.

Филипп сидел, вытянув ноги в штанах с миллионами карманов, молний, заклёпок, и игрался со своим собственным мышиным хвостиком косичкой. Он был полувыбрит по бокам головы, с пушистой чёлкой-бананом цвета апельсина и с косичкой, которую иногда ему заплетала певица. Он хоть и раздражал её своим спокойствием, тем, что не бежит искать им студию, менеджера, продюсера, своим не совпадающим с музыкой, которую делал, характером и темпераментом «ленивца», она хорошо к нему относилась. И была в общем-то рада, что он пришёл и можно… не писать.

Они выкурили джоинт и отправились за продуктами певице, в близлежащий «Монопри». Чаще, покурив, они никуда не отправлялись, а читали… «Красную Шапочку»! Фи-Фи читал певице ужасную сказку Перро по-французски, в которой не было happy end, как на русском. Она заканчивалась тем, что волк проглотил девочку. И была фотография Сары Мун – скомканной постели. Это была любимая книжечка певицы с иллюстрациями Сары Мун, и последний раз Фи-Фи прочёл её четырежды.

Чёрные очки певица носила не из-за принадлежности к року, а из-за ненакрашенных глаз. Фи-Фи надел зелёные – лыжника, которые певица украла в салоне причёсок, в третьем округе, где они и познакомились полтора года назад.

Тогда, в августе, певица временно жила в ателье фотографа, кабак не работал, и целыми днями она писала песни и стихи, пила вино и ходила в студию, где Филипп и записывал её вопли. Там она познакомилась и с двумя другими музыкантами, составляющими группу «Крэдит». Им никто не хотел дать «кредита» за их песни, кроме «Арти Студио», владельцем которой был майор французской армии на пенсии. Франция, воображающая себя оперой, всё-таки была музыкальной комедией и всё время сбивалась на канкан. Певица же ненавидела оперетки и юмористические песенки. Она хотела, чтобы слушатели плакали или сидели бы затаив дыхание, слушая музыку, песни «Крэдита», чтобы они бежали устраивать революции, но только бы не релаксировали, развалясь в креслах с расслабленными галстуками – не от избытка волнений и эмоций, а от жары! Она была суровой девушкой, певица. Семнадцать лет, прожитых на Родине, оставили на ней свою этикетку – Made in USSR. СССР был суровой страной.

* * *

Глядя из космоса на наш атомный шарик, Жан Луи Кретьен утверждал, что можно различить Эйфелеву башню. Что, интересно, представляла собой другая достопримечательность – восточней? Если кружить ночью над Парижем на контрольном вертолёте и застыть чуть-чуть северней от центра города, то внизу окажется… пылающее ущелье. Мигающие взрывы красно-жёлтого будут мешаться с бурой лавой. Если попросить друга-пилота опуститься пониже, то окажется, что красно-жёлтое – это неоновые огни вывесок, а бурое – люди.

Не будь кинематографа, можно было бы долго описывать эту улицу. Но есть уже образ, хранящийся в «картотеке» мозга, созданный кем-то и нами запомненный. И как только назовут улицу, сразу он «выстрелит» на экране в мозгу, в памяти. Итак, вы готовы, карточки-образы рвутся на экран – рю Сен-Дени.

У непарижанина этот образ будет смешан с его местным блядским райончиком, но красочней, «лучше». Потому что «там» всегда лучше. В это хочется верить. Бляди, они, конечно, и есть бляди, но в Париже они… парижские – и коллаж из Ив Сен Лорана, парфюмерии, маркиза де Сада, «Шери» Коллетт, Тулуз Лотрека, мадам Клод. Магазинчики – секс-шопы – обязательно с какими-то специальными парижскими штучками. Сутенёры-макро, уж конечно, настоящие, как в кино: бьющие проституток, отбирающие у них деньги, без сомнения – головой об стену! Деньги же… Нет, здесь французы не считают в сантимах. Единственное место, где о цене говорят коротко. Не переводя на миллионы тридцатилетней давности.

Если вы окажетесь в без пятнадцати десять вечера недалеко от номера 180, рядом с магазином «Табак», то как раз из улочки напротив – улицы Святого Спасителя! – выйдет девушка в чёрной шляпе. Она выходит из номера 13! По улице St. Sauveur каждый вечер в это время. Вы можете проследить. Вот ворота тринадцатого номера дёрнулись и медленно поползли, открываясь, и первое, что вы увидите, – это перешагивающий – в Париже почти всегда надо перешагивать, выходя! – через порог ворот носок сапожка. Полу длинного серо-голубого пальто и поля шляпы.

Обычно она сразу здоровается со «своей» проституткой – той, что стоит рядом с воротами номера тринадцать. Негритянка без возраста, похожая на фамм де менаж[13], всегда имеет при себе рулон бумажного полотенца. Но не только поэтому она напоминает об уборке. В ней ничто не говорит о проститутке, она обычно в джинсиках и красном свитерке, когда холодно – в коротенькой курточке. Наша девушка не понимает, почему та проститутка, то есть – кто хочет такую проститутку? Но та время от времени удаляется с кем-то, обычно таким же скромным, как и она сама.

Наша девушка идёт уверенной походкой, глядя поверх прохожих. Это она так приучила себя – чтобы не походить на ищущую кого-то, зовущую куда-то. Вот она проходит мимо двери рядом с маленьким домашним кафе – там всегда блестит пластиковым плащом пожилая проститутка – и сворачивает на Сен-Дени. Налево. Она проходит небольшой кусок улицы до Реомюра и переходит дорогу, оставляя на углу ненавистное кафе, где малюсенький кальвадос с кофе стоит пятьдесят пять франков. Напротив – ресторан с дарами моря. В это время он обычно уже закрыт. Днём же здесь едят хозяева оптовых тряпичных магазинов и иногда засиживаются за арафом вина оживлённо беседующие проститутки. Наша девушка идёт на угол Реомюра и Себастополя, что значит Севастополя. К метро.

Днём она ходит в другую сторону. К Этьен Марсель. Там, не доходя до улицы начальника торговцев Парижа XIV века, есть… корейская лавочка, и певица покупает в ней вино и пиво. Потому что французские лавочки закрываются на перерыв, а корейские – нет. И арабские – нет. Потому что им надо успеть больше сделать, потому что они приезжие, чужие, а французы – у себя дома. Певица задерживается перед витринами секс-шопов и думает о том, как она купит себе красный корсет с резиночками, чулочки и станет проституткой. Чтобы, наконец, заработать денег. Но она не станет. Из-за характера. Она запросто будет показывать своё недовольство клиентом. Так и скажет ему: «Фу, мудак! Ебаться не умеет!» Или что-то в этом роде: «Убирайся, вонючий! Не нужны мне твои деньги!»

До переезда на Сен Совер она никогда не ходила в этот район. И первое время здесь ей было страшно и нервно. Но теперь она знала, что половина этих жутких мужиков, ходящих взад и вперёд по улице, тоже работают. Помощниками сутенеров-макро, проституток или полиции. Ни разу она не видела, чтобы кого-то били здесь, как в кино. Или чтобы кто-то просто ругался. Здесь было спокойно. И, возвращаясь по субботам, когда таксист отказывался сворачивать на Сен-Дени, потому что поток машин с зеваками продвигался со скоростью километра в час, она спокойно выходила из такси на углу и шла в половине третьего-четвёртого ночи… И никто не приставал к ней. Видимо, её тоже уже знали. Знали, что эта ярко накрашенная девица, появившаяся здесь год назад, работает… в другом месте.

«Почему меня не ангажируют террористы? Сидит Шемон Перес в кабаке, охранников – три человека. Я пришла с большой сумкой – принесла выстиранную наконец-то гигантскую юбку, подаренную Марчелкой. Никто даже не проверил сумку! А у меня могла быть в ней бомба. В перерыве, после „Кипучей“, я могла пойти с Лёшей в бистряк, а бомбочка бы взорвалась. Возвращаемся – ай-яй-яй! Какой ужас! Руки ноги на дороге! Зачем они взорвали монмартровское „Тати“ – там одни арабы, советские. Взрывали бы дорогие магазины – там те, против кого они, – спокойная, уверенная буржуазия. На „Шатле“, посередине платформы, стояла никому не принадлежащая сумка. Люди жались к краям, самым дальним, платформы. И все смотрели на эту сумку. Полицию вызвали. Поезда не было – видимо, передали, чтобы он задержался в туннеле. Когда полиция появилась, у сумки уже стоял на полусогнутых клошар. Он, оглядываясь на всех хитрой мордой, осторо-о-жненько её открыл… и заржал! Там была спортивная одежда, и он стал примерять штаны, ти-шорт и гоготать. Полицейские набросились на него, но он успел спиздить штаны, полотенце и убежал. Всё это, захлебываясь от смеха, я рассказала Вячеславу, придя в кабак. А он смотрел на меня и думал – пьяная она или нет? Мою экзальтированность, жестикуляцию и возбуждённость он часто принимает за опьянение. Всё это его – и людей – пугает. Вчера я-таки была поддатой, но он ничего мне не сказал, метрдотель. Людей пугает сверхэмоциональность?»

– Дети… дети, открываем. Тихо, быстренько открываем! – Вячеслав уже зажигал свечи на столиках балкона.

Артисты нехотя собирали пожитки. Певица убирала листы дневника и толстую книгу о жизни Стеньки Разина, приобретенную у неожиданного букиниста на углу Этьен Марсель и Сен-Дени.

– Ты эту книжку здесь купила? – Алёше Дмитриевичу было скучно.

Его истории, шутки, анекдоты все уже знали наизусть. Певица была самым свежим человеком в «Разине». И ещё – она была оттуда, из CCCР, из России, которую Алёша покинул, будучи мальчиком, одетым в матросский костюмчик.

– Здесь они мою Россию ругают. Не то чтобы я советский, но мою Россию люблю…

– Тихо-тихо, Алёшенька, – Вячеслав уже открывал штору балкона, на который продвигались клиенты, – советские, наши – добавил метрдотель.

Советская группа мужчин в костюмах уже обсуждала, кто где сядет. С ними затесался бывший советский тип из Бруклина, с Брайтон-Бич. Машка их сразу узнавала – обычно на груди у них поблескивали Звезда Давида, знак Зодиака (этот был Девой) и на мизинце был большой перстень с пятирублёвой, времён Николая II, монетой. Настоящие советские, у них на лацканах были значки. Бруклинский пришёл познакомиться с Дмитриевичем. Вот он уже достал свою визитную карточку (со своей фотографией!), а советские товарищи кричат, чтобы им принесли водку («сразу!»), кто-то прихлопывает в такт песни, исполняемой Владиком в низинке для Переса.

Хава Нагила!
Хава Нагила!
Хава Нагила!
У-лю-лю-лю!

Слов он не знает и придумывает на ходу. Дмитриевич смотрит на визитную карточку бруклинского, потом на его Звезду Давида.

– Кто был первым коммунистом, знаешь? Иисус Христос! Он тоже обещал, что всем будет хорошо! – Алёша подмигивает певице, а бруклинский хохочет и уходит к бару, к оставленному там приятелю и коньяку.

– Хава Нагила! – неожиданно Дмитриевич прихлопывает, притопывает и делает пируэт, застывая, раскинув руки в стороны. – Во!

Советский стол обслуживает молодой парень Николя. Русского происхождения. Вот он несёт тарелки с блинами и пытается поставить их перед клиентами. Они оживлённо машут руками, и Николя стоит за их спинами в ожидании. Толстый советский тип оборачивается, хватает из рук Николя тарелки: «Да будь ты проще, парень! Свои же люди!» Николя делает птичье движение головой. Певица хихикает, Николя шепчет: «Валенки» – и уходит.

За круглым столом в норке, как всегда, сидят Янек и бывший оперный, тоже поляк, певец Зденек. Они тихо возмущаются отсебятиной Владика в песне.

– Ну я не могу. Не мо-гу. Стыдно! – Янек опускает свою коротко остриженную голову в руки.

– Бардак! Пивная лавочка! – поддакивает Алёшка.

Тут как раз возвращается Владик. Хохочет: «Он мне подпевал!»

– Владик, ну как можно? Пел бы другую песню! Зачем же так позорить себя?

– Ой, ладно, Янек! Они просили «Хаву Нагилу»! Что же, сказать, что не знаю? Дали, правда, всего двести… А-у! – зевает Владик.

Группа советских товарищей оборачивается, и он кланяется, прикладывая руку к груди: «Здравия желаю!» – почему-то говорит им, гражданским.

Певица курит, сидя рядом с толстым Мишей. Ему больше всех не нравится присутствие клиентов на балконе – это не позволяет ему положить больную ногу на стул. Янек бежит по вызову с низинки и запевает польскую «Варшаву».

– Хуйвенчи. Попизденчи. Жопенчи… – дурачится Дмитриевич, пародируя польский язык.

Зденек оборачивается и, покачав головой, шепчет: «Курва мать…» Певица кашляет от смеха. «Кури, кури – поправишься!» – не унимается Дмитриевич.

– Машенька, Вы бы чай с мёдом на ночь, – толстый Миша.

– Глупости. От мёда только вспотеешь. Вот у меня прекрасный сироп, Машенька, – Муся, бывшая певица оперетки («Я пела все популярные оперет-тки!») показывает зелёную бутылочку в мешочке. – Или вот бон бонки, ментоловые. Надо сейчас осторожно, погода меняется…

Янек уже поёт «Местечко Бельц». Слова он знает. На идише. У него спокойный, ровный, «маленький», но приятный голос. В Польше он был популярным эстрадным певцом, исполнителем французских, итальянских, испанских песен. У него были поклонники – молодые гомосексуалисты. Его, Янека, гомосексуализм незаметен. Только когда он выпивает, может вдруг исполнить какие-то «па» из кордебалета, где танцуют его сегодняшние друзья и любовники. Здесь он поёт в основном русские песни. Оставшись в Париже, он стал исполнителем русских песен. Как и многие поляки. Даже хозяйка ресторана – польского происхождения – владеет русскими (потому что есть у неё ещё один!) ресторанами. Она не может простить русским их прихода в 39-м году, забыв, что сами они, поляки, были в союзе с немцами с 35-го года. Никто не хочет помнить этого, кроме писателя, знающего хорошо историю.

За маленьким польским баром уже стоял Антуан. Постоянный клиент «Разина» лет восемь. Ливанец с узкими плечами и широкими бедрами, с заспанным лицом, с кучей денег, скучающий от бесцельной жизни, не знающий, что делать: плейбой. А может, от того, что жизнь вдруг показала некрасивую изнанку? Раньше жизнь была заполнена планами о поездках в Париж или планами о возвращении в Бейрут. Сейчас можно было ехать в Нью-Йорк или Лондон, но в Бейрут уже нельзя было возвращаться… Певица увидела Антуана и сделала так, чтобы и он тоже её заметил и в конце концов позвал бы. Сидеть за спинами советских товарищей, выпивших уже три бутылки водки («Откуда у них деньги?»), с Мусей и Мишей, с Алёшкиными шутками, ей было скучно.

За стойкой польского бара работали Ирена и Данута. Они готовили кофе, продавали сигареты и цветы, зарабатывали с бутылочки, открытой в их баре. Певицы тоже имели проценты с открытых при них бутылочках. Так как самая дешёвая стоила 1000 франков – получалось около шестидесяти певице, как раз на такси обратно. Когда Антуан был в хорошем настроении, он давал и наличными. От пятисот и вниз. Сегодня он, казалось, был в хорошем.

– Хеллоу, Тони! – с начала знакомства певица разговаривала с Антуаном по-английски.

Антуан целовался с певицей, оглядывал её и делал (или не делал) комплименты. Потом в основном говорила певица. Развлекала его. Рассказывая обо всём подряд – что видела на улице, что слышала по радио или же просто откалывала штучки о клиентах, да и о певцах. Она всегда думала, что, будь у неё столько денег, как у Антуана, – неужели бы она приходила каждый вечер в этот русский старый кабак?! Неужели бы скучала?! Как он – Антуан всегда жаловался, что всё надоело, что нечего делать, что ничего интересного не происходит… подтверждая таким образом хемингуэевскую оценку богатым. Но те, у кого денег нет, всегда думают, что уж они-то нашли бы им применение поинтересней, уж они-то придумали бы что-нибудь эдакое… Антуан махнул рукой – «Шампань!» – и Ирена быстро побежала за бутылкой и бокалами.

Оркестрик заиграл сигнальную – об окончании своей программы – мелодию рваную и дёрганую. Дмитриевич обычно напевал под нее: «Хоп-ца! Хоп-ца дрица! Пизда хуя не боится!», и после неё начинался спектакль. Программа. Странно, что спектакль не начинался сразу после «tableau de famille», как называли коллективное стояние на эстраде и исполнение «Кипучей». Нет, после неё играл мини-оркестрик с мини-шефом. Это было неудобно, потому что надо было прибежать к половине одиннадцатого в полном параде для «Кипучей» и потом сидеть целых полтора часа до спектакля, до своего сольного выхода.

Артисты выступали один за другим, без объявлений. Сами по себе. Они шли, как по конвейеру: вышел – спел – ушёл, вышел – спел – ушёл, вышел – спел… Ничто не оповещало о начале спектакля. Освещение в зале-низинке не менялось, зал не погружали в сумерки. Официанты так же сновали с тарелками и бутылками. Поэтому Борис – первый выступающий – часто орал: «Silence!» Ну силянс же!», так как клиенты, не обращая на него внимания, продолжали есть, пить и говорить. Он часто спрашивал их с издёвкой – никем не понимаемой! – «Вкусный ням-ням?!» – и эта фраза даже стала среди артистов идиомой. Борис воображал себя комиком. Он говорил всякую чушь, орал в микро: «Микро! Мадам, микро!», пародировал кого-то одному ему известного, ссылаясь на Боба Хоупа; ругал клиентов, возвращаясь «за кулисы». Ни одной песни он не исполнял до конца, а заканчивая номер, почему-то делал реверанс. Опять же кого-то пародируя.

Шемон Перес уходил. Машка сообщила Антуану, что в Истамбуле взорвали синагогу.

– Ты тоже должна быть осторожна у себя там… А, ты уже не в третьем, – вспоминал Антуан.

Одно время он часто отвозил её домой, в третий округ, в Маре, где она жила с писателем. И если тот ещё не спал, то слышал, как под окнами останавливалась и шумела мотором машина. Он наверняка думал – что же можно успеть за эти несколько минут? Потом он слышал, как хлопала дверца и певица говорила кому-то в ночи «бай-бай» или «гудбай!», или «оревуар», и машина уезжала, а певица скрипела воротами. И утром писатель находил на столике брошенные пятисотки или двухсотки и розы. Он ставил цветы в воду.

За ушедшим Пересом мимо польского бара прошёл Владик. Он не выступал в спектакле и шёл по улице, к своей машине «Мерседесу», потому что помимо пения обделывал какие-то делишки. В машине он оставлял свою собаку – бульдога Максима, которого боготворил, называя «мой сыник» и «они не стоят лапы моего сыника!»

– Salut! – поднял он руку, приветствуя Антуана, и подмигнул певице. – Вкусный ням-ням?! – имея в виду шампанское.

С лестницы был слышен хрипло-грубый голос, а через минуту показался и его владелец – Гейнзбур[14] с палкой. Он часто приходил в «Разин». В этот раз он был с какими-то полупанками. Его уже сажали за освобождённый Пересом стол. На эстрадке уже стояла певица, которую Дмитриевич называл «пизда на цыпочках». Что это значило – трудно объяснить. Но, видимо, в эту кличку входило и то, что она играла вечную девочку – на цыпочках – хотя ей было уже лет тридцать пять. Она аккомпанировала себе на гитаре. Немного подыгрывало пианино, с бразильским музыкантом, страдающим артритом правой руки и алкоголизмом.

У Ланы, певицы, был тоненький голосок. Иногда она брала такие высокие ноты, что становилось страшно – казалось, что она сорвётся сейчас, и что-то ужасное произойдёт. Её пение иногда было похоже на распевки – она будто пробовала всевозможные варианты и ноты. Она была единственной здесь певицей, нравившейся Гейнзбуру. Потому что она была, как и все его исполнительницы, вечной девочкой с тоненьким голоском, ищущей папу. Машка считала, что Гейнзбур оказал негативное влияние на французское представление о певице, пении и вообще – женщине. И все эти Ванессы, Эльзы, Шарлотты были популярны именно благодаря существующим с шестидесятых песенкам о куколках. И певицы того времени – Шейла, Галь и даже Биркин, исполняющие песенки о куколках, не нравились нашей певице. И если во Франции были такие, как Фанни Ардан, – это было исключением из правила.

Какой-то клиент побежал, спотыкаясь и придерживая у рта салфетку, вниз к туалету.

– Чёрт проклятый! – сказала Ирена. – Опять грязь! – потому что клиент побежал блевать, а туалет убирали во время работы ресторана польки.

В «Разине» часто блевали. Не из-за качества еды, а из-за неумеренного распивания водки, мешая её с шампанским. В русском ресторане надо напиваться, знали все.

Гейнзбур тоже пил водку и размахивал палкой в такт песни Ланы.

– Вот, Машка, кто мог бы тебе сделать пластинку! Но ему нравятся беспомощные девочки, – подошедшая Тереза обнималась уже с Антуаном. – «Toni is a boy for me!» перефразировала она – «Jonny, tu n'es pas un ange…»

Тереза – полька, разумеется, – работала в «Разине» уже пятнадцать лет. Сколько было Терезе, при кабацком освещении Машка затруднялась сказать. Гейнзбур даже никогда не слушал, как поют Терезка, Машка или Марчелка-цыганка! Эти три певицы были большими женщинами, с большими – сильными – голосами, с лужёными глотками, держащие микро на полметра ото рта, а не шепчущие в него. Нельзя сказать, что они были грубыми, но мощными, то есть самостоятельными, то, что Гейнзбуру не могло нравиться. Может, и сам Гейнзбур не был самостоятельным – он всё адаптировал, все его песни уже где-то были слышаны. Либо это была классика, либо русские вальсы, либо африканские ритмы. Что, впрочем, не умаляло его таланта.

Лану сменил Зденек. У него был профессионально поставленный голос без малейшей окраски во что-то его личное. Он пел как-то нехотя, академично держа последнюю ноту песни, упираясь на диафрагму, а её в свою очередь упирая на расставленные на ширину плеч ноги. Как учили. Редко-редко, если он выпивал, можно было услышать в его пении что-то живое. В основном же оно было безликим, без участия как бы самого Зденека, голос его пел, а сам он… Сам он был в Польше! С женой и ребёнком, которым и копил, копил деньги. Менял франки на доллары. Наша певица, может, и неплохо бы к нему относилась, но он так ненавидел это русское пение, что ясно было – это против всей его натуры, всего его существа. Но вот есть возможность – с 80-го года появилась, с введением «martial law», когда кучи поляков получили во Франции документы на жительство и работу – заработать, и он переступает через свою ненависть к русским – уже хотя бы за то ненависть, что должен петь их песни! – и зарабатывает, копит, копит… Чтобы уехать через два года в свою любимую Польску и купить там машину, квартиру, открыть там бизнес. Не песенный, уж конечно. И забыть этот проклятый кабак, как страшный сон. Плеваться только на воспоминания о «Разине», о копейках получаемых – потому что они были готовы за сто пятьдесят франков в вечер петь? – об отеле, где он жил, забыть. То есть он и не жил как бы, а срок отбывал. В Париже?!

* * *

Вот наша певица стоит, наблюдая за выступлениями артистов, и, конечно, понимает: для людей, пришедших сюда впервые, это должно быть впечатляюще. Если они пришли в половине десятого, то застали балалаечный оркестр Лёши Бляхова и его двух певцов – послушали русскую народную музыку. Потом увидели всех артистов. Потом им играл мини-оркестрик с какими-то другими певцами. А теперь, один за другим, выступают певцы с сольными номерами и аккомпанируют им уже другие музыканты… И то, что барабанщик – мудак – всё время дубасит с одинаковой громкостью, и то, что старые все, – неважно. Это и не замечалось, может быть. А замечалось то, что всего много! Как у Энди Уорхола. А то, что количество не обязательно переходит в качество, – владелицей ресторана не учитывалось.

Тереза выходила на эстраду, и сразу было понятно – это профессиональная, шикарная артистка. В ней была такая порода, как у лошадей, сразу видимая. (Лодыжки у неё, кстати, как у породистой лошади, были тоненькие. А ноги длиннющие. На них и оглядывались французы двадцать лет назад – когда Терезка приехала в Париж и прогуливала себя по Елисейским.) Без презрения, но немного свысока она пела вечные «Две гитары» и «Что нам горе». Вместо того чтобы лежать на рояле в пьяно-баре и петь классику джаза и поп-песни!

– А, Машка, мы, славяне, не можем, – оправдывалась она, улыбаясь и заостряя славянские скулы, – у нас всегда эмоции! Душа! Любовь! А карьера…

Интернациональная её карьера не удалась из-за личной жизни – она вышла замуж за поляка по любви, вместо того чтобы выйти замуж за продюсера или не выходить замуж вообще, а заниматься карьерой.

Любовь прошла – и больше не вернётся.
Забыты все грёзы-мечты… ах, любовь прошла!

Пела она, глядя на Антуана, видимо, об их любви в прошлом. С последней нотой она поднимала медленно руку вверх и будто рассыпала всё, что осталось от их любви, застывая с поднятой и пустой рукой. Антуан тоже поднимал руку с бокалом и бросал его в проход, к низинке. Маленький метрдотель, обычно стоящий рядом, поднимал крупные осколки: «Месье Антуан…» кланялся он, посмеиваясь в несуществующие усики.

Иногда он эти усики делал при помощи чёрной расчёски, изображая Адольфа. Певица наша и называла его Адольфом. Он страдал из-за своего небольшого роста ужасно. Он так хотел быть главнокомандующим! И в принципе был им – это он нарезал тончайшими листочками сёмгу! Это он умел вогнать в бутыль шампанского пробку! Это он мог поставить на столик с распитыми уже бутылками ещё несколько и зачислить их в счёт потом… Но этого никто не замечал – сожаление! Это абсурдно, конечно, но оно было – никто не замечал Адольфа, потому что он был незаметен.

Выскочившая на эстраду цыганка Марчелка завопила: «Ой улица арменаску! Треча шатру цыганяску?» Что-то в этом роде все напевали себе под нос. И Антуан тоже уже знал некоторые фразы из песен наизусть. Так, например, песня-романс с припевом «Не сердись» называлась всеми официантами французами «Сардины». Изменить свой репертуар в «Разине» было практически невозможно. Лана, аккомпанирующая себе на гитаре, Дмитриевич – они могли петь что угодно, в любом случае оркестр с ними почти не играл, а только недовольно переминался с ноги на ногу, издавая какие-то звуки, попадая или не попадая в тональность. Репетиций в «Разине» не существовало.

Марчелка была цыганкой из Румынии. Когда-то русский царь, который сам был немцем, думал, что «румын» – это профессия. В случае с Марчелкой так оно и было. Благодаря своему румынскому сумасшествию, она умудрялась со всеми дружить, говорить на всех языках и выуживать деньги из всех! «Ну что, девочки, работаем?» – справлялась она у Терезки и Машки, когда в кабаке сидели саудовцы, шейхи, ливанцы, просто богачи. Под работой подразумевалось – быть приглашённой за столик и раскручивать на шампанское, петь и раскручивать на чаевые оркестру, из которых половину зажимаешь в руке и прячешь в корсете, потом едешь с саудовцами или ливанцами. «Машенька, одну тысячу они дают. Пять минут!» Дурочка Машенька иногда не врубалась, и тогда румынка жестами должна была объяснять, за что дают тысячу: сжав кулачок и поднеся его ко рту, она издавала чмокающие, чавкающие звуки. Тысячу давали за минет. Машенька отказывалась заработать, и, видимо, этим вызывала злость Марчелки. Та не отказывалась никогда, ни от чего.

– Ррррр, ах-ах-ах! Шоф романе!!!

Как курица кудахтала посередине эстрады Марчелка, размахивая сразу пятью юбками. Все свои костюмы она шила сама. Затянутые в талии так, что. непонятно, как она дышит, безумные эти юбки, сшитые из тканей на распродаже в «Дрейфусе», под церковью Сакре Кёр, – по пятнадцать метров на юбку! – одеты были одна на другую. Маленькие корсетики слегка прикрывали маленькие грудки Марчелки. Всегда много бижу[15] и яркой косметики. У неё были плохие волосы – испорченные домашними перманентами и красками, – но она часто носила парики, прикрепляла к макушке косы (длиной до копчика) огромными бантами из блестящих шарфов. Она играла три аккорда на гитаре, пила как лошадь и умела делать вид, что не пьяная. Этому наша певица очень завидовала.

Ещё один бокал полетел в низинку. Антуан уже заказал вторую бутыль. Гейнзбур тоже швырял бокалы и махал палкой, недовольный таким, не по его, мэтра, вкусу, пением. Дмитриевича он любил, и тот, зная, шёл всегда прямо к столу Гейнзбура, волоча стойку микрофона за собой. Дмитриевич уже, конечно, был староват – он наверняка сам не знал, сколько ему лет, – но в нём оставался накал страстей, и он даже пускал слезу во время пения.

Гейнзбур сам уже плакал под его «До свиданья, друг мой, до свиданья! Мне так страшно уходить во тьму. Кажный шаг мой, ох, стерегут страданья. В энтой жисти щастья нет нигде…» Гейнзбур давал ему денег, и Алёшка, вернувшись на балкон, обычно доставал их, выворачивая подкладку кармана брюк, смотрел купюру на свет из-под колпачка колокольной луковки, плевал на неё – «Я цыган. Так надо!» – и совал обратно в задний карман.

После Маши пело трио цыган, недавно появившихся в «Разине». Зина-бандерша, как называла её втайне Машка, с голым животом и длинными чёрными волосами, пугала иногда клиентов, не осведомлённых в цыганском пении. Она была жуткой курилкой, и её голос, никогда не поставленный, хрипел и сипел низко и страшновато. Она похожа была иногда на Бабу-ягу.

Гинзбур их тоже любил – видимо, потому что относился к ним только как к артистам, а в других певицах не мог не различить женщин. Трио тоже шло к Гейнзбуру, и Зина протягивала руки – не за деньгами – в пении о трагической судьбе двух роз. Алой и белой. Отсюда и соответственные характеры – пьяная и наглая и нежная, скромная. Но, в конце концов, завяли обе. Так что, – думала Машка – что ни делай, все помрём. Затем Зина протягивала руки уже за деньгами. А Машка стояла на балкончике, часто дыша, и в золотой кофте у неё уже лежали двести франков. От Антуана.

За советским столиком все уже были пьяными и общались с Дмитриевичем, официантом Николя. Двое из Бруклина стояли посредине спуска в зал-низинку и закрывали таким образом вид Антуану. Вячеслав попросил их слегка отодвинуться. Антуан был постоянным клиентом, он заказал уже вторую бутыль шампанского, а эти, бруклинские, бывшие советские – они здесь первый и последний раз пьют коньяк. Тот, что со Звездой Давида, стал возмущаться: «На Брайтоне я где хочу, там и стою! Я что – не плачу?!» Коньяк стоил 220 франков порция.

Цыганское трио заканчивало номер тем, что сын Зины – от корейского или китайского мужа, не от настоящего армянского, Георгия, аккомпанирующего на гитарах – Виктор с раскосыми глазами и длинными волосами передавал свою гитару маме Зине и… падал на пол! Машка называла этот танец припадком эпилепсии. Он взмахивал руками, Витька, задирал их вверх и потом всем телом валился на пол, на колени, и стукал руками по полу, и бился там на полу в истерии, колотя об пол, о грудь и задницу свою ладонями и крича вопя «Аааа!» под аккомпанемент Георгия, прихлопывания Зины и бешеную игру оркестрика позади них.

* * *

Антуан, слегка поддатый, заскучал. В зале не было богатых арабов, заказывающих по тридцать бутылей шампанского, бьющих по сорок бокалов за вечер, открывающих несколько двухкилограммовых банок икры… Спектакля не было. Машка уже не знала, чем его забавить, и он ушёл, сказав, что вернётся, может быть, позже. Бруклинские тем временем затеяли настоящий скандал в главном баре с Вячеславом, выпившим немного водки. Мишель орала под лампой, чтобы он выпроводил их, а бруклинские кричали Вячеславу, чтобы тот «заткнул эту выдру!»

Маша пошла на балкон, где советские гости уже стояли, покачиваясь и собираясь уходить, подавая руки для прощаний. На выход готовился мини-шеф мини-оркестра. Терезка подшучивала над ним: «Ну-ка, покаж цо потрафиш!» – кричала она слепому на один глаз и глухому на одно ухо скрипачу.

«Вля-дик!» – кричит он уже из зала-низинки, и тот бежит петь Гейнзбуру. Ему, конечно, мешают, потому что как раз подают шашлыки. Это делают испанцы – «комики», как называют их польки. Они должны показывать клиентам горящий шампур, демонстрировать синеватое пламя, теребящее мясо – и они демонстрируют, проталкиваясь сквозь музыкантов и певца, обступивших столик. Владик поёт «Старушку», а метрдотель Габби уже подаёт тарелки с мясом.

У бара что-то разбили, и Мишель закричала про полицию. Бруклинского кто-то держал под руки. Прибежавшая на закрытый уже балкон – «наконец-то! хватит уже, надоели!» – Данута сказала, что Вячеслав сошёл с ума и схватил кухонный нож. Недаром у Вячеслава предки были осетинами!

Вернувшийся на балкон Владик хохотал сквозь слёзы.

– Этот мудак, ваш Гейнзбур, ой, он свой хуй вытащил. Ну и мудак! – он, видимо, был не очень обижен, потому что всё-таки смеялся.

Машку, конечно, заинтересовало, какой у Гейнзбура член.

– Ой, ну я не разглядел там. Под столом… Да ну, какой у него хуй может быть? Ой, ну мудило… Сволочь Габби со своими тарелками не дал мне петь!

Тут как раз и появился Габби с поднятым уже пальцем.

– Влядик, никогда больше этого не делай!

– Что я сделал? Что? Вы не видите, что я пою для клиента? Вы лезете со своими тарелками, когда я пою для клиента!

– Я сервирую клиента! Попробовал бы ты сервировать!

– А что я по-вашему делаю? Мешаю? Я им делаю спектакль! Я пою! «Очи чёрные» – это вам не хуй собачий!

– Подавать шашлык – это специальное дело. Я уж не говорю о «canard aux oranges»[16]!!!

– «Очи чёрные» – это ого! Какое специальное дело. Я уж не говорю о «Старушке»!

Габби ушёл, продолжая бормотать о шашлыках и канарах. Артисты с радостью принялись развивать любимую тему – как им мешают, как их ни во что не ставят, как их унижают и вообще – как им мало платят!

Бруклинские убежали. Вячеслав успокаивал себя водочкой. Мишель бубнила под лампой о «русских свиньях». А барменша Ира – молоденькая, совсем еврейская девушка из Ленинграда – защищала бруклинских: «Они тоже клиенты!»

Машка спускается к туалету, где кабинка телефона автомата, звонить писателю.

* * *

«Если бы я ебалась с Антуаном, у меня всегда были бы деньги. Но я еду домой.

Он вчера вернулся под занавес, и мы все – я, Терезка и он – отправились в „Кальвадос“. Наорались и напились.

Виски сауэр. Стэйк тартар. Старый Джо дымил сигарой, подаренной ему Антуаном, и пел неизменную „Джорджию“. Антуан и я, под моё дирижирование, орали „Коменданте Че Гевара“. Знал бы Че – он бы нас расстрелял. Пошлятина, конечно, жуткая.

Какие-то в „ролексах“, в шубах, на „мерседесах“ и „БМВ“ под шампанское – или виски сауэр – дают деньги музыкантам в сомбреро за исполнение песни о типе, который их всех ненавидел. Всё прибирают к рукам, всех героев.

Антуан довёз меня до стоянки такси на углу Елисейских и Жорж Сенк, сунул в лапу ещё двести. Это видела проститутка.

Уже два с лишним года она там. И в снег, и в дождь. Она не понимает, вероятно, откуда я выползаю с букетами в два, три, четыре часа ночи? В Париже нигде, видно, нельзя жить, чтобы рядом – на лестнице, во дворе, под окном – что-нибудь не строили бы, не ремонтировали. И ещё – всегда и всюду слышны колокола церковные.

Писатель мне надоел своим рвением к победе. Такое впечатление, что творчество даже не существует для него больше, есть только цель. Он боится потерять час времени, проведя его со мной. Потому что за этот час можно написать две страницы. Сволочь! Я хочу ебаться, проклятый писатель!»


– …two o'clock. The news read by…

Парижское время было на час вперёд. Кот певицы разодрал несколько пар колготок. Он, как мальчишка-хулиган в отсутствие родителей, устраивал в квартире погромы. Ночью. Днём он спал. С лестницы был слышен шум сверла. Певица пошла в ванную смывать make up, не смытый ночью.

– Какой-то хуй уже написал пьесу про Чернобыль. И по Би-би-си сейчас будет спектакль. «On May Day» – тоже про Чернобыль. И бывшая советская диссидентка-феминистка тоже написала что-то про Чернобыль. Почему никто не написал про катастрофу на атомной станции в Англии, происшедшую тридцать лет назад? О которой сообщили только сейчас. Потому что, по английским законам, такой секрет можно только через тридцать лет сообщить. Почему никто не шлёт им обвинений, проклятий?! Все заняты проклятиями и обвинениями в адрес СССР.

Напялив шляпу и чёрные очки, певица побежала за сигаретами и пивом. Оставив на двери квартиры записку «Will be right back». Телефон был отключён за неуплату.

Уже на лестнице она услышала какие-то фанфары с улицы, выкрики в рупор, звон колокольчиков и бубна. Пробонжурив свою проститутку, всегда скромно улыбающуюся, певица увидела на углу Сен-Дени и своей улицы живую ламу. Жёлто-грязную. На ней стояла клетка с попугаем. Какой-то мужик вёл на поводке козу с бубенчиками, на плече у него сидела обезьянка и била в бубен.

Певица вышла на Сен-Дени – толпа теснилась по тротуарам. Проститутки хлопали в ладоши, визжали и хохотали. Некоторые – как на перерыве – сидели на краю тротуара и лизали мороженое. Кто-то бросал из окон монетки. Шарманку катила здоровая бабища в юбках и безрукавке, как у писателя. Такую дублёнку без рукавов писатель называл Селиновкой. «Холодать стало, пора Селиновку надевать», – говорил писатель. Певица думала, что писатель, видимо, очень хорошо к себе относится. Ценит себя. Все сравнения себя у него с великими. О стрижке своей в годы поэзии, в Москве, он говорил – как у графа Алексея Толстого. Певица называла такую стрижку – «под горшок». Плащ свой серый, из Америки привезённый, – певица ненавидела этот плащ! – он называл Хамфри Богартским. Ничего от гангстера или детектива Богарта, на взгляд певицы, в плаще не было. Он был мерзко-кримпленовым, дурацко-коротким, и писатель затягивал его в талии, подчёркивая таким образом свой невысокий рост. Певица как-то подумала, разглядывая близорукого писателя, – без очков, в постели, – что нос его похож на утиный, и тут же, взглянув на портрет-постер Марлен Дитрих, висевший на стене, решила, что и у неё тоже утиный. Писатель использовал это сравнение. С Марлен Дитрих! Не с уткой!!! Писатель любил чёрные костюмы и это было – как Мисима! И гимнастикой он занимался, потому что надо всегда быть в форме, для достойной встречи со смертью. Этика и поведение самурая – «Хагакуре» Ямамоты, в интерпретации Мисимы. Для певицы же сравнения он подбирал, очень неприятные ей, – со своей недоверчивой мамой, с соседкой Клавой, с курящим, как паровоз, соседом-милиционером, с матерью первой жены – курящей перед зеркалом, с драной кошкой, с камикадзе, с явлением природы, с кривенькой мордой и всё в таком духе. «Явление природы» и «драная кошка» были хорошими находками – справедливо замечала Машка.

Шарманка издавала жалобные звуки. Певица вошла в табачную лавочку. Слово «лавочка», впрочем, не подходило этому модерновому шопу. Блестящие и дорогие курительные принадлежности были выставлены на прилавках, в витринах вдоль стен. Здесь также были ручки, и певица с завистью смотрела на них. Она очень любила ручки с перьями, чернильные, но они стоили не дешевле трёхсот франков. Она купила свои две пачки «Кент лонг» и побежала в корейский. Шарманка так и жаловалась.

– Искусство ли это? – думала певица. – Ведь для выступающего самое главное заставить слушателя сопереживать, чтобы наплыв чувств и эмоций был. И вот эта бабища крутит ручку машины и заставляет загрустить. И что же? Но кто-то ведь придумал эту мелодию когда-то. Потом её перенесли на листы с дырочками… Но именно присутствие машины заставляет совершенно забыть о начальном процессе творчества. Не машинном. Сегодня любой кретин приобретает машины и сочиняет свои симфонии. И не выходя из дома исполняет их. На машинах! Поэтому, когда их просят спеть или сыграть «live», они оказываются безголосыми или не умеющими играть в две руки (!) на пьяно. В «Разине» мы и нравимся – если нравимся! – тем, что на самом деле умеем.

Рядом с корейским, в бумажно-газетном магазине, она купила плёнку – чтобы фотографировать кота. Назло писателю певица называла кота Пумой.

Вернувшись в свой подъезд и проверяя почтовый ящик, певица обнаружила открытку с видом на египетские пирамиды. Тип по имени Андре посылал ей привет и поцелуи. «Прислал бы билет в Египет, старый мудак!» Машка могла быть жуткой блядью, надо сказать. Этого типа, месье Андре, она затащила к себе домой, орала «Fuck me! Fuck me!», а наутро не помнила, как он здесь, у неё в постели, очутился. Она, правда, помнила, что у месье Андре ничего не получилось. Он тоже помнил – поэтому, видимо, считал необходимым посылать Маше открытки из всех уголков мира, где он отдыхал, набирался сил для нового рывка с русской девушкой, может быть. Но жестокая Мария выбросила его открытку в мусор, как и воспоминания о нём.

Радио в квартире оставалось включённым. Спектакль о Чернобыле закончился, и теперь звучал голос Рейгана. Какое-то интервью. Машка Рейгана ненавидела, как и он ненавидел порой русских и советских людей. Неизвестно, что он делал в эпоху маккартизма, так как остался на своём месте. «Well», – говорил Рейган, как всегда, начиная любую свою фразу с этого пародируемого уже комиками «вэлл». «Он говорит, как старик, совращающий маленькую девочку, протягивая ей конфетку, – „Well, little girl…“»

Машка пошла за пивом, засунутым в морозилку для молниеносного охлаждения, и из кухни услышала о том, что «американцы человечны и гуманны»:

– Имея после войны атомную бомбу, мы могли повелевать всем миром. Но мы этого не сделали!

– Сукин сын! – закричала певица из кухни, где на самом видном месте стояла большущая свинья-копилка. – Они людоеды просто… Да, но как можно от людоедов требовать не кушать человечину, это у них в генах…

Свинья-копилка была подарена Машке писателем на день рождения. И недоверчивая, как мама писателя, Машка думала, намёк ли это на то, что она, Маша, свинья? Она вернулась в комнату и зло выключила приёмник – одно из немногих её приобретений в самостоятельной жизни. Накопляемых денег в свинье хватало только на оплату квартиры.

Писать у неё не было настроения – как будто у тебя всегда есть настроение петь?! Ты же поёшь тем не менее! – и она уселась перечитывать – в который уже раз! – написанный давно текст.

Крок Хоррор

Я очнулась лежащей посередине комнаты, среди мусора. Видимо, я потеряла сознание на несколько минут. Скелетик рыбки отклеился от бедра – я встала и пошла в спальню. Я нашла красную свечу и вставила её в подсвечник. Зажгла её и легла в постель. Наверное, мне всё причудилось…

Ли пришёл, когда свеча уже потухла, расплылась и вылилась за края подсвечника. Он тихо пролез под одеяло и прижался своей грудью к моей спине, прилип, врос. «Делай мне хорошо», – вздохнул он. Я повернулась и стала водить рукой по его затылку, не такому уже колючему, как только после стрижки. Мы обнимались и, медленно целуясь, проваливались в сон.

Мне снилось, что я туннель. Чёрный и бесконечный, шпаловый путь. Ребристо-волнистый, как на нёбе за верхними зубами. Я пасть. Я кого-то заглатываю. Кого – я не знаю. Только туннель, пасть ощущает. Нет. Просто – знает. Кто-то упирается надо мной в стену, в старый скрипучий шкаф. И я проваливаюсь опять, ещё глубже, будто во второй сон во сне.

Мне прямо в лицо прошептали «Fucking bitch». Я открываю глаза и вижу её любовника, Семишоно, – ирландца, шотландца, француза и алкоголика. Мы узнаём друг друга и ненавидим.

Я скашиваю глаза влево и вижу Ли. Он лежит на животе, с закинутыми над головой руками. Как убитый в спину. В комнату вкатывает калека-японец на вилл-чеар[17]. На коленях у него металлический травелер кит[18]. Японец хихикает и кричит: «Анеле!». Ли лежит с добрым лицом. Он даже чуть улыбается. Ему снится что-то хорошее. Не мокрые родители.

И вот входит Она. Как громко и злобно стучат её каблуки! Они принадлежат чёрным замшевым сапогам. Она в накидке и в шляпе с пёрышками убитого тетерева. У неё недокрашены губы. Рот приоткрыт. Не от страсти, а от выпирающих передних зубов. Она сбрасывает с себя накидку и бросает её на калеку японца. Он жалобно ругается, путаясь в накидке. На него же приземляется шляпа с убитым тетеревом.

У неё длинные прямые волосы. Бледные и ниже плеч. На ней ничего теперь нет. Кроме волос. Но почему-то следы от трусов – отпечатки их швов бегут вокруг талии и по бёдрам – от больших трусов. Может быть, она сняла их за дверью. Она быстро и уверенно идёт к шкафчику в углу комнаты, у окна во двор, где орёт попугай-югославов. Она открывает шкафчик. В квадратик стёклышка вставлена открытка с чьим-то серебристым задом. Она наклоняется над нижней полкой, и я вижу чёрное между её ног, сзади. Она не раз здесь была и открывала шкафчик… Или Ли открывал… Она достаёт кожаные браслетики наручники с цепочками, и к одному браслету привязан полосатенький – сине-белый – ремешок, потому что он не дотягивается до ножки кровати. Она достаёт ещё длинный чёрно-лаковый чехол. Футляр. Она всё знает. В нём огромный резиновый член. Ли ебал её этим членом, и они сидели на постели потом и удивлялись – как глубоко он вошёл в неё! Больше чем наполовину! Другой его конец она не вставляла в него, потому что после такого члена только «Fist fucking»[19].

Она садится ему на ноги, прямо под девочкино-мальчиковой его попкой, раздвинув ляжки, как на коня.

Как по-разному можно сказать об одном и том же! Он – голенькая розовая щёлка. Я – лысая пизда. Волосы седеют не только на голове. В старости я буду красить их хной и в паху. У неё уже лысая. Такими лысыми могут быть глаза, когда всё лицо загримировано, а ресницы – нет. У неё – лысые глаза. У неё – лысая пизда.

Она кладёт этот монстровский член ему на поясницу в маленьких шрамиках, доставшихся от мамы-татарки. Японец даёт ей травелер кит, и она достаёт из него вибратор, привезённый из Рима. К нему у неё множество наконечников. Розовенькие, разных форм – они как детские соски. Она надевает на вибратор одну и суёт себе в рот. Сосёт соску!

Прекрасная Анеле! Выпирающие передние зубы её оскалены – они запачканы помадой. Она слизывает её с зубов, показывая изнанку языка в венах. Припухшие её сосцы косят в стороны, как у только что родившей кошки. Щёки круглее грудей. Прядь прямых волос падает ей на лицо – она дёргает головой, как в судороге, – кролик перед смертью – отмахиваясь от волос. Она тыкает соской между своими ляжками и причитает детским голоском с московским «а». «Я маленькая бедная девочка…» Опять облизывает соску и опять тычет ей. «И в пипку, и в попку! Гадкие мужчины ебали, совали свои хуи и в пипку, и в попку!» И тут же, возбуждённая своими жалобами о себе, она шепчет уже по-женски: «Ещё, ещё!» Я слышу хлюпающий и в то же время острый звук: «клац! клац!» И она настойчиво твердит: «Ещё! Ну же, ну же!»

Ли недвижим. Он улыбается во сне. Он хочет так, видимо. Если убить их вместе, они обязательно встретятся на том свете. Хотя он считает, что, конечно же, попадёт в рай, так как ничего дурного в своей жизни не совершил. Она же, она, как и подобает женщине, исполняющей роль «фамм фаталь» – роль исполняющей! – не забывающей, когда даже хуй сосёт, о принятии фатальной позы, встречающей в позе, отработанной годами – окно, в чёрном, коньяк, – она рассчитывает на ад.

Я вижу её большой палец ноги – он будто раздавлен в детстве, в песочнице, когда она не захотела поделиться песком. У неё пьяно детский голос: «Я маленькая девочка, никто не любит меня» – и она прикладывает рахитичные ручки к большим щекам. И уже не соску, а монстровский член суёт между ляжек. Между своей лысой щелью и его мальчиково-девочкиной попкой. Она приподнимается и садится на него раскрасневшейся лысой щелью, варёной клешнёй рака. Она захлопывается на нём – «клац!» – своей полой клешнёй – «клац!» И уже стук её каблуков по квадратикам пола – «клац!» – голый звук. Как продолжение, как заглатывание выеденной, полой клешней: «Клац!»

Они уже уходят. «Клац!» И омерзительно-комично покачивается резиновый хуй.

* * *

«Враг нужен мне живым!» – думала певица. И в отличие от той, что висела у неё на стене, – то есть на стене висел зад той, фотография её зада – той, кого она ненавидела за то, что писатель был страстно, смертельно влюблён когда-то в неё, певица не молила потусторонние силы о смерти Врага. Как делал Враг на кладбище Пер-Лашеза, у могилы Аллана Кардека – спиритуалиста, а по всей вероятности – жулика. Враг придавал жизни остроту. Злость и энергию, хорошо сказывающиеся на творчестве… Враг был наполовину выдуман певицей. Как когда-то наполовину была выдумана она, прекрасная Анеле, писателем и поэтом.

То, что писатель и Врагиня недолгий период жизни формировали свой вкус вместе, было очевидно. Во всех ранних произведениях писателя присутствовал образ «белой лэди» – «пушистой жопы» в пушистых же тряпочках, шляпках, пёрышках, чулочках и кудряшках, нечто дорогое и недоступное. Как дочь генерала, в которую писатель был тайно влюблён в детстве. Врагиня же сама признавалась в своих неизданных произведениях – потому что она хотела быть поэтом и писателем – в том, что любит бабушкины сундуки с пожелтевшими кружевами, переложенными газетами. И нафталином! – восклицала певица и добавляла к образу «белой лэди» её действительную фотографию мещанки, прижавшей к худосочной груди портретик Царя Гороха, в окружении Марий Николаевн, тётушек и пирогов, в парике и шляпке, среди нищих поэтов с заплатами на локтях.

Певица коллекционировала анекдоты о Врагине. Она с радостью представляла, как муж Врагини, граф, идёт… на работу в банк. И надевает чёрные нарукавники! Она с восторгом видела Врагиню в бальном платье посреди залы замка за столом, и с потолка в тарелку Врагини – падает штукатурка! Кроме штукатурки, в тарелках почти нет еды, и сестра Врагини – толстая и бедная – бежит в магазин подкупить продуктов. То, что муж Врагини был похож на жабу, – по описанию самой же Врагини, – певицу совсем не радовало. Внешность мужчин ей казалась совсем не значительной, и Ален Делон ей был безразличен. Ей даже казалось провинциальным любить мужчину за внешность. Куда больше удовольствия певица получала от того, что Врагиня лжива и притворна. Что она недовольна своей жизнью с графом и прибегает в Париж. Идя в ногу со всем человечеством, которое издавна окружало себя инструментами для приближения удовольствий, Врагиня привозила с собой вибраторы, на случай, если ирландец, шотландец, француз был пьян. Одним из наказаний Врагине певица лелеяла мечту о приглашении той в клуб певцов Республиканского Погребка – они осмеивали опаздывающих и называли их шляпки трусами.

Волей и неволей, мы принимаем участие в воспитании тех, с кем живём, – и писатель вздыхал иногда в дневнике, что на party он видел такую, какие ему нравятся. А певица отчётливо помнила девочку из пригорода с белыми жидкими волосами, в капроновом мамином – 50-е годы – платье и бабушкиных перчатках. Это был отголосок «белой лэди» – к которой прибавлена блядовитость. Писатель, в отличие от Врагини, менял свои вкусы и с гордостью в голосе замечал, что в воскресные дни мужчины будто выводят своих подруг на прогулку: «Все с болонками, а я с сенбернаром!» – говорил он певице. Она с грустной радостью отмечала, что в этом её немалая заслуга.

Врагиня же законсервировалась на века и пропахла бабушкиным нафталином. В писателе она любила не писателя, а себя, созданную писателем, отчаянно углубляя и разрабатывая роль «белой лэди»… в которую писатель больше не верил: «Я не верю уже в эту даму…», образ которой разбивал… но литература не поспевала за жизнью! И этот образ был, хотя писатель и говорил, что он «больше не тот дурак!», имея в виду, что больше его «белые лэди» не впечатляют.

Маше было грустно, потому что, когда он был «тем дураком», он был способен на порывы и страсти, и он хотел «вместе – с проститутками, блядьми, нищими – вместе!». И Маша видела себя на месте Врагини, потому что тоже искала того, с кем вместе[20]. Заодно! Все её мужчины – мужья и просто – быстро разгадывались ею, она всё о них знала, могла наперёд предугадать их поведение, поступки, реакции. Писатель же хранил какую-то тайну. Вовсе неправильно думать, что только для женщины важно оставаться «загадкой»! Маша не могла жить с людьми, которые не вызывали в ней любопытства. Писатель же что-то таил, скрипя на табурете. Писатель пыхтел с гантелями в руках и хранил тайну. И когда Маша ушла… тайна не была разгадана, нет! Поэтому и было обидно.

Певица наша, конечно, поступала неразумно. Вместо того чтобы гнать от себя все эти грустные мысли, она, наоборот, разжигала их в себе и упивалась своим горем. Часами перечитывая свои дневники, выискивала несчастные страницы. Она могла составлять список негативных качеств писателя, всех его нехороших поступков по отношению к ней, но даже в отчаянном настроении этот список обычно перечёркивался, переписывался, и получалось, что писатель самый лучший мужчина в её жизни. Под лучшим мужчиной подразумевались совсем не сексуальные его способности, а что-то спиритическое, метафизическое. Она могла сказать о нём – человек из моего племени. Да, и вот она не смогла ужиться с ним. Как и та, которую она презирала. «Унижение!» – кипела Машка. И то, что их отношения продолжались и писатель говорил, что ничего не изменилось, для певицы было обидной насмешкой. Она уже не была частью его жизни, когда над вами двумя одна крыша, вы делите одну постель, освещены одной лампой, пьёте одну воду и смотритесь в одно зеркало.

* * *

Французская подружка – соседка певицы – приходила всегда без звонка. Даже когда у той был телефон. Так уж было заведено. Она заходила по пути куда-то. Потому что Фаби, как называла подружку певица, была человеком общественным и всё время куда-то, к кому-то шла. То ли на вернисаж, либо на коктейль, то ли в издательство, либо на встречу. У себя дома, на рю Мандар, она бывала редко. И певица всё удивлялась – когда же та успевает что-то написать – пусть и писала она пока небольшие заметки, статьи, репортажи и интервью, – если всё время куда-то идёт!? К тому же эта самая Фаби, уверенная, что в ней есть венгерская кровь, была девушкой увлечённой. Она, как и певица, увлекалась алкоголем. Певица, правда, могла пить и рабоче-крестьянское, за 8 франков литр. Французская же девушка с венгерской кровью за свою кровь переживала и не портила её дешёвыми винами.

Не имея постоянного заработка, она, при наличии денег, в момент оплаты какой-нибудь статьи, могла тут же все эти денежки и растратить, выписывая чеки на сто с лишним франков за пару бутылочек винца, беседуя долго и с толком с винным продавцом. Через пару дней она могла, правда, забежать к певице и стрельнуть у той пятьдесят франков. Заодно помыться, потому что душ у неё был сломан и денег на починку, разумеется, не было. Вероятно, в этом и заключалось основное различие между человеком, живущим у себя дома, на Родине, и чужаком. В конце концов, та же Фаби могла при совсем плохих делах поехать к родителям, отсидеться в провинции. Или родители могли приехать к ней и починить душ, а заодно подкинуть пару сотен.

Это вовсе не значит, что певица – чужак – была очень экономной, аккуратной в обращении с деньгами. Совсем нет! Но всё-таки, когда у неё появлялись деньги, она не бежала в ресторан объедаться лангустами или устрицами, она покупала стэйк вместо курицы. А остальное складывала в копилку. Платить за квартиру. Фаби же месяцами не платила. Видимо, потому, что жила в своей квартире уже очень давно, хозяева её знали и доверяли. Певица же с приближением дня платы трясущимися руками открывала свинью копилку по нескольку раз в день и пересчитывала сложенные вчетверо бумажки. Когда их не хватало, молилась Дьяволу: «Пусть придёт какой-нибудь маленький арабчонок в кабак и даст мне пятьсот, как раз не хватает, а, Люциферчик?!»

– Он всё-таки очень дикий, твой кот. Ты должна дать ему больше свободы!

Певица запускает Фаби в квартиру и торопливо закрывает дверь, которую уже сторожит кот. Фаби-таки похожа сейчас на венгерскую девушку. Лицо в овале платка, ярко-чёрные глаза блестят. Она не красит ресницы, но о них нельзя сказать «лысые», как о глазах Врагини. О Врагине Фаби знает и смеётся над певицей, крутя пальцами у виска. У Фаби кулёк с жареными каштанами. И Машка вспоминает свою маму и её рассказы о Париже, в котором едят жареные каштаны. Певица так никогда и не попробовала жареных каштанов.

– Ну что, ты опять сидишь дома и страдаешь? Бедная я, бедная… – смеётся Фаби, закуривая немецкую сигарету «НВ».

Певица убирает разбросанные листы в папку. Фаби ей нравится тем, что она нетипичная француженка куколка. Ж. Э. Алье[21] назвал её пропавшим, потерянным мальчиком. На мальчика она, впрочем, похожа только короткой стрижкой. Но, видимо, энергию и характер было принято считать чем-то мальчишечьим среди французов. Может, в Фаби действительно есть венгерская кровь… Кот лезет за жалюзи в шкаф, и певица кричит ему по-русски: «Пума, нельзя!»

– Конечно, он такой дикий из-за твоего голоса!

– Неправда. У него просто нарушен режим, – оправдывается Машка, а кот пустился в бег по кругу, цепляясь когтями за ковёр. – Из-за моего голоса, я как-то думала, я не смогла бы нянчить своего маленького ребёночка. Он бы умер от страха.

# Примечания

1

«Террорист Шик» – имеется в виду книга Майкла Зельцера (Michael Selzer), в оригинале «Terrorist Chic» (1979), более правильный перевод на русский язык – «Террористский шик». В этой книге автор пытается разобраться, почему терроризм стал частью массовой культуры и основой некоторых субкультур. Здесь и далее – примечания редактора.

2

Этот же эпизод даётся и в лимоновской книге «Укрощение тигра в Париже» (1985): «„Ой, Лимонов, я забыла тебе рассказать… Я вчера села в метро, и какой-то мальчишка, пьяный дохляк, сел рядом. Смотрел, смотрел на меня, потом вдруг наклонился ко мне и прошептал: «Извините, мадемуазель, ву зэт бразилиан травести?» Какой сукин сын! Правда, стеснялся очень. Разве я похожа на мужчину, Лимонов?“ – В голосе её прозвучала обида. – „Не в большей степени, чем Лорен Бокал. Это потому, что ты большая и агрессивная…“ – Я засмеялся, представив себе, каким взглядом посмотрела на пьяного мальчишку Наташка».

3

Алёша Дмитриевич, он же Алексей Иванович Димитриевич (1913–1986) – русский певец цыганского происхождения, легенда русской эмиграции. Долгое время выступал в семейном ансамбле в качестве танцора, акробата и гитариста. В 1967 году записал совместный альбом с Юлом Бриннером, в 1976 благодаря Михаилу Шемякину выпустил свой первый сольный альбом.

4

Штрумпфы (фр. Les Schtroumpfs) – для русского читателя более привычны как смурфы, смурфики; это существа, придуманные бельгийским художником Пьером Кюллифором (псевдоним Пейо). Они впервые появились в журнале комиксов «Le Journal de Spirou» в 1958 году. А в 1980-х появился уже мультфильм «The Smurfs», сделавший этих существ известными на весь мир.

5

Вивризм (от французского «vivre» – жить) – концепция жизнетворчества, придуманная Владимиром Толстым. Игорь Дудинский, журналист, художник, легенда неподцензурной Москвы, объяснял эту концепцию следующим образом: «Вивризм подразумевает, что жизнь и искусство – абсолютно одно и то же. Между обоими понятиями не существует границы, поэтому творческая и житейская биография художника должны слиться в единое целое, превратившись в бесконечный акт артистического самосожжения. Автор должен каждую минуту быть готовым ответить за базар – за то, что воплощает в своих поступках. Веришь в Христа – будь добр добровольно взойти на Голгофу, распять самого себя и продержаться на кресте трое суток, чтобы на собственной шкуре понять, какие муки претерпел твой Спаситель. Именно так Толстый и сделал, своим подвигом получив право обличать и поучать „коллег“» (Виврист в русском аду. // Русский европеец. 2013. № 181).

Эдуард Лимонов в заметке «Толстый как феномен» писал: «Прочитав манифест вивризма, я узнал, что был я вивристом всю жизнь, вовсе этого не подозревая. Только я был и есть очень злой виврист, Толстый же виврист добрый» (Толстый как феномен. // Мулета. 1992).

6

Толстый, он же Владимир Соломонович Котляров (1937–2013) – русский художник, поэт, актёр, диктор, историк искусства, реставратор, а также редактор и издатель литературно-художественного альманаха «Мулета» и газеты «Вечерний звон».

Сохранились фотографии с перформансами Владимира Толстого и Наталии Медведевой. Эдуард Лимонов писал об этой истории: «Моя куда более простая, чем я, подруга Наташа Медведева приняла все вторичные проявления художественного рвения русского толстяка за чистое авангардное искусство. Она ездила раскрашиваться к Толстому втайне от меня, понимая, что я её не одобрю, высмею и накричу на неё. Она не была настолько образована культурой и не знала, что Ив Клейн ещё в 1960-м году прикладывал густо окрашенных натурщиц к своим холстам, создавая шедевры нового реализма, называя их „антропометрии“, а в Москве даже ещё в 60-е годы своих моделей раскрашивал художник Анатолий Брусиловский. Впрочем, узнав о раскрашивании Толстым, я её особо не ругал. Я скорее был бы разозлён её безнравственностью, если бы узнал о её участии, предположим, в оргиях. Однако Толстый повсюду ходил со своей верной подругой Людмилой, и предположить, что Наташка спутается с ним, казалось мне диким». (Толстый. // Кладбища. Книга мёртвых – 3. СПб.: Лимбус-пресс, 2015).

7

У Велимира Хлебникова действительно было прозвище «Пума». Он получил его в 1914 году от актрисы и поэтессы Надежды Васильевны Николаевой (сценический псевдоним – Нада Эльснер), с которой футуристы вместе выступали. А получил поэт прозвище – за удивительную способность ходить совершенно бесшумно.

8

Речь идёт об Эдуарде Багрицком (1895–1934) и его стихотворении «От чёрного хлеба и верной жены…» (1926).

9

Роман «Это я Эдичка» (1976) начинается именно со щей: «Проходя между часом дня и тремя по Мэдисон-авеню, там, где её пересекает 55-я улица, не поленитесь, задерите голову и взгляните вверх – на немытые окна чёрного здания отеля „Винслоу“. Там, на последнем, 16-ом этаже, на среднем, одном из трёх балконов гостиницы сижу полуголый я. Обычно я ем щи и одновременно меня обжигает солнце, до которого я большой охотник. Щи с кислой капустой моя обычная пища, я ем их кастрюлю за кастрюлей, изо дня в день, и кроме щей почти ничего не ем. Ложка, которой я ем щи, – деревянная и привезена из России. Она разукрашена золотыми, алыми и чёрными цветами».

10

Дежёне, от франц. «dйjeuner» – завтрак

11

ПэДэЖэ (не путать с «пэдэ») – аббревиатура от французского «prйsident-directeur gйnйral», то есть генеральный президент-директор.

12

Кокияж, от франц. «coquillage» – ракушка. В данном случае имеется в виду поедание морских гадов как времяпрепровождение.

13

Фамм де менаж, от франц. «femme de mйnage» – приходящая домработница.

14

Серж Генсбур (франц. Serge Gainsbourg, настоящее имя – Люсьен Гинзбург (франц. Lucien Ginsburg) (1928–1991) – французский поэт, композитор, автор и исполнитель песен, кинорежиссёр, актёр и сценарист.

15

Бижу – сокращённо от «бижутерия».

16

«Canard aux oranges» – утка с апельсинами, блюдо французской кухни.

17

Willchair – инвалидная коляска.

18

Travel kit – набор для путешественника, в котором могут быть зубная щётка, паста, мыло, шампунь, гель, тапочки и пр.

19

Сравните этот эпизод с описанием из романа «Это я – Эдичка» (1976): «Я подошёл к колоннам и с учащённым сердцебиением стал внимательно рассматривать их. Где-то тут должны были быть следы от верёвок, которыми она привязывала мутноглазого владельца, била его, а потом выебла резиновым хуем в анальное отверстие. Дурочка, начинающая потаскушка, она сама мне всё это рассказывала, похваляясь, когда я ещё был её мужем. Как же, ей нужно было поделиться. Тогда у неё появилась маска с перьями и какими-то стекляшками, нашитыми на неё, чёрная, она почти закрывала всё её маленькое личико. И тогда же появился ошейник со множеством блестящих кнопок. Я померил его на свою шею, он едва сходился, хотя у меня шея 14,5. Значит, она надевала ошейник на себя, для пущего шика. Она хвалилась, что у неё есть и хлыст, но его и резиновый хуй она не хранила дома. Ей очень хотелось быть на уровне тех сексуальных фильмов, которые она видела. Она ведь жила по-настоящему, глупая долговязая девочка с Фрунзенской набережной в Москве. Москвичка. Однако сколько удовольствия она, наверное, доставляет теперешним своим любовникам. Старается. Провинциальное желание превзойти всех. Стать самой-самой. Впрочем, я такой же».

20

Судя по всему, Наталия Медведева, действительно, сильно переживала наличие своей врагини – Елены Щаповой де Карли. Чтобы сделать картину более объёмной, обратимся к мемуарам последней, посмотрим на ситуацию с той стороны: «Я всегда поступала с ней несправедливо, она мне звонила часами, а беседы у нас никакой не получалось. Наверное, это один из немногих прецедентов в моей жизни. Я обладаю колоссальным качеством душевно трепаться со всеми, если, конечно, в хорошем настроении, но Наташу не любила за её вульгарную глупость и претенциозность, а что самое непростительное – за отсутствие таланта. <..>

Когда-то Наташка задыхающимся басистым голосом вдруг начала сводить со мной литературные счёты славы:

– Вы не знаете, вы ничего не знаете, – почти что выкрикивала она мне. – Он обо мне такую книгу написал, что вам этого и не снилось.

Наверное, мне и впрямь не снилось, потому что, когда Лимонов подарил мне своего “Палача”, у меня начался довольно искренний хохот. Героиню романа звали Наташа, она была блондинка с голубыми глазами, в жёсткой книге страшный злодей не только садистски издевается над бедной девушкой, но ещё и режет на куски её платья. В реальности же дело обстояло немного иначе, чем в детективном романе “Палач”, “написанном в честь Наташи”. Именно тогда, мой дорогой друг, у нас с тобой продолжался двухлетний роман, который начался в восьмидесятом году и закончился в конце восемьдесят второго. Это было летом, летом…» (Щапова де Карли Е.С. Эдуард Лимонов: письма любви. М.: Зебра Е, 2024).

21

Жан-Эдерн Алье, фр. Jean-Edern Hallier (1936–1997) – известный французский писатель и мистификатор. Создатель газеты «L'Idiot International», с которой сотрудничал Эдуард Лимонов.

Известен эпизод, рассказанный Фредериком Бегбедером в книге «Лучшие книги XX века. Последняя опись перед распродажей» (М.: Флюид, 2008), когда Алье, отужинав в монмартровском кафе «Клозери де Лила», просто-напросто исчез. После появилась информация, что он захвачен группой «Французской революционной бригады», которая – в обмен на сохранение жизни писателя – письменно потребовала от министра внутренних дел Гастона Деферра ухода в отставку. Однако вскоре выяснилось, что это была мистификация; восемь дней спустя Алье был обнаружен, а после допросов в полиции стало понятно, что детали не состыкуются и кто-то (один французский писатель) явно привирает.