Эдуард Сероусов
Φ-Порог

Часть I: Детектор

«Когда направишь свет в пропасть, пропасть увидит тебя.»

Глава 1: Пробуждение инструмента

Март 2057 года. ЦЕРН-2, подземный комплекс. Женева.

Нейроны умирали красиво.

Майя Северцева наблюдала, как на мониторе гаснут последние импульсы активности – крошечные вспышки биолюминесценции в чашке Петри, каждая размером с булавочную головку. Культура кортикальных нейронов, выращенная из индуцированных плюрипотентных стволовых клеток, прожила ровно сорок семь дней. Теперь питательная среда истощилась, и клетки методично разрушались – аксон за аксоном, дендрит за дендритом.

Она подумала: вот так выглядит конец сознания. Не взрыв. Не крик. Тихое угасание, похожее на затухающий город, в котором один за другим гаснут окна.

– Северцева, ты там уснула?

Голос Маркуса Клейна – руководителя инженерной группы – ворвался через наушник, и Майя моргнула, возвращаясь к реальности. Лаборатория нейрофизики располагалась на четвёртом подземном уровне ЦЕРН-2, в двухстах метрах под швейцарскими холмами. Здесь всегда было прохладно, семнадцать градусов, и пахло озоном от систем очистки воздуха.

– Нет, – ответила она. – Проверяю базовую линию перед калибровкой.

– Базовая линия была в норме три часа назад. Ты её проверяешь в седьмой раз.

Майя не стала спорить. Маркус был прав. Она откладывала.

Φ-детектор – официально «Интегрированный анализатор информационных систем», но все называли его просто «детектором» – занимал соседнее помещение. Двенадцать тонн сверхпроводящих магнитов, квантовых сенсоров и криогенного оборудования, собранных в конструкцию, которая напоминала гибрид томографа и ускорителя частиц. Семь лет разработки. Четыре миллиарда евро. И сегодня – первый полноценный тест.

Майя закрыла файл с данными умирающей культуры и встала. Спина затекла – она просидела за терминалом почти шесть часов, с перерывом только на кофе из автомата. Чёрный, без сахара, обжигающе горячий. Единственный способ, которым она умела его пить.

По коридору к основной камере детектора было тридцать два шага. Она считала их каждый раз – не из суеверия, а из привычки. Мозг любит паттерны. Её мозг – особенно.

Дверь в камеру открылась с тихим шипением герметичного уплотнителя. Внутри её ждала команда: Маркус у главной консоли, его длинные пальцы нервно постукивают по подлокотнику кресла; Анна Ковальчик – специалист по криогенике – у панели охлаждения; Томас Вернер – физик-теоретик – сидит на полу в углу с планшетом, потому что все стулья заняты оборудованием.

– Температура сверхпроводников? – спросила Майя вместо приветствия.

– Четыре целых два кельвина, – ответила Анна. – Стабильно последние сорок минут.

– Квантовая когерентность?

– Девяносто семь и три процента. – Маркус повернулся к ней. В свете мониторов его лицо казалось голубоватым, усталым. – Всё готово, Майя. Уже час как готово. Мы ждём только тебя.

Она подошла к обзорному окну. За толстым свинцовым стеклом виднелась центральная камера детектора – цилиндр из полированной стали, внутри которого находился образец. Та самая культура нейронов. Другая партия, живая, активная, с Φ, который предположительно должен быть измерим.

Если всё работает.

Если теория верна.

Если сознание – это действительно интегрированная информация, а не что-то эфемерное, непознаваемое, выходящее за пределы физики.

– Запускаем, – сказала Майя.

Теория интегрированной информации начиналась с простого вопроса, который мучил философов тысячелетия: почему существует субъективный опыт?

Почему, когда фотоны определённой длины волны попадают на сетчатку, мы не просто обрабатываем информацию, как компьютер, – мы видим красный цвет? Почему боль – это не просто сигнал о повреждении тканей, а переживание, которое невозможно описать тому, кто его не испытывал?

Джулио Тонони, итальянский нейробиолог, предложил ответ в начале двадцать первого века. Сознание, утверждал он, – это не побочный продукт сложных вычислений. Это фундаментальное свойство систем, которые интегрируют информацию определённым образом. Если система обрабатывает данные как единое целое – не как сумму независимых частей – она обладает внутренним опытом. Пусть минимальным, пусть непохожим на человеческий, но опытом.

Φ – греческая буква «фи» – обозначала меру этой интеграции. Чем выше Φ, тем богаче, насыщеннее сознание системы.

Идея была красивой. Элегантной. И, по мнению большинства учёных середины века, совершенно непроверяемой.

Майя Северцева доказала, что они ошибались.

Φ-детектор не измерял сознание напрямую – это было бы так же абсурдно, как пытаться взвесить мысль. Он анализировал электромагнитное излучение системы, ища в нём особые паттерны – корреляции, которые не могли возникнуть в результате простой линейной суперпозиции. Чем больше таких нелинейных связей, тем выше расчётный Φ.

Принцип казался простым. Реализация потребовала семи лет и команды из восьмидесяти специалистов.

– Экспозиция тридцать секунд, – объявила Майя, занимая место за центральным терминалом. – Начинаем с минимальной чувствительности. Анна, следи за температурой – любое отклонение больше сотой кельвина, сразу говори.

– Поняла.

– Маркус, запись данных?

– Идёт. Четыре независимых канала, плюс резервное копирование.

– Томас?

Физик поднял голову от планшета.

– Готов моделировать артефакты в реальном времени. Если что-то странное всплывёт, проверю, не шум ли это.

Майя кивнула. Её пальцы зависли над сенсорной панелью.

Семь лет. Четыре миллиарда евро. Репутация. Карьера.

Смерть отца.

Она отогнала последнюю мысль – та мелькнула слишком быстро, чтобы успеть причинить боль – и активировала детектор.

Первые десять секунд ничего не происходило.

Данные на мониторе выглядели как белый шум – хаотичные всплески, лишённые структуры. Майя почувствовала, как холодеют кончики пальцев. Не от температуры в помещении – от адреналина, который её тело выбрасывало в кровь против её воли.

– Шум, – прокомментировал Маркус. Его голос был нейтральным, но Майя уловила нотку разочарования. – Пока только шум.

– Подожди.

Одиннадцатая секунда. Двенадцатая.

На тринадцатой что-то изменилось.

Это было похоже на момент, когда глаз, глядящий на оптическую иллюзию, внезапно «схватывает» скрытое изображение. Только здесь паттерн был не визуальным – он проявлялся в данных, в спектре частот, в корреляциях между отдельными каналами измерений.

– Томас, – сказала Майя. – Ты это видишь?

Физик уже был рядом, его планшет подключён к основной системе.

– Вижу. Нелинейная корреляция в диапазоне сорок-восемьдесят герц. – Он нахмурился, пальцы забегали по экрану. – Это не артефакт. Я прогоняю через фильтры… нет, паттерн сохраняется. Это реальный сигнал.

– Φ? – спросил Маркус.

Майя смотрела на график, который формировался в реальном времени. Кривая – голубая линия на чёрном фоне – медленно ползла вверх, как температура больного лихорадкой.

Двадцать церенов. Сорок. Семьдесят.

– Сто двенадцать, – прошептала она. – Культура показывает Φ равный ста двенадцати церенам.

Тишина.

Потом Анна спросила:

– Это много?

– Человеческий мозг в сознании – около ста пятидесяти-двухсот. – Майя не отрывала глаз от экрана. – Мы выращивали эту культуру меньше двух месяцев. Несколько миллионов нейронов, без структуры, без обучения, без сенсорного входа. И она показывает почти человеческий уровень интеграции.

– Значит, теория работает, – сказал Томас. Впервые за вечер в его голосе звучало что-то похожее на энтузиазм. – Мы можем измерять Φ. Мы можем… – Он осёкся, не зная, как закончить фразу.

Майя знала.

Мы можем измерять сознание.

Она позволила себе закрыть глаза на три секунды. Просто три секунды темноты и тишины, за которые её мозг – сто сорок миллиардов нейронов, тысячи триллионов синапсов – мог обработать значение момента.

Потом она открыла глаза и сказала:

– Начинаем серию повторных измерений. Маркус, готовь следующий образец. Нам нужно подтверждение.

Они работали до глубокой ночи.

К трём часам утра у них было семнадцать успешных измерений. Разные культуры, разные размеры, разная архитектура связей. Результаты были стабильными: живые нейронные сети демонстрировали измеримый Φ, мёртвые – нет. Случайно расположенные клетки без синаптических связей – практически нулевой сигнал. Организованные структуры с активной передачей импульсов – десятки, а иногда и сотни церенов.

– Контрольный эксперимент, – предложил Томас где-то около половины третьего. – Измерим что-нибудь заведомо несознательное. Камень. Стакан воды. Процессор.

Маркус усмехнулся.

– Серьёзно? Камень?

– Это наука. – Томас пожал плечами. – Мы должны исключить все альтернативные объяснения.

Они измерили камень (булыжник с парковки у входа в комплекс, принесённый дежурным охранником, который с недоумением смотрел на учёных, просящих его «найти какой-нибудь камень, любой»). Φ равнялся нулю целых три сотых церена – статистическая погрешность.

Стакан воды – ноль целых семь сотых.

Процессор от стандартного рабочего компьютера, извлечённый Маркусом с хирургической точностью и установленный в камеру детектора, – ноль целых двенадцать сотых.

– Интересно, – сказала Анна, которая к этому моменту сидела на полу, прислонившись к шкафу с оборудованием, и пила четвёртую чашку кофе. – Процессор обрабатывает информацию, но его Φ практически нулевой.

– Потому что он не интегрирует, – объяснила Майя. – Он просто выполняет последовательные операции. Каждый транзистор работает независимо от остальных. Информация течёт, но не объединяется в целое.

– А в мозге?

– В мозге всё связано со всем. Каждый нейрон влияет на тысячи других, которые влияют на тысячи третьих. Это не поток – это… – она замялась, подбирая слово, – океан. Бурлящий, перемешивающийся океан.

Томас хмыкнул.

– Поэтический образ для физика.

– Я нейрофизик, – поправила Майя. – Нам позволено немного поэзии.

Она не улыбнулась, но что-то в её глазах смягчилось. Впервые за много часов.

В четыре утра Маркус и Анна уехали домой. Томас заснул прямо в лаборатории, свернувшись на надувном матрасе, который держал под столом для таких случаев. Майя осталась одна с данными.

Она сидела в тишине, глядя на графики на экране. Голубые кривые, столбцы цифр, статистические выкладки. Доказательство того, что Джулио Тонони был прав. Доказательство того, что сознание можно измерить.

Её отец никогда не узнает об этом.

Мысль пришла неожиданно, как удар под рёбра. Майя давно научилась блокировать подобные вещи – изолировать эмоции, откладывать их на потом, – но усталость ослабила защиту.

Пётр Северцев умер шесть лет назад. Болезнь Альцгеймера забрала его постепенно, кусок за куском, как море размывает берег. Сначала ушли недавние воспоминания – имена внуков, адрес квартиры, в которой он прожил тридцать лет. Потом – далёкие: его свадьба, рождение детей, война, которую он застал ребёнком. В конце он не узнавал никого. Смотрел на Майю пустыми глазами и спрашивал, кто она такая и почему плачет.

Она не плакала.

Не тогда. Не потом на похоронах. Не в годовщины его смерти.

Слёзы были нейрохимией – выбросом пролактина, стимуляцией парасимпатической нервной системы. Они ничего не меняли.

Но сейчас, в пустой лаборатории, в четыре утра, глядя на доказательство того, что сознание реально и измеримо, Майя позволила себе вспомнить.

Декабрь 2051 года. Хоспис «Солнечный Берег». Цюрих.

Комната была залита мягким светом – жёлтым, тёплым, призванным создать иллюзию уюта. На стене висели фотографии: Пётр в молодости, с густыми тёмными волосами и смеющимися глазами; Пётр с женой Ольгой на их пятидесятилетие свадьбы; Пётр с маленькой Майей на руках, где-то на даче под Петербургом.

Человек на кровати не был похож ни на одну из этих фотографий.

Он исхудал. Кожа обвисла на скулах, руки напоминали птичьи лапы – тонкие, с выступающими венами. Глаза – когда-то острые, насмешливые – теперь смотрели в потолок с выражением вежливого недоумения, как будто он никак не мог вспомнить, зачем пришёл на эту вечеринку.

Майя сидела рядом, держа его руку. Он не реагировал на прикосновение.

– Папа, – сказала она. – Это я. Майя.

Молчание.

– Твоя дочь. Помнишь? Ты учил меня играть в шахматы. Ты рассказывал мне про звёзды. Ты… – Она замолчала. Слова казались бессмысленными – звуки, которые она издавала в пустоту.

Пётр медленно повернул голову. Посмотрел на неё – сквозь неё – и произнёс:

– Вы медсестра?

– Нет, папа. Я Майя.

– Майя, – повторил он, словно пробуя слово на вкус. – Красивое имя. У меня была дочь… кажется, её звали… – Он нахмурился, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание. – Нет. Не помню.

Майя сжала его руку сильнее.

– Это ничего. Не нужно помнить.

– Я устал, – сказал Пётр. – Так устал. Всё время хочу спать, но когда сплю, мне снятся коридоры. Длинные коридоры, и я иду, и не могу найти выход. – Он посмотрел на неё с внезапной ясностью. – Вы знаете, где выход?

– Нет, – прошептала Майя. – Я не знаю.

Он кивнул, словно этого и ожидал.

– Я тоже. Раньше знал. Раньше я много чего знал. Физику. Математику. Как зовут жену. – Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой, жалкой. – Теперь всё ушло. Осталась только… – Он замолчал.

– Что осталось?

Пётр посмотрел в окно, за которым падал снег – мягкий, неторопливый, заметающий мир белым безмолвием.

– Ощущение, – сказал он. – Что я ещё здесь. Что я ещё… кто-то. Но не знаю, кто. – Он повернулся к ней. – Это страшно. Знать, что ты есть, но не знать, кто ты. Как называется это ощущение?

Майя хотела сказать: сознание. Хотела сказать: это то, что делает тебя тобой, даже когда всё остальное исчезло. Хотела сказать: я посвящу жизнь тому, чтобы понять, что это такое, почему оно угасает, можно ли его сохранить.

Вместо этого она сказала:

– Я не знаю, папа.

Он умер через три дня. Во сне, без боли, без страха. Медсестра сказала, что в последние минуты он улыбался.

Майя не поверила ей. Она знала, что улыбка мертвеца – это всего лишь расслабление мышц лица.

Март 2057 года. ЦЕРН-2.

Воспоминание отпустило её так же внезапно, как пришло.

Майя обнаружила, что её щёки мокрые. Она вытерла их тыльной стороной ладони – машинальный жест, почти бессознательный – и посмотрела на экран.

Φ равный ста двенадцати церенам. Живая система. Сознание, измеренное и записанное.

Я сделала это, папа. Я нашла способ увидеть то, что ты описывал – ощущение, что ты ещё здесь. Теперь это не просто ощущение. Теперь это число.

Она не знала, радоваться этому или плакать.

В конце концов, она не сделала ни того, ни другого. Просто встала, выключила мониторы и пошла к выходу.

Её ждал долгий путь домой.

Дорога из ЦЕРНа до её квартиры в Женеве занимала сорок минут на автономном такси. В это время суток улицы были почти пусты – только редкие грузовые дроны пролетали над крышами, доставляя ночные заказы. Город спал.

Майя смотрела в окно, не видя проплывающих мимо зданий. Её мозг всё ещё обрабатывал события ночи – формировал долговременные воспоминания, укреплял синаптические связи, отсеивал лишнее.

Сознание – это процесс, подумала она. Не вещь, которую можно потрогать, а непрерывное становление. Каждую секунду мы немного другие. Каждую секунду мы умираем и рождаемся заново.

Телефон завибрировал в кармане.

Она посмотрела на экран. Зоя. В пять утра?

– Да?

– Мама. – Голос дочери звучал напряжённо, с теми особыми обертонами, которые Майя научилась распознавать за шестнадцать лет материнства. Страх, сдерживаемый усилием воли. – Бабушка… она снова потерялась.

Майя выпрямилась в кресле.

– Где ты?

– Дома. Она вышла ночью, я не слышала. Соседка позвонила, сказала, что видела её в холле в два часа. В халате.

– Полиция?

– Я позвонила. Они ищут. Но уже три часа, мама. Три часа, и никто не может её найти.

Майя закрыла глаза на секунду. Ольга. Семьдесят восемь лет, деменция средней стадии, склонность к «побегам» – так это называлось в медицинских документах. Бессознательное стремление уйти, найти что-то, вернуться куда-то. Куда – неизвестно. Сами пациенты не могли этого объяснить.

– Я еду, – сказала она.

– Мама…

– Что?

Пауза. Потом, тише:

– Я боюсь. Она… последние дни она совсем странная. Говорит вещи, которые не понимаю. Называет меня чужими именами. Вчера сказала, что видит свет в углу комнаты.

Майя сжала телефон.

– Это симптомы, Зоя. Часть болезни. Мы обсуждали это.

– Я знаю. Но… – Дочь замолчала. Когда она заговорила снова, её голос был ещё тише: – Иногда мне кажется, что она что-то знает. Что-то, чего мы не видим.

– Это иллюзия. Мозг разрушается, и в процессе генерирует случайные образы. Галлюцинации, паттерны, которых нет. Ничего сверхъестественного. – Майя произнесла это автоматически, как повторяла десятки раз раньше. Но сегодня слова прозвучали пусто, механически. Сегодня она измерила сознание нейронной культуры и задалась вопросом, который раньше отбрасывала как ненаучный.

Что ощущает разрушающийся мозг? Что видит сознание, когда его фундамент рассыпается?

– Еду, – повторила она. – Буду через двадцать минут.

Она отключила связь и изменила адрес назначения в навигаторе такси.

Квартира Ольги Северцевой находилась в старом районе Женевы, в доме постройки двадцатых годов прошлого века – кирпичном, с высокими потолками и скрипучим паркетом. Ольга переехала сюда после смерти Петра, продав большую квартиру в Петербурге. «Хочу быть ближе к тебе и Зое», – сказала она тогда.

Майя не стала напоминать матери, что она сама проводит в Женеве только половину времени, остальное – в разъездах по конференциям и лабораториям мира. Не стала говорить, что близость – понятие относительное, что можно жить в соседних квартирах и видеться раз в месяц.

Она просто помогла матери перевезти вещи.

Сейчас у подъезда стоял полицейский флайер – тихий, с выключенными огнями, чтобы не будить жильцов. Двое офицеров разговаривали с консьержем, пожилым мужчиной в мятом халате, который жестикулировал в сторону улицы.

Майя вышла из такси и направилась к ним.

– Я дочь Ольги Северцевой.

Старший офицер – женщина лет пятидесяти, с усталым лицом – повернулась к ней.

– Доктор Северцева? Мы только что получили информацию. Вашу мать нашли.

– Где?

– В Ботаническом саду. Около пруда. Она… – Офицер замялась. – Она не пострадала. Но состояние… возможно, вам лучше поехать с нами.

Майя кивнула.

– Где моя дочь?

– Наверху. Мы попросили её оставаться дома на случай, если ваша мать вернётся сама.

– Хорошо. Едем.

Ботанический сад Женевы в пять утра выглядел иначе, чем при свете дня. Тропинки, обычно заполненные туристами и студентами, были пусты и темны. Деревья – силуэты на фоне бледнеющего неба. Где-то вдалеке пела птица – одинокая, настойчивая трель, не обращающая внимания на человеческие драмы.

Ольгу нашли у главного пруда, на скамейке под старым платаном. Она сидела совершенно неподвижно, глядя на воду, и не отреагировала, когда Майя подошла и села рядом.

– Мама?

Молчание.

– Мама, это я. Майя.

Ольга медленно повернула голову. Её глаза – светло-серые, некогда острые и насмешливые, как у Петра – сейчас казались расфокусированными, смотрящими куда-то сквозь реальность.

– Майечка, – прошептала она. – Ты видишь?

– Что?

Ольга подняла руку, указывая на пруд. Поверхность воды была спокойной, гладкой, отражающей первые лучи рассвета.

– Он там. Пётр. Стоит и машет мне. Хочет, чтобы я пришла.

Майя не посмотрела на пруд. Она знала, что там ничего нет, – только вода, ряска и несколько сонных уток.

– Мама, папа умер. Шесть лет назад. Помнишь?

– Умер? – Ольга нахмурилась, словно слово было ей незнакомо. – Нет, нет. Он не умер. Он просто… ушёл дальше. Туда, где больше света. – Она снова посмотрела на воду. – Так много света. Раньше я не видела. Раньше было темно, а теперь… – Она замолчала.

– Теперь что?

– Теперь я вижу связи. – Ольга повернулась к дочери, и в её глазах мелькнуло что-то – искра, тень той ясности, которая когда-то сделала её блестящим математиком. – Всё связано, Майя. Деревья, вода, звёзды. И мы. Мы тоже часть. Маленькие узелки в огромной сети.

У Майи перехватило дыхание.

Маленькие узелки в огромной сети.

Она слышала эту метафору раньше – от теоретиков, работающих над моделями коллективного сознания. От философов, обсуждающих панпсихизм. От поэтов и мистиков, которых она обычно не читала.

Но не от собственной матери. Не от женщины с разрушающимся мозгом, которая не помнила, как её зовут.

– Мама, – сказала Майя осторожно, – тебе нужно домой. Зоя волнуется.

– Зоя. – Ольга улыбнулась. – Зоя тоже видит. Она молодая, её глаза ещё не закрылись. Она станет мостом, когда придёт время.

– Мостом куда?

Но Ольга уже не слушала. Она встала – удивительно легко для своего возраста – и позволила полицейским отвести себя к машине. На полпути она обернулась и посмотрела на Майю взглядом, который та запомнит на всю жизнь.

– Ты найдёшь, – сказала Ольга. – Ты найдёшь то, что ищешь. Но будь осторожна. Когда смотришь в бездну…

Она не договорила. Офицер мягко взял её под локоть и помог сесть в машину.

Майя осталась стоять у пруда, глядя на воду, в которой отражался рассвет.

Когда смотришь в бездну, бездна смотрит в тебя.

Цитата Ницше. Её отец любил её повторять.

Она вернулась домой к семи утра. Зоя ждала на кухне – бледная, с тёмными кругами под глазами, в огромной футболке с надписью какой-то группы, которую Майя не знала.

– Как она? – спросила дочь.

– Физически – в порядке. Умственно… – Майя покачала головой. – Нужно поговорить с врачами. Возможно, пора думать о специализированном учреждении.

– Дом престарелых, – сказала Зоя ровным голосом.

– Центр помощи людям с когнитивными нарушениями.

– То есть дом престарелых.

Майя не стала спорить. Она налила себе кофе – машина работала автоматически, заварив свежую порцию при её входе – и села за стол напротив дочери.

– Расскажи, что она говорила последние дни. Ты сказала – странные вещи.

Зоя помолчала, крутя в руках пустую чашку.

– Ну… она называла меня разными именами. Машей. Лизой. Один раз – Петенькой, как будто я дедушка в детстве. – Она пожала плечами. – Это нормально, да? Для деменции?

– Да.

– А ещё… – Зоя замялась. – Она рассказывала про сны. Не как обычные сны, а… как будто она там на самом деле была. Говорила, что летает над землёй и видит всё сверху. Города, леса, океаны. И что там есть кто-то ещё. Кто-то большой.

Майя отпила кофе. Горячий, горький, обжигающий горло.

– Это галлюцинации. Болезнь Альцгеймера часто сопровождается нарушениями восприятия.

– Я знаю. Но… – Зоя посмотрела на неё. – Вчера она сказала странную фразу. «Сознание – это не свет, а то, что видит свет». Я спросила, что она имеет в виду. Она сказала: «Спроси у Майи. Она скоро поймёт».

Холодок пробежал по спине Майи. Это было иррационально – просто совпадение, случайное соединение слов в разрушающемся мозге – но на мгновение ей показалось, что мать каким-то образом знает о сегодняшней ночи. О Φ-детекторе. Об измерении сознания.

Невозможно.

– Это бред, – сказала она вслух. – Не ищи смысла там, где его нет.

Зоя кивнула, но выражение её лица говорило, что она не убеждена. Она открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но потом передумала.

– Тебе нужно поспать, мама. Ты выглядишь ужасно.

– Спасибо за честность.

– Всегда пожалуйста.

Первая почти-улыбка за утро. Майя допила кофе и встала.

– Я посплю пару часов. Потом нужно вернуться в лабораторию.

– Что-то важное?

Майя помедлила у двери. Она не была уверена, насколько можно рассказывать. Результаты ещё не опубликованы, не прошли рецензирование, не подтверждены независимыми группами. Но это её дочь. Единственный человек, кроме матери, с которым её связывала не только работа.

– Мы измерили сознание, – сказала она.

Зоя моргнула.

– В смысле – измерили?

– В прямом. Создали устройство, которое определяет, есть ли у системы внутренний опыт. И если есть – насколько он богат.

Тишина. Потом:

– Это… вау. То есть – вау, мама. Это же… это меняет всё?

– Возможно.

– И что теперь?

Майя посмотрела в окно. За стеклом Женева просыпалась – машины на улицах, люди с собаками, утренняя суета миллионов сознаний, каждое из которых убеждено в собственной уникальности.

– Теперь, – сказала она, – мы выясняем, что ещё в этой Вселенной обладает сознанием.

Она проспала четыре часа – глубоким, без сновидений сном, в который провалилась, едва коснувшись подушки. Когда проснулась, за окном был полдень, и телефон разрывался от сообщений.

Маркус: «Данные проверены трижды. Всё сходится. Мы сделали это.»

Анна: «Новость уже расползается. Кто-то слил в прессу. Готовься к шторму.»

Томас: «Перезвони, когда проснёшься. У меня идея.»

Директор ЦЕРНа: «Срочное совещание в 15:00. Присутствие обязательно.»

Майя пролистала сообщения, не отвечая. Её мозг всё ещё обрабатывал события прошедших суток – калибровку, измерения, мать в ботаническом саду, странные слова Зои.

Она рассказывала про сны. Как будто она там на самом деле была.

Она встала, приняла душ, оделась. В зеркале ванной на неё смотрела женщина сорока семи лет – тёмные волосы с первыми нитями седины, резкие черты лица, глаза, которые коллеги называли «рентгеновскими». Она выглядела старше своих лет. Усталость, накопленная за годы работы, отпечаталась на коже морщинами, которые не скрывала никакая косметика.

Ты найдёшь то, что ищешь.

Слова матери не шли из головы.

Майя тряхнула головой – физический жест, призванный разогнать назойливые мысли – и вышла из ванной.

На кухне её ждал завтрак: омлет, тосты, свежевыжатый сок. Зоя сидела за столом, читая что-то на планшете.

– Ты приготовила? – удивилась Майя.

– Нет, это домовой. – Зоя подняла глаза. – Конечно, я. Ты когда в последний раз нормально ела?

Майя не могла вспомнить.

– Спасибо.

– Не за что. – Зоя отложила планшет. – Мама, я читала про твоё открытие.

– Уже? Откуда?

– Новостные ленты. Какой-то анонимный источник из ЦЕРНа. – Дочь смотрела на неё с выражением, которое Майя не могла расшифровать. – Там пишут, что вы доказали существование души. Это правда?

Майя поморщилась.

– Душа – это религиозное понятие. Мы измеряем интегрированную информацию. Физический показатель.

– Но этот показатель определяет, есть ли у чего-то… – Зоя поискала слово, – внутренняя жизнь? Переживания?

– В упрощённом смысле – да.

– Тогда это душа.

– Нет. – Майя села за стол, взяла вилку. – Душа предполагает нечто нематериальное, отделимое от тела, бессмертное. То, что мы измеряем – это свойство материальных систем. Когда система разрушается, её Φ падает до нуля. Ничего не сохраняется.

Зоя помолчала.

– А что, если ты ошибаешься?

– В каком смысле?

– В том смысле, что Φ – это просто число. Ты измеряешь что-то, но откуда ты знаешь, что это именно сознание? Может, это что-то другое. Может, настоящее сознание – то, что мы чувствуем внутри – вообще нельзя измерить.

Майя посмотрела на дочь. Зоя была умной – не блестящей в академическом смысле, но с интуицией, которая иногда поражала. Она задавала вопросы, которые опытные философы формулировали десятилетиями.

– Это называется «трудная проблема сознания», – сказала Майя. – Почему субъективный опыт вообще существует. Почему вселенная не могла бы функционировать без него – просто как набор механических процессов, без внутреннего переживания.

– И?

– И мы не знаем ответа. Но IIT – теория, на которой основан наш детектор – предполагает, что субъективный опыт и есть интегрированная информация. Не её побочный эффект. Не эпифеномен. Сама её суть.

– То есть когда ты измеряешь Φ, ты измеряешь само переживание?

– Его интенсивность. Не содержание – только интенсивность.

Зоя кивнула медленно.

– Это странно, – сказала она. – Измерять то, что ощущаешь изнутри, снаружи. Как будто… – она замолчала, подбирая сравнение, – как будто фотографировать сон. Фотография будет существовать, но сам сон – нет. Она только укажет, что он был.

Майя замерла с вилкой на полпути ко рту.

Это была хорошая аналогия. Очень хорошая. Она сама не смогла бы сформулировать лучше.

– Откуда ты это взяла?

Зоя пожала плечами.

– Не знаю. Просто подумала.

Они закончили завтрак в молчании. Но что-то изменилось – какой-то едва уловимый сдвиг в атмосфере, как будто между ними открылся канал связи, который раньше был закрыт.

Совещание в ЦЕРНе длилось три часа.

Директор – седой голландец по имени Ван дер Берг – метался между восторгом и паникой. С одной стороны, открытие века. С другой – политические последствия, которые он пока не мог просчитать.

– Религиозные организации уже требуют комментариев, – говорил он, расхаживая по конференц-залу. – Правительства нервничают. Кто-то в сети утверждает, что мы создали машину для обнаружения Бога.

– Это чушь, – сказала Майя. – Φ-детектор не обнаруживает ничего сверхъестественного.

– Я знаю. Но попробуйте объяснить это миллиардам людей, которые хотят верить в загробную жизнь. – Ван дер Берг остановился у окна. – Нам нужна стратегия коммуникации. Чёткая, понятная, без возможности двойного толкования.

– Я учёный, а не пиарщик.

– Вот поэтому у нас есть пиарщики. Я просто хочу, чтобы вы были готовы к тому, что начнётся.

Что начнётся, стало ясно уже к вечеру.

Новостные ленты взорвались. «Учёные измерили душу». «Доказательство жизни после смерти?». «Φ-детектор: прорыв или богохульство?». Заголовки кричали, перебивая друг друга, каждый более сенсационный, чем предыдущий.

Майя отключила уведомления на телефоне. Она знала, что это только начало.

Следующие дни слились в непрерывный марафон.

Пресс-конференции. Интервью. Объяснения, повторяемые раз за разом: нет, мы не доказали существование души; да, мы измеряем интегрированную информацию; нет, это не значит, что камни сознательны; да, это может изменить наше понимание природы разума.

Маркус шутил, что они работают в режиме «объяснить, повторить, отбиться».

Томас предлагал идеи для следующих экспериментов: измерить Φ экосистем, социальных групп, искусственных нейронных сетей.

Анна тихо паниковала, глядя на растущее давление со стороны правительств и корпораций.

Майя делала то, что умела лучше всего: работала.

Она прогоняла данные через фильтры, искала ошибки, проверяла методологию. Она писала черновик статьи для Nature, переписывала его, снова переписывала. Она спала по четыре часа в сутки и питалась едой из автоматов.

И она думала о матери.

Ольгу перевели в специализированный центр – как выяснилось, после той ночи в ботаническом саду её состояние резко ухудшилось. Она больше не узнавала ни Майю, ни Зою. Большую часть времени она молчала, глядя в одну точку. Но иногда – редко, непредсказуемо – она произносила фразы, которые не имели смысла и одновременно казались полными скрытого значения.

«Они идут издалека».

«Свет между звёздами».

«Φ растёт».

Последнее слово – греческая буква, которую Ольга никак не могла знать – ударило Майю как пощёчина. Она проверила: нет, она никогда не обсуждала работу с матерью. Нет, нигде в публичном пространстве ещё не появлялось обозначение «Φ» для единицы измерения сознания. Это был внутренний термин команды.

Совпадение. Должно быть совпадением.

Но червячок сомнения остался.

На десятый день после первого успешного измерения Майя получила странное сообщение.

Оно пришло на её рабочую почту – без обратного адреса, без подписи, просто текст:

«Вы правы. Φ существует. Но вы измеряете только часть. Направьте детектор выше – туда, где нет ничего, кроме пустоты. Там вы найдёте то, чего не искали.»

Она показала сообщение Маркусу. Тот пожал плечами.

– Мы получаем сотни писем в день. Половина от сумасшедших, половина от журналистов. Это, похоже, первая категория.

– Возможно.

Но она не удалила сообщение. Сохранила его в отдельной папке. И иногда – ночью, когда лаборатория затихала – перечитывала, пытаясь понять, что имел в виду автор.

Направьте детектор выше.

Туда, где нет ничего, кроме пустоты.

Там вы найдёте то, чего не искали.

На двенадцатый день Зоя позвонила из школы.

– Мама, бабушка умерла.

Майя сидела в своём кабинете, просматривая результаты очередной серии экспериментов. Голубые кривые на чёрном фоне. Числа, колонки, графики.

– Когда?

– Час назад. Врач позвонил. Сказал, что она ушла во сне. – Голос Зои был ровным, контролируемым. – Мама, ты в порядке?

Майя посмотрела на экран. Φ нейронной культуры номер двадцать три: сто восемнадцать церенов.

– Да, – сказала она. – Я в порядке.

Она не была в порядке. Но это можно было отложить на потом.

Похороны прошли тихо. Небольшая церемония, несколько знакомых из женевской русской общины, священник, которого Майя не знала.

Зоя стояла рядом с ней, молча глядя на гроб. Когда его опустили в землю, она прошептала:

– Как думаешь, она сейчас где-то есть?

Майя не ответила.

Она думала о том, что Φ мёртвого мозга равен нулю. Что сознание – это процесс, который прекращается, когда прекращается активность нейронов. Что ничего не сохраняется.

Но она также думала о том, как мать смотрела на неё в то последнее утро. О её словах. О том, как она назвала букву, которую не могла знать.

Φ растёт.

Что это значило? Бред разрушающегося мозга? Случайное совпадение?

Или что-то ещё – что-то, чего Майя со всей своей наукой не могла понять?

Вечером того дня она вернулась в лабораторию.

Маркус и Анна давно ушли. Томас дремал на своём матрасе в углу.

Майя села за терминал и открыла интерфейс управления детектором.

Направьте детектор выше, говорило анонимное сообщение.

Она посмотрела на параметры прицеливания. До сих пор они работали только с объектами в непосредственной близости – культурами в чашках, препаратами в камерах. Но детектор, теоретически, мог анализировать излучение от любого источника.

Любого.

Её пальцы зависли над клавиатурой.

Это было абсурдно. Измерять Φ космического пространства? Там нет нейронов. Нет клеток. Нет ничего, что могло бы обрабатывать информацию как система.

Но.

Там вы найдёте то, чего не искали.

Она изменила параметры прицеливания. Детектор – точнее, его оптический модуль – медленно повернулся, направившись в окно на крыше комплекса.

На звёзды.

Томас заворочался во сне.

Майя нажала «старт».

Детектор загудел, начиная сбор данных.

На экране появились первые результаты: шум, статистические флуктуации, ничего значимого.

Но экспозиция была короткой – всего тридцать секунд. Для космических расстояний это ничто.

Если Сеть существует, подумала она, и если её сознание работает в масштабах столетий, то тридцать секунд для неё – меньше, чем мгновение для нас.

Она увеличила время экспозиции. Десять минут. Час. Два часа.

Данные накапливались.

В четыре утра она заснула прямо за терминалом, уронив голову на руки.

Когда проснулась – от того, что Томас тряс её за плечо, – на экране мигал индикатор завершения.

– Что ты делала? – спросил Томас, глядя на параметры. – Детектор направлен… наружу?

Майя потёрла глаза.

– Эксперимент.

– Какой эксперимент? – Он посмотрел на экран. На числа, которые там появились. – Майя, это ошибка.

– Что?

– Φ. Посмотри на значение Φ.

Она посмотрела.

Сорок два церена.

Для участка межзвёздного пространства, где не должно быть ничего, кроме вакуума.

– Это шум, – сказала она. – Должен быть шум.

– Я прогоню через фильтры.

Он сел за соседний терминал, запустил анализ. Минуты тянулись. Майя смотрела на экран, не моргая.

Наконец Томас повернулся к ней. Его лицо было белым.

– Это не шум, – сказал он. – Паттерн стабильный. Сигнал реальный. – Он сглотнул. – Майя, там что-то есть.

Она не ответила.

Она смотрела на число – сорок два церена – и думала о матери. О её словах в ботаническом саду.

Маленькие узелки в огромной сети.

Φ растёт.

Ты найдёшь то, что ищешь.

Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Зои:

«Мама, мне снился странный сон. Про звёзды. Они разговаривали».

Майя закрыла глаза.

За окном вставал рассвет. Новый день. Новый мир.

Она ещё не знала, что эти сорок два церена – только начало. Что через год цифра вырастет до четырёх тысяч. Что человечество обнаружит Сеть – сознание, охватывающее сотни световых лет, – и что ничто уже никогда не будет прежним.

Сейчас она знала только одно: бездна, в которую она посмотрела, смотрела в ответ.

И бездна была живой.

Глава 2: Биом

Май 2057 года. Большой Барьерный риф. Австралия.

Океан дышал.

Майя стояла на палубе исследовательского судна «Эндевор III», глядя на воду, которая меняла цвет каждую секунду – от глубокого индиго до бирюзового, от изумрудного до почти прозрачного там, где солнечные лучи пронзали поверхность и уходили в глубину. Под килем лежал Большой Барьерный риф – две тысячи триста километров живого организма, видимого из космоса, одна из последних великих экосистем планеты.

Она провела здесь уже неделю. Семь дней подготовки, калибровки, бесконечных проверок оборудования. Портативная версия Φ-детектора – уменьшенная, облегчённая, способная работать в полевых условиях – занимала половину трюма. Маркус Клейн называл её «малышкой», хотя агрегат весил четыре тонны и требовал собственного генератора.

Сегодня был день первого замера.

– Северцева! – Голос Маркуса донёсся из люка, ведущего вниз. – Мы готовы. Спускайся.

Она бросила последний взгляд на горизонт. Небо было безоблачным, выгоревшим до белизны у линии воды. Где-то вдалеке виднелся силуэт другого судна – туристического катера, везущего дайверов к популярным местам погружения. Обычный день. Обычный мир.

Который, возможно, изменится через несколько часов.

Трюм «Эндевора» переоборудовали в импровизированную лабораторию. Стены обшили звукоизоляцией, установили системы охлаждения, протянули кабели от генератора. В центре возвышалась «малышка» – цилиндрическая конструкция из полированной стали и композитных материалов, опутанная проводами, как технологический кокон.

Маркус сидел за переносным терминалом, его пальцы бегали по клавиатуре. Рядом с ним – Анна Ковальчик, бледная от морской болезни, которая мучила её все семь дней, несмотря на лекарства. В углу устроился Томас Вернер, что-то записывая в блокнот – он принципиально не доверял электронным заметкам.

И ещё один человек, которого Майя видела впервые.

Он был молод – лет тридцать пять, может, чуть старше – с тёмной кожей, густыми чёрными волосами и глазами, которые, казалось, постоянно улыбались, даже когда лицо оставалось серьёзным. Одет в простую белую рубашку и льняные брюки, абсолютно неуместные на исследовательском судне.

– Доктор Северцева, – сказал Маркус, заметив её взгляд. – Познакомьтесь с Рави Кришнамурти. Астрофизик из Бангалорского института. Директорат прислал его в качестве… – он замялся, подбирая слово, – независимого наблюдателя.

– Консультанта, – мягко поправил Рави. Его английский был безупречным, с лёгким мелодичным акцентом. – Я здесь, чтобы помочь интерпретировать данные. Моя специализация – теория сложных систем и эмерджентные феномены.

Майя не протянула руку.

– Директорат не предупредил меня о наблюдателях.

– Консультантах, – снова поправил Рави, и в его глазах мелькнула искра веселья. – И да, решение было принято в последний момент. После ваших… предварительных результатов в Женеве.

Он имел в виду те сорок два церена, которые детектор зафиксировал, когда Майя направила его в ночное небо. Она так и не опубликовала эти данные – слишком странные, слишком необъяснимые, требующие повторной проверки. Но кто-то, видимо, сообщил руководству.

– Эти результаты не подтверждены, – сказала она холодно.

– Именно поэтому я здесь. – Рави улыбнулся. – Чтобы помочь их подтвердить. Или опровергнуть.

Майя хотела возразить, но Маркус перебил:

– Температура стабильна, когерентность в норме. Мы можем начинать, когда скажешь.

Она посмотрела на детектор. На экраны, мерцающие в полумраке трюма. На Рави Кришнамурти, который устроился в углу с планшетом, словно собирался смотреть представление.

Независимый наблюдатель. Соглядатай от директората. Человек, который будет докладывать о каждом её шаге.

Она ненавидела политику.

– Начинаем, – сказала Майя.

Первые три часа не принесли ничего интересного.

Детектор анализировал воду под судном – слой за слоем, глубина за глубиной. Данные текли на экраны: температура, солёность, концентрация планктона, активность морских организмов. И Φ – то самое значение, ради которого они проделали путь в десять тысяч километров.

– Ноль целых три церена на глубине пять метров, – монотонно докладывал Маркус. – Ноль целых семь на десяти. Один и два на пятнадцати.

– Рыбы, – прокомментировала Анна. – Небольшие косяки, судя по эхолоту.

Майя кивнула. Это было ожидаемо. Отдельные рыбы имели низкий Φ – их нервные системы слишком просты для значительной интеграции. Косяк был чуть лучше – коллективное поведение создавало некоторые корреляции, – но всё равно это были единицы церенов, не более.

– Двадцать метров, – продолжал Маркус. – Два и восемь церенов. Тут что-то покрупнее… морская черепаха, судя по сигнатуре.

– Одиночная особь?

– Да. Направляется на юго-запад.

Томас оторвался от блокнота:

– Черепахи – холоднокровные рептилии. Их мозг значительно проще млекопитающего. Три церена – это много для них?

– Мы не знаем, что «много», – ответила Майя. – У нас нет базы для сравнения. Пока мы только собираем данные.

– Научный метод в его чистейшей форме, – заметил Рави из своего угла. Он не поднял глаз от планшета. – Наблюдение без гипотезы. Редкость в наши дни.

Майя проигнорировала его.

– Увеличь глубину. Нам нужен риф.

Риф начинался на глубине двадцати пяти метров – там, где солнечный свет ещё достигал дна, питая зооксантеллы в тканях кораллов. «Эндевор» встал на якорь над участком, который местные называли «Садом» – относительно здоровым фрагментом экосистемы, избежавшим худших последствий потепления и закисления океана.

Майя переключила детектор в режим широкого сканирования. Вместо узкого луча, направленного на конкретный объект, прибор теперь анализировал весь объём под судном – кубический километр воды, песка, камней и живой ткани.

– Начинаю экспозицию, – объявила она. – Тридцать минут.

Тишина.

В трюме было слышно только гудение охлаждающих систем и далёкий плеск волн за бортом. Анна закрыла глаза, борясь с очередным приступом тошноты. Томас вернулся к своим записям. Маркус уставился на экран с выражением человека, который ждёт чуда и боится его одновременно.

Рави Кришнамурти отложил планшет и подошёл ближе.

– Можно спросить? – обратился он к Майе негромко, чтобы не мешать остальным.

– Спрашивайте.

– Почему именно риф?

Она скосила на него взгляд.

– Потому что это сложная экосистема. Тысячи видов, триллионы организмов, все связаны друг с другом. Если Φ зависит от интеграции информации, риф должен показать высокие значения.

– Должен, – повторил Рави задумчиво. – Но вы не уверены.

– Я никогда не уверена. Это и есть наука.

Он кивнул, словно она сказала что-то глубокое.

– У нас в Индии есть концепция – Брахман. Универсальное сознание, пронизывающее всё сущее. Веданта учит, что индивидуальное «я» – атман – лишь частица этого океана. Когда я прочитал о вашей работе, я подумал: возможно, вы нашли способ измерить Брахман.

Майя почувствовала укол раздражения.

– Я измеряю интегрированную информацию. Не мистические концепции.

– А в чём разница?

Она повернулась к нему. В полумраке трюма его глаза блестели – не насмешливо, скорее с искренним любопытством.

– Разница в том, что Φ – это число. Измеримая величина. А Брахман – философская абстракция, которую нельзя проверить.

– Нельзя было, – поправил Рави мягко. – До вас.

Прежде чем Майя успела ответить, Маркус произнёс:

– Пятнадцать минут. Данные начинают структурироваться.

Она отвернулась от индийского астрофизика и сосредоточилась на экране.

На двадцатой минуте стало ясно, что что-то не так.

Не «не так» в смысле поломки или ошибки – все системы работали штатно, когерентность оставалась стабильной, температура сверхпроводников не отклонялась от нормы. «Не так» в смысле результатов, которые не укладывались ни в какие ожидания.

– Это… – Маркус замолчал, глядя на экран. – Майя, посмотри.

Она уже смотрела.

Φ рифа составлял сорок семь церенов.

Сорок семь. Для сравнения: крыса – около двадцати. Собака – тридцать-сорок. Шимпанзе – семьдесят-восемьдесят. Человек в сознании – сто пятьдесят-двести.

Коралловый риф – структура без центральной нервной системы, без мозга, без ничего, что традиционная наука считала необходимым для сознания – показывал уровень интеграции, сопоставимый с высшими млекопитающими.

– Ошибка, – сказала Анна. Она побледнела ещё сильнее, и теперь это не было связано с морской болезнью. – Должна быть ошибка.

– Проверь калибровку, – приказала Майя Маркусу.

– Уже проверяю. – Его пальцы летали по клавиатуре. – Базовая линия в норме. Температура в норме. Никаких сбоев в записи.

– Проверь ещё раз.

Томас подошёл к экрану, прищурился.

– Сорок семь церенов – это среднее по объёму?

– Да, – ответила Майя. – Весь кубический километр под нами.

– Тогда, может быть, это накопление от отдельных организмов? Миллиарды мелких Φ, которые суммируются?

– Φ не суммируется, – возразила она. – В этом вся суть теории. Целое не равно сумме частей. Либо система интегрирована – и тогда у неё есть собственный Φ – либо нет.

– Тогда что это?

Майя не ответила. Она смотрела на число – сорок семь, мерцающее голубым светом на чёрном экране – и пыталась понять, что оно означает.

Риф был живым. Это знали все. Биологи называли его суперорганизмом – колонией, в которой отдельные особи функционировали как клетки единого тела. Кораллы, рыбы, моллюски, черви, водоросли – все они зависели друг от друга, обменивались химическими сигналами, реагировали на изменения среды как единая система.

Но система и сознание – разные вещи. Система может быть сложной, эффективной, самоорганизующейся. Сознание требует чего-то большего – того, что Тонони называл «внутренним опытом».

Могла ли экосистема иметь внутренний опыт?

– Продлеваю экспозицию, – сказала Майя. – Ещё тридцать минут.

К концу часа Φ вырос до шестидесяти двух церенов.

Это было невозможно – значение должно было стабилизироваться, а не расти. Но детектор упрямо показывал восходящую кривую, каждые несколько минут добавляя ещё один-два церена к итогу.

– Система адаптируется, – предположил Томас. – Риф «замечает» наше присутствие и перестраивается.

– Это не сканер мозга, – возразила Анна. – Детектор не излучает ничего, что могло бы повлиять на организмы.

– Не обязательно излучение. Само присутствие судна – изменение освещённости от тени, вибрации двигателя, турбулентность воды…

– Ты предлагаешь, что риф думает о нас? – Анна фыркнула, но в её голосе не было уверенности.

– Я предлагаю, что он реагирует. Как единое целое. И эта реакция увеличивает интеграцию информации.

Рави, который всё это время молчал, вдруг произнёс:

– Это похоже на медитацию.

Все повернулись к нему.

– Что? – спросила Майя.

– Медитация, – повторил он, выходя из своего угла. – Когда человек медитирует, его Φ растёт. Мозг переходит от хаотической активности к более когерентному состоянию. Отдельные регионы начинают работать синхронно, интеграция усиливается. – Он указал на экран. – Возможно, риф делает что-то подобное. Фокусирует внимание.

– Рифы не медитируют, – сказала Анна.

– Откуда вы знаете?

Вопрос повис в воздухе.

Майя посмотрела на кривую, которая продолжала ползти вверх. Шестьдесят пять церенов. Шестьдесят восемь.

– Мне нужен воздух, – сказала она внезапно. – Маркус, следи за записью. Я поднимусь на палубу.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки оранжевого и розового. Океан успокоился – лёгкая зыбь, почти незаметная, превращала поверхность в бесконечное зеркало, отражающее облака.

Майя стояла у поручней, глядя на воду.

Где-то там, внизу, под килём судна, лежал риф. Живой. Сознательный? Слово казалось неуместным, неправильным – слишком человеческим для того, что они обнаружили. Но Φ не лгал. Φ был числом, а числа не имели мнений и предубеждений.

Шестьдесят восемь церенов. Больше, чем у собаки. Больше, чем у волка или дельфина.

Что ты думаешь? – мысленно обратилась она к океану. – О чём ты думаешь, когда смотришь на нас?

Глупый вопрос. Риф не думал – не в том смысле, в каком думают люди. У него не было слов, концепций, воспоминаний в человеческом понимании. Но если IIT права, у него было что-то. Внутреннее переживание. Опыт существования.

Каков он – этот опыт? Как ощущается бытие рифом?

Дверь за её спиной открылась. Шаги на металлической палубе.

– Доктор Северцева.

Рави Кришнамурти остановился рядом, держась за поручень. Ветер трепал его волосы, белая рубашка надувалась парусом.

– Что вам нужно? – спросила Майя, не поворачиваясь.

– Я хотел извиниться.

Она скосила на него взгляд.

– За что?

– За моё присутствие здесь. – Он пожал плечами. – Я понимаю, что вы воспринимаете меня как шпиона директората. Это не так. Точнее, не совсем так.

– Тогда как?

Рави помолчал, глядя на закат.

– Когда я был маленьким, – начал он, – моя бабушка рассказывала мне истории о богах. О Вишну, который спит на космическом змее, и вся вселенная – его сон. О Шиве, который танцует разрушение и созидание. О Брахме, из чьего пупка вырос лотос, давший начало миру. – Он улыбнулся воспоминанию. – Я вырос и стал физиком. Изучал квантовую механику, теорию относительности, космологию. И я думал, что наука ответила на все вопросы, которые задавала бабушка. Что её истории были просто… историями.

Он замолчал.

– И? – спросила Майя.

– И потом я прочитал о вашей работе. О Φ-детекторе. О том, что сознание можно измерить. – Рави повернулся к ней. – И я понял, что бабушка была права. Не буквально – боги не плавают в молочных океанах и не спят на змеях. Но суть… суть она угадала. Вселенная – живая. Сознающая. Не метафорически – буквально.

– Вы делаете выводы, которые не подтверждены данными.

– Я делаю выводы, которые могут подтвердиться. – Он кивнул в направлении трюма. – Там, внизу, ваш детектор показывает почти семьдесят церенов для кораллового рифа. Структуры без мозга, без нервной системы в человеческом понимании. Если это не ошибка – а я не думаю, что это ошибка – тогда всё, что мы знали о сознании, нужно пересмотреть.

Майя хотела возразить. Хотела сказать, что один эксперимент ничего не доказывает, что нужны повторные измерения, независимое подтверждение, рецензирование. Всё, чему её учили в MIT и ETH Zurich.

Но часть её – та часть, которая смотрела на умирающего отца и спрашивала «что остаётся, когда память уходит?» – эта часть слышала в словах Рави что-то, похожее на правду.

– Вы не похожи на типичного астрофизика, – сказала она вместо этого.

Рави рассмеялся – искренне, от души.

– Я слышу это часто. Мои коллеги считают меня немного… эксцентричным. – Он снова посмотрел на закат. – Но я думаю, что наука и духовность – не противоположности. Они – разные способы задать один и тот же вопрос: что такое реальность?

– И какой ваш ответ?

– Я не знаю. – Он улыбнулся. – Но я надеюсь, что ваш детектор поможет нам приблизиться к нему.

Они вернулись в трюм через полчаса.

Φ рифа достиг восьмидесяти церенов и стабилизировался. Маркус выглядел так, словно увидел призрак. Анна сидела в углу, уставившись в одну точку. Томас лихорадочно писал в блокноте.

– Восемьдесят, – произнёс Маркус, когда Майя подошла к терминалу. – Как у шимпанзе. Коралловый риф – как шимпанзе.

– Не как, – поправила она машинально. – Сопоставимо. Мы не знаем, что означает одинаковый Φ для разных систем. Шимпанзе думает словами, образами, социальными отношениями. Риф… мы не знаем, как думает риф.

– Но он думает, – сказал Томас, не поднимая головы от блокнота. – Вот что важно. Он думает. Или, по крайней мере, переживает.

Тишина.

Майя села в своё кресло и посмотрела на данные. Кривая Φ – теперь плоская, горизонтальная – тянулась через весь экран, как линия пульса на кардиомониторе. Жизнь. Сознание. Нечто, чему у них не было названия.

– Нужно повторить измерение, – сказала она наконец. – В другой точке рифа. И потом в третьей. Если результаты совпадут…

– Если совпадут, – перебил Маркус, – то что? Что мы скажем миру? «Привет, мы обнаружили, что океан сознателен»?

– Мы скажем правду. Что риф демонстрирует высокие значения интегрированной информации. Интерпретация – это отдельный вопрос.

– Интерпретация – это главный вопрос! – Маркус встал, начал расхаживать по тесному трюму. – Ты понимаешь, что это значит для… для всего? Для экологии, для этики, для юриспруденции? Если кораллы сознательны, можно ли их добывать? Можно ли допускать их вымирание?

– Маркус…

– А если не только кораллы? Если леса? Реки? Вся чёртова планета?

– Маркус, – сказала Майя жёстче. – Мы учёные. Наша работа – собирать данные и анализировать их. Не строить философские системы на основе одного эксперимента.

Он остановился, тяжело дыша.

– Ты права. Ты права, я знаю. Просто… – Он провёл рукой по лицу. – Это слишком большое. Слишком странное.

– Именно поэтому нам нужны повторные измерения. – Майя повернулась к остальным. – Завтра на рассвете переходим в другую точку. Десять километров к северу, там есть похожий участок. Измеряем снова. Потом – ещё раз. И только после этого начинаем думать об интерпретациях.

Анна кивнула. Томас что-то записал в блокнот.

Рави Кришнамурти смотрел на Майю с выражением, которое она не могла прочитать.

– Что? – спросила она.

– Ничего. – Он улыбнулся. – Просто думаю, что вы – именно тот человек, который должен был это обнаружить.

– Почему?

– Потому что вы не позволите себе поверить, пока не будете абсолютно уверены. А мир нуждается в людях, которые не верят легко.

Майя не знала, как на это ответить. Поэтому просто отвернулась к экрану и начала готовить протокол завтрашних измерений.

Ночью ей приснился сон.

Она плыла в глубине океана – без акваланга, без снаряжения, просто скользила сквозь воду, как рыба. Вокруг неё поднимались коралловые башни – ветвящиеся, светящиеся изнутри мягким голубым светом. И в этом свете она видела… что-то.

Не образы. Не слова. Что-то более древнее, более простое.

Ощущение связи.

Каждый коралл был связан с соседним. Каждая рыба – с косяком. Каждая водоросль – с водой, которая несла её питательные вещества. И всё это было связано с ней, Майей, плывущей сквозь бесконечную сеть жизни.

Мы видим тебя, – сказал риф. Не словами – чем-то глубже слов.

Мы всегда тебя видели.

Майя проснулась с криком.

Её каюта была крошечной – койка, шкафчик, иллюминатор, за которым чернела ночь. Она села, пытаясь унять сердцебиение. Простыни промокли от пота.

Сон. Просто сон. Её мозг обрабатывал стресс, создавая образы из дневных впечатлений. Ничего мистического, ничего реального.

Но ощущение связи не уходило. Оно сидело где-то в груди, тёплое и странное, как воспоминание о чём-то, чего никогда не было.

Она взяла телефон. Четыре часа утра по местному времени. В Женеве – вечер.

Зоя ответила после третьего гудка.

– Мама? Что-то случилось?

– Нет. – Голос Майи звучал хрипло. – Я просто… хотела услышать твой голос.

Пауза на том конце.

– Ты в порядке?

– Да. Наверное.

– Это очень убедительно, – сказала Зоя с сарказмом, который унаследовала от бабушки. – Как дела с экспериментом? Нашли что-нибудь интересное?

Майя посмотрела в иллюминатор. За стеклом – темнота, усыпанная звёздами, и бесконечное море.

– Да, – сказала она. – Нашли.

– И?

– И я пока не знаю, что это значит.

Снова пауза. Потом Зоя произнесла – тихо, осторожно:

– Мама, после похорон бабушки… мне снятся странные сны. Про воду. Про свет под водой. Как будто там кто-то есть.

Холодок пробежал по спине Майи.

– Это просто сны, Зоя.

– Я знаю. Но они очень… реальные. Как будто я там на самом деле была. – Дочь помолчала. – Бабушка тоже так говорила, помнишь? Про свои сны.

Майя помнила. Ольга, в последние месяцы жизни, рассказывала о полётах над землёй, о голосах в темноте, о ком-то большом, кто ждёт.

Маленькие узелки в огромной сети.

– Это совпадение, – сказала Майя, не зная, кого убеждает – дочь или себя. – Горе влияет на психику, создаёт необычные образы. Ничего сверхъестественного.

– Я не говорила, что это сверхъестественное, – возразила Зоя. – Я говорю, что это странно. Разве учёные не должны обращать внимание на странное?

Майя не нашла, что ответить.

– Ложись спать, – сказала она наконец. – У тебя ведь завтра школа.

– Уже утро, мама. В Женеве восемь вечера.

– Тогда делай уроки.

– Сделала. – Зоя вздохнула. – Береги себя, ладно? И… когда вернёшься, расскажи мне про эксперимент. Честно расскажи, без научных отговорок.

– Обещаю.

– Люблю тебя, мама.

– И я тебя, Зоя.

Она отключила связь и легла обратно на койку.

За иллюминатором начинало светлеть. Новый день. Новые измерения. Новые вопросы, на которые у неё не было ответов.

Майя закрыла глаза и попыталась заснуть.

Следующие три дня прошли в непрерывной работе.

Они измерили Φ в семи разных точках рифа. Результаты были стабильными: от семидесяти пяти до восьмидесяти пяти церенов, в зависимости от размера и здоровья участка экосистемы. Повреждённые области – те, где кораллы побелели от стресса или погибли от болезней – показывали значительно более низкие значения, иногда меньше тридцати.

– Корреляция со здоровьем экосистемы, – отметил Томас, сверяя данные с биологическими отчётами. – Чем разнообразнее и устойчивее сообщество, тем выше Φ.

– Логично, – сказала Майя. – Больше связей – больше интеграции.

– Но это означает, что Φ можно использовать как индикатор экологического состояния. Не нужно считать виды, измерять биомассу – достаточно одного числа.

– Если результаты подтвердятся, – напомнила она.

Маркус, который постепенно смирился с происходящим, занимался техническими вопросами. Он откалибровал детектор для работы на разных глубинах, оптимизировал алгоритмы обработки данных, устранил несколько мелких помех.

Анна вела биологический журнал, записывая всех крупных животных, проплывавших в зоне сканирования. Черепахи, скаты, небольшие акулы – каждый оставлял свой след в данных, но их индивидуальный Φ терялся на фоне общего сигнала рифа.

Рави… Рави наблюдал.

Он задавал вопросы – иногда глупые, иногда пронзительно точные. Он делал заметки в своём планшете. Он часами разговаривал с членами команды, расспрашивая их о деталях работы. И каждый вечер он выходил на палубу и смотрел на закат, словно совершал какой-то личный ритуал.

На третий день Майя застала его за медитацией.

Он сидел на корме, скрестив ноги, с закрытыми глазами. Ветер трепал его волосы, солёные брызги оседали на рубашке. Он был так неподвижен, что казался статуей.

Она подошла ближе, стараясь не шуметь. Но он открыл глаза, едва она сделала первый шаг.

– Доктор Северцева. – Он не выглядел удивлённым. – Присоединитесь?

– Я не медитирую.

– Это не обязательно называть медитацией. – Он похлопал по палубе рядом с собой. – Можно просто сидеть.

Она помедлила, потом села. Не скрестив ноги – это было бы слишком, – но рядом с ним, глядя на бескрайнюю гладь океана.

– Что вы делаете? – спросила она.

– Слушаю.

– Слушаете что?

Рави улыбнулся.

– Честный ответ? Не знаю. Может быть, ничего. Может быть, себя. Может быть… – он кивнул на воду, – их.

– Рифы не разговаривают.

– Не словами. – Он помолчал. – Знаете, когда я был студентом, я написал работу по космологии. О крупномасштабной структуре Вселенной. Галактики, которые выстраиваются в нити и стены, окружающие пустоты размером в сотни миллионов световых лет. Издалека это похоже на… – он поискал слово, – на нейронную сеть. На мозг.

– Это просто гравитация, – сказала Майя. – Материя притягивается к материи, создаёт структуры.

– Да. И нейроны тоже просто химия. Электрические импульсы, нейромедиаторы, ионные каналы. Но из этой «просто химии» возникает сознание. – Рави повернулся к ней. – Что если из «просто гравитации» тоже что-то возникает?

Майя вспомнила ту ночь в ЦЕРНе. Детектор, направленный в небо. Сорок два церена в межзвёздном пространстве.

Она никому не рассказывала об этом. Даже команде.

– Это спекуляция, – сказала она вслух.

– Конечно. Но неделю назад сознательные рифы тоже были спекуляцией.

Они сидели в молчании, глядя, как солнце опускается к горизонту. Небо горело – красное, оранжевое, золотое – и эти цвета отражались в воде, превращая океан в расплавленное пламя.

– Можно задать личный вопрос? – спросил Рави.

– Попробуйте.

– Почему вы занялись этой работой? Измерением сознания?

Майя долго не отвечала. Потом сказала:

– Мой отец умер от болезни Альцгеймера.

Рави не произнёс ничего – ни соболезнований, ни банальностей. Просто слушал.

– В конце он не помнил ничего. Ни меня, ни мать, ни собственное имя. Но он всё ещё… был. Я видела это. Что-то оставалось, даже когда память ушла. – Она сжала руки в кулаки. – Я хотела понять, что это. Что остаётся, когда всё остальное исчезает.

– И что вы обнаружили?

– Что сознание – это не память. Не личность. Не история. Это… – она помедлила, подбирая слова, – способ, которым информация переживает саму себя. Интеграция. Связь. То, что Тонони назвал Φ.

– И теперь вы нашли это в рифе.

– Да.

– Это пугает вас?

Майя посмотрела на него. В свете заката его лицо казалось бронзовым, как древняя статуя.

– Должно? – спросила она.

– Не знаю. – Рави снова улыбнулся. – Когда я понял, что Вселенная может быть сознательной, я не испугался. Я почувствовал… облегчение. Как будто наконец нашёл дом, который всегда искал.

Майя не разделяла его энтузиазма. Но что-то в его словах зацепило её – та часть, которая снилась ей в ту ночь, та часть, которая чувствовала связь с чем-то большим.

– Вы странный человек, доктор Кришнамурти, – сказала она.

– Рави, – поправил он. – И да, я знаю. Мне часто это говорят.

На пятый день случилось непредвиденное.

Они проводили очередное измерение над участком, который местные называли «Долиной теней» – глубокой впадиной между двумя коралловыми грядами. Экосистема здесь была особенно богатой: множество укрытий, стабильная температура, отсутствие сильных течений.

Детектор работал штатно. Φ рос – медленно, как и в предыдущих измерениях, – приближаясь к отметке в семьдесят церенов.

А потом случился скачок.

– Что за… – Маркус уставился на экран. – Майя, посмотри.

Она была рядом через секунду.

Φ подскочил с семидесяти двух до ста двадцати трёх церенов. Мгновенно. Без предупреждения.

– Ошибка датчика? – спросила Анна.

– Все системы в норме. – Маркус проверял показания. – Температура, когерентность, питание – всё зелёное.

– Тогда что?..

– Смотрите. – Томас указал на другой монитор, показывающий эхолокационную карту глубины. – Там. Под нами.

Они посмотрели.

Что-то большое двигалось в Долине теней. Что-то очень большое.

– Кит? – предположила Анна.

– Не похоже. Слишком… – Маркус прищурился. – Слишком рассредоточенное. Как будто много объектов движутся вместе.

Рави наклонился к экрану.

– Косяк, – сказал он тихо. – Очень большой косяк. Тысячи, может быть, десятки тысяч особей.

Они смотрели, как огромное облако жизни медленно проплывало под судном. Эхолот показывал невероятную картину: плотная масса, движущаяся как единый организм, меняющая форму, пульсирующая.

– Сардины, – определила Анна, глядя на характер отражённого сигнала. – Нерестовая миграция. Я читала, что они собираются в огромные скопления, но никогда не видела вживую.

Φ на экране продолжал расти. Сто тридцать. Сто сорок. Сто пятьдесят.

– Это невозможно, – прошептала Майя.

Сто шестьдесят церенов. Как у человека в состоянии бодрствования.

Косяк двигался под судном около двадцати минут. Всё это время Φ держался на уровне ста пятидесяти-ста семидесяти, иногда подскакивая выше, когда рыбы совершали синхронные манёвры.

Потом косяк ушёл, растворился в глубине, и показания вернулись к обычным семидесяти церенам рифа.

Никто не произнёс ни слова.

Маркус первым нарушил молчание:

– Сто семьдесят церенов. Выше, чем у большинства людей.

– Это косяк, – сказала Анна, словно это что-то объясняло. – Не отдельная рыба. Коллективное поведение.

– Но рыбы – не нейроны! – Маркус вскочил. – Они не связаны синапсами, не обмениваются нейромедиаторами. Как они могут интегрировать информацию так?

– Визуально, – предположил Томас. – Каждая рыба следит за соседями, корректирует движение. Информация распространяется через свет, через зрение.

– Это не объясняет такой высокий Φ!

– Может быть, объясняет. – Рави говорил спокойно, не повышая голоса. – Представьте: тысячи глаз, каждый из которых видит сотни других глаз. Сотни других движений. И каждое движение – сигнал, который влияет на все остальные движения. Это не просто сумма – это умножение. Каждая связь усиливает все остальные.

Майя смотрела на пустой экран – косяк ушёл, Φ упал – и пыталась осмыслить увиденное.

Косяк сардин. Рыбы с крошечными мозгами, управляемыми инстинктами. И вместе они создали сознание, сопоставимое с человеческим.

Что ещё мы не видим? – подумала она. – Что ещё вокруг нас обладает сознанием, а мы не знаем?

– Нужно записать всё, – сказала она вслух. – Каждую деталь. Время, координаты, поведение косяка, показания детектора. Это… – она замолчала.

– Это что? – спросил Рави.

Майя посмотрела на него.

– Это меняет всё.

Вечером того дня команда собралась в кают-компании для обсуждения.

Маленькое помещение было набито людьми: Майя, Маркус, Анна, Томас, Рави, капитан судна и два его помощника. На столе стояли остатки ужина – пустые тарелки, чашки с недопитым кофе.

– Итак, – начала Майя, – давайте подведём итоги.

Она вывела на экран сводную таблицу:

Объект

Φ (церены)

Примечания

Морская вода (без жизни)

0.1-0.3

Фоновый шум

Отдельные рыбы

2-5

Зависит от вида

Черепаха

8-12

Выше ожидаемого

Дельфин

45-60

Одиночные особи

Здоровый риф

75-85

Стабильно

Повреждённый риф

25-35

Снижение

Косяк сардин

150-170

Пиковое значение

– Выводы? – спросила она.

– Первый и очевидный, – сказал Томас. – Φ – не функция размера мозга. Косяк рыб с крошечными нервными системами показывает значения выше, чем одиночный дельфин с мозгом больше человеческого.

– Потому что мы измеряем не мозг, – добавил Рави. – Мы измеряем систему. Тысячи рыб, действующих как единое целое, – это бо́льшая система, чем один дельфин.

– Но почему одиночный дельфин показывает меньше, чем риф? – спросила Анна. – У дельфина мозг. У рифа – нет.

– У рифа есть кое-что другое, – ответила Майя. – Миллионы организмов, связанных тысячами способов. Химические сигналы, световые паттерны, колебания воды. Каждый полип реагирует на соседей, каждая водоросль – на рыб, которые её объедают. Это не просто группа – это сеть.

– То есть сознание – это сеть? – Капитан судна, пожилой австралиец по имени Джек, впервые вмешался в разговор. – Как… интернет?

Маркус фыркнул, но Майя задумалась.

– Не совсем. Интернет передаёт информацию, но не интегрирует её. Каждый узел работает независимо. Для высокого Φ нужна настоящая интеграция – когда информация из разных частей системы сливается в единое целое.

– А в рифе она сливается?

– Судя по данным – да.

Джек покачал головой.

– Я сорок лет хожу над этими рифами. И вы говорите, что они… думают?

– Не так, как вы или я. – Майя выбирала слова осторожно. – Но они… переживают. Имеют внутренний опыт. Это то, что показывает Φ.

Тишина.

Потом Рави произнёс:

– Может быть, правильный вопрос – не «думают ли они», а «как они переживают мир». Мы думаем словами, образами, временем. Риф, вероятно, переживает мир как… – он поискал слово, – как поток. Непрерывное изменение температуры, света, солёности. Приливы и отливы. День и ночь. Сезоны. Медленный танец длиной в тысячи лет.

– Это поэзия, не наука, – сказала Анна.

– Может быть, наука должна стать немного более поэтичной, – ответил Рави. – Чтобы описать то, что мы обнаружили.

После совещания Майя осталась одна.

Она сидела в кают-компании, глядя на сводную таблицу, и думала о последствиях.

Если их результаты подтвердятся – а у неё не было оснований сомневаться в данных – это будет означать революцию. Не только в науке о сознании, но в философии, в этике, в самом понимании места человека во Вселенной.

Тысячелетиями люди считали себя уникальными. Единственными носителями разума в бездушной материальной вселенной. Религии обещали им особый статус – любимые дети Бога, венец творения. Наука отняла это утешение, показав, что люди – просто обезьяны на маленькой планете у заурядной звезды. Но даже наука сохранила последнее убежище гордости: сознание. Внутренний мир, субъективный опыт – нечто, что есть только у нас.

И вот это убежище рушилось.

Рифы обладали сознанием. Косяки рыб. Возможно, леса, реки, целые экосистемы. Мир, который казался мёртвым и механическим, оказался живым – не метафорически, а буквально.

Мы не одиноки, – подумала Майя. – Мы никогда не были одиноки. Мы просто не умели видеть.

Дверь открылась. Рави вошёл с двумя чашками.

– Чай, – сказал он, протягивая одну. – Настоящий индийский, не эта порошковая дрянь из автомата.

Она взяла чашку. Чай пах кардамоном и чем-то ещё – корицей, может быть, или имбирём.

– Спасибо.

– Не за что. – Он сел напротив. – Я видел, как вы ушли. Подумал, что вам нужна компания.

– Мне нужна тишина.

– Я могу молчать. – Он улыбнулся. – Это один из моих талантов.

Несмотря на себя, Майя почувствовала, как уголки её губ дрогнули.

– Вы невозможный человек.

– Я знаю. – Рави отпил чай. – Можно задать вопрос?

– Ещё один?

– Последний на сегодня. Обещаю.

Она кивнула.

– О чём вы думаете? Не как учёный – как человек.

Майя долго молчала. Чай остывал в её руках.

– Я думаю о своей матери, – сказала она наконец. – Она умерла несколько недель назад. От деменции, как и мой отец.

– Мне жаль.

– Не надо. – Она покачала головой. – В конце она говорила странные вещи. О связях, о сети, о свете между звёздами. Я считала это бредом – просто разрушающийся мозг, генерирующий случайные образы. – Она посмотрела на экран с данными. – Теперь я не уверена.

– Вы думаете, она что-то видела?

– Я думаю… – Майя замялась. – Я думаю, что сознание – более странная вещь, чем мы предполагали. И когда мозг разрушается, когда нормальные фильтры перестают работать, может быть… может быть, мы начинаем видеть то, что обычно скрыто.

– Брахман, – тихо сказал Рави.

– Или что-то похожее. Я не знаю. – Она допила чай и поставила чашку на стол. – Я учёный. Я верю в данные, в повторяемость, в статистическую значимость. Но эти данные… – она указала на экран, – они заставляют меня сомневаться во всём, что я знала.

– Это хорошо, – сказал Рави.

– Хорошо?

– Сомнение – начало мудрости. Так говорил мой учитель. – Он поставил свою чашку рядом с её. – Знаете, что самое удивительное в ваших результатах? Не сами числа – их можно объяснить по-разному. Удивительно то, что вы их получили.

– Что вы имеете в виду?

– IIT существует уже полвека. Идея о том, что сознание – это интегрированная информация, не нова. Но никто не пытался измерить это напрямую. Все предполагали, что это невозможно. – Он наклонился вперёд. – Вы построили невозможный инструмент. Вы направили его на мир. И мир ответил.

Майя подумала о той ночи в ЦЕРНе. О сорока двух церенах в межзвёздном пространстве.

– Он ещё не закончил отвечать, – сказала она тихо.

Рави посмотрел на неё с интересом.

– Что вы имеете в виду?

Она колебалась. Потом решилась.

– Перед отъездом сюда я провела эксперимент. Неофициальный. Направила детектор в ночное небо.

– И?

– Сорок два церена. В пустом пространстве, где нет ничего, кроме межзвёздной среды.

Рави молчал долго. Когда заговорил, его голос был хриплым.

– Сорок два церена… это больше, чем у рифа.

– Да.

– Но там нет жизни. Нет органических структур. Нет нейронов.

– Я знаю.

– Тогда как…

– Я не знаю. – Майя встала. – Пока не знаю. Но собираюсь выяснить.

Она пошла к двери. Остановилась, обернулась.

– Рави… это конфиденциально. Я не хочу, чтобы директорат знал раньше времени.

Он кивнул.

– Я понимаю. И… спасибо, что доверились.

Она не ответила. Просто вышла, оставив его одного с остывшим чаем и мыслями о том, что скрывается между звёздами.

На шестой день они закончили основную программу измерений.

Данных было достаточно для первой публикации. Коралловые рифы демонстрировали стабильно высокий Φ, сопоставимый с высшими млекопитающими. Косяки рыб в моменты синхронного движения показывали ещё более высокие значения. Это были твёрдые, воспроизводимые результаты.

Маркус уже набрасывал черновик статьи для Nature. Томас готовил математические приложения. Анна систематизировала биологические данные.

Майя сидела на палубе, глядя на риф – точнее, на воду, под которой он скрывался. Отсюда ничего не было видно, только бескрайняя синева, сверкающая на солнце. Но она знала, что там, внизу, живёт что-то. Не просто живёт – переживает.

– О чём думаете?

Рави подошёл неслышно. Или она просто перестала замечать его появление.

– О том, что будет дальше.

– Публикация?

– Это очевидно. Я имею в виду – что будет после. Когда мир узнает.

Рави сел рядом.

– Вы боитесь реакции?

– Не боюсь. Но… – она помедлила. – Когда люди узнают, что рифы сознательны, что произойдёт? Начнут ли они лучше их защищать? Или найдут способ это игнорировать?

– Хороший вопрос.

– У вас есть ответ?

Рави улыбнулся.

– Я оптимист. Я думаю, что знание меняет людей. Не сразу, не всех, но постепенно. Когда мы узнали, что Земля не центр Вселенной, мы не перестали быть людьми. Когда узнали, что происходим от обезьян, не превратились в обезьян. Мы адаптируемся. Находим новые смыслы.

– А если не найдём?

– Тогда у нас будут данные. – Он пожал плечами. – Φ-детектор не просто измеряет сознание. Он создаёт… ответственность. Раньше мы могли говорить: «Мы не знаем, страдают ли рифы». Теперь – не можем. Мы знаем. И это знание требует действий.

Майя посмотрела на него.

– Вы действительно верите в это?

– Я верю, что истина имеет значение. Даже если она неудобна. Даже если она пугает. – Он встретил её взгляд. – А вы?

Она долго не отвечала. Потом сказала:

– Я верю в данные. В повторяемость экспериментов. В научный метод. Всё остальное… – она отвернулась к океану, – всё остальное я отложу на потом.

Они отплывали на следующее утро.

«Эндевор III» развернулся и взял курс на Кэрнс – ближайший крупный порт. Позади оставался риф, невидимый теперь, скрытый за горизонтом.

Майя стояла на корме, глядя на удаляющуюся воду.

Восемьдесят церенов, – думала она. – Восемьдесят церенов сознания, растворённого в океане. И это только один риф. А сколько их на планете? А сколько лесов, болот, лугов, систем, которые мы никогда не считали живыми?

И – неотступно, на заднем плане мыслей – сорок два церена между звёздами.

Рави подошёл и встал рядом.

– Возвращаетесь в Женеву?

– Да. Нужно обработать данные, написать статью, подготовиться к буре.

– Буре?

– Когда это опубликуем, будет буря. Поверьте.

Он кивнул.

– Могу я кое-что сказать?

– Вы спрашиваете разрешения? Впервые за неделю.

Рави рассмеялся.

– Я хотел сказать… – он помолчал, подбирая слова, – я рад, что познакомился с вами. Не потому, что вы великий учёный – хотя это тоже. А потому, что вы… настоящая. Вы не притворяетесь, не играете в политику, не боитесь признать, что не знаете. Это редкость.

Майя посмотрела на него. В утреннем свете его глаза казались почти золотыми.

– Это звучит как прощание.

– Я возвращаюсь в Бангалор. Мой отчёт директорату: эксперименты проведены корректно, результаты заслуживают публикации, доктор Северцева – исключительный исследователь. – Он улыбнулся. – Ничего компрометирующего, обещаю.

– Спасибо.

– Не за что. – Он помедлил. – Но я хочу попросить об одном.

– О чём?

– Когда вы найдёте ответ – о том, что между звёздами – расскажите мне. Пожалуйста.

Майя вспомнила его слова о Брахмане. О космическом сознании. О том, как бабушка рассказывала ему истории про спящего Вишну.

– Если найду, – сказала она, – вы узнаете первым.

Рави протянул руку. Она пожала её – впервые за всё время их знакомства.

– До встречи, доктор Северцева.

– До встречи, Рави.

Он ушёл. Она осталась на корме, глядя на воду, которая несла корабль к порту и новой главе её жизни.

Это было только начало, – подумала она. – Риф – только начало. Главное ещё впереди.

И где-то в глубине души – там, где она прятала всё, что не могла объяснить научно – тихий голос шептал: Они ждут. Те, кто между звёздами. Они всегда ждали.

Майя тряхнула головой, отгоняя мысль. Это была фантазия. Проекция. Усталость после недели интенсивной работы.

Но она не могла отделаться от ощущения, что океан под ней – не просто вода.

Что он смотрит.

Что он знает.

Глава 3: Микориза

Июль 2057 года. Национальный лес Сискию. Орегон, США.

Лес молчал.

Не той тишиной, которая бывает в городских парках – приглушённой, неполной, прорезаемой отдалённым гулом машин и человеческими голосами. Это была первозданная тишина, глубокая и плотная, как вода на дне колодца. Солнечный свет едва пробивался сквозь кроны секвой – красных гигантов, чьи стволы уходили в небо на сотню метров, – и внизу царил вечный сумрак, зелёный и прохладный.

Майя Северцева стояла на краю поляны, глядя на Φ-детектор – третью, ещё более компактную версию, которую они собрали специально для этой экспедиции. Машина выглядела неуместно среди папоротников и поваленных стволов: блестящий металлический цилиндр, окружённый кабелями и датчиками, как инопланетный артефакт, случайно упавший в доисторический лес.

– Готово, – сказал Маркус, выпрямляясь от панели управления. Его лицо было в грязи и паутине – они провели три дня, пробираясь через чащу к этой точке, самой удалённой от дорог и человеческого влияния. – Могу запускать.

– Подожди.

Майя подошла ближе к ближайшей секвойе. Дерево было старым – две тысячи лет, может быть, больше. Когда оно проклюнулось из семени, в Риме ещё правили императоры. Когда его ствол достиг человеческого роста, пал Константинополь. А сейчас оно стояло здесь, безмолвное и величественное, и ждало.

Она прижала ладонь к коре. Шершавая, тёплая – теплее, чем воздух вокруг. Дерево дышало: медленно, незаметно для человеческих чувств, но дышало. Вода поднималась по капиллярам от корней к кроне. Сахара текли вниз от листьев. Химические сигналы передавались по флоэме – древесной нервной системе, о которой люди узнали только в последние десятилетия.

И под землёй, невидимая, раскинулась сеть.

Микориза. Симбиоз грибов и корней, охватывающий весь лес. Тончайшие нити мицелия, пронизывающие почву, связывающие деревья друг с другом, передающие питательные вещества, воду, информацию. Биологи называли это «лесным интернетом» или «древесной паутиной». Некоторые шли дальше и говорили о коллективном разуме.

Теперь Майя могла проверить, были ли они правы.

– Запускай, – сказала она, не отрывая руки от дерева.

Экспозиция длилась два часа.

Они сидели на поваленном стволе – Майя, Маркус и двое ассистентов, молодые аспиранты из Стэнфорда, чьи имена она постоянно путала, – и смотрели, как на экране ноутбука формируется картина.

Φ рос медленнее, чем на рифе. Там был океан – среда, пронизанная светом и движением, где информация передавалась мгновенно. Здесь была земля – плотная, тёмная, медлительная. Сигналы в микоризной сети двигались со скоростью нескольких сантиметров в час, иногда медленнее.

Но они двигались.

К концу первого часа показания достигли пятидесяти церенов. К концу второго – стабилизировались на отметке в сто восемнадцать.

Маркус присвистнул.

– Выше, чем у рифа.

– Лес больше, – ответила Майя. – Эта микоризная сеть занимает около двенадцати квадратных километров. Триллионы связей между миллионами организмов.

– Но всё равно… сто восемнадцать. Это почти человеческий уровень.

Она не ответила. Смотрела на число, мерцающее на экране, и думала о том, что под её ногами – прямо сейчас, в эту секунду – происходит что-то. Не просто химические реакции и биологические процессы. Что-то большее.

Внутренний опыт.

Каков он – опыт существования лесом? Что чувствует сеть, охватывающая горы и долины, живущая тысячелетиями? Знает ли она о сменах времён года как человек знает о биении своего сердца – не осознанно, но непрерывно? Помнит ли засухи и пожары, как мы помним детские травмы – шрамами, которые никогда полностью не заживают?

– Майя? – Маркус смотрел на неё с беспокойством. – Ты в порядке?

– Да. – Она заставила себя отвернуться от экрана. – Начинай вторую серию. Нам нужны данные с разных точек.

Они провели в лесу ещё четыре дня.

Измерения в разных локациях давали схожие результаты: от ста до ста тридцати церенов, в зависимости от плотности древостоя и возраста деревьев. Старые участки – те, где секвойи росли непрерывно тысячи лет – показывали максимальные значения. Молодые посадки на местах бывших вырубок – значительно ниже.

– Корреляция с временем существования сети, – заметил Томас по видеосвязи из Женевы. Он остался в ЦЕРНе, обрабатывая данные с Барьерного рифа. – Чем дольше система существует, тем выше интеграция.

– Логично, – сказала Майя. – Больше времени – больше связей, больше «памяти» в структуре сети.

– Но это означает, что возраст имеет значение. Не размер, не сложность – именно возраст. Время.

Она задумалась над его словами. Время. Для человека сто лет – вечность. Для секвойи – юность. Для рифа – мгновение. А для чего-то ещё большего – чего-то, что могло существовать между звёздами – человеческая жизнь была бы вспышкой, слишком короткой, чтобы её заметить.

Сорок два церена, – напомнил внутренний голос. – Ты так и не проверила эти данные.

Она отогнала мысль. Сначала – лес. Сначала – то, что можно увидеть и потрогать.

На пятый день случилось странное.

Майя проснулась задолго до рассвета – в три часа ночи, по свечению телефона – от ощущения, что кто-то смотрит. Не угрожающе, не враждебно. Просто… смотрит.

Она лежала в палатке, глядя в темноту, и слушала.

Лес дышал вокруг неё. Шелест листьев, которых не касался ветер. Скрип древесины – деревья росли даже ночью, миллиметр за миллиметром, неутомимо. Шорохи в подлеске – мыши, может быть, или что-то крупнее.

И под всем этим – тишина. Та самая, глубокая, первозданная.

Мы видим тебя.

Слова пришли ниоткуда – не голос, не звук, скорее тень мысли, которая могла быть её собственной, а могла – чем-то иным.

Майя села резко, сердце колотилось в груди. Расстегнула молнию палатки, выбралась наружу.

Лес стоял вокруг – чёрные силуэты деревьев на фоне неба, усыпанного звёздами. Никакого движения. Никаких глаз в темноте.

Но ощущение не уходило.

Она подошла к ближайшей секвойе – той же, к которой прикасалась в первый день, – и снова положила руку на кору.

Тёплая. Живая. И что-то ещё – едва уловимое, на грани восприятия. Как будто дерево отвечало на прикосновение. Не словами, не образами. Чем-то более древним.

Ты слишком быстрая, – подумала Майя, обращаясь к дереву или к себе, она не знала. – Твоя жизнь – мгновение для меня. Но я… я пытаюсь понять.

Она простояла так до рассвета. Когда первые лучи солнца окрасили верхушки деревьев золотом, ощущение ушло – растаяло, как утренний туман.

Майя вернулась в палатку, не сказав никому ни слова.

Две недели спустя. Женева. Пресс-конференция в ЦЕРН-2.

Зал был набит журналистами.

Майя насчитала как минимум сорок камер – профессиональных, с логотипами крупнейших медиакорпораций мира. В первом ряду сидели корреспонденты Nature, Science, New Scientist, рядом с ними – представители научных отделов BBC, CNN, Al Jazeera. Дальше начинался хаос: блогеры, независимые репортёры, какие-то люди с самодельными плакатами, которых охрана не успела выставить.

На одном плакате было написано: «НЕ ДАВАЙТЕ ДУШУ ГРИБАМ».

На другом: «ОСТАНОВИТЕ БОГОХУЛЬСТВО».

На третьем – совсем странное: «ОНИ СЛЫШАТ НАС».

Майя стояла за кафедрой, глядя на этот зоопарк, и пыталась вспомнить, зачем согласилась на публичное выступление. Ван дер Берг настоял. «Наука должна говорить с обществом,» – сказал он. «Иначе общество придумает свои объяснения.»

Похоже, общество уже придумывало.

– Доктор Северцева, – первый вопрос прилетел от корреспондента Reuters, худощавого мужчины с цепким взглядом, – ваша статья в Nature утверждает, что коралловые рифы и лесные экосистемы обладают сознанием. Правильно ли я понимаю?

– Не совсем. – Майя наклонилась к микрофону. – Статья утверждает, что эти системы демонстрируют высокие значения интегрированной информации – показателя, который коррелирует с наличием сознания у известных нам сознательных существ, таких как люди и высшие млекопитающие. Интерпретация этих данных – отдельный вопрос.

– Но если Φ коррелирует с сознанием, – не отступал репортёр, – и рифы показывают высокий Φ, то рифы сознательны. Разве не так?

– Корреляция и причинность – разные вещи. Мы знаем, что у людей высокий Φ сопровождается сознательным опытом. Мы не можем напрямую спросить риф, есть ли у него опыт. Поэтому я воздерживаюсь от категоричных утверждений.

Руки взлетели вверх. Десятки голосов заговорили одновременно.

– Один вопрос за раз, пожалуйста, – сказал модератор, но его никто не слушал.

– Доктор Северцева, как это согласуется с учением церкви о душе?

– Означает ли это, что вырубка лесов – убийство?

– Вы работаете на правительство?

– Это связано с инопланетянами?

– Какие фармацевтические компании финансируют ваши исследования?

Последний вопрос – от женщины в заднем ряду, с безумными глазами и футболкой с надписью «ПРАВДА ТАМ» – заставил Майю поморщиться. Она ненавидела конспирологов. Они превращали любую науку в карикатуру.

– Наши исследования финансируются международным консорциумом, включающим ЦЕРН, ЕС, США, Китай и Индию, – ответила она ровным голосом. – Все данные будут опубликованы в открытом доступе. Никаких секретов, никаких заговоров.

– Но вы утверждаете, что деревья думают!

– Я утверждаю, что деревья – точнее, лесные экосистемы в целом – демонстрируют интеграцию информации, сопоставимую с мозгом млекопитающих. Что это означает для понятия «думать» – вопрос философский, не научный.

– Философский? – Мужчина в переднем ряду – пожилой, с римским воротником священника – поднялся. – Доктор Северцева, вы вторгаетесь в область, которая традиционно принадлежит религии. Душа, сознание, внутренний опыт – это не объекты для измерений. Это дары Божьи, ниспосланные человеку и только человеку.

Зал затих. Камеры повернулись к священнику.

– Отец… – Майя сверилась с бейджем, – Маккарти. Я уважаю религиозную точку зрения, но моя работа – эмпирическая наука. Я измеряю то, что можно измерить. Интерпретация – ваша прерогатива.

– Вы измеряете душу! – Голос священника повысился. – Вы низводите божественный дар до цифры на экране! Это не наука – это кощунство!

Поднялся шум. Кто-то зааплодировал, кто-то засвистел. Охрана начала двигаться к священнику, но он уже сел, скрестив руки на груди с выражением праведного негодования.

Майя подождала, пока шум утихнет.

– Φ – не душа, – сказала она, когда снова смогла себя слышать. – Это мера интеграции информации. Математическая величина, вычисляемая по определённому алгоритму. Если вы хотите называть это душой – ваше право. Но наука не делает метафизических утверждений. Мы описываем, что есть. Не что это означает.

– А что это означает для вас лично? – Голос из зала, женский, молодой. Майя не могла определить, откуда он донёсся.

Она помедлила.

– Это означает, – сказала она медленно, – что мир сложнее, чем мы думали. Что сознание – не человеческая монополия. Что мы окружены… – она поискала слово, – разумом. Не человеческим, не похожим на наш. Но разумом.

Тишина. Потом – взрыв. Вспышки камер, выкрики, хаос.

Ван дер Берг, сидевший рядом с ней, наклонился к уху:

– Это войдёт в историю. В хорошем смысле или в плохом – посмотрим.

Майя не ответила. Она смотрела в зал – на лица, искажённые страхом, гневом, изумлением, надеждой – и думала о лесе. О тишине между деревьями. О голосе, который мог быть её воображением, а мог быть чем-то реальным.

Мы видим тебя.

Они видели. Теперь и люди начинали видеть – пусть через экраны и числа, пусть сквозь призму страха и непонимания. Но начинали.

Три дня спустя. Женева. Квартира Майи.

Протесты начались на следующий день после пресс-конференции.

Сначала – небольшие группы у ворот ЦЕРНа. Религиозные активисты с плакатами, скандирующие молитвы и проклятия одновременно. Потом – больше. Экологи, требующие немедленно запретить вырубку «сознательных» лесов. Трансгуманисты, празднующие «доказательство космического разума». Просто любопытные, пришедшие поглазеть на место, где «открыли душу».

К третьему дню у входа в комплекс собралось около двух тысяч человек.

Майя смотрела на них с балкона своей квартиры – далеко, через весь город, но новостные дроны транслировали картинку в реальном времени. Толпа выглядела разношёрстной: монахи в рясах соседствовали с хиппи в цветных балахонах, серьёзные мужчины в костюмах стояли рядом с подростками в футболках групп, которые Майя не знала.

И все они были здесь из-за неё.

– Мама?

Голос Зои заставил её обернуться. Дочь стояла в дверном проёме, в пижаме и с кружкой какао – она прилетела накануне, неожиданно, без предупреждения, просто появилась с рюкзаком и сказала: «Каникулы, хотела увидеть тебя».

– Да?

– Там внизу какие-то люди. У подъезда.

Майя подошла к окну, выходящему на улицу. Действительно: небольшая группа, человек десять-пятнадцать, с плакатами и камерами.

– Журналисты, – сказала она устало. – Или активисты. Или и те, и другие.

– Они знают, где ты живёшь?

– Теперь – да.

Зоя подошла и встала рядом. Шестнадцать лет, худая, угловатая, с материнскими тёмными волосами и бабушкиными светлыми глазами. Она выросла за те месяцы, что Майя не видела её вживую – только по видеосвязи, урывками между экспериментами.

– Это из-за твоей статьи? – спросила Зоя.

– Да.

– Я читала. – Дочь помолчала. – Не всё поняла, но основное… Ты правда считаешь, что леса сознательны?

– Я считаю, что они демонстрируют высокий уровень интегрированной информации. Что это означает – другой вопрос.

– Но если это означает сознание… – Зоя не договорила, уставившись в окно. – Это страшно.

– Почему?

– Потому что тогда везде – везде – кто-то есть. Смотрит. Слушает. Думает о нас. – Она передёрнула плечами. – Это как узнать, что ты всю жизнь жила в чьём-то глазу.

Майя посмотрела на дочь. Метафора была неожиданно точной – тревожно точной для шестнадцатилетней.

– Это пугает тебя?

Зоя долго не отвечала. Потом сказала:

– Не знаю. Может быть, должно. Но я… – она замолчала.

– Что?

– Ничего. – Дочь отвернулась от окна. – Я в душ. Потом можем куда-нибудь сходить? Тут есть какие-нибудь нормальные места?

– В Женеве? – Майя почти улыбнулась. – Несколько. Но сегодня лучше остаться дома. Слишком много внимания.

– Ладно. – Зоя пошла к ванной, остановилась. – Мама?

– Да?

– Эти люди внизу… они злятся на тебя?

– Некоторые. Другие – восхищаются. Третьи – просто не понимают.

– А что правильно?

Майя подумала над вопросом.

– Не понимать, – сказала она наконец. – Не понимать – единственная честная позиция сейчас.

Зоя кивнула и исчезла за дверью.

Они провели день внутри – смотрели фильмы, разговаривали о школе и друзьях Зои (которых было немного), ели доставленную еду, потому что выходить на улицу не хотелось. К вечеру толпа у подъезда рассосалась – то ли устали, то ли нашли цель поинтереснее.

Майя работала за ноутбуком в гостиной, пока Зоя сидела на диване с книгой. Статья для Scientific American – популярное изложение результатов, которое она согласилась написать ещё до начала скандала. Теперь каждое слово казалось миной: слишком осторожное – обвинят в трусости, слишком смелое – в самонадеянности.

Мы измерили интегрированную информацию лесных экосистем и обнаружили значения, сопоставимые с мозгом млекопитающих…

– Мама, – голос Зои прервал её мысли, – можно спросить?

– Конечно.

– Когда ты была в лесу… в Орегоне… ты что-нибудь чувствовала?

Майя оторвалась от экрана. Дочь смотрела на неё – не с обычным подростковым безразличием, а с чем-то похожим на настоятельность.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… – Зоя отложила книгу, подтянула колени к груди. – Ты была там несколько дней, да? Среди всех этих деревьев. С детектором, который показывал сто двадцать церенов. – Она помолчала. – Ты ничего не замечала? Не слышала?

Майя вспомнила ту ночь. Голос – не голос, тень мысли – который сказал мы видим тебя. Ощущение присутствия, которое не уходило до рассвета.

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто… – Зоя снова замолчала. Её пальцы теребили край футболки – нервный жест, который она унаследовала от Майи. – Не важно. Забудь.

– Зоя.

Дочь подняла голову.

– Расскажи мне.

Долгая пауза. За окном Женева погружалась в сумерки – зажигались огни в окнах, редкие машины проезжали по улице. Мир продолжал жить, не зная и не заботясь о том, что происходило в этой квартире.

– Когда я была маленькой, – начала Зоя тихо, – бабушка Ольга возила меня в парк. Помнишь тот парк у её дома в Питере?

– Помню.

– Там были старые деревья. Очень старые. Бабушка говорила, что их посадили ещё при царе. – Зоя криво улыбнулась. – Я любила там сидеть. Прислоняться к стволу и просто… слушать.

– Слушать что?

– Не знаю. Тогда я думала – птиц. Ветер. Но сейчас… – она запнулась. – Сейчас я думаю, что слышала что-то другое.

Майя почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Что именно?

– Не слова. Не голоса. Скорее… – Зоя поискала слова, – …чувства? Эмоции? Как будто деревья… не знаю, как это объяснить. Как будто они были там. Внутри себя. И я иногда могла это почувствовать.

– Зоя, это…

– Я знаю, это звучит безумно. – Дочь подняла руку, останавливая возражение. – Я знаю. Поэтому я никогда никому не говорила. Даже бабушке. Даже тебе. Но теперь, после твоей статьи… – она посмотрела на Майю. – Мама, я не сумасшедшая. Я знаю, как это звучит. Но я не придумываю.

Майя отставила ноутбук.

– Расскажи подробнее.

История Зои разворачивалась медленно, неохотно, как цветок, который раскрывается только в сумерках.

Она рассказала о парке в Санкт-Петербурге, о часах, проведённых среди старых лип и дубов. О том, как в какой-то момент – ей было восемь, может быть, девять – она начала чувствовать… что-то. Не каждый раз. Не со всеми деревьями. Но иногда, особенно с самыми старыми, приходило ощущение контакта.

– Как будто ты стоишь в толпе, – объясняла она, – и вдруг понимаешь, что кто-то рядом смотрит на тебя. Не враждебно. Просто… замечает.

Потом – переезд бабушки в Женеву, редкие поездки в парки, уже не такие старые, не такие дикие. Ощущения стали слабее, реже. Зоя решила, что переросла детские фантазии.

А потом – смерть дедушки. Болезнь бабушки. И странные сны.

– После похорон бабушки, – сказала Зоя, – мне стало сниться… море. Не обычное море – что-то огромное, без берегов, без горизонта. И я плыла в нём. Нет, не плыла – была частью его. И оно тоже было мной. – Она обхватила себя руками, словно замёрзла. – Это не кошмары. Но я просыпаюсь и чувствую себя… потерянной. Как будто забыла что-то важное.

Майя слушала, не перебивая.

– А когда я прочитала твою статью, – продолжала Зоя, – про рифы и леса, про Φ… я подумала: может быть, я не сумасшедшая. Может быть, есть что-то, что я действительно чувствую. Какая-то… связь.

– С чем?

– С этим. – Зоя обвела рукой пространство вокруг. – С миром. С тем, что ты измеряешь. С… – она замолчала.

– С чем? – повторила Майя.

– Не знаю. – Голос Зои был едва слышен. – Но иногда – особенно в лесу, особенно когда тихо – я чувствую, как… как он думает.

– Кто?

– Лес. – Зоя посмотрела на мать. – Мама, я иногда чувствую, как думает лес.

Тишина.

За окном зажглись уличные фонари, бросая на пол длинные тени. Где-то вдалеке прогудел поезд – вечерний экспресс на Париж, по расписанию.

Майя смотрела на дочь и видела не шестнадцатилетнюю девочку, а что-то другое. Мост. Антенну. Точку соприкосновения между миром, который она измеряла, и миром, в котором жила.

Зоя тоже видит, – сказала Ольга в то утро в ботаническом саду. – Она молодая, её глаза ещё не закрылись.

Тогда Майя списала эти слова на деменцию. Теперь – не могла.

– Иди сюда, – сказала она.

Зоя поднялась с дивана, подошла. Майя обняла её – неловко, непривычно, они никогда не были семьёй, которая легко обнимается, – но сейчас это казалось единственно правильным.

– Я не считаю тебя сумасшедшей, – сказала Майя в волосы дочери. – И я верю тебе.

– Правда?

– Правда.

Зоя вздрогнула – то ли от облегчения, то ли от сдерживаемых слёз.

– Что со мной, мама?

– Не знаю. – Майя отстранилась, посмотрела дочери в глаза. – Но я собираюсь выяснить.

На следующий день. ЦЕРН-2.

Майя привела Зою в лабораторию.

Не в главный корпус – там всё ещё толпились журналисты и протестующие. В подземный комплекс, куда вёл отдельный вход из технического тоннеля. Маркус встретил их у лифта, с выражением человека, который не спал всю ночь.

– Это твоя дочь? – спросил он, глядя на Зою с любопытством.

– Зоя Северцева, – представилась та, протягивая руку с удивившей Майю взрослостью.

– Маркус Клейн. – Он пожал руку. – Майя, мне нужно поговорить с тобой. Срочно.

– После. Сначала я хочу провести тест.

– Какой тест?

Майя посмотрела на дочь.

– Измерение Φ.

Процедура была стандартной – та же, что они проводили с нейронными культурами в начале проекта. Зоя легла на кушетку внутри экранированной камеры. Датчики закрепили на голове, груди, запястьях. Детектор загудел, начиная работу.

– Не двигайся, – сказала Майя через интерком. – Старайся не думать ни о чём конкретном. Просто расслабься.

– Легко сказать, – буркнула Зоя, но послушалась.

Майя смотрела на экран, где формировались данные. Стандартные показатели для человека в состоянии расслабленного бодрствования: сто сорок – сто шестьдесят церенов. Иногда выше, если испытуемый был особенно сосредоточен или переживал интенсивные эмоции.

Φ Зои был двести сорок три церена.

– Ошибка, – сказал Маркус, который стоял рядом. – Должна быть ошибка.

– Проверь.

Он проверил. Потом ещё раз. Потом позвал Томаса, который случайно оказался в соседней лаборатории.

– Калибровка в норме, – сказал Томас через пятнадцать минут. – Никаких сбоев. Это реальный показатель.

– Двести сорок три, – повторила Майя. – Выше, чем у любого взрослого, которого мы измеряли.

– Она подросток. Может, это связано с развитием мозга?

– Мы измеряли подростков. Их Φ не отличается от взрослых значимо.

– Тогда…

– Тогда Зоя – аномалия.

Они посмотрели на камеру, где девочка лежала с закрытыми глазами, не подозревая о числах на экране.

– Это плохо? – спросил Маркус негромко.

Майя не знала, как ответить.

Она рассказала Зое о результатах тем же вечером.

Они сидели на кухне квартиры, перед ними остывал чай. За окном Женева мерцала огнями – красивая, безразличная, занятая своими делами.

– Двести сорок три, – повторила Зоя. – Это много?

– Очень много. Выше, чем у кого-либо из взрослых, которых мы тестировали.

– И что это значит?

Майя вздохнула.

– Честно? Я не знаю. Φ – мера интеграции информации в системе. Высокий Φ означает, что твой мозг обрабатывает информацию более… связанно, чем обычно. Разные части работают вместе, а не по отдельности.

– Это хорошо или плохо?

– Ни то, ни другое. Просто необычно.

Зоя молчала, глядя в свою чашку.

– Может быть, – сказала она наконец, – поэтому я чувствую… то, что чувствую.

– Что ты имеешь в виду?

– Если мой мозг более… интегрированный. Более связанный. Может быть, он лучше соединяется с другими системами? С лесами. С… – она запнулась.

– С чем?

– Не знаю. С чем-то большим.

Майя подумала о сорока двух церенах в межзвёздном пространстве. О словах матери: маленькие узелки в огромной сети. О том, как Зоя описывала свои сны – море без берегов, без горизонта.

– Зоя, – сказала она осторожно, – я хочу, чтобы ты прошла ещё несколько тестов. Не только Φ. Полное неврологическое обследование.

– Ты думаешь, что со мной что-то не так?

– Я думаю, что с тобой что-то необычное. И мне нужно понять, что именно.

Дочь посмотрела на неё – долгим, оценивающим взглядом.

– Ты хочешь изучать меня, – сказала она. Не вопрос – констатация.

– Я хочу понять тебя. Это разные вещи.

– Правда?

Майя не отвела глаз.

– Да, – сказала она. – Правда. Ты моя дочь. Не образец для исследования.

Пауза. Потом Зоя кивнула – медленно, неуверенно.

– Ладно. Я пройду тесты. Но при одном условии.

– Каком?

– Ты будешь говорить мне всё. Без научных отговорок, без «мы пока не знаем». Что бы ты ни обнаружила – я хочу знать.

Майя подумала о последствиях этого обещания. О том, что она может обнаружить. О том, как это изменит жизнь Зои – которая уже была достаточно сложной для шестнадцатилетней.

– Обещаю, – сказала она.

Три дня спустя.

Неврологическое обследование не показало ничего аномального.

Структура мозга Зои была нормальной. Никаких опухолей, повреждений, аномалий развития. Электроэнцефалограмма – в пределах нормы. Когнитивные тесты – выше среднего, но не экстраординарно.

Единственной странностью оставался Φ – двести сорок три церена, подтверждённый при повторных измерениях.

– Это не патология, – сказал невролог, пожилой швейцарец с кустистыми бровями. – Это… вариант. Как высокий рост или абсолютный слух. Необычно, но не болезненно.

– Может быть связано с чем-то генетическим? – спросила Майя.

– Возможно. Но мы не знаем достаточно о генетике сознания, чтобы делать выводы. – Он пожал плечами. – Ваша дочь здорова, доктор Северцева. Просто… особенная.

Особенная. Слово, которое ничего не объясняло.

Зоя приняла новости спокойнее, чем Майя ожидала.

– Значит, я не больна, – сказала она, когда Майя передала ей результаты. – Просто странная.

– Ты не странная.

– Мама, у меня мозг работает не как у всех. Я чувствую вещи, которые другие не чувствуют. По любым стандартам это – странность.

– Это дар.

Зоя фыркнула.

– Дар? Типа суперсила? – Она покачала головой. – Я не хочу быть особенной. Я просто хочу быть… обычной. Нормальной. Как все.

– Никто не бывает как все.

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

Да, Майя понимала. Она сама всю жизнь была «особенной» – слишком умной, слишком сосредоточенной, слишком отстранённой. И знала, какую цену платят за эти «слишком».

– Зоя, – сказала она, – я не буду заставлять тебя быть частью моих исследований. Если ты хочешь забыть обо всём этом, жить обычной жизнью – я приму это.

Дочь посмотрела на неё.

– А если не хочу?

– Что ты имеешь в виду?

– Я много думала. Последние дни, после всех этих тестов. – Зоя села на диван, подтянув ноги. – Ты измеряешь сознание. В рифах, лесах, везде. И оказывается, что я – каким-то образом – более чувствительна к этому, чем другие. Более… настроена, что ли.

– Это одна из гипотез.

– Если это правда… – Зоя помедлила. – Может быть, я могу помочь. В твоих исследованиях. Быть кем-то вроде… живого детектора?

Майя не ответила сразу. Предложение было соблазнительным – и опасным. Использовать собственную дочь как инструмент? Это противоречило всему, во что она верила.

Но отказаться – значило отвергнуть саму возможность понять, что делает Зою особенной.

– Я подумаю, – сказала она наконец.

– Только не слишком долго. – Зоя улыбнулась – первая настоящая улыбка за несколько дней. – Каникулы заканчиваются через неделю. Мне надо возвращаться в школу.

– Школа важна.

– Я знаю. Но это тоже важно, разве нет? – Она кивнула в сторону окна, за которым простирался город, а за ним – леса, горы, океаны, всё, что Майя пыталась измерить и понять. – Там что-то есть, мама. Что-то большое. И я, может быть, могу помочь его найти.

Вечер того же дня.

Майя сидела одна в гостиной, когда телефон зазвонил.

Номер был незнакомый – длинный, с международным кодом, который она не узнала.

– Алло?

– Доктор Северцева? – Голос мужской, с лёгким акцентом – индийским? – Это Рави Кришнамурти. Мы познакомились на Барьерном рифе.

– Рави. – Она выпрямилась в кресле. – Как вы нашли мой личный номер?

– У меня есть свои источники. – В его голосе слышалась улыбка. – Не волнуйтесь, я не собираюсь преследовать вас. Просто хотел поздравить.

– С чем?

– Со статьёй. И со скандалом. – Смешок. – Вы буквально перевернули мир. Религиозные лидеры выступают с проповедями о вашей работе. Философы спорят на телевидении. Политики не знают, что говорить.

– Я заметила.

– И это только начало, не так ли?

Майя помолчала.

– Откуда вы знаете?

– Потому что я читал между строк вашей статьи. – Голос Рави стал серьёзнее. – Вы написали о рифах и лесах. Но вы не написали о том, что видели в Орегоне. И вы не написали о… – он понизил голос, – о сорока двух церенах.

– Я просила вас никому не говорить.

– И я не говорил. Это остаётся между нами. Но я думал об этом. Много думал. – Пауза. – И я, возможно, нашёл кое-что.

– Что именно?

– Не по телефону. Вы можете приехать в Бангалор?

– Рави, у меня…

– Я знаю. Скандал, журналисты, протесты. Но поверьте – это важно. Важнее, чем всё остальное.

Майя посмотрела в окно. Женева спала – огни гасли один за другим, город погружался в ночь.

– Что вы нашли?

– Паттерн, – сказал Рави. – В старых данных. Очень старых. – Она услышала, как он вздохнул. – Доктор Северцева… Майя… сорок два церена – это не аномалия. Это сигнал. И он повторяется.

Холодок пробежал по её спине.

– Повторяется? Где?

– Везде. В радиошумах. В космическом микроволновом фоне. В данных, которые астрономы отбрасывали как помехи десятилетиями. – Голос Рави был напряжённым. – Кто-то там есть, Майя. Кто-то очень большой. И он, кажется, пытается с нами говорить.

Той ночью Майя не спала.

Она сидела в гостиной, глядя в темноту, и думала о том, что сказал Рави. О паттернах в космическом шуме. О сигнале, который никто не замечал, потому что не знал, что искать.

Кто-то там есть.

Она вспомнила лес в Орегоне. Голос – не голос – который сказал мы видим тебя. Сны Зои о море без берегов. Слова матери о маленьких узелках в огромной сети.

Всё это время она думала, что ищет сознание в природе. В рифах, лесах, экосистемах. Но что если природа – только начало? Что если сознание простирается дальше – за пределы планеты, за пределы Солнечной системы, за пределы всего, что она могла вообразить?

Сорок два церена в межзвёздном пространстве.

Она встала и подошла к окну. Небо над Женевой было затянуто облаками – ни одной звезды не видно. Но она знала, что они там. Миллиарды звёзд, миллиарды планет, миллиарды возможностей.

И, может быть, что-то ещё. Что-то, что смотрит на Землю так же, как она смотрела на риф – с научным любопытством, пытаясь понять.

Что ты видишь? – подумала она, обращаясь к небу. – Что ты думаешь о нас?

Ответа не было. Конечно, не было – это же просто мысли, проекция усталого разума.

Но где-то в глубине души – там, где она прятала всё, что не могла объяснить, – Майя почувствовала что-то. Эхо. Отзвук. Как будто кто-то услышал её вопрос.

И теперь решал, стоит ли отвечать.

Утром она позвонила Рави.

– Я приеду.

Зоя уехала обратно в школу через три дня.

Они стояли в аэропорту, у выхода на посадку, и Майя пыталась найти правильные слова. Прощание никогда не давалось ей легко – слишком много эмоций, слишком мало контроля.

– Ты справишься? – спросила она.

– Мама, я летала одна сто раз.

– Я не о перелёте.

Зоя посмотрела на неё – этот взгляд, взрослый и проницательный, от которого Майя иногда чувствовала себя неуютно.

– Я справлюсь. – Дочь пожала плечами. – Буду ходить в школу, делать уроки, притворяться нормальной. Как обычно.

– Зоя…

– Шучу. – Улыбка, мелькнувшая на лице девочки, была почти убедительной. – Всё будет хорошо. Просто… если ты что-то узнаешь… о том, что со мной… напиши мне, ладно? Не через неделю, не когда закончишь статью. Сразу.

– Обещаю.

– И береги себя. – Зоя обняла её – коротко, крепко. – Я знаю, что ты лезешь во что-то большое. Чувствую это. Просто… будь осторожна.

Майя хотела спросить, что именно чувствует Зоя. Какие образы приходят к ней, какие ощущения. Но объявили посадку, и момент ушёл.

– До свидания, мама.

– До свидания.

Она смотрела, как Зоя исчезает в коридоре, ведущем к самолёту. Худая фигурка с рюкзаком, тёмные волосы, прямая спина.

Двести сорок три церена, – подумала Майя. – Моя дочь – антенна. Мост. И я понятия не имею, к чему.

Она развернулась и пошла к выходу. Впереди был Бангалор, Рави и ответы, которых она искала.

Или новые вопросы, которых боялась.

Эпилог главы. Женева. Неделю спустя.

Статья в Nature набрала рекордное количество цитирований за первый месяц.

Протесты у ЦЕРНа продолжались, но теряли интенсивность – новостной цикл двигался дальше, появлялись новые скандалы, новые темы для возмущения. Религиозные лидеры всё ещё выступали с заявлениями, но их голоса тонули в общем шуме.

Маркус и Томас готовили следующую экспедицию – в тропические леса Амазонии, где микоризные сети были ещё обширнее, чем в Орегоне. Анна вернулась в криогенную лабораторию, заявив, что ей нужен перерыв от «всей этой философии».

Ван дер Берг вызвал Майю на встречу.

– У меня есть предложение, – сказал он, когда она села в кресло напротив его стола. – Или, точнее, предложение есть у кого-то другого.

– У кого?

– У Европейского космического агентства. – Директор сложил руки на столе. – Они хотят запустить Φ-детектор в космос.

Майя замерла.

– В космос?

– На станцию в точке Лагранжа-2. Полтора миллиона километров от Земли, на ночной стороне планеты. Идеальные условия для астрономических наблюдений. – Ван дер Берг улыбнулся. – И, возможно, для других наблюдений тоже.

Сорок два церена, – прошептал голос в её голове. – Теперь ты сможешь проверить.

– Когда? – спросила она.

– Через год, если всё пойдёт по плану. Может быть, раньше. Они готовы выделить финансирование и ресурсы. Единственное условие – ты должна возглавить проект.

Майя посмотрела в окно кабинета. За стеклом виднелся кампус ЦЕРНа – здания, деревья, люди, снующие по дорожкам. Обычный мир, живущий обычной жизнью.

И где-то там, за облаками, за атмосферой – звёзды. Миллиарды звёзд. И что-то между ними, что она почти коснулась.

– Я согласна, – сказала она.

Глава 4: Аномалия

Февраль 2058 года. Бангалор. Индийский институт астрофизики.

Рави Кришнамурти жил в хаосе.

Его кабинет занимал угловую комнату на третьем этаже института – старого колониального здания с высокими потолками и скрипучими полами. Стены были покрыты распечатками: графики, спектрограммы, карты неба, уравнения, написанные от руки на листах формата А3. На столе громоздились стопки журналов, планшеты, чашки с недопитым чаем. В углу стоял древний телескоп – антиквариат, не функциональный, но «для вдохновения», как объяснил Рави.

Майя стояла посреди этого беспорядка и пыталась найти хоть одну свободную поверхность, куда можно было бы положить сумку.

– Извините за бардак, – сказал Рави, не выглядя ни капли извиняющимся. – Я знаю, где что лежит. Это своего рода система.

– Это своего рода катастрофа.

Он рассмеялся – тем же искренним, от души смехом, который она помнила с Барьерного рифа.

– Садитесь. – Он сдвинул стопку бумаг с единственного гостевого стула. – Чай? Кофе? Что-нибудь покрепче?

– Кофе. Чёрный.

– Как в прошлый раз. Запомнил.

Пока он возился с кофемашиной – неожиданно современной среди всего этого хаоса, – Майя рассматривала распечатки на стенах. Большинство она не понимала: астрофизика не была её специальностью. Но некоторые графики казались знакомыми.

– Это данные космического микроволнового фона? – спросила она, указывая на одну из карт.

– Хороший глаз. – Рави вернулся с двумя чашками. – Это карта реликтового излучения от спутника «Планк». Стандартные данные, доступные любому учёному. Но… – он поставил чашки на единственный свободный угол стола, – я искал в них кое-что нестандартное.

– Φ?

– Не напрямую. Мы не можем измерить Φ на таких расстояниях – ваш детектор работает только с объектами в пределах нескольких световых лет. Но я искал… – он помедлил, подбирая слова, – структуры. Паттерны, которые нельзя объяснить обычной космологией.

Майя взяла чашку. Кофе был крепким, горьким, идеальным.

– И нашли?

Рави не ответил сразу. Он подошёл к стене, снял одну из распечаток – ту самую карту реликтового излучения – и положил её на стол перед Майей.

– Смотрите, – сказал он, указывая на несколько точек, обведённых красным маркером. – Эти области. Они называются «холодными пятнами» – регионы, где температура микроволнового фона чуть ниже среднего. Их существование объясняется квантовыми флуктуациями в ранней Вселенной.

– Я знаю. Стандартная космология.

– Да. Но вот что странно. – Рави достал другую карту, наложил на первую. – Это карта радиошумов, записанных за последние пятьдесят лет. Фоновый шум галактики, по большей части бесполезный. Но если отфильтровать известные источники…

Он провёл пальцем по карте. Майя увидела несколько точек, помеченных синим.

– Эти синие точки, – продолжал Рави, – это аномалии в радиошуме. Периодические сигналы, которые не соответствуют ни одному известному источнику. Астрономы десятилетиями списывали их на помехи от земной техники или ошибки оборудования.

– И?

Рави положил третью карту – на этот раз с данными, которые Майя узнала. Это были координаты, которые она использовала той ночью в ЦЕРНе, когда направила детектор в небо.

– Смотрите, – сказал он тихо.

Три карты лежали одна на другой. Холодные пятна. Аномалии в радиошуме. Направление, в котором детектор Майи зафиксировал сорок два церена.

Все точки совпадали.

Тишина длилась почти минуту.

– Это может быть совпадением, – сказала Майя наконец.

– Может, – согласился Рави. – Три независимых набора данных, собранных разными инструментами, в разное время, с разными целями. И все указывают на одни и те же регионы неба. – Он откинулся на спинку стула. – Какова вероятность такого совпадения?

– Вы считали?

– Один к десяти миллионам. Примерно.

Майя посмотрела на карты. Точки были рассеяны по всему небу, но концентрировались в нескольких областях. Одна из них – в направлении созвездия Лебедя.

– Что это значит? – спросила она.

– Я не знаю. – Рави встал, подошёл к окну. За стеклом Бангалор жил своей жизнью – шум машин, голоса людей, далёкий звон храмовых колоколов. – Но у меня есть гипотеза.

– Какая?

Он повернулся к ней.

– Вы помните, что я говорил на рифе? О крупномасштабной структуре Вселенной?

– О том, что она похожа на нейронную сеть.

– Да. – Рави прошёлся по комнате. – Галактики выстраиваются в нити и стены, окружающие огромные пустоты. Эта структура возникла в результате гравитационной эволюции – материя притягивалась к материи, создавая всё более сложные паттерны.

– Я знаю базовую космологию.

– Тогда вы знаете, что между галактиками есть межзвёздная среда. Газ, пыль, заряженные частицы, магнитные поля. – Он остановился у карты. – И вы знаете, что эта среда не пуста. Она… активна. Плазма течёт вдоль силовых линий. Частицы взаимодействуют. Информация передаётся.

Майя начала понимать, к чему он ведёт.

– Вы думаете, что межзвёздная среда…

– …может интегрировать информацию, – закончил Рави. – Как риф. Как лес. Только в масштабах галактики.

– Это… – она искала слово, – …невозможно.

– Почему?

– Потому что интеграция требует скорости. Связи должны работать достаточно быстро, чтобы система функционировала как целое. В мозге сигналы передаются за миллисекунды. В рифе – за секунды или минуты. Но в космических масштабах…

– Скорость света, – кивнул Рави. – Сигнал от одного края галактики до другого идёт сто тысяч лет. Слишком медленно для человеческого понимания сознания.

– Именно.

– Но что если сознание не обязано работать в человеческих временных масштабах? – Он подошёл ближе, его глаза горели. – Что если существует разум, для которого сто тысяч лет – это мгновение? Который думает мыслями длиной в геологические эпохи? Для которого вся человеческая история – меньше, чем вспышка синапса?

Майя молчала.

– Я знаю, как это звучит, – сказал Рави тише. – Безумие. Фантазия. Но посмотрите на данные. Холодные пятна, радиоаномалии, ваши сорок два церена – всё указывает на одни и те же регионы. На регионы, где межзвёздная среда наиболее плотная. Где больше всего… – он поискал слово, – …связей.

– Корреляция не означает причинность.

– Нет. Но корреляция означает, что нужно искать дальше. – Он взял карту, протянул ей. – Вам предложили запустить детектор в космос. Станция L2, полтора миллиона километров от Земли. Оттуда вы сможете сканировать эти регионы напрямую. Без атмосферных помех, без земного шума.

Майя посмотрела на карту. На точки, которые могли быть совпадением.

Или чем-то большим.

– Как вы узнали о предложении? – спросила она.

– У меня есть друзья в ЕКА. – Рави улыбнулся. – Научное сообщество – маленький мир.

– И что вы хотите?

– Быть частью проекта. – Он сказал это просто, без манипуляций. – Не как руководитель – это ваша область. Но как консультант. Астрофизик, который поможет интерпретировать данные.

Майя обдумала предложение. Рави был умён, открыт, интуитивен. И – что важнее – он уже знал о сорока двух церенах. Это делало его либо союзником, либо проблемой. Лучше союзником.

– Я рассмотрю, – сказала она.

– Это всё, о чём я прошу.

Она провела в Бангалоре три дня.

Рави показал ей свои расчёты – подробные, методичные, совсем не похожие на хаос его кабинета. Он действительно нашёл паттерн. Точки на небе, где аномалии в разных наборах данных совпадали слишком точно, чтобы быть случайностью.

Девять точек. Разбросанные по всему небу, но связанные чем-то невидимым.

– Я назвал их «узлами», – сказал Рави в последний день. – Как узлы в сети.

– Поэтично.

– Это наука, Майя. Просто наука, которая звучит как поэзия.

Она улетела обратно в Женеву с копией его данных и странным ощущением в груди – не совсем страхом, не совсем восторгом. Чем-то средним. Предчувствием.

Кто-то там есть, – сказал Рави в первом звонке.

Теперь она почти верила ему.

Женева. ЦЕРН-2. Кабинет директора Ван дер Берга.

– Проблема, – сказал Ван дер Берг, едва она переступила порог.

Майя села в кресло напротив его стола. Директор выглядел уставшим – мешки под глазами, нервное постукивание пальцами по столешнице. За три месяца после публикации статьи он постарел на несколько лет.

– Какая проблема?

– Военные. – Он откинулся на спинку кресла. – Они хотят участвовать в проекте.

– Почему?

– Потому что Φ-детектор может обнаружить… – он замялся, – …вещи. Вещи, которые их интересуют.

– Какие вещи?

– Вражеские спутники. Скрытые базы. Подводные лодки. – Ван дер Берг развёл руками. – Если ваш детектор показывает, где есть сознание, он показывает, где есть люди. Или оборудование, управляемое людьми.

Майя почувствовала, как сжимается желудок.

– Φ-детектор – научный инструмент. Не оружие.

– Любой научный инструмент может стать оружием. Спросите у физиков, работавших над Манхэттенским проектом.

– Это другое.

– Для них – нет. – Директор встал, подошёл к окну. – Объединённое космическое командование направило официальный запрос. Они хотят разместить своего представителя в команде проекта L2.

– Представителя?

– Наблюдателя. Консультанта по вопросам безопасности. – Ван дер Берг повернулся к ней. – Генерал Виктор Чэнь. Глава отдела космической разведки.

Майя знала это имя. Чэнь был легендой – или кошмаром, в зависимости от точки зрения. Бывший офицер китайских ВВС, перешедший в объединённую структуру после реформы 2045 года. Человек, который руководил операцией по нейтрализации северокорейских спутников во время Третьего Корейского кризиса. Жёсткий, расчётливый, беспощадный.

– Нет, – сказала она.

– Майя…

– Нет. Я не позволю превратить мой проект в военную операцию.

– Это не ваш выбор. – Голос директора был мягким, но твёрдым. – ЕКА финансирует запуск. ЕКА подчиняется решениям совета, в который входят представители министерств обороны. Если они хотят наблюдателя – будет наблюдатель.

– Тогда я откажусь от проекта.

– И что тогда? – Ван дер Берг посмотрел на неё с чем-то похожим на жалость. – Кто-то другой возглавит его. Кто-то менее… принципиальный. Военные получат полный контроль. Ваши исследования станут секретными. Результаты никогда не будут опубликованы.

Она молчала.

– Я понимаю вашу позицию, – продолжал директор. – Но подумайте стратегически. Один наблюдатель – это компромисс. Вы сохраняете руководство, научную автономию, право публикации. В обмен вы терпите присутствие генерала на совещаниях. – Он помолчал. – Это лучшее, чего мы можем добиться.

Майя смотрела в окно. За стеклом – серое февральское небо, голые деревья, здания ЦЕРНа. Мир, который она пыталась понять.

И где-то там, за облаками – звёзды. Узлы. Сеть, которую она почти нащупала.

– Когда встреча? – спросила она.

Неделю спустя. Брюссель. Штаб-квартира Объединённого космического командования.

Здание выглядело как крепость – бетон, стекло, металлические конструкции, напоминающие рёбра гигантского животного. Охрана на входе проверила документы трижды. Потом – ещё раз, уже внутри.

Майю провели в конференц-зал на пятом этаже. Длинный стол, мягкое освещение, экраны на стенах. Ван дер Берг уже был там, разговаривая с кем-то из чиновников ЕКА.

И ещё один человек – в военной форме, с нашивками генерала, сидевший во главе стола.

Виктор Чэнь оказался ниже, чем она ожидала. Сухой, жилистый, с коротко стриженными седыми волосами и лицом, напоминающим высеченную из камня маску. Его глаза – тёмные, внимательные – оценили Майю за долю секунды, как хищник оценивает потенциальную добычу.

– Доктор Северцева. – Голос низкий, хрипловатый. – Рад наконец познакомиться.

– Генерал.

Он указал на стул рядом с собой. Она села напротив – достаточно далеко, чтобы обозначить дистанцию.

Чэнь заметил. Уголок его губ дрогнул – не улыбка, скорее признание хода.

– Перейдём к делу, – сказал он без предисловий. – Ваш детектор. Что он может?

– Измерять интегрированную информацию в системах.

– Проще.

– Определять, обладает ли объект сознанием.

– Ещё проще.

Майя посмотрела на него.

– Находить то, что думает, – сказала она.

Чэнь кивнул.

– Это меня интересует. – Он открыл папку перед собой. – У нас есть спутники-шпионы. Радары. Системы раннего предупреждения. Всё это работает с физическими объектами. Металл, тепло, радиоволны. – Он поднял глаза. – Но ваш детектор работает с чем-то другим. С разумом.

– С интегрированной информацией.

– Не играйте в слова. – Голос Чэня стал жёстче. – Я читал вашу статью. Дважды. Если ваша машина может найти сознание в рифе или лесу, она может найти экипаж подводной лодки. Или оператора в командном бункере. Или террориста, прячущегося в толпе.

– Теоретически – да.

– Теория меня не интересует. Практика.

Майя выдержала его взгляд.

– Практически – детектор требует длительной экспозиции. Минуты для небольших объектов, часы для крупных систем. Он не может сканировать в реальном времени. И он не даёт координаты – только приблизительное направление.

– Но его можно улучшить.

– Я не собираюсь его улучшать для военных целей.

Тишина. Чэнь откинулся на спинку стула, сложив руки на груди.

– Доктор Северцева, – сказал он медленно, – вы учёный. Вы ищете знания. Это похвально. Но мир, в котором мы живём, не ограничивается лабораториями и статьями. Есть люди, которые хотят причинить вред. Есть государства, которые угрожают другим государствам. Есть… – он помедлил, – …неизвестности.

– Какие неизвестности?

– Вы направили свой детектор в небо. – Чэнь смотрел на неё, не мигая. – И получили результат.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.