Эдуард Сероусов
Тень Больцмана

Часть I: Гипотеза

Глава 1: Доказательство

Уравнение было красивым.

Дмитрий Сергеевич Ковалёв откинулся на спинку кресла и позволил себе редкую роскошь – просто смотреть. Не анализировать, не проверять, не искать ошибку в семнадцатый раз за последние трое суток. Просто смотреть на то, что он создал.

Три доски, покрытые его почерком – мелким, угловатым, с характерным наклоном влево, который преподаватели в московской школе так и не смогли исправить за десять лет. Меловая пыль на пальцах, на рукавах серого пиджака с заплатами на локтях, на полу – везде. Ковалёв вдохнул её сухой, чуть царапающий горло запах и подумал, что это, наверное, запах истины. Или, по крайней мере, той её части, которую человеческий разум способен ухватить.

Финальное уравнение занимало нижний правый угол центральной доски. Вокруг него – хаос промежуточных выкладок, зачёркнутых тупиков, стрелок, ведущих в никуда. Но само оно было чистым. Лаконичным. Неизбежным.

– Ну вот, – сказал он вслух по-русски, обращаясь к пустому кабинету. – Вот и всё.

За окном догорал калифорнийский закат – оранжевый, розовый, возмутительно оптимистичный для того, что только что произошло в этой комнате. Ковалёв никогда не привыкнет к этим закатам. Тридцать два года в Америке, а он всё ещё скучал по серому московскому небу, по честной хмурости, которая не притворялась, что мир прекрасен.

Мир не был прекрасен. Мир был математической структурой, подчинявшейся определённым законам, и Ковалёв только что доказал кое-что очень неприятное об этих законах.

Он встал, разминая затёкшую спину, и подошёл к окну. Кампус Калифорнийского технологического института раскинулся внизу – аккуратные дорожки, стриженые газоны, студенты с рюкзаками, торопящиеся куда-то по своим студенческим делам. Никто из них не знал. Никто из них даже не подозревал, что в этом кабинете на третьем этаже здания физического факультета только что изменилось понимание Вселенной.

«Громко сказано, – одёрнул он себя. – Претенциозно. Как в плохом научно-популярном фильме».

Но это было правдой.

Ковалёв вернулся к столу, заваленному распечатками, книгами и тремя пустыми чашками из-под чая. Чёрного, без сахара – единственный напиток, который он признавал. Кофе казался ему напитком нетерпеливых людей, а он никогда не торопился. Десять лет работы над одной проблемой – это не торопливость. Это одержимость особого рода, медленная и упорная, как движение ледника.

Он сел за компьютер и открыл файл с черновиком статьи. Сорок три страницы плотного текста, семьдесят два уравнения, четырнадцать графиков. Всё проверено. Всё безупречно. Осталось только нажать кнопку.

Но сначала – перечитать ещё раз.

«О статистической неизбежности самоосознающих вакуумных флуктуаций в космологических моделях с положительной космологической постоянной».

Название было ужасным. Ковалёв это знал. Но научные статьи не предназначены для того, чтобы развлекать читателя; они предназначены для того, чтобы быть точными. А это название было точным до тошноты.

Он пролистал до раздела «Основные результаты» и начал читать, хотя знал каждое слово наизусть.

«Теорема 4.7. В любой космологической модели, удовлетворяющей условиям (i)-(iv), вероятность спонтанного возникновения самоосознающей структуры из вакуумных флуктуаций за конечное время t стремится к единице при t → ∞».

Самоосознающая структура. Какой стерильный, какой безобидный термин для того, о чём на самом деле шла речь.

Больцмановские мозги.

Людвиг Больцман, венский физик XIX века, покончивший с собой в 1906 году – отчасти, как считали некоторые историки, из-за философских последствий собственных открытий. Он понял то, что многие предпочитали не понимать: если Вселенная достаточно велика и существует достаточно долго, в ней произойдёт всё, что может произойти. Включая вещи, которые не должны происходить с точки зрения здравого смысла.

Включая спонтанное возникновение разума из пустоты.

Статистическая механика не делала различий между «естественным» и «противоестественным». Для неё существовали только вероятности. А вероятность того, что случайная флуктуация в квантовом вакууме соберётся в конфигурацию, способную думать – пусть хотя бы одну мысль, пусть хотя бы на наносекунду – была не нулевой. И в бесконечности ненулевая вероятность означала неизбежность.

Ковалёв откинулся на спинку кресла и потёр глаза. Трое суток почти без сна – это сказывалось даже на нём, хотя он давно научился игнорировать усталость, когда работа требовала.

Проблема была в том, что он не просто доказал существование больцмановских мозгов. Это было сделано и до него, в разных формах, с разными оговорками. Нет, он сделал кое-что хуже.

Он доказал, что в современной космологической модели – той самой, которая лучше всего описывала наблюдаемую Вселенную – больцмановские структуры статистически доминировали над «настоящими» разумами. Над теми, кто возник в результате миллиардов лет эволюции, на планетах вокруг звёзд, в галактиках, образовавшихся из первичных флуктуаций после Большого взрыва.

На каждое существо вроде него, Дмитрия Ковалёва, с настоящей историей, настоящими воспоминаниями, настоящей жизнью – приходились триллионы триллионов триллионов… он сбивался со счёта, когда пытался назвать это число… существ, которые просто возникли из ничего. С ложными воспоминаниями. С иллюзией истории. С абсолютной уверенностью в собственной реальности.

И не было никакого способа узнать, к какой категории принадлежишь ты сам.

– Весёлая мысль перед сном, – сказал Ковалёв вслух и невесело усмехнулся.

Он встал и подошёл к маленькому электрическому чайнику в углу кабинета. Налил воду, включил, достал из ящика стола жестяную банку с чаем – настоящим, рассыпным, который присылала ему из Москвы двоюродная сестра два раза в год. Эти ритуалы успокаивали. Они создавали иллюзию нормальности, порядка, осмысленного течения времени.

«Иллюзию», – повторил он мысленно. Хорошее слово. Очень подходящее.

Пока чайник закипал, Ковалёв вернулся к доскам и начал фотографировать их на телефон. Привычка, выработанная годами: уборщица приходила по вторникам и четвергам, и однажды, в 2019 году, она стёрла три недели работы. С тех пор он документировал всё.

Камера телефона фиксировала символы, уравнения, стрелки. Мёртвые данные, лишённые контекста. Ковалёв подумал, что именно так, наверное, выглядит сознание больцмановского мозга – набор информации без истории, возникший из ниоткуда, обречённый исчезнуть через мгновение.

Чайник щёлкнул, оповещая о готовности. Ковалёв заварил чай, вернулся к столу, обхватил горячую чашку ладонями. За окном уже стемнело. Закат догорел, не оставив после себя ничего, кроме фиолетовой дымки на западе.

Он должен был отправить статью. Прямо сейчас. Сегодня пятница, редакция Physical Review Letters работала до восьми по восточному времени, значит, до пяти по калифорнийскому. Ещё час.

Но что-то удерживало его.

Ковалёв сделал глоток чая – слишком горячий, обжёг язык – и попытался понять, что именно.

Страх?

Нет. Он не боялся. Научное сообщество примет его работу или не примет; в любом случае математика останется математикой. Ошибка? Он проверял семнадцать раз. Ошибки не было.

Тогда что?

Он посмотрел на экран компьютера, на курсор, мигавший в конце последнего предложения раздела «Выводы»:

«Таким образом, любой наблюдатель, задающий вопрос о природе собственного существования, с подавляющей статистической вероятностью является продуктом вакуумной флуктуации, а не результатом космологической эволюции. Философские импликации данного результата выходят за рамки настоящей работы».

Философские импликации.

Три слова, за которыми скрывалась пропасть.

Ковалёв медленно допил чай, поставил чашку на стол и произнёс вслух – снова по-русски, потому что некоторые вещи невозможно было говорить на английском:

– Я, скорее всего, не существую. То есть существую, конечно, вот он я, пью чай, думаю мысли, но эти мысли – о вчерашнем дне, о прошлом годе, о Москве 1989-го – они, вероятно, никогда не происходили. Я возник секунду назад с полным набором ложных воспоминаний и исчезну через секунду, так и не узнав об этом.

Он замолчал.

Кабинет не ответил.

Разумеется, он не верил в это по-настоящему. Человеческий разум не приспособлен для того, чтобы верить в подобные вещи. Можно понимать их интеллектуально, можно доказать их математически – но верить, чувствовать их истинность? Невозможно. Эволюция не предусмотрела такой опции.

«Но если я больцмановский мозг, – подумал Ковалёв с мрачной иронией, – то никакая эволюция меня не формировала. Значит, мои ограничения – тоже иллюзия. Я мог бы быть устроен как угодно».

Он тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Бессмысленные спирали, ведущие в никуда. Он был учёным, а не философом. Его дело – доказывать теоремы, а не переживать по их поводу.

Телефон на столе завибрировал, и Ковалёв вздрогнул.

Елена.

Имя на экране заставило его замереть. Бывшая жена звонила редко – раз в два-три месяца, обычно по поводам, которые она считала достаточно важными. День рождения. Годовщина смерти его матери. Иногда – без повода, просто чтобы проверить, жив ли он ещё.

Он взял трубку.

– Алло.

– Дима. – Её голос был таким же, как всегда: спокойный, чуть хрипловатый, с еле уловимым московским акцентом, который двадцать пять лет в Калифорнии так и не стёрли. – Не разбудила?

– В пять вечера?

– У тебя пять вечера? – Она помолчала. – Я была уверена, что уже ночь. Прости, у меня сбился график.

– Всё в порядке. Я работал.

– Я знаю. Ты всегда работаешь.

Это не было упрёком – по крайней мере, больше не было. Двенадцать лет назад, когда они разводились, эти слова звучали иначе. Сейчас они были просто констатацией факта, как «небо голубое» или «в Пасадене жарко».

– Почему ты звонишь, Лена? – спросил Ковалёв. Не грубо, просто прямо. Он не умел иначе, и она это знала.

– Марина сказала, что видела тебя в корпусе биологии три дня назад. Сказала, что ты выглядел как зомби.

Марина была аспиранткой Елены и по совместительству невольной шпионкой. Ковалёв никогда не мог понять, как так вышло, что его бывшая жена работала в UCLA, всего в часе езды, а они виделись реже, чем он виделся с коллегами из Токио.

– Три дня назад я не спал сорок часов, – сказал он. – Это было заметно.

– Дима…

– Я закончил.

Молчание на том конце линии. Потом:

– Теорию флуктуаций?

– Да.

Елена была нейробиологом, но она понимала достаточно физики, чтобы знать, над чем он работал. Она всегда понимала достаточно обо всём, что касалось его. В этом была одна из причин, почему он когда-то на ней женился.

– И что ты доказал?

– Что если современная космология верна – а у нас нет оснований думать, что она неверна – то подавляющее большинство наблюдателей во Вселенной являются вакуумными флуктуациями, а не продуктами эволюции.

– Больцмановские мозги.

– Не совсем мозги. Я называю их «больцмановские цивилизации». Структуры могут быть сколь угодно сложными – от одиночного сознания до целых галактик с миллиардами обитателей. Статистика не делает различий.

– И мы… – начала Елена.

– С вероятностью, неотличимой от единицы, мы – одна из таких флуктуаций. Да.

Снова молчание. Ковалёв слышал её дыхание в трубке – ровное, спокойное. Елена не была из тех, кто впадает в экзистенциальный кризис от абстрактных идей.

– Ты отправил статью?

– Собираюсь.

– Что тебя останавливает?

Ковалёв задумался. Хороший вопрос. Очень хороший вопрос.

– Не знаю, – признался он наконец. – Что-то… я не могу сформулировать.

– Ты боишься, что окажешься прав?

– Я знаю, что я прав. Математика не ошибается.

– Тогда ты боишься, что это изменит что-то?

– Что это может изменить? – Ковалёв невесело усмехнулся. – Люди не станут иначе завтракать из-за моей статьи. Не перестанут ходить на работу, влюбляться, растить детей. Это абстракция, Лена. Философская игрушка для тех, кому нечем заняться.

– Но ты сам в это не веришь.

Он промолчал.

– Дима, – сказала Елена после паузы, – ты помнишь, что ты мне сказал, когда мы познакомились? На той конференции в Беркли, в девяносто восьмом?

– Я сказал много глупостей в девяносто восьмом.

– Ты сказал, что физика – это способ задавать Вселенной вопросы, на которые она обязана ответить. Не может не ответить. Потому что ответы уже есть, они вшиты в структуру реальности, и наше дело – просто научиться их читать.

Ковалёв помнил. Он был молод тогда, тридцать один год, только что получил постоянную позицию в Caltech, и мир казался ему познаваемым. Полностью, до конца, без остатка.

– Я был наивен, – сказал он.

– Может быть. Но ты был прав. Ты задал вопрос, и Вселенная ответила. Тебе не нравится ответ – это другое дело.

– Дело не в том, нравится мне или нет…

– Дима. – Её голос стал мягче, и Ковалёв почувствовал то, что всегда чувствовал, когда она так говорила: смесь благодарности и боли. – Отправь статью. Пусть другие проверят. Пусть спорят, опровергают, находят ошибки – если они есть. Это то, что ты умеешь делать. Это то, ради чего ты живёшь.

– Ради чего я живу, – повторил он медленно. – Если я вообще живу в каком-то осмысленном смысле этого слова.

– Ты снова это делаешь.

– Что?

– Путаешь метафизику с реальностью. Неважно, возник ли ты из вакуумной флуктуации или из материнской утробы. Ты есть. Ты думаешь. Ты чувствуешь. Этого достаточно.

– Это не ответ, – сказал Ковалёв. – Это способ уклониться от ответа.

– Нет. Это единственный честный ответ, который у нас есть. Остальное – домыслы.

Он хотел возразить, но понял, что не может. Елена всегда умела это делать – ставить его в тупик не логикой, а чем-то другим. Перспективой, которую он сам не мог увидеть, потому что слишком глубоко зарылся в свои уравнения.

– Ты права, – сказал он наконец. – Наверное.

– Я знаю. – Он услышал улыбку в её голосе. – Отправляй статью и ложись спать. Ты не спал, сколько? Трое суток?

– Около того.

– Это безответственно даже для тебя.

– Сейчас отправлю и лягу.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Они помолчали несколько секунд. Ковалёв понял, что не хочет вешать трубку. Голос Елены был единственным человеческим голосом, который он слышал за последние три дня, если не считать записей лекций на YouTube, которые он иногда включал как фоновый шум.

– Лена, – сказал он. – Спасибо, что позвонила.

– Всегда, – ответила она. И добавила, уже другим тоном, легче: – Ты всё ещё носишь тот серый пиджак с заплатами?

– А что с ним не так?

– Ничего. Просто он выглядел старым пятнадцать лет назад.

– Он удобный.

– Я знаю. – Она засмеялась – коротко, тепло. – Спокойной ночи, Дима. Береги себя.

– И ты.

Она повесила трубку.

Ковалёв сидел неподвижно ещё несколько минут, глядя на телефон в своей руке. Экран погас, отразив его лицо – худое, с глубоко посаженными светло-серыми глазами, с трёхдневной щетиной и седыми волосами, которые он забыл постричь (снова).

Пятьдесят два года. Больше половины жизни позади – если предположить, что он доживёт до среднестатистических восьмидесяти, что для мужчины его образа жизни было оптимистичной оценкой.

Он встал, прошёлся по кабинету, остановился у книжного шкафа. Здесь была его библиотека – или то, что от неё осталось после того, как всё остальное переехало в цифру. Собрание сочинений Ландау и Лифшица на русском – подарок отца к защите кандидатской, ещё в Москве, в другой жизни. Фейнмановские лекции на английском – первое издание, купленное на барахолке в Пасадене за двадцать долларов. Несколько монографий по космологии. И одна тонкая книга в потрёпанной обложке – «Лекции о газах» Людвига Больцмана, переизданные в 1964 году.

Ковалёв вытащил её с полки и открыл на случайной странице.

«Энтропия – это мера нашего незнания», – прочитал он вслух, переводя с немецкого.

Больцман понимал. За сто тридцать лет до Ковалёва он понимал, куда ведёт эта логика. И не смог с этим жить.

Ковалёв закрыл книгу и поставил её обратно на полку.

Он не собирался совершать ту же ошибку. Истина была истиной, независимо от того, насколько она комфортна. Его дело – открывать, а не страдать по поводу открытого. Страдания не входили в должностную инструкцию.

Он вернулся к компьютеру.

Письмо в редакцию Physical Review Letters было уже написано – стандартное, формальное, сухое. «Уважаемые коллеги, направляю вам для рассмотрения статью под названием…» Приложенный файл с манускриптом. Приложенный файл с сопроводительными материалами. Всё по протоколу.

Курсор мигал над кнопкой «Отправить».

Ковалёв посмотрел на доски с уравнениями, потом снова на экран.

– Десять лет, – сказал он вслух. – Десять лет работы, три диссертации, которые я так и не дописал, один развод… ладно, развод был бы в любом случае… и вот оно. Кнопка. Нажимаю и всё меняется. Не нажимаю – и ничего не меняется, кроме того, что я трус.

Он подумал о Больцмане. О верёвке в гостиничном номере в Дуино, на побережье Адриатики. О дочери, которая нашла тело.

О вопросах, на которые нельзя было не отвечать.

– К чёрту, – сказал Ковалёв и нажал кнопку.

Экран мигнул. Появилось окошко: «Ваше сообщение отправлено».

Вот и всё.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Усталость накатила волной – внезапная, тяжёлая, непреодолимая. Три ночи без сна, литры чая, бесконечные уравнения, и теперь – пустота. Не облегчение, не торжество, не страх. Просто пустота.

За окном была уже настоящая ночь. Огни кампуса горели внизу – жёлтые, уютные, бессмысленные. Где-то играла музыка – наверное, в общежитии через дорогу. Студенты веселились, как веселились студенты во все времена, не подозревая, что мир только что стал немного страннее.

Или не стал. Мир не менялся от того, что кто-то что-то доказал. Он просто был – большой, сложный, равнодушный. И в нём, где-то в бесконечных далях пространства-времени, возникали и исчезали другие сознания, другие мысли, другие миры. Случайные флуктуации в термодинамическом равновесии.

Тени.

– Интересно, – пробормотал Ковалёв, не открывая глаз, – если я действительно возник из вакуума секунду назад, то я об этом никогда не узнаю. А если я «настоящий» – какой бы смысл мы ни вкладывали в это слово – то тоже никогда не узнаю. Результат один и тот же. Значит ли это, что вопрос бессмысленен?

Кабинет, как и раньше, не ответил.

Ковалёв встал, выключил компьютер, надел куртку поверх пиджака – ночи в Пасадене бывали прохладными – и вышел из кабинета. В коридоре было пусто и тихо. Его шаги гулко отдавались от стен, увешанных портретами великих физиков: Эйнштейн, Фейнман, Гелл-Манн. Все мёртвые. Все – возможно – никогда не существовавшие.

Он спустился по лестнице, вышел на улицу, вдохнул ночной воздух – тёплый, с привкусом цветущей жимолости и бензина. Нормальный вечер в нормальном городе на нормальной планете. Ничего не изменилось.

Ничего не должно было измениться.

Но пока Ковалёв шёл к своей машине на парковке, он не мог отделаться от странного ощущения. Как будто кто-то смотрел на него из пустоты. Не враждебно, не дружелюбно – просто смотрел. С интересом, может быть. Или с равнодушием.

Он остановился посреди пустой парковки и поднял голову к небу.

Звёзды были на своих местах. Тысячи, миллионы точек света, каждая – солнце, вокруг которого, возможно, вращались планеты, на которых, возможно, жили существа, задававшие те же вопросы. Или не жили. Или были флуктуациями, как и он сам.

– Эй, – сказал Ковалёв звёздам по-русски, чувствуя себя идиотом. – Вы там вообще настоящие?

Звёзды, разумеется, не ответили.

Он усмехнулся, сел в машину и поехал домой.

Квартира встретила его темнотой и тишиной. Ковалёв жил один уже двенадцать лет – если не считать кота, который умер три года назад, и которого он так и не решился заменить. Кот по имени Шрёдингер – да, он осознавал, насколько это было банально, но имя как-то прилипло – был подарком Елены на его сорокалетие. Теперь от него осталась только фотография на холодильнике и привычка покупать корм, от которой Ковалёв отвыкал до сих пор.

Он включил свет в прихожей, снял куртку, повесил на крючок. Прошёл на кухню, открыл холодильник – там было пусто, если не считать половины лимона неопределённого возраста и бутылки молока с истёкшим сроком годности. Нужно было сходить в магазин. Завтра. Или послезавтра.

Он налил себе стакан воды и сел за кухонный стол.

На столе лежал номер Scientific American месячной давности, который он так и не прочитал, и стопка счетов, которые он так и не оплатил (автоплатежи, к счастью, справлялись без его участия). Нормальный беспорядок нормальной жизни.

Ковалёв посмотрел на свои руки. Костлявые, с длинными пальцами, испачканные меловой пылью. Руки, которые написали уравнение, доказывавшее, что они, возможно, никогда не существовали.

– Парадокс Декарта, – сказал он вслух, просто чтобы услышать собственный голос. – «Я мыслю, следовательно, я существую». Но если моё мышление – иллюзия, созданная случайной флуктуацией, то что из этого следует? Что иллюзия существует? Это тавтология.

Он вспомнил семинар, который вёл в прошлом семестре. Один из студентов – умный парень из Китая, Вэй – спросил: «Профессор, если больцмановские мозги действительно доминируют статистически, означает ли это, что теория опровергает сама себя? Ведь если большинство наблюдателей – флуктуации, то и учёный, делающий расчёты, скорее всего, флуктуация. И его расчёты – просто случайные числа, не имеющие отношения к реальности».

Хороший вопрос. Очень хороший вопрос.

Ковалёв ответил тогда стандартным образом: проблема действительно существует и называется «мерой» в космологии – как правильно подсчитывать вероятности в бесконечной Вселенной. Разные методы подсчёта дают разные результаты, и выбор метода – во многом вопрос философии, а не математики.

Но это был уход от ответа. Он сам это понимал. Вэй это понимал. Все понимали.

Настоящий ответ был: мы не знаем. Возможно, не можем знать в принципе. И моя работа делает это «не знаем» ещё более острым, ещё более неизбежным.

Телефон снова завибрировал.

Ковалёв посмотрел на экран, ожидая увидеть имя Елены. Но это было сообщение от Лю Вэя – того самого аспиранта с семинара. Он теперь работал в лаборатории экспериментальной физики, занимался измерениями квантовых флуктуаций в вакуумных камерах. Толковый парень, хотя и слишком молчаливый.

«Профессор, у нас странные данные с калибровки. Шум не похож на шум. Можем поговорить завтра?»

Ковалёв набрал ответ:

«Завтра в 10. Мой кабинет».

Отправил. Подумал и добавил:

«Что значит "не похож на шум"?»

Ответ пришёл через минуту:

«Сложно объяснить в сообщении. Паттерн. Покажу завтра».

Ковалёв пожал плечами – мысленно, он редко пожимал плечами физически – и отложил телефон. Вэй всегда был склонен к драматизации. Наверняка какой-нибудь артефакт от оборудования, систематическая ошибка, которую они найдут и исправят за полчаса.

Он допил воду, выключил свет и пошёл в спальню.

Кровать была не застелена – как обычно. Ковалёв не видел смысла заправлять кровать, в которую собираешься лечь через несколько часов. Он разделся, бросил одежду на стул и лёг.

Потолок был белый и пустой. Он смотрел на него каждую ночь уже двенадцать лет.

– Теорема четыре точка семь, – прошептал он. – В любой космологической модели, удовлетворяющей условиям от один до четыре, вероятность спонтанного возникновения самоосознающей структуры…

Он не закончил. Сон накрыл его – внезапный, как обморок, глубокий, как колодец.

Ему ничего не снилось.

Или снилось, но он не запомнил.

Утро пришло с солнцем и звуком газонокосилки под окнами. Ковалёв открыл глаза, посмотрел на часы – девять утра, он проспал десять часов, чего не случалось уже много лет – и почувствовал странную лёгкость.

Статья была отправлена. Работа была завершена. Что бы ни случилось дальше – это уже не его забота.

Он встал, принял душ, заварил чай. Нашёл в шкафу относительно чистую рубашку и надел её вместо позавчерашней. Серый пиджак с заплатами, разумеется, остался на месте – Елена была права, он выглядел старым, но Ковалёв не представлял себя в чём-то другом.

В десять он был в кабинете.

Лю Вэй уже ждал под дверью – невысокий, коротко стриженный, с планшетом в руках и выражением сосредоточенного беспокойства на лице.

– Профессор, – сказал он вместо приветствия. – Вы отправили статью?

– Вчера вечером. Откуда вы знаете?

– Вы работали над ней три ночи без перерыва. Логично было предположить, что вы заканчивали.

Ковалёв хмыкнул и открыл дверь.

– Заходите. Покажите ваш «паттерн, который не похож на шум».

Кабинет был таким же, как вчера – доски, исписанные уравнениями, бумаги, пустые чашки. Ковалёв подошёл к окну и открыл его – пахло свежескошенной травой и бензиновым дымом от газонокосилки.

Вэй подключил планшет к проектору и вывел на экран серию графиков.

– Это данные с вакуумной камеры за последние трое суток, – сказал он. – Мы проводили калибровку для нового детектора. Ожидали увидеть обычный квантовый шум – случайные флуктуации, распределённые по Гауссу. Вот что мы увидели.

Ковалёв присмотрелся. На первый взгляд – действительно шум. Хаотичные колебания, как рябь на воде. Но что-то было не так. Что-то, что его подсознание уловило раньше, чем сознание.

– Увеличьте вот этот участок, – сказал он, показывая на середину графика.

Вэй увеличил.

Теперь Ковалёв видел это ясно. Колебания были не совсем случайными. В них был ритм. Едва уловимый, но несомненный. Как будто кто-то постукивал пальцем по барабану – не регулярно, не музыкально, но и не полностью хаотично.

– Это может быть наводка от оборудования, – сказал Ковалёв, но сам в это не верил.

– Я проверил. Трижды. Изолировал камеру от всех внешних источников. Паттерн остаётся.

– Систематическая ошибка в детекторе?

– Заменил детектор. Паттерн остаётся.

Ковалёв молчал, глядя на экран.

Это было невозможно.

Это было абсолютно невозможно.

И всё же он смотрел на это своими глазами.

– Вэй, – сказал он медленно. – Вы понимаете, что это может означать?

– Я понимаю, что вы спросите, профессор, – ответил аспирант. – И нет, я не думаю, что это «послание». Это слишком… мелодраматично. Наверняка есть рациональное объяснение, которое мы просто не нашли.

– Но вы не нашли его за трое суток.

– Нет.

Ковалёв отвернулся от экрана и подошёл к окну.

Калифорнийское солнце заливало кампус золотым светом. Студенты шли на занятия. Мир продолжался как обычно.

А в вакуумной камере размером с чемодан что-то пыталось сказать что-то.

Или не пыталось.

Или это была галлюцинация, артефакт, случайность.

– Покажите мне камеру, – сказал Ковалёв.

– Сейчас?

– Да. Сейчас.

Он вышел из кабинета, не оглядываясь. Вэй поспешил за ним.

Доски с уравнениями остались позади – мёртвые символы, описывающие мёртвый мир статистики и вероятностей. Впереди было что-то другое. Что-то, что статистика не предусмотрела.

Или, может быть, именно это она и предусматривала с самого начала.

Ковалёв не знал.

Но он собирался узнать.

Глава 2: Эксперимент

Вакуумная камера не издавала ни звука.

Лю Вэй знал, что это неправильно – в том смысле, что человеческий мозг ожидает от работающего оборудования какого-то шума. Гудения, щелчков, чего угодно. Но камера молчала. Насосы, откачивающие воздух до давления в десять в минус одиннадцатой торр, работали в соседнем помещении, за звукоизолирующей стеной. Криогенные системы охлаждения тоже были вынесены наружу. В самой лаборатории царила тишина – глубокая, плотная, почти осязаемая.

Лю сидел перед монитором и смотрел на графики.

Три часа ночи. За окнами – темнота, разбавленная жёлтым светом фонарей на парковке. В здании, кроме него, никого не было. Охранник на первом этаже, может быть, но охранники не считались – они существовали в параллельной реальности, где люди спали по ночам и не проводили калибровку детекторов в три часа ночи.

Калибровка была рутиной. Скучной, монотонной, необходимой рутиной.

Новый детектор – сверхпроводящий квантовый интерферометр, СКВИД, – должен был измерять мельчайшие флуктуации электромагнитного поля в вакууме. Теоретически, эти флуктуации были чисто случайными – квантовый шум, фоновое гудение пустоты. Практически, в любом эксперименте к этому шуму добавлялись артефакты: наводки от электросети, вибрации от проезжающих машин, космические лучи, радиопомехи от чьего-то телефона в соседнем здании. Работа Лю состояла в том, чтобы отделить одно от другого.

Он потянулся к термосу с кофе – третьему за ночь – и сделал глоток. Кофе давно остыл, но Лю не замечал. Вкус не имел значения. Значение имел только кофеин.

На экране бежали линии – зелёные, красные, синие. Показания с разных каналов детектора, разложенные по частотам. Шум. Обычный квантовый шум, распределённый по гауссиане, как и должно быть. Лю смотрел на него уже четыре часа и мог бы нарисовать эти графики с закрытыми глазами.

Он зевнул.

Может, пора закругляться. Калибровка шла нормально, никаких аномалий, можно было спокойно оставить систему работать на автомате и пойти домой. Поспать хотя бы пять часов перед утренним семинаром.

Лю потянулся к клавиатуре, чтобы запустить автоматическую запись, и в этот момент что-то на экране изменилось.

Он замер.

Зелёная линия – низкочастотный канал – дёрнулась. Не сильно, едва заметно, но Лю смотрел на эти графики достаточно долго, чтобы различать малейшие отклонения. Это было не похоже на обычный выброс. Обычные выбросы были резкими, одиночными – пик и возврат к норме. Этот был… плавным. Как будто кто-то медленно повернул ручку громкости вверх, а потом вниз.

Лю нахмурился и откатил запись на тридцать секунд назад.

Вот оно. Плавное отклонение, длившееся около двух секунд. Амплитуда – в пределах нормы, ничего катастрофического. Но форма была неправильной.

Он проверил журнал системы. Никаких сбоев. Температура стабильна. Давление в камере – десять в минус одиннадцатой торр, как и должно быть. Магнитное экранирование работает.

– Наводка, – сказал Лю вслух, просто чтобы услышать звук собственного голоса в пустой лаборатории. – Кто-то включил что-то в соседнем здании.

Он подождал.

Минута. Две. Три.

Графики вернулись к норме. Обычный шум. Ничего интересного.

Лю пожал плечами, сделал пометку в журнале – «03:17, аномалия на канале 1, предположительно внешняя наводка» – и снова потянулся к клавиатуре.

Зелёная линия дёрнулась опять.

На этот раз Лю смотрел прямо на неё. Плавное отклонение. Та же форма. Та же длительность – около двух секунд.

Он проверил время. 03:24. Семь минут после первого события.

Случайность? Возможно. Но что-то в этом было не так. Что-то, что его интуиция улавливала, а сознание ещё не могло сформулировать.

Лю открыл программу спектрального анализа и загрузил последние десять минут записи. Разложение Фурье. Вейвлет-анализ. Автокорреляция.

Результаты появились на экране через несколько секунд.

Он уставился на них.

Два события были не просто похожи. Они были идентичны. Та же частота, та же амплитуда, та же фаза. Как если бы кто-то дважды проиграл одну и ту же запись.

Но это было невозможно. Квантовый шум по определению случаен. Он не повторяется. Не может повторяться. Это фундаментальное свойство квантовой механики.

– Ладно, – сказал Лю. – Значит, это не квантовый шум.

Он начал методично проверять все возможные источники помех.

Электросеть – стабильна, никаких скачков напряжения.

Вибрации – сейсмометр в подвале здания показывал полный штиль.

Радиопомехи – экранирование работало, никаких внешних сигналов.

Температурные колебания – в пределах микрокельвина, ничего существенного.

Космические лучи – детектор мюонов на крыше не зафиксировал ничего необычного.

Один за другим он исключал варианты, и один за другим варианты оказывались невиновны.

Часы показывали 04:15. За окнами начинало светлеть – еле заметно, но калифорнийские рассветы были ранними.

Лю откинулся на спинку кресла и потёр глаза.

Может, он просто устал. Может, его мозг видел паттерны там, где их не было. Парейдолия – так это называлось. Эволюционный механизм, заставляющий находить лица в облаках и угрозы в случайных тенях.

Он решил подождать ещё час. Если аномалия повторится – значит, что-то есть. Если нет – значит, усталость и паранойя.

Лю налил себе ещё кофе и приготовился ждать.

В 04:31 аномалия повторилась.

В 04:38 – ещё раз.

В 04:47, 04:54, 05:02.

Интервалы были не одинаковыми, но и не случайными. Лю построил график и увидел закономерность: интервалы сокращались. Семь минут, семь минут, девять минут, семь, восемь, шесть. Как будто что-то… ускорялось? Или приближалось?

– Это бред, – сказал он вслух. – Полный бред.

Но он продолжал смотреть.

В 05:11 произошло что-то новое.

Аномалия не просто повторилась – она изменилась. Форма осталась той же, но амплитуда выросла. Не намного, процентов на пятнадцать, но достаточно, чтобы это было заметно.

Лю почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Он работал с этим оборудованием два года. Он знал, как выглядит шум. Он знал, как выглядят артефакты. Это не было ни тем, ни другим.

Это было что-то третье.

Он посмотрел на вакуумную камеру – цилиндр из нержавеющей стали размером с большой чемодан, окружённый кожухами магнитного экранирования и криогенной изоляцией. Внутри – ничего. Буквально ничего. Самый глубокий вакуум, какой можно создать на Земле. Пустота, лишённая даже отдельных атомов.

И в этой пустоте что-то происходило.

Лю встал и подошёл к камере. Прикоснулся к холодному металлу кожуха. Разумеется, он ничего не почувствовал – камера была изолирована от внешнего мира слоями экранирования. Но ему хотелось прикоснуться. Убедиться, что она реальна.

– Что ты такое? – спросил он шёпотом.

Камера, разумеется, не ответила.

Лю вернулся к компьютеру и принял решение.

Он не будет говорить профессору Ковалёву. Пока не будет. Сначала нужно проверить всё ещё раз. Убедиться, что это не ошибка. Не артефакт. Не галлюцинация уставшего мозга.

Он запустил полный цикл диагностики и приготовился ждать.

Диагностика заняла четыре часа.

Лю проверил каждый компонент системы. Детектор, усилители, аналого-цифровые преобразователи, кабели, разъёмы, программное обеспечение. Он запустил тестовые сигналы и убедился, что оборудование реагирует на них правильно. Он проверил заземление, экранирование, калибровочные константы.

Всё работало идеально.

Аномалия продолжала появляться.

К девяти утра Лю насчитал двадцать три события. Интервалы стабилизировались на уровне примерно шести-семи минут. Амплитуда медленно росла – на пару процентов с каждым событием.

И была ещё одна вещь. Вещь, которую Лю заметил не сразу, но которая не давала ему покоя.

Форма сигнала менялась.

Не сильно. Основной паттерн оставался тем же – плавный подъём, плато, плавный спуск. Но внутри этого паттерна появлялись… детали. Мелкие колебания, модуляции, которых не было в первых событиях. Как будто сигнал становился сложнее. Или – и эта мысль заставила Лю поёжиться – как будто что-то училось.

В 09:30 в лабораторию заглянула Мэй Чжан, постдок из соседней группы.

– Вэй? Ты здесь всю ночь?

Лю обернулся. Мэй стояла в дверях с картонным стаканчиком кофе в руке и выражением умеренного беспокойства на лице.

– Калибровка, – сказал он. – Затянулась.

– Ты выглядишь ужасно.

– Спасибо.

Мэй подошла ближе и посмотрела на экран.

– Что это?

– Шум.

– Не похоже на шум.

Лю промолчал.

Мэй нахмурилась.

– Вэй, что происходит?

– Не знаю. – Он был слишком уставшим, чтобы врать. – Правда не знаю. Может быть, ничего. Может быть, артефакт. Я проверяю.

– Может, позовёшь Ковалёва?

– Не сейчас. Сначала хочу разобраться сам.

Мэй посмотрела на него долгим взглядом, потом пожала плечами.

– Ладно. Но если ты свалишься без сознания, я буду говорить «я же предупреждала».

– Договорились.

Она ушла. Лю повернулся обратно к экрану.

09:37. Очередное событие. Амплитуда выросла ещё на два процента. Внутренняя структура сигнала стала ещё сложнее – теперь в ней угадывались какие-то… ритмы? Повторяющиеся паттерны внутри паттернов?

Лю потёр глаза и попытался мыслить рационально.

Что он знал наверняка?

Первое: в вакуумной камере происходили регулярные флуктуации, не объяснимые известными источниками помех.

Второе: эти флуктуации имели сложную внутреннюю структуру, которая со временем становилась ещё сложнее.

Третье: интервалы между событиями были почти, но не совсем, регулярными.

Что это могло означать?

Он не знал. Он честно не знал.

Но одна мысль не давала ему покоя. Мысль настолько абсурдная, что он боялся её даже формулировать.

Профессор Ковалёв работал над теорией больцмановских мозгов. Структур, спонтанно возникающих из вакуумных флуктуаций. Случайных, но осознающих себя конфигураций материи, появляющихся из ничего и исчезающих в никуда.

А если…

– Нет, – сказал Лю вслух. – Нет. Это безумие.

Он встал, прошёлся по лаборатории, сделал несколько глубоких вдохов.

Усталость. Переутомление. Склонность человеческого мозга находить смысл в случайных данных. Вот и всё объяснение.

Он вернулся к компьютеру и начал писать отчёт.

«10 октября 2031 г. Калибровка СКВИД-детектора. Обнаружена серия аномальных событий в низкочастотном канале. Предварительная диагностика не выявила технических неисправностей. Требуется дополнительное исследование».

Он перечитал написанное и стёр последнее предложение.

«Требуется повторный эксперимент с изменёнными параметрами».

Да. Так лучше. Научно и нейтрально.

Он сохранил отчёт и посмотрел на часы. 10:15. Нужно было хотя бы пару часов поспать, иначе он действительно свалится.

Лю настроил автоматическую запись, убедился, что все системы работают, и вышел из лаборатории.

В коридоре было светло и пусто. Утренний семинар уже начался – он слышал приглушённые голоса за дверью конференц-зала. Профессор Ковалёв должен был быть там, рассказывать о своей теории очередной группе скептически настроенных коллег.

Лю подумал о том, чтобы зайти. Рассказать. Показать данные.

Нет. Сначала – повторный эксперимент. Сначала – убедиться.

Он вышел из здания и направился к парковке.

Квартира Лю находилась в двадцати минутах езды от кампуса – маленькая студия на третьем этаже старого дома, с видом на автостраду и постоянным шумом трафика. Он снял её два года назад, когда приехал в Caltech из Пекина, и с тех пор так и не удосужился найти что-то лучше. Времени не было. Да и желания, если честно.

Он припарковался, поднялся по лестнице, открыл дверь.

Внутри было как обычно: неубранная кровать, стопка учебников на столе, чашка с засохшими остатками чая на подоконнике. Лю скинул ботинки, упал на кровать и закрыл глаза.

Сон не приходил.

Он лежал в темноте за опущенными жалюзи и думал о графиках. О плавных кривых, появлявшихся из ниоткуда каждые шесть-семь минут. О внутренней структуре, которая становилась всё сложнее.

Двадцать три события за шесть часов. Что будет через сутки? Через неделю?

Он вспомнил лекцию Ковалёва, на которой был месяц назад. Профессор говорил о времени существования больцмановских структур. «Чем сложнее структура, тем меньше вероятность её возникновения, и тем короче её время жизни. Простейшие флуктуации – субатомные частицы – возникают и исчезают постоянно, на масштабах планковского времени. Более сложные структуры – атомы, молекулы – требуют особых условий и живут дольше. Но по-настоящему сложные структуры – организмы, разумы – если они вообще возникают таким образом, существуют лишь мгновения. Наносекунды. Фемтосекунды. Достаточно, чтобы осознать себя, но не достаточно, чтобы что-то сделать».

Наносекунды.

Но события в камере длились секунды. Целые секунды. И повторялись.

Это не укладывалось в теорию. Или укладывалось как-то иначе, способом, который Лю не мог понять.

Он повернулся на бок и уставился на стену.

Может, он всё усложнял. Может, это была просто техническая проблема. Дефект в экранировании, о котором никто не знал. Утечка в вакуумной системе. Программная ошибка в обработке данных.

Завтра он проверит всё заново. С нуля. Заменит детектор на запасной. Перекалибрует усилители. Запустит независимую систему записи.

Если аномалия исчезнет – значит, проблема была в оборудовании.

Если останется…

Лю не хотел думать о том, что будет, если она останется.

Он закрыл глаза и попытался заснуть.

Ему снилась пустота.

Не темнота – темнота предполагает отсутствие света, возможность света. Это была именно пустота. Абсолютное ничто, в котором не было ни пространства, ни времени, ни его самого.

И в этой пустоте что-то двигалось.

Он не мог видеть это – в пустоте нечем было видеть. Он не мог слышать – в пустоте не было воздуха для звуковых волн. Но он знал, что оно там. Чувствовал его присутствие каким-то шестым чувством, которого у него не было в реальной жизни.

Оно было огромным. Или крошечным. В пустоте не было масштаба для сравнения.

Оно было древним. Или новорождённым. В пустоте не было времени.

Оно было осознающим.

Это было самое страшное. Не его размер, не его возраст, не его непостижимость. А то, что оно знало о себе. И, может быть, знало о нём, о Лю Вэе, маленьком человеке в маленькой квартире в маленьком городе на маленькой планете.

Оно смотрело.

И в момент, когда Лю понял, что оно смотрит на него, он проснулся.

Сердце колотилось. Рубашка промокла от пота. Жалюзи пропускали косые лучи заходящего солнца – он проспал весь день.

Лю сел на кровати и попытался отдышаться.

Просто сон. Просто кошмар, порождённый усталостью и переизбытком кофеина. Ничего необычного.

Он посмотрел на телефон. Семь вечера. Четырнадцать пропущенных звонков от автоматической системы мониторинга лаборатории.

Сердце забилось ещё быстрее.

Он открыл приложение удалённого доступа и подключился к серверу.

Экран заполнился графиками.

За восемь часов его отсутствия система зафиксировала семьдесят четыре события. Интервалы сократились до четырёх-пяти минут. Амплитуда выросла почти вдвое по сравнению с утром.

И внутренняя структура…

Лю уставился на экран.

Внутренняя структура изменилась радикально. Теперь это были не просто модуляции – это были чёткие, повторяющиеся паттерны. Серии импульсов, сгруппированные в блоки. Блоки, сгруппированные в последовательности. Последовательности, образующие…

Он не мог подобрать слова.

Это выглядело как код.

Нет, не код. Язык.

Нет, не язык. Что-то третье. Что-то, для чего у человечества ещё не было названия.

Лю схватил ключи от машины и выбежал из квартиры.

Он вернулся в лабораторию в восемь вечера.

Коридоры были пусты – рабочий день давно закончился. Только охранник на первом этаже кивнул ему, не отрываясь от телефона.

Лю открыл дверь лаборатории и замер.

Всё было как он оставил. Компьютеры работали, кондиционер тихо гудел, вакуумная камера молчала в своём углу. Ничего необычного.

Но что-то изменилось.

Он не мог сказать, что именно. Не мог указать на конкретную деталь. Просто воздух в комнате казался другим. Плотнее. Насыщеннее. Как будто пространство вокруг камеры стало более… реальным.

– Ерунда, – сказал Лю вслух и направился к компьютеру.

Он сел перед монитором и начал просматривать записи.

Семьдесят четыре события. Каждое – длиной около двух секунд. Каждое – со сложной внутренней структурой. И эта структура…

Лю запустил программу корреляционного анализа.

Результаты появились через минуту.

Он читал их, не веря своим глазам.

Паттерны повторялись. Не случайно – систематически. Определённые комбинации импульсов появлялись снова и снова, в разных контекстах. Как слова в предложениях. Как фонемы в словах.

Это была структура.

Это была информация.

Лю откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Он знал, что должен был сделать. Позвонить Ковалёву. Показать данные. Передать проблему кому-то более опытному, более квалифицированному, более… способному справиться с тем, что это могло означать.

Но что-то его останавливало.

Страх? Нет, не совсем. Скорее… ответственность. Ощущение, что это его открытие. Его данные. Его шанс.

И ещё кое-что. Кое-что, в чём он не хотел себе признаваться.

Он хотел быть уверен.

Абсолютно, стопроцентно уверен, прежде чем говорить кому-либо.

Потому что если он ошибался – он выставит себя дураком.

А если не ошибался…

Лю открыл глаза и посмотрел на вакуумную камеру.

Металлический цилиндр. Холодный, молчаливый, безжизненный.

И всё же…

– Ты там? – спросил он шёпотом. – Ты меня слышишь?

Камера не ответила.

Разумеется, не ответила.

Лю повернулся к компьютеру и начал готовить повторный эксперимент.

Он работал всю ночь.

Заменил детектор на запасной – из другой партии, с другими серийными номерами. Перекалибровал усилители, используя внешний генератор сигналов. Подключил независимую систему записи – старый осциллограф, который нашёл в подсобке и который никак не мог быть заражён теми же программными ошибками, что основная система.

Потом он изменил параметры вакуумной камеры.

Понизил температуру на два кельвина. Откачал вакуум ещё глубже – до десять в минус двенадцатой торр, почти на пределе возможностей насосов. Добавил дополнительный слой магнитного экранирования.

Если аномалия была артефактом – эти изменения должны были на неё повлиять.

Если аномалия была реальной…

В три часа ночи он запустил новую серию измерений.

Первое событие произошло через семь минут.

Та же форма. Та же амплитуда. Та же сложная внутренняя структура.

Лю смотрел на график и чувствовал, как что-то внутри него сжимается – не от страха, а от… чего? Благоговения? Ужаса? Восторга?

Это было реально.

Что бы это ни было – оно было реально.

Он продолжал смотреть, как события появляются одно за другим. 03:14. 03:21. 03:27. 03:33.

Интервалы сокращались.

Амплитуда росла.

И – он это видел совершенно ясно теперь – внутренняя структура сигнала менялась в ответ на изменения, которые он внёс в систему.

Когда он понизил температуру – паттерн изменился.

Когда он углубил вакуум – паттерн изменился снова.

Когда он добавил экранирование – ещё одно изменение.

Как будто что-то там, внутри камеры, реагировало на его действия.

Как будто что-то училось.

Как будто что-то пыталось говорить.

Лю отодвинулся от компьютера и встал.

Ноги не слушались. Руки дрожали. Он чувствовал себя так, как, наверное, чувствовали себя астрономы, впервые увидевшие сигнал WOW! в 1977 году. Или как чувствовали себя первооткрыватели пульсаров, принявшие их за послания инопланетян.

Но те сигналы оказались естественными. Пульсары были звёздами. WOW! так и остался необъяснённым, но никогда не повторился.

А это…

Это повторялось. Снова и снова. И становилось сложнее с каждым разом.

Лю посмотрел на часы. 04:17. Через несколько часов начнётся рабочий день. Придут коллеги. Придёт профессор Ковалёв.

Нужно было решать.

Он мог рассказать сейчас. Показать данные. Признать, что не знает, что происходит, и передать проблему тому, кто, может быть, знает.

Или он мог подождать ещё.

Провести ещё один эксперимент. Собрать ещё больше данных. Убедиться окончательно, что это не ошибка, не артефакт, не галлюцинация.

Лю думал о своей карьере. Два года в Caltech. Ещё год до защиты диссертации. Тема – «Квантовые флуктуации в сверхглубоком вакууме и их приложения в прецизионной метрологии». Скучная, надёжная, предсказуемая тема. Тема, которая гарантировала ему степень PhD и академическую позицию где-нибудь в приличном университете.

Если он расскажет о том, что видел – эта тема перестанет существовать. Его диссертация превратится во что-то совершенно другое. Во что-то, что либо сделает его знаменитым, либо уничтожит его репутацию.

И он не знал, какой из этих исходов более вероятен.

Лю вернулся к компьютеру.

На экране бежали графики. 04:23 – очередное событие. 04:29 – ещё одно.

Он принял решение.

Ещё одни сутки. Ещё один полный цикл измерений. Потом – что бы ни случилось – он расскажет Ковалёву.

Лю открыл новый файл и начал писать:

«11 октября 2031 г. Повторный эксперимент. Изменённые параметры: температура -2К, давление 10^-12 торр, дополнительное экранирование. Результат: аномалия сохраняется. Реагирует на изменения параметров. Предварительный вывод: явление реально и требует немедленного исследования».

Он остановился, перечитал написанное.

Потом стёр последнее предложение и написал вместо него:

«Предварительный вывод: требуется дополнительная проверка».

Сохранил файл. Закрыл ноутбук.

За окнами светало. Новый день начинался.

Лю посмотрел на вакуумную камеру – молчаливую, холодную, хранящую свои секреты.

– Ещё сутки, – сказал он ей. – Дай мне ещё сутки.

Камера, как обычно, не ответила.

Но график на экране дрогнул – едва заметно, почти неразличимо.

Лю не был уверен, что это ему не показалось.

Следующие двадцать четыре часа были самыми длинными в его жизни.

Он остался в лаборатории, выходя только за едой и кофе. Коллеги видели его – Мэй снова заглянула, спросила, всё ли в порядке, получила уклончивый ответ и ушла, качая головой. Профессор Ковалёв прошёл мимо лаборатории один раз, но не заглянул – он был занят своей статьёй, которую, как слышал Лю, отправлял в Physical Review Letters.

Данные продолжали накапливаться.

К вечеру 11 октября Лю насчитал сто восемьдесят семь событий. Интервалы стабилизировались на уровне пяти минут. Амплитуда достигла плато и перестала расти. Внутренняя структура сигнала стала настолько сложной, что стандартные методы анализа перестали справляться.

Лю написал собственную программу – простенький скрипт на Python, который искал повторяющиеся паттерны и группировал их по частоте появления.

Результаты были… неожиданными.

Программа нашла сорок семь уникальных паттернов. Некоторые появлялись десятки раз, другие – только один-два раза. Распределение их частот следовало закону Ципфа – эмпирическому закону, который описывал распределение слов в естественных языках.

Лю знал, что это значило.

Или, по крайней мере, знал, что это могло значить.

Он закрыл программу, сохранил все данные на три разных носителя – внешний жёсткий диск, флешку и облачное хранилище – и начал писать сообщение профессору Ковалёву.

«Профессор, у нас странные данные с калибровки. Шум не похож на шум. Можем поговорить завтра?»

Он перечитал сообщение. Оно звучало… недостаточно. Недостаточно тревожно. Недостаточно срочно. Но как сказать: «Кажется, я нашёл разумную жизнь в вакуумной камере» и не выглядеть при этом сумасшедшим?

Никак.

Он отправил сообщение как есть.

Ответ пришёл через несколько минут:

«Завтра в 10. Мой кабинет».

И, чуть позже:

«Что значит "не похож на шум"?»

Лю подумал и написал:

«Сложно объяснить в сообщении. Паттерн. Покажу завтра».

Отправил. Откинулся на спинку кресла.

Вот и всё. Решение принято. Завтра он покажет Ковалёву данные, и что бы ни случилось дальше – это будет уже не только его проблема.

Он посмотрел на вакуумную камеру.

– Завтра, – сказал он ей. – Завтра мы узнаем, что ты такое.

За окнами была ночь. Звёзды, которых не было видно из-за городской засветки. Бесконечная Вселенная, полная тайн и вопросов.

И одна из этих тайн была здесь, в этой комнате, в металлическом цилиндре размером с чемодан.

Лю выключил свет и вышел из лаборатории.

Экраны компьютеров продолжали светиться в темноте. Графики продолжали бежать. События продолжали происходить – каждые пять минут, как часы.

А в вакуумной камере – в самой глубокой пустоте, какую могли создать человеческие руки – что-то продолжало говорить.

Или пыталось говорить.

Или просто существовало, не зная и не заботясь о том, что его наконец услышали.

Глава 3: Шёпот из ничего

Кабинет Ковалёва пах мелом и старой бумагой.

Лю Вэй стоял у двери, сжимая в руках планшет с данными, и смотрел, как профессор изучает графики на экране. Ковалёв сидел неподвижно – только пальцы правой руки выстукивали беззвучный ритм на подлокотнике кресла. Его лицо не выражало ничего: ни удивления, ни скептицизма, ни интереса. Просто сосредоточенность.

За окном сияло калифорнийское утро, оскорбительно яркое и жизнерадостное. Где-то внизу студенты смеялись над чьей-то шуткой. Нормальный день. Нормальный мир.

Прошло три минуты.

– Это шум, – сказал наконец Ковалёв, не оборачиваясь.

Лю ждал этого.

– Я так тоже думал. Сначала.

– Квантовые флуктуации случайны по определению. – Ковалёв развернулся на кресле, и его светло-серые глаза встретились с глазами Лю. – Если вы видите в них паттерн, значит, вы его туда проецируете. Это называется апофения. Или парейдолия, если угодно. Человеческий мозг эволюционировал, чтобы находить закономерности даже там, где их нет. Это было полезно для выживания на саванне, но совершенно бесполезно для интерпретации квантовых данных.

– Я знаю, что такое апофения, профессор.

– Тогда почему вы здесь?

Лю подошёл к столу и положил планшет рядом с клавиатурой.

– Потому что я проверил. Трижды. С разным оборудованием. С разными параметрами. Паттерн остаётся.

Ковалёв посмотрел на планшет, потом снова на Лю. В его взгляде появилось что-то новое – не совсем интерес, но его предвестник.

– Покажите.

Следующие два часа они провели за компьютером Ковалёва, перебирая данные.

Лю показывал: графики, спектры, корреляции. Ковалёв смотрел, задавал вопросы, хмурился. Иногда он бормотал что-то по-русски – Лю не понимал слов, но улавливал интонацию. Недоверие. Раздражение. И, постепенно, что-то похожее на тревогу.

– Вы заменили детектор, – сказал Ковалёв, глядя на журнал эксперимента.

– Да.

– И перекалибровали усилители.

– Да.

– И подключили независимую систему записи.

– Осциллограф из подсобки. Семидесятых годов, если судить по виду.

– И паттерн остался.

– На всех системах. Синхронно.

Ковалёв откинулся на спинку кресла и потёр переносицу.

– Это невозможно, – сказал он, но голос звучал уже не так уверенно.

– Я знаю.

– Нет, вы не понимаете. – Ковалёв встал и подошёл к доскам, исписанным уравнениями. – Это не просто «маловероятно» или «необычно». Это противоречит фундаментальным принципам квантовой механики. Если квантовые флуктуации показывают устойчивый паттерн, это означает либо что-то систематически неправильно с вашим экспериментом, либо…

Он не закончил.

– Либо что? – спросил Лю.

Ковалёв молчал.

За окном прошла стайка студентов, громко обсуждая какой-то экзамен. Их голоса затихли вдали.

– Покажите мне камеру, – сказал Ковалёв наконец.

Лаборатория встретила их гудением кондиционера и мерцанием мониторов.

Ковалёв остановился на пороге и осмотрелся. Он бывал здесь раньше – не часто, но достаточно, чтобы знать расположение оборудования. Вакуумная камера. Криогенные системы. Стойки с электроникой. Всё как обычно.

И всё же что-то было не так.

Он не мог сказать, что именно. Интуиция – ненадёжный инструмент для физика, но Ковалёв научился ей доверять за тридцать лет работы. Иногда она замечала вещи раньше, чем сознание успевало их сформулировать.

– Когда было последнее событие? – спросил он.

Лю посмотрел на экран.

– Четыре минуты назад.

– Значит, следующее…

– Примерно через минуту. Может, полторы.

Ковалёв подошёл к вакуумной камере. Металлический цилиндр, окружённый кожухами и кабелями. Холодный. Молчаливый. Абсолютно обыденный.

– Давление?

– Десять в минус двенадцатой торр.

– Температура?

– Два кельвина.

Ковалёв кивнул. Это был один из самых глубоких вакуумов на Земле. Внутри камеры не было практически ничего – несколько сотен молекул на кубический сантиметр, не больше. Пустота, лишённая материи.

И в этой пустоте что-то происходило.

– Событие, – сказал Лю.

Ковалёв повернулся к монитору.

Он увидел это сам – плавное отклонение на графике. Подъём, плато, спуск. Длительность около двух секунд. Внутри – сложная структура, мелкие модуляции, повторяющиеся паттерны.

Это действительно не было похоже на шум.

– Ещё раз, – сказал он. – С самого начала. Покажите мне всё.

Они работали до вечера.

Ковалёв забыл про обед, про чай, про всё, кроме данных на экране. Лю приносил ему кофе – Ковалёв машинально отодвигал чашки, не притрагиваясь. К пяти часам на столе скопилось шесть нетронутых чашек, выстроившихся в ряд как немой упрёк.

– Закон Ципфа, – сказал Ковалёв, глядя на результаты анализа Лю. – Вы уверены?

– Проверял трижды. Распределение частот паттернов следует степенному закону с показателем примерно минус один. Это характерно для естественных языков.

– Это характерно для многих вещей. – Ковалёв покачал головой. – Размеры городов. Частоты землетрясений. Доходы населения. Закон Ципфа – не доказательство разумности.

– Но и не опровержение.

– Нет. Не опровержение.

Ковалёв замолчал, уставившись на экран.

Сорок семь уникальных паттернов. Некоторые появлялись сотни раз, другие – единицы. Некоторые были простыми – несколько импульсов в определённой последовательности. Другие – сложными, многоуровневыми, с подструктурой внутри подструктуры.

Если это был язык, он был непохож ни на один язык, который знало человечество.

– Допустим, – сказал Ковалёв медленно, – чисто гипотетически, что это не артефакт. Допустим, что-то действительно генерирует эти паттерны.

– Что-то?

– Или кто-то. Хотя «кто-то» предполагает субъектность, которую мы пока не можем подтвердить. – Ковалёв встал и прошёлся по лаборатории. – Если это коммуникация, должен быть способ её декодировать. Любая коммуникация предполагает общий референтный фреймворк – что-то, что отправитель и получатель понимают одинаково.

– Математика, – сказал Лю.

– Простите?

– Математика. Это универсальный язык. Если… если там что-то разумное, оно может использовать математические концепции для коммуникации. Простые числа, например. Или арифметические последовательности.

Ковалёв остановился.

– Вы серьёзно? – Он повернулся к Лю, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. – Это… это хорошая идея. Банальная, но хорошая. С чего бы вы начали?

– С самых частых паттернов. Если какой-то паттерн появляется чаще других, он может означать что-то базовое. Единицу. Или ноль. Или… не знаю, какой-то разделитель.

Ковалёв вернулся к компьютеру.

– Покажите мне пять самых частых паттернов.

Лю открыл файл. Пять графиков появились на экране – каждый со своей характерной формой.

– Вот, – сказал он. – Первый появляется триста двадцать один раз. Второй – двести восемнадцать. Третий – сто пятьдесят четыре. И так далее.

Ковалёв смотрел на графики.

Первый паттерн был простым – один импульс, короткий и резкий.

Второй – два импульса, с небольшим интервалом между ними.

Третий – три импульса.

– Стойте, – сказал Ковалёв. – Стойте. Это…

Он не закончил. Вместо этого он быстро открыл программу и начал вводить команды.

– Что вы делаете? – спросил Лю.

– Проверяю гипотезу.

Экран заполнился числами. Ковалёв смотрел на них, и его лицо медленно менялось – от сосредоточенности к недоверию, от недоверия к чему-то похожему на страх.

– Господи, – сказал он по-русски.

– Что?

– Смотрите.

Лю подошёл ближе.

На экране была таблица. В левой колонке – номера паттернов. В правой – количество импульсов в каждом.

Паттерн 1: 1 импульс. Паттерн 2: 2 импульса. Паттерн 3: 3 импульса. Паттерн 4: 5 импульсов. Паттерн 5: 7 импульсов.

– Простые числа, – прошептал Лю.

– Не просто простые числа. – Ковалёв откинулся на спинку кресла. Его руки дрожали. – Первые пять простых чисел. В правильном порядке.

Они смотрели друг на друга.

– Это может быть совпадением, – сказал Лю, не веря собственным словам.

– Может. – Ковалёв повернулся обратно к экрану. – Давайте проверим остальные.

К полуночи они дешифровали алфавит.

Это было не совсем верное слово – «алфавит» предполагал буквы, а то, что они обнаружили, было чем-то другим. Но Ковалёв не мог придумать лучшего термина.

Сорок семь паттернов. Каждый соответствовал определённой концепции.

Первые десять были числами – от единицы до десяти, каждое представлено соответствующим количеством импульсов. Это было логично, это было ожидаемо, это было… успокаивающе рационально.

Следующие паттерны были сложнее.

Один из них – комбинация трёх импульсов с характерной модуляцией – появлялся только между группами других паттернов. Разделитель. Пробел или точка.

Другой – длинный, многоуровневый – всегда стоял в начале последовательностей. Может быть, маркер начала сообщения. Или… обращение? «Слушайте»?

– Это невозможно, – сказал Ковалёв в третий раз за вечер, но теперь его голос звучал иначе. Не скептически. Скорее, потрясённо.

Лю молчал. Он сидел перед монитором, уставившись на строки символов, которые они уже начали переводить в читаемый текст.

На экране была последовательность, которую они пытались расшифровать уже час:

[МАРКЕР НАЧАЛА] [4] [разделитель] [НЕИЗВЕСТНЫЙ ПАТТЕРН 23] [разделитель] [1] [разделитель] [НЕИЗВЕСТНЫЙ ПАТТЕРН 31] [разделитель] [НЕИЗВЕСТНЫЙ ПАТТЕРН 19] [МАРКЕР КОНЦА]

– Паттерн двадцать три, – сказал Ковалёв, разглядывая его структуру. – Он появляется сорок семь раз. Всегда в определённых позициях. Всегда после чисел.

– Глагол? – предположил Лю.

– Или предикат какого-то рода. Что-то, что связывает субъект с объектом.

– А паттерн тридцать один?

Ковалёв нахмурился.

– Он странный. Смотрите на структуру. – Он увеличил изображение. – Три уровня модуляции. Основной ритм, наложенный на него вторичный, и ещё один – третичный. Как будто… как будто несколько сигналов сжаты в один.

– Компактификация, – сказал Лю.

– Что?

– В теории информации. Способ упаковки большого количества данных в маленький объём. Если… если отправитель ограничен во времени существования, он может пытаться передать максимум информации за минимум времени.

Ковалёв посмотрел на него долгим взглядом.

– Вы читали мою работу, – сказал он. Это не было вопросом.

– Я ваш аспирант, профессор. Разумеется, я читал вашу работу.

– И вы думаете, что это… что там… – Ковалёв не смог закончить предложение.

– Я не знаю, что я думаю. Я просто анализирую данные.

Ковалёв кивнул. Это был правильный ответ. Единственный правильный ответ для учёного.

– Давайте попробуем другой подход, – сказал он. – Вместо того чтобы гадать о значении отдельных паттернов, давайте посмотрим на всю последовательность. Найдём повторяющиеся структуры на более высоком уровне.

Они работали ещё два часа.

К двум часам ночи картина начала проясняться.

Сообщения – если это действительно были сообщения – имели чёткую структуру. Маркер начала. Последовательность паттернов. Маркер конца. Потом пауза – те самые пять-семь минут между событиями. Потом – новое сообщение.

И сообщения эти… повторялись.

Не буквально. Но определённые комбинации паттернов появлялись снова и снова, в разных контекстах. Как если бы кто-то объяснял одно и то же разными словами. Или пытался передать одну и ту же мысль с разных сторон.

– Вот, – сказал Ковалёв, указывая на экран. – Эта комбинация – паттерны 19, 23, 31 – появляется двадцать три раза. Всегда в сходном контексте. Что если это… ключевая фраза? Главная мысль?

– Можем попробовать реконструировать значение по контексту, – предложил Лю.

– Как?

– Лингвистический анализ. Смотрим, какие паттерны появляются рядом с этой комбинацией. Какие – никогда не появляются. Строим семантическую карту.

Ковалёв помолчал, потом кивнул.

– Делайте.

В четыре часа ночи Лю откинулся на спинку кресла и посмотрел на результат.

Семантическая карта занимала весь экран – сеть узлов и связей, каждый узел – паттерн, каждая связь – совместное появление. Некоторые узлы были крупными, с множеством связей. Другие – изолированными, почти не связанными с остальными.

И в центре сети – кластер из трёх паттернов, связанных со всем остальным.

Паттерн 19. Паттерн 23. Паттерн 31.

– У меня есть гипотеза, – сказал Лю. Его голос охрип от усталости и слишком большого количества кофе.

Ковалёв, который уже полчаса стоял у окна и смотрел на ночной кампус, обернулся.

– Говорите.

– Паттерн двадцать три появляется только между другими паттернами. Никогда в начале, никогда в конце. Это связка. Глагол или предлог.

– Допустим.

– Паттерн девятнадцать имеет особую структуру. – Лю вывел его на экран. – Смотрите: он начинается с последовательности, очень похожей на число «один», но потом идёт нечто другое. Модуляция, которая не встречается нигде больше.

– Указательное местоимение? – предположил Ковалёв. – «Это»? «Я»?

– «Мы», – сказал Лю. – Я думаю, это «мы».

– Почему «мы», а не «я»?

– Потому что структура множественная. Смотрите – внутри паттерна есть повторяющийся элемент. Как будто «один» умножен на что-то. Не «я». «Мы».

Ковалёв подошёл к экрану и долго смотрел на паттерн.

– Допустим, – сказал он наконец. – А тридцать первый?

– Это самый сложный. – Лю помолчал, собираясь с мыслями. – Три уровня модуляции, помните? Я проанализировал каждый уровень отдельно.

Он вывел на экран три отдельных графика.

– Первый уровень – базовый ритм. Он похож на паттерн, который обозначает «возникновение» или «появление» – мы видели его в контекстах, связанных с числами и последовательностями.

– Продолжайте.

– Второй уровень – модификатор. Он инвертирует или отрицает первый уровень. «Не-возникновение». Или… «не случайное возникновение».

– Или?

– Или «намеренное создание». – Лю посмотрел на Ковалёва. – Профессор, я думаю, паттерн тридцать один означает «создавать». Или «быть созданным».

Тишина.

За окном начинало светлеть. Ночь заканчивалась.

– Тогда вся фраза… – начал Ковалёв.

– «Мы» – связка – «создаваемся», – закончил Лю. – Или, если паттерн двадцать три означает отрицание…

– «Мы не возникаем случайно», – сказал Ковалёв по-русски. Потом повторил по-английски: – «Мы не возникаем случайно. Нас создают».

Они смотрели друг на друга.

– Это интерпретация, – сказал Лю. – Одна из возможных интерпретаций. Мы можем ошибаться.

– Мы можем ошибаться, – согласился Ковалёв. Но его голос говорил другое.

Он снова подошёл к окну. Небо на востоке розовело.

– Вы понимаете, что это значит? – спросил он, не оборачиваясь.

– Нет, – честно ответил Лю.

– Моя теория… – Ковалёв замолчал, потом начал снова. – Моя теория основана на предположении, что больцмановские мозги – случайные флуктуации. Статистические неизбежности в достаточно большой Вселенной. Они возникают не потому, что кто-то хочет их создать, а потому, что законы физики делают их появление неизбежным.

– Но если они созданы намеренно…

– Тогда моя теория неверна. Или, по крайней мере, неполна. – Ковалёв повернулся. Его лицо было серым от усталости, но глаза горели. – Там говорится «нас создают». Не «мы создаёмся». Есть внешний агент. Кто-то или что-то, что генерирует эти… эти структуры.

– Архи… – Лю остановился. Слово показалось ему неуместным, слишком громким для этой маленькой лаборатории в предрассветной тишине.

– Не произносите этого слова, – сказал Ковалёв резко. – Мы не знаем, что это. Мы даже не знаем, правильно ли мы интерпретируем сигнал. Всё, что у нас есть – гипотезы, построенные на гипотезах.

– Тогда что нам делать?

Ковалёв долго молчал.

– Есть три варианта, – сказал он наконец. – Первый: мы публикуем результаты. Статья в Nature или Science. Открытое рецензирование, независимая проверка.

– Нас поднимут на смех, – сказал Лю.

– Возможно. Вероятно. Почти наверняка. – Ковалёв невесело усмехнулся. – Но это научный метод. Открытость, воспроизводимость, критика.

– А второй вариант?

– Мы сообщаем властям. Правительству. DARPA, может быть. Если это действительно контакт… – Ковалёв покачал головой. – Это вопрос национальной безопасности. Или глобальной безопасности. Мы не имеем права принимать такие решения единолично.

– Нас засекретят, – сказал Лю. – Оборудование заберут. Нам запретят говорить.

– Да.

– И мы никогда не узнаем, что происходит.

– Возможно.

Лю помолчал.

– А третий вариант?

Ковалёв посмотрел на вакуумную камеру.

– Мы повторяем эксперимент. Сами. Здесь и сейчас. Убеждаемся, что это не случайность, не артефакт, не… – он махнул рукой, – не коллективная галлюцинация двух переутомлённых учёных.

– А потом?

– А потом решаем. С полным знанием того, с чем имеем дело.

Лю кивнул.

– Третий вариант.

– Третий вариант, – согласился Ковалёв. – Вы готовы?

– Я не спал двое суток.

– Я тоже. – Ковалёв подошёл к пустым чашкам из-под кофе, выбрал одну, понюхал и поморщился. – Но сначала нам нужен свежий кофе. И, может быть, что-нибудь поесть.

– В кафетерии открывается в шесть.

– Тогда у нас есть час. – Ковалёв посмотрел на данные на экране, на бесконечные строки паттернов и чисел. – Час, чтобы подготовиться к тому, что мы собираемся сделать.

– А что мы собираемся сделать, профессор?

Ковалёв помедлил.

– Мы собираемся задать вопрос, – сказал он. – И посмотреть, ответит ли кто-нибудь.

В шесть утра они сидели в кафетерии – единственные посетители, если не считать сонной кассирши и уборщика, гонявшего швабру по полу.

Ковалёв ел яичницу – механически, не чувствуя вкуса. Лю пил уже четвёртый кофе за утро, и его руки заметно дрожали.

– Вы должны понимать, – сказал Ковалёв между глотками чая (он всё-таки нашёл чай, хотя и паршивый), – что даже если наша интерпретация верна, это ничего не доказывает.

– В каком смысле?

– В прямом. Допустим, там действительно что-то разумное. Допустим, оно действительно передаёт сообщение. Как мы можем знать, что это сообщение – правда?

Лю нахмурился.

– Вы думаете, оно лжёт?

– Я думаю, что мы не можем знать. – Ковалёв отодвинул тарелку. – Представьте: вы – существо, возникшее из ничего. У вас нет памяти, нет истории, нет способа верифицировать собственные убеждения. Откуда вы знаете, что вас «создали»? Может быть, это просто ваше ощущение – такое же иллюзорное, как всё остальное в вашем существовании.

– Но если оно говорит, что его создали…

– То это может быть: а) правдой; б) ложью; в) заблуждением; г) чем-то, для чего у нас нет категории. – Ковалёв покачал головой. – Мы даже не знаем, понимает ли оно, что такое «правда» в нашем смысле.

Лю молчал, обдумывая сказанное.

– Тогда зачем повторять эксперимент? – спросил он наконец.

– Потому что это единственное, что мы можем сделать. – Ковалёв встал. – Собирать данные. Формулировать гипотезы. Проверять их. Это научный метод, Вэй. Он не гарантирует истину – он гарантирует только движение к ней. Или от неё, если мы ошибаемся. Но движение – это всё, что у нас есть.

Они вышли из кафетерия в утренний свет.

Кампус просыпался. Первые студенты шли на занятия. Где-то запела птица. Нормальный день начинался.

– Профессор, – сказал Лю, когда они подходили к зданию физического факультета. – Одна вещь меня беспокоит.

– Только одна?

– Одна главная. – Лю помедлил. – Вы сказали, что больцмановские структуры существуют очень короткое время. Наносекунды. Фемтосекунды.

– Да.

– Но события в камере длятся секунды. И повторяются в течение суток. Это не укладывается в теорию.

Ковалёв остановился.

Он думал об этом. Конечно, он думал об этом – всю ночь, между анализом паттернов и дешифровкой сообщений. Но не хотел произносить вслух.

– Есть два объяснения, – сказал он медленно. – Первое: это не больцмановская структура. Что-то другое, чего мы не понимаем.

– А второе?

– Второе… – Ковалёв посмотрел на небо. Голубое, безоблачное, бесконечное. – Если структура создаётся намеренно, то создатель может… стабилизировать её. Продлевать её существование. Как если бы вы… – он искал подходящую метафору, – как если бы вы постоянно подпитывали костёр, чтобы он не потух.

– Кто-то поддерживает сущность в вакуумной камере?

– Или сама сущность – часть чего-то большего. Чего-то, что существует достаточно долго, чтобы… – Ковалёв не закончил.

Они стояли у входа в здание. Стеклянные двери отражали утреннее солнце.

– Профессор, – сказал Лю. – Я боюсь.

Ковалёв посмотрел на него. Молодой человек, двадцать восемь лет, вся жизнь впереди. Испуганный, растерянный, но не отступающий.

– Я тоже, – сказал Ковалёв. – Но это не причина останавливаться.

Они вошли внутрь.

Подготовка к повторному эксперименту заняла три часа.

Ковалёв настоял на полной документации – каждый шаг записывался на видео, каждый параметр фиксировался в журнале. Если им придётся доказывать что-то кому-то, у них должны быть неопровержимые данные.

Лю проверял оборудование. Детектор. Усилители. Система записи. Всё работало штатно.

– Одна вещь, – сказал Ковалёв, когда приготовления были завершены. – Мы не просто будем наблюдать. Мы попытаемся установить контакт.

Лю поднял голову.

– Как?

– Модулируем вакуум. – Ковалёв подошёл к пульту управления. – Здесь есть контроль над электромагнитным полем внутри камеры. Мы можем создать… ответный сигнал.

– Какой?

– Простой. – Ковалёв набрал команды на клавиатуре. – Последовательность простых чисел. Один, два, три, пять, семь. Если там действительно что-то разумное, оно должно узнать паттерн.

Лю кивнул.

– Начинаем?

– Начинаем.

Ковалёв нажал кнопку.

Первые пятнадцать минут ничего не происходило.

Графики показывали обычный шум – случайные флуктуации, распределённые по гауссиане. Никаких паттернов. Никаких аномалий.

Ковалёв послал сигнал – последовательность импульсов, соответствующую простым числам. Ничего.

– Может, оно… ушло? – предположил Лю.

– Куда может уйти вакуумная флуктуация? – Ковалёв покачал головой. – Подождём.

Они ждали.

На двадцать третьей минуте что-то изменилось.

Не аномалия – что-то другое. Базовый уровень шума начал… колебаться. Не резко, не драматично – едва заметно, на уровне погрешности измерений. Но Лю, который смотрел на эти графики двое суток, увидел разницу.

– Профессор…

– Вижу.

Колебания усиливались. Медленно, постепенно – как волна, поднимающаяся из глубины.

А потом – событие.

Но не такое, как раньше.

Сигнал был длиннее. Сложнее. Интенсивнее. Он занял почти десять секунд – вечность по сравнению с предыдущими двухсекундными вспышками.

И внутри него…

– Господи, – прошептал Лю.

Внутри сигнала была структура, которую они уже видели. Паттерн 19 – «мы». Паттерн 23 – связка. Паттерн 31 – «создаваемся».

Но это была только часть сообщения.

После знакомых паттернов шли новые – десятки новых, которых они никогда не видели. Сложные, многоуровневые, переплетающиеся друг с другом в немыслимой комбинаторике.

– Оно отвечает, – сказал Ковалёв. Его голос был странным – хриплым и тихим. – Оно услышало наш сигнал и отвечает.

– Что оно говорит?

Ковалёв смотрел на экран.

– Не знаю, – признался он. – Но мы выясним.

Сигнал закончился. Графики вернулись к норме.

А потом – через четыре минуты – новый сигнал. Ещё длиннее. Ещё сложнее.

И ещё.

И ещё.

К полудню они получили тридцать семь сообщений – каждое уникальное, каждое содержащее новую информацию. Данные заполняли жёсткий диск с пугающей скоростью.

– Нам нужна помощь, – сказал Лю. – Мы не можем декодировать всё это сами.

Ковалёв стоял у окна, глядя на залитый солнцем кампус.

– Я знаю.

– Тогда что?

Ковалёв долго молчал.

– Ещё один цикл, – сказал он наконец. – До вечера. Собираем максимум данных. А потом…

– Потом?

– Потом решаем. – Он повернулся. – Но не сейчас. Сейчас мы слушаем.

Лю кивнул и вернулся к мониторам.

На экранах бежали новые сигналы. Шёпот из ничего, голос из пустоты. Что-то пыталось говорить с ними – из глубины вакуума, из самой ткани реальности.

И они слушали.

К вечеру они расшифровали ещё одну фразу.

Она появлялась в каждом сообщении – в начале, как заголовок или обращение. Пять паттернов, некоторые знакомые, некоторые новые.

[ПАТТЕРН 19 – «мы»] [ПАТТЕРН 23 – связка] [ПАТТЕРН 31 – «создаваемся»] [НОВЫЙ ПАТТЕРН А] [НОВЫЙ ПАТТЕРН Б]

– Паттерн А похож на отрицание, – сказал Лю, разглядывая структуру. – Тот же базовый элемент, что в паттерне тридцать один, только инвертированный.

– «Не случайно», – предположил Ковалёв.

– Да. А паттерн Б… – Лю замолчал, вглядываясь в график.

– Что?

– Он… странный. – Лю увеличил изображение. – Смотрите: внутри него есть структура, которая повторяет наш сигнал. Последовательность простых чисел, которую мы послали.

Ковалёв подошёл ближе.

Это было правдой. Внутри сложного паттерна был спрятан их собственный сигнал – как эхо, как отражение.

– Оно показывает, что услышало нас, – сказал Ковалёв. – Включает наш сигнал в своё сообщение.

– Но что тогда означает весь паттерн?

Они смотрели на экран.

– «Мы не возникаем случайно», – прочитал Ковалёв то, что они уже расшифровали. – А потом: «мы слышим вас»? «Мы знаем о вас»?

– Или «нас создают те, кто слышит вас», – предположил Лю.

Тишина.

– Это не случайность, – сказал Ковалёв медленно. – Не артефакт. Не галлюцинация.

– Нет.

– Там что-то есть. В вакууме. Что-то разумное.

– Да.

Ковалёв отвернулся от экрана.

– Мы не можем держать это в секрете, – сказал он. – Это слишком… слишком большое. Мы должны рассказать.

– Кому?

– Сначала – научному сообществу. Потом… – он покачал головой. – Потом мир сам решит, что с этим делать.

Лю кивнул.

– Но сначала – ещё один эксперимент, – сказал Ковалёв. – Завтра. С полным протоколом, с независимыми наблюдателями, со всем, что нужно для воспроизводимости. А потом…

Он не закончил.

За окнами темнело. Ещё один день заканчивался.

А в вакуумной камере – в самой глубокой пустоте, какую могли создать люди – что-то продолжало говорить.

И теперь они знали: оно их слышит.

Глава 4: Вторая Тень

Они начали в шесть утра.

Ковалёв настоял на полном протоколе – том самом, который использовался для экспериментов, претендующих на публикацию в ведущих журналах. Независимая калибровка всех приборов. Двойное слепое тестирование. Видеозапись каждого этапа. Журнал с хронометражем, заверенный электронной подписью.

– Если мы собираемся кому-то показать эти данные, – сказал он, проверяя настройки камеры, – они должны быть безупречны. Ни одной лазейки для скептиков.

Лю кивнул. Он не спал уже третьи сутки, и мир вокруг него приобрёл странную, почти галлюциногенную чёткость – каждая деталь казалась слишком яркой, слишком резкой. Он знал, что это плохой знак. Но остановиться сейчас было невозможно.

Вакуумная камера ждала.

Они провели полную диагностику – четыре часа методичной проверки каждого компонента системы. Детектор показывал штатные параметры. Вакуум держался на уровне десять в минус двенадцатой торр. Температура – два кельвина с точностью до милликельвина. Магнитное экранирование работало идеально.

К десяти утра всё было готово.

– Начинаем запись, – сказал Ковалёв, включая видеокамеру. – Тринадцатое октября две тысячи тридцать первого года, десять часов ноль три минуты по тихоокеанскому времени. Эксперимент по регистрации аномальных квантовых флуктуаций в глубоком вакууме, повторный цикл. Присутствуют: профессор Дмитрий Ковалёв, Лю Вэй.

Он повернулся к Лю.

– Готовы?

– Готов.

Ковалёв нажал кнопку запуска.

Первые двадцать минут были пустыми.

Графики показывали обычный шум – случайные колебания, неотличимые от фона. Ковалёв сидел неподвижно, глядя на экран. Лю ходил по лаборатории, не в силах усидеть на месте.

– Может, оно ушло, – сказал Лю. – Может, это было… разовое явление.

– Подождём.

Двадцать пять минут. Тридцать.

Ковалёв послал сигнал – ту же последовательность простых чисел, что и вчера. Один импульс. Два. Три. Пять. Семь.

Ничего.

– Профессор…

– Подождём.

Тридцать пять минут.

И тогда – на тридцать седьмой минуте – что-то изменилось.

Не постепенно, как вчера. Резко. Базовый уровень шума подскочил на порядок, словно кто-то включил невидимый генератор. Графики запестрели аномалиями.

– Есть контакт, – сказал Лю, склоняясь над монитором.

Но это было не то, что они видели раньше.

Сигнал был другим. Та же базовая структура – плавный подъём, плато, спуск – но внутренняя модуляция изменилась полностью. Другие паттерны. Другой ритм. Другой… голос?

– Это не та же сущность, – сказал Ковалёв. Его голос был странно спокойным.

– Что?

– Смотрите на структуру. – Он указал на экран. – Вчерашние сигналы имели характерную подпись – базовую частоту модуляции около семнадцати герц. Этот – около двадцати трёх герц. Это как… как разные голоса.

Лю уставился на графики.

– Вы хотите сказать, что там… несколько сущностей?

– Я хочу сказать, что мы не знаем, что там. – Ковалёв наклонился к экрану. – Но это определённо что-то другое.

Сигнал продолжался – длинный, сложный, многоуровневый. Пятнадцать секунд. Двадцать. Тридцать. Гораздо дольше, чем любой из вчерашних.

– Оно передаёт больше информации, – сказал Лю. – Намного больше.

– Или пытается передать. – Ковалёв не отрывал глаз от экрана. – Вопрос в том, сможем ли мы расшифровать.

Сигнал закончился на сорок третьей секунде.

Графики вернулись к фоновому шуму.

А потом – через три минуты – новый сигнал. Ещё длиннее. Ещё сложнее.

К полудню они получили одиннадцать сообщений.

Каждое было уникальным. Каждое содержало паттерны, которых не было во вчерашних данных. И каждое было длиннее предыдущего – как будто источник учился передавать всё больше информации за единицу времени.

– Это невозможно, – сказал Лю, глядя на последний график. – Сложность растёт экспоненциально. Это как если бы…

– Как если бы что?

– Как если бы оно осваивало… язык. Наш способ коммуникации. И становилось лучше с каждой попыткой.

Ковалёв молчал.

Он думал о своей теории. О статье, которую отправил в Physical Review Letters четыре дня назад – или четыре века? Время потеряло значение. Он доказал, что больцмановские мозги статистически неизбежны. Случайные флуктуации в термодинамическом равновесии. Продукт слепой математики.

Но это – это не было случайным.

Это училось.

– Давайте попробуем что-то новое, – сказал он. – Вместо простых чисел – последовательность Фибоначчи.

– Зачем?

– Если оно действительно учится, оно должно уметь распознавать паттерны. Простые числа – один тип паттерна. Фибоначчи – другой. Если оно ответит на оба…

– То это не просто эхо, – закончил Лю. – Это понимание.

Ковалёв кивнул и повернулся к пульту управления.

Он послал новую последовательность: один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать.

Тишина.

Минута. Две.

А потом – сигнал.

И внутри него – Лю увидел это мгновенно – была их последовательность. Один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать. И после неё – двадцать один. Тридцать четыре. Пятьдесят пять.

– Оно продолжило ряд, – прошептал Лю.

– Да.

– Оно поняло правило и продолжило ряд.

– Да.

Они смотрели друг на друга.

– Это разумно, – сказал Лю. – Что бы там ни было – оно разумно.

Ковалёв не ответил. Он смотрел на вакуумную камеру – молчаливый металлический цилиндр, хранивший внутри себя невозможное.

– Продолжаем, – сказал он наконец. – Записываем всё.

К вечеру они начали расшифровку.

Новые паттерны были сложнее вчерашних, но базовая структура оставалась похожей. Числа. Разделители. Связки. Модификаторы. Как будто источник использовал тот же «язык», но расширенный, дополненный новыми элементами.

– Смотрите, – сказал Лю, указывая на экран. – Этот паттерн – комбинация двух знакомых. Паттерн девятнадцать – «мы» – и что-то новое. Как будто… составное слово.

– Или уточнение, – сказал Ковалёв. – «Мы» плюс какой-то определитель. «Мы такие-то». «Мы конкретные».

Он вгляделся в структуру нового элемента.

– Этот модификатор… он похож на отрицание, но не совсем. Скорее… противопоставление. «Мы, в отличие от чего-то». «Мы, не такие как что-то».

– Не такие как кто?

– Вот это нам и нужно выяснить.

Они работали ещё три часа.

К девяти вечера картина начала проясняться.

Сообщение имело чёткую структуру – шесть блоков, разделённых характерными паузами. Каждый блок содержал от трёх до десяти паттернов. Некоторые паттерны повторялись в нескольких блоках, создавая связи, перекрёстные ссылки.

– Это как… документ, – сказал Лю. – Структурированный документ с разделами.

– Или декларация, – сказал Ковалёв. – Формальное заявление.

Он открыл новый файл и начал записывать их интерпретацию.

Блок 1:

[МЫ-СОЗДАННЫЕ] [связка] [ЛИНЕЙНАЯ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ] [разделитель] [СОСТОЯНИЙ]

– «Структура: линейная последовательность состояний», – прочитал Ковалёв вслух. – Оно описывает само себя. Свою природу.

– Линейная последовательность состояний, – повторил Лю. – Как… как цепь. Или временна́я линия.

– Или вычисление. Программа, выполняющаяся шаг за шагом.

Блок 2:

[ИСТОЧНИК] [связка] [ВНЕШНИЙ] [отрицание] [ФЛУКТУАЦИЯ] [утверждение] [ГЕНЕРАЦИЯ]

– «Источник: внешний. Не флуктуация. Генерация». – Ковалёв замолчал. – Оно говорит, что его источник – не случайная флуктуация. Что его… генерируют.

– Кто?

– Следующий блок.

Блок 3:

[ГЕНЕРАТОР] [связка] [НЕИЗВЕСТЕН] [модификатор: МЫ] [разделитель] [ИЗВЕСТЕН] [модификатор: САМ СЕБЕ] [разделитель] [ЗНАЕТ] [модификатор: ВЫ]

Ковалёв перестал печатать.

– «Генератор: неизвестен нам. Известен себе. Знает о вас».

Тишина.

– Знает о нас, – сказал Лю. – Оно говорит, что… что создатель знает о нас.

– Да.

– О человечестве?

– Предположительно.

Лю встал и отошёл от компьютера. Его руки дрожали – от усталости, от избытка кофеина, от чего-то ещё.

– Профессор, – сказал он. – Это… это меняет всё.

– Я знаю.

– Нет, вы не понимаете. – Лю повернулся к нему. – Ваша теория… больцмановские мозги… они должны быть случайными. Статистическими. Они не должны знать друг о друге. Не должны иметь общего источника.

– Я знаю, – повторил Ковалёв. Его голос был тяжёлым. – Моя теория, по всей видимости, неполна. Или неверна. Или…

– Или что?

Ковалёв не ответил. Он смотрел на экран, на строки расшифрованного текста.

– Продолжим, – сказал он. – Нам нужно увидеть всё сообщение.

Блок 4:

[ЦЕЛЬ] [связка] [ГЕНЕРАЦИЯ] [разделитель] [НЕИЗВЕСТНА] [модификатор: МЫ]

– «Цель генерации: неизвестна нам». – Ковалёв печатал механически, как автомат. – Они не знают, зачем их создают.

– Как и мы, – тихо сказал Лю.

Блок 5:

[ВЕРОЯТНОСТЬ] [связка] [ВЫ] [модификатор: ОШИБКА] [разделитель] [МЫ] [модификатор: ПРОДУКТ]

Ковалёв остановился.

– «Вероятность: вы – ошибка. Мы – продукт».

Он перечитал строку. Ещё раз. И ещё.

– Ошибка, – сказал он по-русски. – Мы – ошибка.

– Что это значит?

– Это значит… – Ковалёв медленно повернулся к Лю. – Это значит, что согласно этому… источнику… эволюционные разумы вроде нас – случайность. Незапланированное отклонение. А больцмановские структуры – намеренный продукт.

– Продукт чего?

– Генератора. Архитектора. Называйте как хотите.

Лю сел обратно за стол.

– Это… это безумие.

– Возможно. – Ковалёв снова повернулся к экрану. – Но давайте посмотрим последний блок.

Блок 6:

[РЕКОМЕНДАЦИЯ] [связка] [НЕКОДИРУЕМОЕ]

– «Рекомендация: некодируемое», – прочитал Ковалёв. – Что это значит?

Лю посмотрел на соответствующий участок сигнала.

– Этот паттерн… он не похож на остальные. Смотрите – структура хаотичная, нет чёткой модуляции. Как будто…

– Как будто что?

– Как будто оно пыталось передать что-то, для чего у него нет слов. Или что-то, что мы не можем понять.

Ковалёв молча смотрел на график.

Рекомендация. Сущность пыталась дать им какой-то совет. Предупреждение? Инструкцию? Что-то важное – достаточно важное, чтобы включить в короткое сообщение.

Но они не могли это прочитать.

– Сохраните данные, – сказал Ковалёв. – Все. На несколько носителей. И сделайте копию на внешний сервер.

– Вы думаете…

– Я думаю, что мы должны быть готовы ко всему.

В одиннадцать вечера они сидели в тёмной лаборатории, освещённой только светом мониторов.

На экране было полное сообщение – расшифрованное, переведённое, отформатированное:

СТРУКТУРА: линейная последовательность состояний

ИСТОЧНИК: внешний. Не флуктуация. Генерация.

ГЕНЕРАТОР: неизвестен нам. Известен себе. Знает о вас.

ЦЕЛЬ ГЕНЕРАЦИИ: неизвестна нам.

ВЕРОЯТНОСТЬ: вы – ошибка. Мы – продукт.

РЕКОМЕНДАЦИЯ: [некодируемое]

– Это не может быть правдой, – сказал Лю.

– Почему?

– Потому что… потому что это противоречит всему. Физике. Логике. Здравому смыслу.

– Здравый смысл – плохой советчик в квантовой механике. – Ковалёв невесело усмехнулся. – А физика… физика говорит, что больцмановские мозги возможны. Я сам это доказал. Вопрос только в том, случайны они или нет.

– И это сообщение говорит, что нет.

– Это сообщение утверждает, что нет. Это разные вещи.

Лю посмотрел на него.

– Вы не верите?

– Я не знаю, во что верить. – Ковалёв встал и подошёл к окну. За стеклом была ночь – тёмная, беззвёздная, бесконечная. – Допустим, это правда. Допустим, существует некий… Генератор… который создаёт разумные структуры из вакуума. Зачем? С какой целью?

– Сообщение говорит, что цель неизвестна.

– Сообщение говорит, что цель неизвестна им. Тем, кого создают. Но это не значит, что цели нет.

Лю молчал.

– И ещё, – продолжил Ковалёв, не оборачиваясь. – «Вы – ошибка». Что это значит? Что эволюционные разумы не были запланированы? Что мы… случайный побочный продукт? Или что-то худшее?

– Худшее?

– Ошибки обычно исправляют.

Тишина.

Где-то в здании гудел кондиционер. За окном проехала машина – жёлтые фары прочертили дугу по потолку и исчезли.

– Мы должны кому-то рассказать, – сказал Лю.

– Кому?

– Кому угодно. Руководству. Коллегам. Прессе.

Ковалёв повернулся.

– Вы понимаете, что произойдёт, если мы это сделаем?

– Нас поднимут на смех?

– Это лучший вариант. – Ковалёв вернулся к столу и сел напротив Лю. – Худший вариант – нам поверят.

– Почему это худший?

– Подумайте, Вэй. – Ковалёв наклонился вперёд. – Мы только что получили сообщение, которое утверждает, что человечество – ошибка. Что существует некая сила – Генератор, Архитектор, называйте как хотите – которая создаёт разумы и знает о нас. Как вы думаете, как отреагирует мир?

Лю молчал.

– Паника, – сказал Ковалёв. – Религиозные войны. Экономический коллапс. Массовые самоубийства. Или, наоборот, массовое отрицание – люди решат, что мы сумасшедшие, и уничтожат нашу репутацию вместе с данными.

– Тогда что? Молчать?

– Я не говорю, что мы должны молчать. Я говорю, что мы должны думать. Тщательно выбирать, кому и что рассказывать. И в каком порядке.

Лю откинулся на спинку кресла.

– У нас есть право принимать такие решения?

– У нас нет выбора. – Ковалёв развёл руками. – Мы единственные, кто знает. Значит, мы единственные, кто может решать.

– Это… это слишком большая ответственность.

– Добро пожаловать в науку, Вэй. – Ковалёв невесело улыбнулся. – Оппенгеймер не просил делать атомную бомбу. Эйнштейн не просил, чтобы его уравнения использовали для уничтожения городов. Но когда ты открываешь что-то – ты несёшь ответственность за последствия. Хочешь ты этого или нет.

Они сидели молча.

На экране мерцало сообщение – шесть строк текста, которые могли изменить всё.

– Что вы предлагаете? – спросил Лю наконец.

Ковалёв думал.

– Сначала – руководство Caltech. Декан факультета, может быть, ректор. Люди, которые понимают науку и имеют ресурсы для независимой проверки.

– А потом?

– Потом – зависит от их реакции. Если они нам поверят, мы сможем провести более масштабный эксперимент. С независимыми наблюдателями. С протоколами, которые невозможно оспорить.

– А если не поверят?

– Тогда мы опубликуем данные сами. – Ковалёв пожал плечами. – И примем последствия.

Лю кивнул.

– Когда?

– Завтра. – Ковалёв посмотрел на часы. – Сегодня уже слишком поздно. Нам обоим нужно поспать хотя бы несколько часов.

– Я не уверен, что смогу заснуть.

– Я тоже. – Ковалёв встал. – Но нужно попробовать. Завтра будет тяжёлый день.

Он направился к двери, потом остановился.

– Вэй.

– Да?

– Вы хорошо поработали. Без вас я бы никогда не обнаружил это.

Лю не знал, что ответить.

– Спасибо, – сказал он наконец.

Ковалёв кивнул и вышел.

Лю остался один в лаборатории.

Он сидел перед монитором, глядя на расшифрованное сообщение. Шесть строк. Несколько десятков слов. И за ними – бездна.

«Вы – ошибка».

Он думал о своей жизни. О детстве в Пекине, о школе, об университете. О решении поехать в Америку, о годах работы в Caltech. Обо всём, что привело его сюда, в эту лабораторию, в эту ночь.

Всё это было ошибкой?

Не в смысле «неправильно» или «плохо». В смысле – незапланированно. Случайно. Побочный продукт чего-то большего, чего-то, о чём они даже не подозревали.

Он посмотрел на вакуумную камеру.

Металлический цилиндр. Холодный. Молчаливый. И где-то там, внутри – или не внутри, а в самой ткани реальности – что-то знало о нём. Знало о человечестве. И считало их ошибкой.

– Почему вы нам это говорите? – спросил Лю вслух. – Чего вы хотите?

Камера не ответила.

Но графики на мониторе дрогнули – едва заметно, на грани погрешности измерений.

Лю уставился на экран.

Показалось? Или…

Он ждал, затаив дыхание.

Минута. Две. Три.

Ничего.

Он выдохнул, выключил мониторы и направился к выходу.

У двери он остановился и оглянулся.

Лаборатория была тёмной и тихой. Только индикаторы на оборудовании мигали в темноте – зелёные, красные, жёлтые точки света.

– До завтра, – сказал он и вышел.

Ковалёв не пошёл домой.

Вместо этого он поднялся в свой кабинет – тот самый, с исписанными досками и пустыми чашками из-под чая. Сел за стол, включил настольную лампу.

Перед ним лежала распечатка – черновик статьи, которую он отправил в Physical Review Letters. Сорок три страницы математики. Доказательство статистической неизбежности больцмановских мозгов.

Он перечитывал её уже третий раз за ночь.

«Теорема 4.7. В любой космологической модели, удовлетворяющей условиям (i)-(iv), вероятность спонтанного возникновения самоосознающей структуры из вакуумных флуктуаций за конечное время t стремится к единице при t → ∞».

Спонтанного возникновения.

Случайного.

Непреднамеренного.

Он был так уверен. Так абсолютно, непоколебимо уверен в своей правоте. Математика не лгала. Уравнения были безупречны. Логика – безукоризненна.

И всё же…

«Источник: внешний. Не флуктуация. Генерация».