# Рождество

Анатолий Смоленский

Эта повесть в легкой юмористической форме делится с читателем о детских и юношеских открытиях на различных этапах взросления, о рождении первого романтического чувства, о чувственном и рациональном познании мира. Отчасти автобиографична, она обрастает подробностями, которых почти не было, но, наверняка, могли бы случиться, конечно, если немного призадуматься, досказать не сказанное и сделать не совершённое. Книга увлекает неожиданными решениями и удерживает внимание до своего окончания.

## 1. В честь чего все не так?

Мы рады нашей жизни, но каждый из нас, хоть однажды рассуждал, а почему, собственно, я родился здесь в этой семье, городе, стране! Наверное, возникали мысли, мол появившись в другом месте, все сложилось бы иначе, конечно, лучше, удачнее, счастливее. Не было бы тех препятствий, которые весь век тормозят поиск себя и своего места в жизни. Могло бы случиться все иначе, значительнее, крупнее, успешнее! Ну, ладно, примиримся с местом рождества своего! Но можно было бы за всю людскую историю выработать универсальные рекомендации, чтобы в начале жизни их вдолбили в любую детскую голову как таблицу умножения. Неужели счетная грамота является важнее представления растущим человеком жизненных правил, целей, убеждений, важнее чем знать, какие последствия сопутствуют после того или иного поступка. Нет, на самом деле всяк предоставлен самому себе. И черпает свой опыт с нуля, будто до него не существовало мудрости человеческой. Дескать, пускай духовные и психологические ошибки преследует вас все долгое детство, а кто-то (впрочем, не малая часть) сохраняет их, неосознанно, до старости, пребывая в своей первозданной наивности, только вооружившись практическими навыками, то бишь условными рефлексами. А в следующей человеческой итерации все повторяется.

История в Эдемском саду путанная, но по итогом её, Ева, подстрекаемая змием, проявляя природное любопытство, взяла яблоко с дерева познания добра и зла (если бы змий вначале принялся подстрекать Адама, то, скорее всего, простодушный юноша скрутил бы голову пресмыкающемуся, подбивающему его на грех). Но, если взять яблоко из рук Евы, то это совершенно меняет дело. В итоге, перекусив судьбоносным фруктовым плодом, они с самого начала имели верное суждение об основных жизненных законах, важных нравственных понятиях и с сознанием дела приступили к райским будням, сулившим им много радости. Но встретились с маленькой неожиданностью для себя – создатель мудро рассудил, по- своему, и спустил их с небес на землю. Очевидно, он с самого начала знал о разворачивающихся событиях, но не мог себе отказать в организации неожиданных сюрпризов.

Вот если бы нас, юнцов, терзающихся в неведении и догадках, сразу отрезвили бы, спустив с небес на землю, воспитывая с младенчества правильному поведению, доведя его до автоматизма в нашем сознании. В этом случае верные, адекватные, достойные поступки гармонично ужились бы в каждом из нас. Можно взять за основу и адаптировать еврейскую этику – мусар, совместно с совокупностью норм и стереотипов поведения, изложенных в Дерех-эрец, которые выработаны человеческим разумом, служат благу человечества и нормальному функционированию общества. Повзрослев, мы имели бы правильные ориентиры поведения, и добились бы большего в жизни, если бы не распыляли свою энергию по пустякам, не разумно, а направили на полезные дела, востребованные в любом возрасте. Сказали мудрецы, что соблюдающие законы этики и нормы поведения, когда старятся, разум созревает и укрепляется, и потому у них есть преимущество в мудрости перед более молодыми.

## 2. Попал в историю или нечаянно родился.

– Вышел? Посторонись, следующий! Мамочка, тужься не отлынивай. Вот молодец, расстаралась, принесла мальчика, футболистом будет, крепыш, на худой конец станет секретарем обкома. – акушерка положила приплод на лоток у ног матери и повернулась к следующей пациентке.

– Тьфу, что за гадость во рту? Эй добрая женщина, не торопись уходить, задержись, сестричка-а – акушерка обернулась, быстрым взглядом ища источник панибратского обращения к ней, наконец их глаза скрестились. На лотке подмигнули с добрейшей ухмылкой, а медсестра, нахмурив брови, покачала головой, уверенная в том, что бессонная ночь приносит бредовые иллюзии. Лоток ходил ходуном: ручонки ощупали грудь, живот, затем потянулись к спине размять сомлевший позвоночник. – Тетушка, я вначале крепко спал, потом мня начали тормошить, перетягивать как канат в матросских забавах! Куда меня занесло? И как я тут оказался? Объясните мне всё это или отправьте туда откуда я взялся!

Акушерка недоуменно хлопает глазами, постепенно приходя к действительности, если таковая существовала в этом моменте. – Это у меня от мелькания ног – подумалось трудолюбивой родовспомогательнице – и бесчисленного вызволения найденышей из родовых каналов за такую длинную и насыщенную ночь. Или же миру явилось что-то необычайное!? Одно или другое, как тут определишься? Теперь не так уж и важно, надо осторожно выяснить, что здесь происходит. Думаю, стоит поговорить, может быть, видение постепенно уйдет, если все это мне привиделось. Или буду первой, коли родился гений, в любом случае надо сделать маленькую передышку. – Ну, если ты такой говорун, почему сам не встанешь и не отправишься самостоятельно туда, откуда тебя занесло?

– Да что-то отяжелел, понимаешь ли: и головы не поднять, и присесть не в силах. Это все после ваших потягушек! Что за игрища у вас тут происходят? Не ужели славяне празднуют Масленицу либо Красную горку? Не могли переместиться на луг куда-нибудь подальше? Ненароком могли мне руки или ноги оторвать! Можно же устраивать состязания осмотрительнее, без членовредительства невиновным гражданам?

– Ну раз уж, ты такой разумный должен сам понимать, где ты есть? Оглядись вокруг, подумай хорошенько, или совсем не догадываешься?

– Говорю же, голова не поднимается, как приклеенная, а ты советуешь, оглядись! Это праздные шуточки твои или специально меня изводишь? Ой, как же так? Постой, я догадался! Меня похитили?

– Хм, можно сказать и так. А откуда тебя похитили? Ну-ка соображай самостоятельно. Если не будешь думать – быстро отупеешь.

– Что это за викторина? Меня это нервирует, ты мне еще три дороги укажи с потерей коня и т.д. и т.п.! – младенец напрягся как смог, ножки воинственно согнулись в коленках, глаза округлились, гневаясь, а мимика не сработала: пухленькая рожица, наполненная комочками Биша, была готова только к реву и сосательным движениям. Вот только речь возникала откуда-то из чрева.

– Дружочек маленький, тебя ждут сто дорог, а не три. Мы находимся в родильном доме, больнице. Тебе всего полчаса от роду вместе с процессом отделения последа. Поднять головку не можешь, повернуться тоже нет, но зато язык всех опередил. Или как ты там извлекаешь свою речь? Уж все расскажи да объясни тебе. Поспал бы сейчас. Во сне тебе приснятся все ответы на твои вопросы. – Медсестра бережно сняла с лотка маленького возмутителя, положила на соседний стол с загородками и накрепко его запеленала.

– Это ты зачем делаешь? Руки мне скрутила! Ой, да ты, наверное, думаешь, что я сумасшедший? И разговариваешь со мною как с ребенком, унизительнейшим образом! Я протестую против этих ложных увещеваний ко сну, сказочками меня кормишь! Мне нужен серьёзный взрослый разговор. Позовите глав.врача, я сделаю заявление!

– Боже мой какая напыщенность и очаровательное самомнение звучит из байковых пеленок. Дитя мое, может быть тебя представить маме вначале?

– Представь меня кому угодно, лишь бы был трезвым и не впадал в притворное благодушие, будто делает мне одолжение! А кто это такой, Мама? Он старше главного врача?

– Ну, не сказала бы, что старше, но ближе тебе и давно хочет видеть своего первенца.

– Ну не знаю, что из этой встречи получится. Объясни же кто это, Мама!

– Сложно тебе объяснить, если сразу не знаешь. Мама, это твой недавний носитель, одновременно место, где ты появился сейчас, и потом будет тебя растить, опекать пока не повзрослеешь, от неё узнаешь все и научишься любить, прежде всего её, а потом и других.

– Хм, звучит заманчиво, успокаивающе, если, конечно, мои уши слышат правду! Объясни мне, это плохое место, где мы сейчас находимся, или хорошее? Ты усыпляешь мою бдительность, как давеча попыталась шутками и сказочками заморочить как маленького! Или с тобою возможен прямой и серьёзный разговор?

– Серьёзный! Все абсолютно серьезно! Мы тут не театральными капустниками занимаемся! Хотя, получилась хорошенькая оговорка по Фрейду: как бы, в капусте мы кое-кого и находим!

– Ага, вот ты целиком себя и выдала со своими двусмысленностями! Никому на этом свете верить нельзя, везде подстерегает обман и лукавство! Ты сама-то больших размеров, а серьёзности не имеешь ни на грамм или фунт. Кстати, где мы сейчас находимся: Америка, Европа, Бангладеш, Мьянма, где мы обосновались то?

– Мы в России, Советской России живем! Самой лучшей и справедливой стране в мире!

– Так, так, так! Хрущев сейчас, а потом будет перестройка, а потом раздербанят все государственное добро олигархи и будут пить народную кровь, когда с нефтью не получится. И не будет Великой России из-за временщиков, допущенных к власти, растерзают её по уделам. Ух, угодил-таки к людоедам!

– Ты что это говоришь совсем непонятное, дитя малое? Несуразица получается, какие олигархи, кровопийцы, мы живем в социалистической стране, все это про то, что ты говоришь когда-то было, а теперь у нас народное государство! Ах! Начинаю понимать, ты, кроме способности к преждевременным разговорам, по-видимому, и провидец будущего! Ты, наверное по молодости дней своих еще способен витать в пространстве и времени!? Мы уже всё это утратили и забыли обо всём, а твоя душа сохраняет свойство бродить по эпохам. Наверное, тебе интересно все знать!? Только слишком мрачные у тебя мысли получаются, не хочется верить, что такое недоразумение когда-нибудь случится у нас снова.

– Да, если сильно меня разволновать, то смотрю в будущее и бегло все охватываю. Вот судьба со мною и шутит! Мне бы хотелось родиться в королевской семье, но только чур в 20 веке. А если в средние века, то нет гарантии, что не задушили бы в колыбели алчные родственнички. Однако, хорошо, что оказался не в Гонконге на улице, бездомный, в коробке из-под холодильника и, слава Создателю даже, не в Индии среди касты «неприкасаемых». Эх! Это мысленно я ношусь по странам света и временам, а тело меня не слушается! Ну что же, придется осесть здесь, в Советской России и пить горькую чашу нелёгкой доли вместе с вами.

– Не грусти маленький, здесь не плохо живется, а порою весело: парады, демонстрации, праздники, соцсоревнования всякие, энтузиазм порою охватывает трудящихся и это интересно! Бездомных нет у нас и голодных тоже, коммунистическая партия заботится о будущем! Строим коммунизм!

– Да уж построите! Только совсем другое и другие за вас построят, и позаботятся о вас доверчивых, алчные предатели. Ну да ладно, будем оптимистами, всё это будет не скоро! Сейчас вам вольготно, тепло и сытно, за вредность молоко дают! Остаюсь, тем более деваться уже не куда, буду обживаться здесь с вами. Иди добрая тётушка, ты ведь куда-то спешила. Утомил я тебя своими расспросами, извини, все как-то невероятно быстро случилось. Проспал я своё желанное распределение, видно душа не в ту первую клеточку угодила! Не там кроссинговер пошел! Судьба!

– Да, совсем заболталась я, а до рассвета еще с десяток должны родиться, и все младенцы мне в руки падают! Вот это таинство я больше всего люблю в своей жизни! Ты меня понимаешь?

– Как будто бы понимаю! Значит и я только что родился и упал к тебе в подол или в руки, прямо, как и они, эти крикуны. А я посмотрю, как же им не орать-то, жизнь у них не сахарно начинается, если их влажными тряпками скручивают накрепко словно в психиатрической лечебнице буйных, а перед этим зверством, другое изуверство: шлёпают по пяткам будто приспешники Аполлона обнаружили Ахиллесову пяту. Наверное, приучают к суровой социалистической действительности. Или же такой умысел: освободившись потом из этих застенков, вдохнув свободными легкими раздольный свежий воздух, полнее ощущаешь радость воли вольной? Другого объяснения пока не нахожу.

– Ладно размышляй здесь, если охота пофилософствовать, а меня уж зовут, это созрели другие мамочки! Я навещу тебя. – акушерка упорхнула в другой зал, откуда доносились мучительные стенания. Прошла насыщенная событиями ночь и вместе с утром наступила вожделенная тишина. Слегка покачиваясь от усталости, ко мне подошла моя знакомая акушерка, ставшая мне совсем не чужой. У древних евреев считалось, если наложница принимает при рождении дитя в свои руки, то она становится законной матерью рожденного младенца. Так у моей знакомицы, почитай добрая половина города родни.

– Как мой собеседник, этой счастливой, волшебной ночи, поживает? Рассматривал ли сны, отдыхал ли как все, или проблемы не дают сомкнуть глаза? А я, сегодня нашла здесь полное удовлетворение: столько замечательных людей прибавилось сегодня у нас в Советской России сегодня, и все когда-то будут трудиться или станут врачами, учеными. Я после каждой такой ночи загадываю и мечтаю об их интересных судьбах. И ты меня порадовал сегодня, наверняка будешь когда-нибудь лучшим. Чтобы не случилось ты найдешь в себе силы стать настоящим. Я так хочу этого!

– Да, чя тоже размышлял, какая ты хорошая и добрая! А вначале я был отвратительно подозрителен к тебе! Прости уж, все случилось так внезапно и неожиданно, никто не предупредил меня о надвигающихся событиях. Как же тебя зовут милая сестричка? Я знаю, что меня скоро назовут Станислав или Стас, а какое твое имя, не было возможности узнать?

– Я, Маргарита, дитя моё. Пора тебя нести к твоей настоящей единокровной маме, она заждалась и немало волнуется, придя в себя от своих тяжких страданий, причиной которых являешься ты. Только прошу тебя, не разговаривай с нею так как со мною. Ты и меня вначале напугал и её психику можешь травмировать и пропадет у неё молоко, а это твое единственное питание теперь надолго, так что будь сдержанным, а мы с тобою еще поболтаем, ведь к маме тебя будут приносить на время кормления, пока лишь а я в свободную минуту буду к тебе забегать.

– Ладно, мама-Рита, обязательно приходи, я буду ждать, а теперь неси меня, проголодался я, с рождения маковой росинки в рот не попало. А когда навестишь в следующий раз, то расскажу тебе сказку о жизни Иосифа и его братьев пока все живо в моей памяти. Может быть, ты заснешь от усталости и моего повествования, но зато отдохнешь немного перед твоими бесконечными родовспоможениями, будто на конвейере, умножающими наш славный народ.

Предупреждаю вежливого читателя, все что далее последует, будут только моими интимными эпизодами из жизни. Повествую лишь только потому, что уж больно разболелась моя душа, жаждет выхода на волю моё страдание немного печальное. Нет, скорее всего в нем, больше радости чем грусти. А другой раз вспомню свои курьёзности, и заливаюсь слезами от безудержного смеха! Бывает же такое от наивного неразумия!

## 3. Вариации на тему глубокой юности.

Первое что вспоминается, после незабываемых встреч с Маргаритой в момент рождества, это был маленький уютный дворик в весеннюю пору, шелест ветвей переросшей сирени, которую пока никто не драл, очевидно не подросли ещё влюбленные отроки заинтересованные посягнуть на её густую крону. Сирень та была украшена обилием розовых цветков на верхушке и по бокам, а их аромат, принесенный порывами теплого ветра, кружил голову даже мне младенцу нескольких недель от роду. Прямо под кустом спряталась скамеечка, на которой сидит мама и читает толстую книгу, а рядом в железной, скрипящей коляске спит младенец. Проснувшись, заворожено смотрю на её склоненную фигуру, ловлю взгляд добрых, озорных глаз. В ней все большое и малое, то, что может случиться со мною, озираю окружающее и хочу узнать, как, вообще-то, обстоят дела. Открываю рот чтобы осведомиться, что там пишут в газетах . . . Но в последний момент сдерживаюсь, вспоминая обет, данный Маргарите. Меня притягивает к матушке странная сила. И тогда, когда вдруг просыпаюсь и ее не обнаруживаю рядом я начинаю выворачиваться и кричать – это выходит само собою, хотя ощущаю всю безобразность своего поступка, просто ее присутствие мне необходимо всегда. Люблю, когда меня обнимают и держат лежа или стоя. Когда я лежу, меня, чаще всего, обильно кормят, в этот момент ослабляются тесные путы, и моя ручонка может дотронуться до нее, теплой наполненной жизнью и этой жизнью она делится со мною, я вбираю ее, наполняя щеки, тогда мы едины в нашем блаженстве. А когда удостаиваюсь постоять на ее руке моя щека прикасается к ней, я чувствую ее шею и мягкие волосы с уложенной толстой косичкой. Другой рукой она что-нибудь делает нужное и необходимое, а я кошусь взглядом, с интересом наблюдая вокруг. Я быстро росту и мне это нравится. Чувствую со мной случается необычное – раньше был как вещь, куда положат, там и застываю в ожидании разворачивающихся событий, а теперь шустр и весел забавно мелькают руки колени я так рад и смеюсь до визга. Мама улыбается и стоя на коленях, подхватывает меня одновременно под брюшко и грудь своею сильной, и мягкой рукою и я делаю вираж по воздуху, который заканчивается в ее объятиях и теперь мы уже вместе о чем-то смеемся. Затем брала меня под мышки и вскидывала вверх, а я, в полетном экстазе, умудрялся еще оттолкнуться ногами от ее колен и прыгать выше, и выше заливаясь от хохота.

У меня есть и папа, но он, наверное, очень занят и не часто бывает рядом, а когда приходит, всегда что-то расскажет интересное и дельное, я его тоже люблю, но иногда замечаю, что он сердится на маму, а мама на него и происходит что-то не правильное. Но я же знаю: день это или ночь, если вы рядом значит тепло и благостно. Не хмурьтесь, загляните мне в глаза я вам так рад, моя рожица расплывается в беззубой улыбке, стремно, конечно, но за то добродушно и радостно. И вы смотрите так же друг на друга, даже если вдруг беда или огорчение, они вас должны сплотить и сблизить еще больше, ведь вас двое было, а теперь уже трое, я подрасту и помогу вам, только дождитесь меня большого.

## 4. Превратности ледникового периода.

Свезли меня в ясли (не поручают мне пустую квартиру), отстойное местечко оказалось. Слава создателю – этот период был не долог. Но как несправедливо со мною обходились! Мама, меня уже увесистого, брала на руки, и мы шли гулять на улицу, подходили к желтому дому с большой аркой. Проходя через нее, появлялся этот не высокий домик с прогулочным двориком, где меня оставляли. Всякий раз появлялась чужая тетушка и меня ей передавали, и каждый раз меня охватывал пронизывающий животный ужас. Я цепко хватался за мамину одежду, а с другой стороны меня подхватывала тетка и тянула к себе. Конечно, горю моему не было предела, и я не сдерживался, кричал громко и лил слезы, извещая всех о творящейся несправедливости. Весь дворик с его обитателями слышал это насилие и надеюсь, сочувствовал мне, но ничего не предпринимал – это странно, что, когда кому-то плохо, а от сограждан помощи не дождаться. Но в этот момент мама опять брала меня к себе на руки, стараясь успокоить, что-нибудь интересное рассказывала в рот впихивала что-либо вкусное, я успокаивался, посчитав, что вначале была неудачная шутка или эдакая неудачная игра и, повеселев, терял бдительность. А в этот момент происходила передача наивного ребенка, мама же стремительно удалялась. Не нужно свидетельствовать, как меня это удивляло, и какой крик оглашал окрестности, когда становилось ясно, как низко и бесчестно меня провели. Надо сказать, что в отсутствие мамы со мною были не так уж доброжелательны и отвопив положенное до хрипоты, приходилось угрюмо замолкать, поминутно вздрагивая и тяжело вздыхая, проглатывая вместе со слезами свою нелегкую судьбу. Это, пожалуй, была первая моя самостоятельная жизнь, в которой сделал вывод, что если я спокоен, то и рядом не такое уж враждебное окружение. А затем вовлекался в какой-нибудь не хитрый игровой процесс. Но на следующий день все повторялось сначала. Досадно и обидно. Если бы мне могли растолковать, что маме нужно идти на работу, мол такова жизнь сынок, быть может, я вел бы себя поспокойнее и не разыгрывались бы этот пессимизм да трагедия изо дня в день, ведь я не глупыш какой-нибудь. Мурыжили меня здесь относительно долго, однако освободился я из этих мест только тогда, когда заболел не хорошей болезнью «глистной инвазией».

Инфекционная больница оприходовала ребенка с деловитым равнодушием. Здесь меня прописали на койко-место среди таких же сирых субъектов одиноких и брошенных на выживание и милость мед.персонала. Запомнились краснощекие тетушки, крикливые и смешливые, в белых халатиках и косыночках, кормящие нас казенными харчами. Мне порою очень нравились тамошние супы и в жадной наивности своей просил добавки. Поварихи тут же громоподобно объявляли на весь коридор, что Смоленский обжористый и ему, по ходу, надо организовать персональный стол, отъедается под шумок бесплатным бесстыдник, и больше двух тарелок за раз не давали. Наверное, глистам, вместе со мною, кормежка тоже показалась душевной. В последствии, нигде такого вкуса и ароматного запаха я не встречал, наверное, он присущ только данной инфекционной больнице. Еще запомнилась череда зеленых и синих горшков, куда нас сажали опорожняться без разбора на «М» и «Ж». Там-то мы и заметили, что у нас есть какое-то отличие. У меня спереди что-то выглядывает, а у соседки напрочь отсутствует, а вместо этого что-то вроде попки, тьфу, только очень маленькой. Это озадачивало и давало пищу для размышлений: ведь неудобство таких особенностей очевидно и оказывается мы разные. Наверное, в этом направлении у нас были какие-то предположения и споры, но это осталось вне памяти, поскольку дневниковых записей я тогда не вел. Взрослые, увы, все письменные приборы попрятали.

Частенько я просиживал на подоконнике и напряженно всматривался в направлении больничных ворот, будто наблюдатель на маяке: не появится ли там мама, ждал, надеялся вот-вот увижу и, одновременно, не верил в свое счастье, прерывисто вздыхая и умоляя Господа нашего Бога о ниспослании мне милостей. А когда она появлялась, я тут же ее замечал, ликуя и радуясь, как ребенок. Она всегда приносила что-то вкусненькое, но не это главное, вовсе не это, необходимо было ее необыкновенное тепло, лучистый, добрый, любящий взгляд, ее улыбка, родной тембр голоса, крепкие объятия, когда хочется вжаться в нее и не отпускать.

Затем я оказался в детском саду, это была усредненное соединение яслей и инфекционной больницы. Там я здорово повзрослел, у меня впервые появилась любимая женщина, за которой преданно и трогательно ухаживал. Трудно понять почему возникло данное явление, может быть уже с тех лет проснулась необходимость кому –то покровительствовать, кем-то обладать. Заботился о ней, угощал конфетами, отрывая от себя все что было за душой, пользовался правом обнимать, когда удастся уединиться. Мне приятнее было смотреть, как она ест конфеты, чем наслаждаться ими самому. Единственно строго-настрого запрещал употреблять их перед едой – это было табу, привитое родителями, того же я ждал от своей любимой. Воспитательницы, глядя на отношения мальчиков с девочками, настойчиво и неустанно, в роли поборниц дисциплины, порядка и благочестия, старались прививать нам непонятное уважение ко вторым, дескать, они будущие матери, но глядя на их глуповатый вид, не верилось, что это может когда-то произойти и здесь кроется какое-то лукавство, потому что разница между ними и нашими мамами была разительна. Кто же им доверит столь важное занятие? И, конечно, на воспитательниц в этом смысле никто серьезно не обращал внимание, пускай жуют свое мыло, у каждой свое недоразумение в голове кроется, лишь бы не разражались гнусными воплями и не раздавали подзатыльники. Но после нудных и навязчивых повторений, мы разделились-таки на два противоборствующего лагеря. К девчонкам мы ощущали двойственное отношение. С одной стороны, не совсем для нас ясную тягу к этим существам, однако чаще всего, справедливую неприязнь за вздорность, подлое ябедничание и беспочвенную гордыню, но в любом случае им доставалось. Как можно было пройти мимо вертлявой косички и не дернуть за нее, рука помимо разума сама тянется, а ежели она (косичка) отсутствует шлепнуть по мягкому (наверное, с этих пор и формируются истоки отказа адекватного функционирования мозга, когда, много лет спустя, мы видим привлекательное по некоторым параметрам существо противоположного пола). И тут же, с противной стороны (в прямом и переносном смысле) возникала не адекватная буря возмездия, как будто ими только и выжидалось малейшее проявление враждебности или грубое внедрение в личное пространство особи женского пола. Сразу же с обеих сторон охотно выдвигались сплоченные, сопливые оппозиционные силы, возникал галдеж, попранная добродетель наступательно напирала на наивно-воинственно-экспериментирующую добродетель. Решительно было неизвестно кто прав, а кто виноват. Поспешно прибегали разъяренные воспиталки, до тех пор сидящие, нога на ногу и мирно беседующие в сторонке, обмениваясь злободневными новостями и своим личным отношением к происходящей социалистической действительности, унесенные вдаль от своей работы оживленным воображением. Наверное, чем более была животрепещущая тема между ними, тем больнее и горше становилось нарушителям спокойствия, как правило, ими нарекали мальчишек, кого же еще – девочки были кастой «неприкасаемой» в обратном от индусов смысле.

Но изредка существовали фавориты и фаворитки. Тут, надо заметить, моя связь была, пожалуй, одной из первых. Девочку звали Лиза. Трудно вспомнить, чем она выделялась среди остальных, наверное, казалась взрослее среди прочих и обладала некой пробуждающейся женственностью и самостоятельностью. Как-то после дарованных очередных сладостей перед самым обедом я заметил у нее раздутую щеку, по форме и размеру напоминающую сосательную конфету – это было прямое нарушение наших договоренностей, граничащее с предательством. Я не смог сдержаться и от возмущения влепил пощечину не такую уж сильную, но обидную. Окружающий люд опешил, ощерился, а потом тихо, но поспешно разошелся по своим делам, предвидя, уже надоевшие, неминуемые разборки со стороны взрослого произвола.

Всматриваясь в глаза, искал какую реакцию увижу – ну как тебе хорошо? – и ожидал в ответ слезы, упреки, может быть вдруг раскаяние. Но к моему удивлению, она втянула конфету в рот, как бы ее и не было вовсе и смотрит на меня округлившимися глазами:

– Да ты что, как ты мог подумать, да еще бить меня вздумал? Я не жена тебе!

– Я все видел, ты нарушила наш договор, я ведь тебя просил и убеждал что так не хорошо делать, ты портишь аппетит перед едой, может быть, ты объяснишься без своей лисьей хитрости и лживых отговорок?

– Тебе привиделось, наверное, ведь ничего и не было, побожусь, если надо!

– Сделаем так, предъяви-ка мне свой открытый рот и всем станет ясно, кто прав и кому что здесь привиделось.

– Пожалуйста, смотри не возражаю.

Она открыла рот, я внимательно его обследовал, конфеты не было, но из открытой огромной пасти предательницы явственно исходил мятный запах. Первым моим порывом было желание рвать и метать все вокруг, во всю мощь своего характера, но нечеловеческими усилиями я сумел сдержаться ради будущего. К тому же, хитрюга будет настаивать на своём.

– Да, действительно нет ничего, я ошибся, ты уж извини. – Я подумал, пусть сейчас она не призналась, но в следующий раз будет помнить и не повторит подобного, а я все спущу на тормоза, и у нас сохранятся прежние отношения, без которых я себя уже не мыслил.

Затем меня начал мучить мысленный процесс: почему она так сделала. Если она нарушила наш договор, значит несерьезно относится к моим просьбам, а это обстоятельство косвенно выдает ее отношении ко мне. Значит она меня не любит! Она только делает вид, изображает из себя паиньку и пользуется всеми благами, доступными благодаря моему чувству, а своих чувств не имеет! Измена!!! Возопил мой рассудок. О! коварные женщины, как вы вероломны и безобразно очаровательны! Поразмыслив, решил, что не собираюсь же брать ее к себе домой жить, мы ведь как бы играем. У нее своя роль, у меня – своя. Все нормально! В конце концов, самые крепкие взаимоотношения между людьми не обходятся без компромиссов, однако неясно, кто должен быть компромиснее? Но если буду у кого-то выяснять ответ на этот вопрос, боюсь ремня мне не избежать!

Где ты сейчас Лиза? На Родине или на ПМЖ в Америке, Европе; благополучна или нуждаешься, а может быть покинула наш бренный мир. Знай, что ты пробудила во мне любопытство к будущей жизни за пределами детства. Помогла мне задуматься и усвоить некоторые превратности женского начала, которые совсем не желательны, но на которые отвечать не стоит, и обращать внимание грешно и глупо. Но в ней существует другая сторона, лучшая, интересная, её можно созидать самому, если там есть отклик и интерес.

Кровати наши стояли рядом бок о бок и во время дневного сна мы были на расстоянии дыхания. Когда она засыпала, я поверх одеяла, за плечо рукою поворачивал её к себе лицом и прикасался губами, конечно, к щеке, чтобы проститься на час дневного сна. Иногда моя рука оставалась поверх одеяла, на боку, тогда, когда я успевал раньше уснуть, чем повернуться.

Конечно, все было очень хорошо, чтобы продолжаться вечно. В одном из таких моментов нас застигли воспиталки, и разразился скандал. Перед полдником всех перепуганных детей нашей группы выстроили в шеренгу, вывели меня перед всеми, развернули рывком к ним лицом и вкратце обнародовали мои «проделки». При этом заставили самому перед всеми признаваться, по их мнению, в преступных, распущенных деяниях, вероятно, чтобы другим неповадно было и поставить галочку, о том, что на инцидент прореагировали. Куриные головы, они тем самым могли сделать открытие и пробудить интерес в массах к подражанию. И вот я смотрю на своих соплеменников: Мишку вечно сопливого и поминутно сметающего влагу из-под носа языком; Кольку, слишком шумного балбеса с мутным взглядом в рваной рубашке и разными башмаками, Наташку, с короткими, торчащими в стороны косицами и рейтузами до колен, вечно драную за косы, остальных шморгающих носом полусонных доходяг и молчу, что я могу для них сказать и зачем им это надобно. А воспиталка не унимается и торопит:

– Ну что ты паршивец, скромно притих, как глупости делать, так всех опередил, а признаваться в содеянном язык немеет! Говори скорее, дети кушать хотят, не тяни резину!

Я со страхом покосился в сторону Лизы и с удивлением отметил ее сочувствующий взгляд и ободряющие жесты, мол, не тушуйся, расскажи им то, что хотят, все равно ничего не поймут, да и дело с концом. И мне пришлось все без утайки выложить на суд общественности: хотели, так вот получайте. Потом нас рассадили на полдник, влили каждому в рот по ложке отвратного рыбьего жиру. Народ не сильно соблюдал этикета приема пищи, кто-то плевался, кто-то выпускал его через нос пузырями, а я проглотил – эта ложка мне показалась не такая отвратительная, как жизнь в этом дет.саду вот с такими воспиталками. Если сказать больше, эти тетки и дальше глумились над безответными подопечными, и совершали акты психологического насилия при проявлении позитивного индивидуализма в массах. Уж не хочется мне здесь приводить то, с какой изощренной изобретательностью выдумывались наказания стыдом, как в средневековье, в присутствии праздно шатающихся малолетних зрителей, здесь они с наслаждением совмещали искусство педагогики с ремеслом надзирателя детской колонии. Но, поразмыслив, я решил, что не в обиде на них, ведь их тоже, наверное, воспитывали в подобных дет.садах и такие же деспотичные, необдуманно скорые на расправу воспиталки чинили свой произвол над ними же, откуда им быть другими.

На следующий день Лизы не было. Ее перевели в другую группу. Я мог ее видеть только тогда, когда нас выводили на прогулку, но издали, поскольку за мною надзирали неподкупные стражи целомудрия. Потекли серые будни, какое-то время ощущалась пустота. Но пафосной трагической музыки в ушах не звучало, неизлечимой душевной травмой не терзался, и идти сдаваться в похоронное агентство мысли не приходило, поскольку фонтанирующая детскость и молодость долго задерживаться на одном событии не позволяла. Появляются новые интересы секреты, выдумки. С девочками были периоды перемирия, тогда наступала разрядка напряженности, и игры становились особо увлекательными, ведь они умеют напустить дыму, загадочности и таинственности в глаза на пустом месте, даже рот, порою, открываешь с замиранием сердца и остановкой дыхания, проникаясь сопричастностью к тайне. Но чаще, на поверку, после разгадывания их секретов и тайн, все оборачивалось обычным порожняком и энергия, затраченная на уламывание открыть их секреты, оборачивалась в пустую потраченным временем, хотя противная сторона, тут же пойманная с поличным, неотступно настаивала на своем исключительном мнении и тогда опять открываешь рот, но уже по другому поводу, от возмущения явным бесстыдным и бессовестным враньем.

Все эти споры и треволнения были тем же игровым процессом и являлись вещью в себе. В саду особых игрушек не было, да и те надломаны нами же, так что, если не включать воображение так и день тянется до бесконечности, пока родители не заберут. Поэтому придумывали себе развлечения сами, дурачились, стремясь обратить на себя общее внимание, и понарошку-всерьез спорили до хрипоты на темы, удававшиеся почерпнуть из взрослых источников.

## 5. Босиком по планете.

А до этого дет.сада у нас с мамой ничего не было. Так сложилось, была только одна работа и помещение, где она осуществлялась – оно же было нам и домом, где мы проживали. У Родины не хватало на всех жилья, а работы было вдоволь. Периодически становились на постой в каком-нибудь трущобном частном доме, в те времена почитай большинство своих домов были трущобные. Спали на полу, на старом матраце. По ночам к нам сбегались рыжие жучки, я думал это майские и принимался их ловить, но мама с отвращением предостерегла, что это тараканы и от них можно заболеть, тогда эти твари мне тоже становились противны.

Иногда к нам приезжала тетя Валя со своим сыном Толиком, моим двоюродным братом, мы почти одногодки. Тогда начиналось бурное веселье и ликование, мы скакали на хозяйском диване, визжали от радости, носились друг за другом, устраивали кавардак, за что неминуемо отгребали от взрослых по местам, природой вещей предназначенных, для воспитания нравственности, конечно если удастся поймать, но мы многострадальные знали: наказание заслужено честно и выдерживали все стойко как положенное. Зато вечером на ночь обязательно нас ждала сказка про злого бармалея, волка с лисицей или других зверушек, интересней историй невозможно было себе представить. Мы засыпали с надеждой, что тут же окажемся в нарисованном нам сказочном мире.