# Археологи

Вячеслав Викторович Ставецкий

“Археологи” – новый роман Вячеслава Ставецкого, прозаика, автора “Жизни А.Г.”, финалиста премий “Большая книга” и “Ясная Поляна”.

Жаркий, засушливый август, предположительно наши дни. Дикий и обманчиво безмятежный простор необъятной русской степи. По пустынным грунтовым дорогам мчится “Археобус”, пыльный фургон, в котором путешествует Команда – бригада из шести археологов, выполняющих задание некоей Конторы. Они – разведчики: им предстоит исследовать берега многочисленных оврагов и рек, в поисках мест, где некогда обитал человек. Но под напором некоторых грозных внешних событий их путешествие станет больше, чем просто экспедицией, и превратится для всех шестерых в трудную, а порой и опасную одиссею…

© Ставецкий В. В. I

© ООО «Издательство АСТ».

* * *

> Дремлетъ въ полѣ Ольгово хороброе гнѣздо.

> Далече залетѣло!


## Часть I. Степь

### Глава 1. «Археобус» и его команда

1

С некоторых пор, а именно с середины лета одна тысяча девятьсот примерно… (впрочем, без дат, без дат), по обширной равнине в северо-восточной части Турского края, в сухой звенящей степи, поросшей полынью, мятликом и сурепкой, странствует группа необычных существ. Вид их неопрятен и дик, взгляд глубоко посаженных глаз сумрачен, вороват, печень слегка увеличена в размерах вследствие регулярного употребления spiritus vini. Днем существа скитаются по степи, ночи проводят в зарослях, у костра, оглашая округу гортанными криками, а на рассвете продолжают свой путь, оставляя после себя обглоданные кости, клоки рыжеватой шерсти на кустах и наспех забросанные землей зловонные кучи. Кто же они? Уж не беглые ли это зэки из Турской исправительной колонии, столь печально знаменитой своими бесчеловечными порядками? Или, может, неизвестная науке разновидность гоминид, чудом уцелевшая в здешних дебрях? Нет! Это едут археологи, шурфовочная команда номер 13-б, согласно штатному расписанию Конторы, бесстрашный полевой десант, стоящий на страже науки, закона и просвещения. Их лица сосредоточены и суровы, густые древнерусские бороды колеблет знойный августовский ветерок. Через поля их несет темно-оливковый фургон УАЗ-452, могучий корабль степей, называемый в просторечии «буханкой». О фургоне стоит сказать подробнее, в нашей истории ему предстоит сыграть заметную роль. Над его правой передней фарой рукой неведомого шутника намалевано красное слово «Археобус». Название прижилось, в Конторе его давно уже только так и величают. В прошлом «Археобус», бывший когда-то армейской машиной, успел побывать на полях сражений одной забытой восточнославянской войны, ныне же он – старый почетный работник археологического фронта. За годы службы в Конторе он перевез по степи сотни трясущихся и ёкающих тел, тысячи ящиков тушенки и несчетное множество извлеченных из земли древнегреческих амфор и хазарских лощеных горшков. Рабочие настолько привязались к нему, что воспринимают его как члена команды и практически живое существо. Некоторые даже ласково говорят: товарищ «Археобус». Звучит почти как «многоуважаемый шкаф».

В «Археобусе» буднично пахнет пылью, каленым железом, немытыми мужицкими телами. На полу салона побрякивают лопаты, позвякивает алюминиевое ведро с пикетами, крашенными в белый цвет завхозом Пастернаком, постукивает на кочках оранжевый пластмассовый ящик с нивелиром. У задних дверей сложены сумки с вещами и продолговатые палатки в чехлах, покрытые, как и всё в салоне, толстым слоем пыли. Однако бóльшую его часть занимают свернутые в цилиндры матрасы и одеяла. Взятые с запасом, в расчете на холодные ночи в степи, эти одеяла, а пуще всего матрасы были для команды сущим наказанием, особенно в часы разъездов. Если одеяла вели себя относительно смирно, то матрасы были брыкливы и своенравны. Стоило запихнуть их в машину и проехать какие-нибудь полкилометра, как они теряли приданную им цилиндрическую форму и распрямлялись под самыми неожиданными углами, утыкаясь сидящим в физиономии и бока. Пассажиры были вынуждены поддерживать матрасы различными частями своих тел и голов. Сопротивление давалось непросто, учитывая брыкливость самой дороги и чрезвычайную узость стандартных уазовских откидных сидений, на которых и без того нелегко усидеть. Вот и сейчас матрасы успели захватить почти весь салон и постепенно распространяли свое влияние на кабину, отделенную от него невысокой металлической перегородкой.

Распирающий машину поролоновый натиск, а равно тряска и духота придают лицам экипажа драматическое выражение. За баранкой, хищно уставившись на дорогу, раскорячился Юра, водитель и повар экспедиции, тщедушный, краснорожий субъект лет пятидесяти, с седыми и несколько самонадеянными усами. Рядом покачивается Бобышев, командир экипажа, сорокадвухлетний малый с брюшком, толстым блокнотом под мышкой и физиономией добряка, каковым он и является в действительности. В салоне на откидных сиденьях трясутся рабочие, ударники археологического труда. Табунщиков Александр Александрович, пятидесяти трех лет, вдовец, коммунист, член партии с восемьдесят девятого года, натура вздорная, склочная и насмешливая, что, однако, не мешает ему быть душой и совестью коллектива. Василий Тарасович Жеребилов, пятидесяти семи лет, старинный знакомый, земляк и лошадиный тезка Табунщикова, составляющий, несмотря на это, почти полную его противоположность во всем, особенно в убеждениях, человек задумчивый, обстоятельный и хмурый. Володя, сорока пяти лет, музыкант-самоучка, философ, буддист, обладатель ужасающе неопрятной бороды и кроткой обаятельной улыбки, в которой, несмотря на плохие зубы, всегда с ослепительной ясностью отражаются его характер и душа. И наконец, Герман, студент-историк, чернявый, загорелый парень с волевым и проницательным лицом, двадцати двух лет, что делает его своего рода юнгой на борту этого сухопутного корабля. О каждом из них предстоит рассказать подробнее, а сейчас душную, позвякивающую тишину салона вдруг разрывает пронзительный крик…


– Тормози! Тормози! – завопил Табунщиков, увидев что-то в маленькое уазовское окошко.

Лихо скрыпнув колодками, «Археобус» осел и зарылся носом в землю. Все с ахами и руганью полетели со своих мест. Хрупкое равновесие между матрасами и членами экипажа было непоправимым образом нарушено.

Тут камера должна бы остановиться и подробнее показать их лица – застывшие, удивленные, искаженные как бы одной общей предсмертной судорогой. Раскрытая пасть Жеребилова и его же черная борода, резко хлынувшая вправо. Мясистая бородавка на щеке Табунщикова, с тремя длинными, жесткими, будто из проволоки сделанными волосинами. Слетевшие с Володи очки и его подслеповатые глаза, внимательно созерцающие этот полет. Озорной китайский прищур Германа перед его внезапным падением на Володю. Хорошенько вглядитесь в эти лица. Это наши герои. Они проживут с нами длинный ряд вечеров, в продолжение которых мы будем переворачивать страницы этой трагической книги. Они пройдут нелегкий путь по турским степям, где их будут подстерегать приключения и опасности, где пули, булыжники и остро отточенные сабли разбойников будут поминутно свистать над их бедовыми головами. Они найдут дорогу к новым себе, которые уже поджидают их на последней странице, в беспощадном пасмурном свете далекого октябрьского дня. Вгляделись? Почувствовали пробегающий вдоль позвоночника холодок? То-то же! В таком случае мы продолжаем.

– Чего орешь! – крикнул Юра, оправившись от испуга.

– Поворот на Алексеево проехали!

Сидевший на самом краю скамьи, Табунщиков пал первой жертвой своего крика. Кряхтя и распихивая матрасы, он с трудом выбирался из-под завалов.

– Зачем Алексеево? – отозвался Бобышев. – Нам ведь на Мокрую Тоню.

– Так короче! – простонал Табунщиков. – Я там в прошлом году с Бескудниковым копал. Там какая-то ферма еще на холме. Тут дорога напрямки, а которая через Тоню – в обход.

– Вечно все знаешь! – огрызнулся Юра. – Сейчас опять крутить будем!

Бобышев, однако, не поленился и достал из бардачка карту. Джипиэсу он не доверял – тот постоянно водил их по степи самыми замысловатыми путями. Навигация составляла, пожалуй, главную проблему экспедиции. Спутниковые метки в Конторе расставили как попало, подъезды к ним обозначили еще хуже, и дорога от шурфа к шурфу занимала иногда более часа, хотя по прямой между ними могло быть всего несколько километров.

– Володя, это ваша рука? – спросил Герман, нащупывая что-то в общем смешении.

– Не знаю, может, и моя. Хотя, кажется, нет, мои обе на месте.

– Отдай ногу! Кому говорю, отдай! – требовал Табунщиков, пихая Жеребилова.

– Да не держу я твою ногу!

– А, это штатив. Прощенья просим. Мне показалось, кто-то наступил.

– С чего ты взял, что эта та самая дорога? Тут все повороты на одно лицо.

– Она! Она! Точно говорю. Вон еще труба из насыпи торчит, мы ее в прошлом году проезжали.

– Мало ли здесь труб.

– Я вам ничего не отдавил? – беспокоился Герман. – Мне кажется, я очень больно на вас упал. Для вас то есть.

– Вроде бы нет. Может, совсем чуть-чуть. Но это терпимо.

– Да, – пробормотал Бобышев. – Через Алексеево действительно будет короче. Сдай-ка назад, Юра.

– Смотри, Андрей Алексеич, – проворчал Юра, дергая рычаг. – В прошлый раз тоже «короче» было, а сколько потом петляли. Увязнем сейчас где-нибудь в грязи.

– Ничего, там дорога сухая, попробуем. Команда живая?

– Живая! Живая! – с натугой откликнулась команда, и «Археобус» снова тронулся в путь.

2

Вот уже третью неделю археологи скитались по степи, постоянно сверяясь с картой района, специально составленной для этой поездки. На карте этой россыпью красных точек были обозначены места, где предстояло заложить шурфы. Часть из них, сравнительно небольшая, была уже помечена крестами. Некоторые точки располагались на вершинах холмов, другие в низинах, и также и «Археобус» – то взмывал в поднебесье, то ухал куда-нибудь в овраг, заставляя своих пассажиров испытывать нешуточные перегрузки.

Задача перед ними стояла самая прозаическая, и пусть читатель, поспешивший представить себе заветный сундук, доверху набитый золотыми червонцами, или поиски древней столицы, описанной античным географом, заранее умерит свой аппетит. Все столицы давно найдены, дорогой читатель, а сокровищ и вовсе не существует в природе. Во всяком случае, никто из тех, кто трясся в пыльном чреве «Археобуса», о сокровищах не помышлял. Они были простыми разведчиками, а не искателями кладов. Вся их работа была – отыскивать точки, отмеченные на карте, копать в этом месте неглубокие ямы, гордо именуемые шурфами, фотографировать их, делать краткие заметки о культурном слое, если таковой имелся, и ехать дальше, отбиваясь, елико возможно, от вездесущих полчищ комаров. Орудиями их труда были по преимуществу штыковая лопата и геодезическая рейка, а не те кисточка и нож, которые связаны, в представлении многих, с ремеслом археолога. Оставляя за собой кучи перекопанной земли, они двигались на север, к Жахову, конечной точке их маршрута, где уже грезились команде мировая отвальная, горячий душ в придорожной гостинице и долгожданное возвращение домой.

Их экспедиция была связана с теми масштабными событиями, которые уже в недалеком будущем обещали преобразить эту холмистую равнину. Через какой-нибудь год здесь должна была пролечь большая нефтеносная магистраль, крупнейшая на юго-западе страны. Ей предстояло соединить промышленный Турск и открытое недавно на севере края Салтовское месторождение, также принадлежащее к числу крупнейших. Магистраль эту уже прозвали в шутку Великой трубой, вероятно, в связи с грандиозными надеждами, которые возлагали на нее турские патриоты. Совсем скоро сюда должны были наползти экскаваторы, бульдозеры и самосвалы и начать свою грохочущую возню, приготовляя траншею для укладки Великой трубы. Им надлежало проделать и другую работу, ведь кроме самой магистрали здесь, в этих пустынных пока местах, должны были появиться наливные и перекачивающие станции, крупная нефтебаза и разветвленная сеть вспомогательных дорог.

Все это, разумеется, обещало не лучшим образом сказаться на первозданном облике степи. Грядущее нашествие техники угрожало редкой степной растительности, в том числе таким уникальным видам, как ковыль золотистый, небольшие островки которого еще сохраняются на каменистых пустошах вдоль южной границы Са́лтовского кряжа. Оно угрожало многим видам животных и птиц, из которых несколько, такие, например, как колпица и сайгак, давно причислены к скорбному племени исчезающих. Экологи уже били в набат и писали письма во все инстанции, выражая глубокую озабоченность и неподдельную тревогу, но сделать, как водится, ничего не могли.

Грозило стальное нашествие и тем следам минувших эпох, которые сокрыты в этой многое повидавшей земле. Только за последние три тысячи лет через эти степи прошли десятки народов, от скифов, сарматов и киммерийцев до половцев и турок, от которых край, собственно, и получил свое название. Народы эти постоянно дрались, перемещались с места на место, строили деревни и города, бросали их, спасаясь от засухи, нашествий и эпидемий, снова строили, из-за чего земли края были буквально нафаршированы разного рода селищами, стоянками, городищами и прочими объектами культурного наследия. Случалось, в ходе одной только разведки где-нибудь под Салантырем обнаруживали целых три таких поселения – одно совсем архаичное, нижнего палеолита, одно греческое, времен Боспорского царства, и одно средневековое, эпохи упадка Хазарского каганата. Но если ковыль золотистый спасти было никак нельзя, то покойных греков и неандертальцев защищал Закон.

В былые, не такие, впрочем, давние времена церемоний никто не разводил. Экскаватор, мирно попыхивающий трубой, скажем, на окраине Турска, запросто мог вывернуть из земли какого-нибудь печенежского вождя, в ржавой кольчуге и шишаке, густо усыпанном каменьями. Тут, конечно, случались презабавные пантомимы. Водитель, этакий простоватый Мыкола (улыбка вся в дырьях, к губе прилипла тлеющая папироска), в изумлении выглядывал за окно, а стоявший поблизости бригадир, распахнув рот не хуже покойного печенега, изрекал, на правах комментария, какое-нибудь забористое словцо. К помощи ученых в таких ситуациях прибегали редко. Дабы не создавать себе лишних хлопот, вождя по-тихому укладывали обратно, а шишак и иные ценности, буде таковые имелись, относили на ближайший рынок, после чего вся бригада загадочным для начальства образом уходила в запой. По счастию, предел этому варварству положили законодатели. С некоторых пор в Турском крае, как, собственно, и повсюду, даже столб электрический поставить было нельзя, не получив прежде разрешения археологов. Археология эта, впрочем, была самого примитивного свойства. Просто приезжали на место несколько бородатых мужчин, выкапывали шурф, то есть прямоугольную яму метр на два, заглядывали туда, роняя сигаретный пепел, чесали в затылках, снова заглядывали, убеждались, что половцев и печенегов нет, после чего давали добро на установку столба. Если же половцы все-таки обнаруживались, столб надлежало перенести в другое место или оплатить археологам полноценные раскопки, дабы все древности были заблаговременно изъяты из земли. Раскопки эти, сообразно с хитрою статьею закона, оплачивал несчастный землевладелец. Тем, собственно, и кормилась Контора и с полдюжины ей подобных. Они брали подряды на проведение экспертизы и рассылали бригады разведчиков в города и веси, где исходящие злобой застройщики месяцами ждали от них заветного разрешения. Одной из таких бригад и была команда «Археобуса». Им предстояло проехать через весь Турский край, закладывая шурфы в тех точках маршрута, где в древности мог обитать человек. Располагались эти точки в основном по берегам рек, а также оврагов, связанных в прошлом с речной системой. Человек всегда предпочитал селиться поближе к воде, ну а там, где он хоть немного пожил, что-нибудь да остается – если не руины жилищ, то по крайней мере обглоданная кость или осколок разбитого горшка. Именно такие следы и искала команда под началом Бобышева. Задача это была непростая и даже по-своему грандиозная. Ведь оврагов и рек на пути укладки Великой трубы было столь же великое множество. Кое-где места, отмеченные на карте, были сравнительно легко доступны, к другим же следовало продираться сквозь заросли и болота, отыскивать путь в лабиринте разбитых и чрезвычайно запутанных грунтовых дорог. Жизнь при этом приходилось вести самую цыганскую, кочевую, в постоянной заботе о приготовлении пищи, питьевой воде и подходящем месте для ночлега.

В середине июля, снаряжая команду в поход, в Конторе предположили, что вернутся они никак не раньше начала сентября. И это – если не грянут затяжные дожди, которые, случалось, на целые недели задерживали разведчиков в степи.

3

Начиная со второй недели их путь пролегал, большей частью, по глухим местам – по той сравнительно мало освоенной части Турского края, что простирается к северу и востоку от его столицы. Область эта чрезвычайно обширна и тянется, в виде трапеции, до гористой цепи, носящей название Салтовского кряжа, у подножия которой найдено нефтяное месторождение. Сюда с некоторым нажимом можно было бы втиснуть среднее европейское государство, такое, например, как Дания, однако населена эта область довольно скудно. На огромном расстоянии между Жаховом (крайней северной ее точкой) и Турском (крайней южной) разбросаны в основном лишь небольшие села и хутора, затерянные среди топей, редких лесов и выжженных солнцем пустошей. Села эти внезапно вырастали перед фургоном, как бы порожденные жарким степным маревом, и так же внезапно валились куда-то в пустоту; Пышкино, Колодези, Чебуреки, Петушья Балка, Черешня, Быдлищи – мелькали чудны́е названия на табличках, едва ли кому-то известные за пределами этой обширнейшей ultima thule. Некоторые из них были совсем маленькие, шапкой накрыть, так что отъедешь чуть подальше – и как будто не было их в помине. При этом дорожная сеть была развита здесь довольно слабо, мосты и переправы редки, и сообщение многих из этих сел с Большой землей и друг другом было весьма затруднено. В некоторых местах жители месяцами не видели приезжих. В Гнилуше, крошечной деревушке, притулившейся на берегу одноименной речки, команда застала древнего деда, который сидел, созерцая улицу, в настежь распахнутом нужнике. Запираться не было необходимости – в Гнилуше дед остался один и гостей не видел, по меньшей мере, с прошлого года. Въезд «Археобуса» на деревенскую улицу произвел на последнего гнилушанина исключительно сильное впечатление. Придерживая штаны, дед догнал археологов на окраине, где те закладывали шурф, и едва не пал перед ними ниц. Поминутно заходясь в мелкой тряске от радости и волнения, он долго расспрашивал их о событиях внешнего мира, кажется, немало удивленный тем, что этот внешний мир по-прежнему существует, настойчиво зазывал их в гости («Жить, жить, мужички! Насовсем! Хоть всю деревню берите!»), соблазняя громадными тыквами, которые будто бы росли у него в огороде, а после, утирая слезы, ушел в закат, к веренице домов, окна которых – все, кроме одного – были заколочены или забраны ставнями. Вскоре он явился снова, волоча за собой тыкву, и в самом деле огромную, размером с советский ламповый телевизор, но археологов уже не застал. На берегу Гнилуши была видна только насыпь от закопанного шурфа, загадочная, будто след, оставленный кораблем пришельцев.

Здесь, в краю незапертых нужников, разруха стояла такая, что удивлялся даже бывалый Табунщиков, который колесил по раскопкам уже десятый год подряд. Колхозы и фермерские хозяйства, на которых некогда держалась местная экономика (словечко, не всякому здесь понятное), почти повсеместно лежали во прахе, растащенные до гвоздей и досок включительно. Огороды зачастую были единственным средством прокормления стариков, а иногда и целых семейств из числа беднейших. Шабашки с выездом в ближайшие города (местная разновидность гастарбайтерства) считались занятием почетным и едва ли не респектабельным; когда мужики возвращались с деньгами, встречали их торжественно, всем селом, с баяном, хлебом-солью и запотевшей рюмкой на подносе, как благодетелей и кормильцев. Пресловутая поллитра была наиболее ходовым платежным средством, ввиду хронического отсутствия всяких других. На задах закрывшихся школ и полицейских участков пасли скотину и сажали картофель, и дети учились читать, разбирая буквы на линялых вывесках с названиями этих учреждений. Дома, заборы и мостовые пребывали в состоянии диком и фантастическом, достойные кисти Босха и Брейгеля Старшего. Иной раз, заехав в какую-нибудь деревню, археологи торопились поскорее убраться из нее, до того гнетущее впечатление она производила. Впечатление это еще усугублялось некоторыми сопутствующими событиями, в стране и самом Турском крае, о которых будет подробно сказано в своем месте. А пока – последуем дальше за «Археобусом», который уже успел отдалиться на порядочное расстояние и катит себе, обратившись в жука, по желтому петляющему проселку…

4

Впрочем, куда чаще Бобышев и команда бывали в местах, вовсе лишенных следов пребывания человека. На просторах турской степи существуют обширные участки, где можно без устали шагать целый день и нигде не встретить даже привычной взгляду линии электропередачи. Лишь изредка отпечаток тракторной гусеницы, лужица машинного масла или распаханное поле намекают на близость цивилизации. Но и та часто сводится к сараю, в котором стоит этот трактор, да ветхому домику, где живет стареющий фермер и его молчаливая, высушенная солнцем и многолетним одиночеством жена.

Именно такой была местность между Алексеево и Мокрой Тоней, где археологи заложили новую пару шурфов. Вокруг лежали только скучные невозделанные поля, так называемые залежи, пересеченные неглубокими балками и зарослями терновника. Лишь в самой дали, на холме, виднелась крохотная ферма, состоящая из полудюжины зданий и загадочной, слабо мерцающей на солнце тупоконечной башенки. Команда расположилась на краю широкого оврага, на дне и склонах которого сохранились островки байрачного леса. Выше, за оврагом, лес соединялся с лиственной рощей, по сторонам которой и были выбраны места для шурфовки.

Табунщиков с Жеребиловым стояли ближе к обрыву, на слегка наклонной задернованной площадке. Всякий раз, когда шурфов по плану предполагалось два, а не четыре, Табунщиков и Жеребилов оказывались в паре – это уж как-то само повелось, хотя менее подходящих друг другу людей и придумать было нельзя. Вместе они представляли собой своего рода инь и янь экспедиции, те самые противоположности, без борьбы и единства которых не обходится ни один коллектив. Начать хотя бы с того, что Табунщиков, как мы уже заметили выше, был ярым коммунистом и чуть ли не большевиком, Жеребилов же составлял, так сказать, правоконсервативное крыло экспедиции. Табунщиков был шумен и говорлив, тогда как Жеребилов за целый день выдавливал из себя от силы несколько слов, да и то исключительно для того, чтобы не показаться товарищам совсем уж неразговорчивым бирюком. Табунщиков терпеть не мог всякую работу вообще, а копание земли в особенности. Напротив, Жеребилов, кажется, находил в этом главное удовольствие жизни. Взаимное притяжение их было вызвано разными причинами. Во-первых, в команде они были самыми возрастными, а возраст, как известно, сближает людей сильнее, нежели сходство характеров и убеждений. Во-вторых, в отличие от остальных членов команды, происходивших из разных мест, Табунщиков и Жеребилов были земляками и почти соседями. Родом они были из большого села Пролетарское, что неподалеку от Турска, где проживали и поныне, на разных сторонах одной неширокой улицы, и хотя общались мало, знали друг друга чуть ли не с детства. Вероятно, по-своему способствовало сближению и некоторое сродство фамилий. В команде сложилась шутливая теория, согласно которой Табунщиков и Жеребилов были разлученными в детстве братьями-близнецами: якобы родители нарочно дали им похожие фамилии, чтобы впоследствии они могли найти друг друга по этой подсказке. Слова о братьях-близнецах были шутливыми лишь отчасти – Табунщиков и Жеребилов и в самом деле походили друг на друга внешне. В сущности, каждый из них по-своему воплощал собой один и тот же тип русского мужика патриархальных времен, этакого крестьянина, вставшего от сохи: оба были высоки ростом и непомерно широки в плечах (Жеребилов, впрочем, пошире и повыше), но при этом как бы согнуты от трудов, оба наделены крупными, угловатыми чертами лица, грубостью формовки напоминающими о топоре, которым их вытесывали, и замечательно длинными и густыми, хаотически растущими бородами. Только у Табунщикова борода была рыжеватая, а у Жеребилова черная, да первый походил, скорее, на Льва Толстого, сильно изнуренного хлебопашеством, а второй на Илью Муромца с известной картины Васнецова.

Табунщиков стоял, опираясь на лопату, и равнодушно смотрел, как Жеребилов орудует внизу. Действуя в паре, мужики работали посменно: первый прокапывал землю на штык в глубину, второй выгребал ее совковой лопатой, после чего пласт зачищали и фотографировали. На следующем штыке менялись местами. Так копали до самого материка, то есть уровня глины или песка, на котором исследование, собственно, и заканчивалось. Ниже лежали слои, сформированные до появления homo sapiens, а в эту область археологи уже не совались. Материк начинался где на втором штыке, а где и на десятом, так что предсказать глубину шурфа никогда было нельзя.

Лопата, на которую опирался Табунщиков, заслуживает отдельного внимания. Была она не конторская, а его собственная и уже не первый год кочевала с ним по раскопкам. На черенке даже имелась надпись, вытравленная чем-то химическим – «Табунщиков А. А.» (адрес и номер телефона такие-то). Лопата была необычная – титановая, еще советского производства. Табунщиков страшно ею гордился и каждому встречному показывал год, оттиснутый на тыльной стороне наконечника – 1982.

– И до сих пор как новенькая! – хвастался он. – Хоть бы трещинка на ней какая, хоть бы погнулась чуть-чуть. Космическая технология, о как!

Он утверждал, что эта лопата является свидетельством несокрушимости советского строя, его устремленности в будущее, где каждая вещь, не исключая и человека, неизбежно обретет бессмертие.

– Так Союз же рухнул, – с улыбкой замечал Бобышев.

– Во-первых, не рухнул, а встал на паузу, – отвечал Табунщиков назидательно. – А во-вторых советская власть воплощена не только в партии и конституции, но и в вещах, которые она оставила на земле! Что хочешь возьми, на всем печать качества, долговечности – от сталинских домов до обыкновенного гвоздя. А потому что по ГОСТу делалось, на совесть! Предметы эти хранят в себе душу советской власти. На них, как на точках опоры, она однажды снова воздвигнется. Да одной этой лопатой Беломорско-Балтийский канал выкопать можно!

– Вот ты и будешь копать, – ехидничал Жеребилов. – Только робу на тебя сперва наденут. Полосатую!

– Молчи, стерва! – огрызался Табунщиков.

При всяком удобном случае он принимался тешить свою «девочку», как ее называл: очищал ножичком от земли, правил напильничком, полировал суконной тряпочкой, хранившейся у него в особом нагрудном кармашке. Он даже спал с ней, в буквальном смысле – прятал на ночь в палатку, что в свое время породило в команде целую серию непристойных шуток. Стоило ему взглянуть на лопату, как лик его моментально светлел, настроение улучшалось, а на губах загоралась нежнейшая отроческая улыбка.

Но сейчас ничто не радовало Табунщикова, даже его космическая лопата. Какая-то невеселая мысль, будто муха, ползла по его лицу, и была она, как муха, проста и неказиста: смесь скуки, стариковской брюзгливости и вековечной русской тоски. Выражение это часто возникало у него доро́гой. В первые дни Табунщиков, как и всегда в начале экспедиции, много смеялся, шутил и чуть ли не болтал ногами, как школьник, отпущенный на вакации; но чем дальше они продвигались на север края, минуя бедные, лежащие в запустении, а то и вовсе заброшенные селения, тем мрачнее и язвительнее он становился.

– Видал, чем эта развалюха крыта? – спросил он наконец, задумчиво усмехаясь чему-то.

– Это которая? – вскинул голову Жеребилов.

– Которую проезжали. Которая на повороте в Долгий Лиман, за кафешкой сразу.

– Нет, не видал.

Жеребилов остановился и счистил со штыка налипшую землю. Одет он был, как и все, кроме Бобышева и Юры, в простенький армейский камуфляж. В экспедициях, особенно продолжительных, так одевается большинство рабочих, и вовсе не в память о срочной службе. В нашем воинственном отечестве камуфляж представляет собой самую массовую, дешевую и вместе с тем самую прочную и удобную форму полевой одежды. Покупают такую форму в военторге или на рынке и носят потом годами, не желая лучшего и только штопая иногда. У Жеребилова и Табунщикова были именно такие камуфляжи – поношенные, выгоревшие на солнце и уже заштопанные местами.

– Жестянками! – Табунщиков мрачно хохотнул. – Обыкновенными расплющенными банками из-под тушенки. Вместо черепицы! А я еще смотрю и думаю – что это на солнце блестит, вроде как чешуя? И уложена точно так же внахлест, жестянка к жестянке, ну прямо симметрия! Я так и вижу, как всё почтенное семейство эти банки по мусоркам собирает, а потом плющит во дворе. И мальчонка, трехлеток, сопли до пуза свисают, ножонкой скляночку топчет, усердствует – радуется, что тяте помогает! А бельишко, бельишко – ты видел? Которое сушится во дворе. Все цветастое, драное, в дырьях – я бы скорее со стыда умер, чем такое повесил. И обязательно китайское махровое полотенце с тигром, которые на трассе продают. Здесь такое в каждом дворе висит. Да ведь ничего пошлее представить нельзя…

Табунщиков угрюмо замолчал. Рядом с его ногами падали россыпи влажной земли. Здоровенные жеребиловские плечи ходили ходуном: грунт на пригорке был плотный, каменистый, пронизанный корнями, и Жеребилов то и дело что-то подрубал, с силой опуская штык под прямым углом.

– Куда ни глянь – всюду грязь, скотство, невежество, тупость! – продолжил Табунщиков, распаляясь. – И ладно бы сами от того страдали – ничего, ни в одном глазу! За естественное состояние принимают. Позавчера в Парщиково – стою, копаю шурф. А там стадо коров по склону ползет – видел, может, издали, рыжие с пятнами? Подходит ко мне пастух, сухой, усатый такой мужик, садится, закурил. Разговорились. Господи, какие он вещи рассказывает! Говорит, у них молодежь – вот эти вот бычки малолетние, у которых майка от напора мускулов лопается – избивает всякого, кто не из их деревни! Чуть только заедет кто, в магазин завернет али просто с дороги собьется, так сразу в сторонку отведут, обступят и давай лупить! Особенно городских. Со злостью бьют, не так, как прежде. Веришь, это собственные его слова – не так, как прежде. Раньше, стало быть, нежнее били, душевнее. Совсем озверели от водки и от безделья! Нет, что ни говори – кончилась Россия!

– Сашка, я тебя умоляю…

– Или вот я, например, – Табунщиков, как это часто у него бывало, без всякой видимой связи перевел разговор на себя. – Ты мне скажи, почему я, человек с высшим образованием, учитель с двадцатилетним стажем, должен на старости лет землю копать, а? В каких это законах написано? В каких хартиях, я тебя спрашиваю?

– Не хочешь, так и не копай, – буркнул Жеребилов.

– А я тебе отвечу! Я тебе не стану про больную сестру и безногую тещу рассказывать, и про зарплаты школьные тоже не стану. Причина не в этом! А потому что сейчас испачкаться в земле – единственный способ не испачкаться в чем похуже! У одних руки в крови, у других в дерьме. В крови мажутся, в дерьме отмывают. Или наоборот – кому какая субстанция больше по вкусу…

– Все! – перекинув лопату через борт, Жеребилов выпрыгнул из шурфа. – Можешь выгребать.

Табунщиков без энтузиазма посмотрел вниз, как если бы увиденное могло повлиять на его решение.

– Эх, мама, роди меня обратно, – вздохнул он с тоской, подтянул сползающие штаны и полез в яму.

5

У Германа и Володи, стоявших с другой стороны рощи, дело шло веселее – здесь и корней было поменьше, и грунт не такой каменистый. Лужайка, на которой был заложен шурф, соседствовала с обширным полем, отделенная от него грунтовой дорогой. Поле это когда-то возделывали, а потом забросили; над бугристой поверхностью поднималась невысокая степная растительность. По полю бродил Бобышев и высматривал в траве подъемный материал. Дело это было совсем не обязательное: Контора лишь рекомендовала осматривать пашни в непосредственной близости от места закладки шурфов. Бобышев был одним из немногих, кто этой рекомендации следовал, и притом вовсе не из служебного рвения. Поиск подъемки доставлял ему чисто охотничье удовольствие, сходное, вероятно, с тем, что испытывает заядлый грибник. Там, где в древности находилось человеческое поселение или стоянка, плугом иногда выносит на поверхность осколки керамики, монеты, кремневые отщепы и другие подобные артефакты. Особенно хорошо они становятся видны после сильных дождей. Артефакты эти полагалось собирать, а сами места отмечать на карте. Пока Бобышеву ничего не попадалось, но он продолжал терпеливо ходить, перескакивая через неглубокие борозды – следы прошлогодней вспашки. В отдалении поблескивала на солнце ребристая крыша «Археобуса».

Герман стоял над шурфом, дожидаясь своей очереди. Черенок лопаты, на которую он опирался, подобно Табунщикову, был покрыт ножевыми зарубками, по числу уже вырытых шурфов. Надо заметить, археологи вообще довольно бесцеремонно обходятся с лопатами, особенно в долговременных экспедициях, где к тому располагает избыток досуга – вырезают на них свои имена и похабные словечки, покрывают целыми орнаментами и рисунками самого непристойного содержания. Завхоз Пастернак, который заведовал конторским инвентарем, смотрел на эти художества сквозь пальцы – мол, и так им, болезным, в степи нелегко приходится, пусть хоть на лопатах душу отведут. Бобышев в шутку утверждал, что лопата для археолога – своего рода сублимация женщины (очевидно, не совсем верно употребляя это ученое слово). Якобы через нее – прежде всего, конечно, в процессе копания, но и в таких художествах тоже – высвобождается излишек той энергии, которой в отсутствие настоящих женщин деться попросту некуда. Не беремся судить, так ли это, но Табунщиков со своей титановой «девочкой» служил весьма убедительным подтверждением этой теории.

Герман был высок и худощав, но в просторном и мешковатом хаки казался крупнее себя настоящего. Волосы его, темные и взъерошенные, переходили в бородку, короткую, блестящую и почти черную. Взгляд его также был черен и блестящ, особенно когда Герман бывал задумчив, что случалось с ним довольно часто. Так и сейчас, слушая рассказ Володи, он задумался над чем-то и не заметил, как тот закончил прокапывать третий штык.

– Давайте сменю, – сказал он, спохватившись.

Володя с сомнением поглядел вниз.

– Нет. Я его лучше и выберу сам, а потом ты уже сразу на штык пройдешь.

Он отложил штыковую лопату, взял совковую и стал выбрасывать землю. Володе легче было говорить, работая. Бездействуя, он обычно смущался. Володя вообще был застенчив – не той краснеющей, запинающейся застенчивостью, которая свойственна замкнутым и просто неуверенным в себе людям, а мягкой и почти детской, что ему даже и шло, ведь характер у него был соответствующий. Работа его раскрепощала. Иногда, рассказывая что-нибудь, он увлекался настолько, что прокапывал шурф целиком, несмотря на германовы протесты. Между ними, к слову, тоже было некоторое внешнее сходство. Володя вполне мог сойти за Германа двадцать лет спустя, только чуть рябоватого и раньше времени состарившегося Германа, сильно злоупотребляющего сладостями, а иногда, увы, и алкоголем.

Володя рассказывал о Восьми потерянных ступах – комплексе буддийских культовых сооружений на Алтае, разрушенных большевиками в двадцатые годы. Он мечтал когда-нибудь отправиться на поиски этих ступ. Ведь где-то, по его убеждению, должны были сохраниться их обломки или, по крайней мере, прах. Володя надеялся отыскать эти обломки и воздвигнуть из них новую ступу.

– Как можно отыскать прах? – усомнился Герман.

– Можно, – подумав, ответил Володя. – Прах можно почувствовать. Вон, посмотри, как Андрей ищет подъемку. Сейчас там нет ничего, вот он и кружит без толку, хотя и сам уже чувствует, что ничего нет. Но если что-нибудь попадается – обращал внимание? Ведь он как будто заранее знает, где лежит каждый черепок.

И действительно, Герман замечал: если на пашне встречалась подъемка (чаще всего керамика), Бобышев двигался так, словно предчувствовал, где ее следует искать. В его движениях не было неуверенности. Проворно перескакивая с кочки на кочку, он быстро поднимал что-то с земли, деловито осматривал и прятал в карман.

– Когда долго привыкаешь что-то искать, начинаешь чувствовать с этим предметом связь. Он как бы подает тебе сигнал: я есть, я существую. Найди меня! У тебя возникает с ним общее поле. Ведь об этом нам, по сути, и физика говорит: все частицы в мире посылают друг другу сигнал. Такие бесконечные маленькие пульсации. А человек тоже часть физического мира…

– Когда отправитесь на поиски, возьмете меня с собой? Вы знаете, я к походам привычный. И в тех краях всегда мечтал побывать.

– Взять-то можно… – сказал Володя уклончиво. – Да ведь толку в таких поисках не будет, если только из любопытства. Тут обязательно вера нужна.

– А правда, что буддийская ступа – это что-то вроде каменной антенны, настроенной на прием сигнала из космоса? Духовной энергии, так сказать.

– Не совсем так, конечно, – Володя рассмеялся. – Но такое объяснение тоже возможно. В каком-то смысле все культовые сооружения являются такими антеннами. Что ступа, что колокольня, что минарет. И, может быть, не только культовые.

– Тогда, возможно, и сталинские высотки тоже? Мне всегда казалось – в них есть какая-то устремленность в космос.

– О! А ведь и правда. Недаром на них звезды!

У Володи была удивительная судьба. Глянув на этого робкого очкарика в пыльном залатанном камуфляже, мало кто мог вообразить, что была у него когда-то совсем другая жизнь, ничуть не похожая на ту тряскую, кочевую, которую он вел сейчас. Что плечи его привыкли носить более приличный костюм, а глаза, ныне скромно чернеющие за стеклами очков, созерцали когда-то не голую турскую степь, а чистые и ухоженные европейские ландшафты.

В недалеком прошлом был Володя никакой не археолог и тем более не простой рабочий, а лингвист-переводчик, с отличием окончивший Турский университет, индолог, знаток, и довольно редкий, древних буддийских текстов, в особенности Суттанты-питаки, а еще бард, поэт-музыкант, не слишком известный, даже и в пределах Турска, но, во всяком случае, не лишенный дарования – из тех, что собирают крохотные зальцы в пятьдесят человек, но не жаждут большего, ибо от природы не тщеславны и радуются этим зальцам так же искренне, как иные любимцы публики – стотысячным площадям. Многому находилось место в жизни Володи, и всё в ней было слажено и определено. Пять дней в неделю он преподавал, переводил для одного маленького, но уважаемого столичного издательства, специализирующегося на восточной литературе, носил недорогие, но добротные и щеголеватые пиджаки, неумело флиртовал со студентками, которые хихикали ему вслед, когда он, подслеповатый, смущенный, проходил по коридору с пухлым томом под мышкой, а по выходным надевал рубашку с блестками, брал кофр с гитарой и отправлялся в клуб на окраине, где вечный мрак и сигаретный дым, летящий к незримому потолку. Герман в этом клубе бывал и смутно запомнил Володю – прежнего. Тот сидел на сцене, в снопе неяркого света, и пел, обнимая гитару, какую-то нехитрую балладу собственного сочинения – что-то про душу-странницу и мудрого Шакьямуни, пришедшего спасти всех людей на земле.

Тогда же, в университетскую пору, Володя некоторое время жил во Франции, совершенствовал свои познания, а затем и сам читал лекции в парижском Institut Oriental. Воспоминание о том времени вызывало на его лице как бы легкую мечтательную дымку. Именно там, во Франции, Володя принял буддизм, о чем всегда сообщал как будто вскользь, почти небрежно, но так, что слушатель понимал: речь идет о самом важном событии в его жизни. Произошло это не где-нибудь, а в известной Деревне Слив, что в Дордони, маленьком живописном монастыре, основанном монахами из Вьетнама. К этому шагу Володя склонялся давно, с той поры, как посвятил себя изучению священных буддийских текстов, но только там, среди лавандовых пейзажей, окружающих монастырь, почувствовал в себе «первую настоящую пульсацию дхармы». Посвящение он принял от самого Тит Нат Ханя, знаменитого гуру и настоятеля монастыря, тогда уже совсем дряхлого старика. Под стук ритуальных колотушек тот срезал с его головы прядь волос и легонько ткнул пальцами в лоб – как будто перекрестил…

Все это Володя вспоминал сейчас как почти уже и не бывшее, а если бывшее, то не с ним, с долей обреченной ностальгии. На вопрос же о своей дальнейшей судьбе лишь печально отводил глаза. Люди, знавшие его ближе, утверждали, что позднее, уже по возвращении в Россию, он пережил какую-то любовную драму, из-за которой и начала рушиться его прежняя устоявшаяся жизнь. Утверждали также, что Володя запил, запил вполне натурально, по-русски, несмотря на торжественные обеты, принесенные им под стук бамбуковых колотушек. Что тянулся этот период долго, несколько лет, и за это время он потерял место на кафедре и в издательстве, и вообще многое из прежнего – растерял… В эту же пору, по словам володиных знакомых, его изгнали из клуба, где будто бы случилась с его участием какая-то пьяная история. Герману весть о володином пьянстве казалась почти невероятной – до того трудно было в это поверить, глядя на его кроткое и умное лицо. И все же он допускал, что это правда. Быть может, потому, что иногда в рассказе Володи смутно мелькала тень какой-то женщины, очевидно возлюбленной, которая – так чувствовалось из рассказа – его не то бросила, не то предала… Как бы там ни было, а та, прежняя жизнь куда-то отхлынула, откачнулась, и Володя почему-то не мог или не хотел ее вернуть. Возможно, просто смирился с новым своим положением и даже (кто знает) счел его более подходящим для себя с точки зрения дхармы. Долгое время он бесцельно дрейфовал по жизни, перебивался случайными заработками, иногда, как сам признавался, даже играл на гитаре в подземных переходах. Именно тогда один знакомый, работавший в Конторе бригадиром, предложил ему место рабочего в экспедиции. Так Володя, знаток пали и санскрита, новообращенный буддист, принявший посвящение от самого Тит Нат Ханя, нашел дорогу в археологи. Поначалу работа в поле давалась ему нелегко, но постепенно он втянулся, привык и даже полюбил эти скитания по степи, эту жизнь под открытым небом и бессонные ночи у костра. Теперь же, спустя время, свыкся с нею настолько, что никто вокруг, наверно, и сам Володя, уже не мог представить его иначе, как одетым в этот пыльный залатанный камуфляж.

6

Впрочем, какой бы невероятной, на иной взгляд, ни казалась история Володи, лингвиста, ставшего землекопом, в мире, к которому он ныне принадлежал, она не была чем-то из ряда вон выходящим. Среди археологов вообще хватает случайных людей, никак прежде не связанных с этой кочевою профессией и занесенных сюда как бы порывом жизненного ветра. В представлении большинства людей, от нее далеких, на раскопки попадают исключительно студенты и выпускники исторических факультетов, где будто бы годами учат этому сложному ремеслу. Но действительность, по крайней мере в России, где границы многих профессий условны и при должном старании легко проницаемы, куда прозаичнее: сюда приходит всяк, кто умеет держать лопату в руках. Здесь можно встретить химика и экономиста, пожарного и моряка дальнего плавания, инженера и зоотехника, а также (и главным образом) человека без всякого специального образования. Здесь убеленный сединами академик, покряхтывая, копает землю в обществе бывшего уголовника, который, сидя на корта́х и посасывая сигаретку, с блаженным прищуром рассказывает ему о своем тюремном прошлом. Здесь щуплый филолог, тушуясь, работает в паре с отставным военным, который, вспомнив былое и приосанившись эдак по-офицерски, учит салагу правильно обращаться с шанцевым инструментом. Здесь магистр философских наук, выглянув из шурфа, о чем-то яростно спорит с неудавшимся фольклористом. Это не шутка: добрая половина тех, кто носит гордое прозвание археологов, никогда не держала в руках учебник истории, за исключением, пожалуй, школьного. Все они, подобно Володе, когда-то потеряли свое место в жизни или просто разочаровались в нем и оказались здесь, под жарким степным солнцем, в компании таких же бесприютных трудяг, вечно пахнущих землею, потом и табаком.

Попадают сюда различно. У кого-то проводником в этот мир становится знакомый бригадир, такой как Бобышев, у кого-то – жена-археологиня, тихая студентка-чертежница или суровая начальница большого раскопа где-нибудь в седых калмыцких песках. Когда в экспедицию требуется человек – неважно, повар это, рабочий или водитель, – зовут обычно кого-нибудь из своих, ведь экспедиция – своего рода семья, а чужих в семью всегда принимают неохотно. Отсутствие опыта при этом никого не смущает, ведь куда проще обучить знакомого или родственника искусству зачищать бровки и правильно вскрывать погребения, чем терпеть рядом человека пусть и опытного, но чужого, а может, и неприятного. Но интересно другое: многие, приходя сюда на пробу, из любопытства, а иногда и просто потому, что не нашлось в это время более подходящей работы, остаются в археологах – навсегда… Что привлекает их, всех этих бывших химиков, печников, поневоле взявшихся за лопату? Ведь работа эта все-таки не из легких, и вкалывать иногда приходится по десять часов в день, на жаре, а случается и морозе, тогда как в городе, при желании, можно найти что-нибудь получше. Оплата же труда в экспедициях обычно самая умеренная и разве что слегка превышает заработок любого другого сезонного рабочего. Дело здесь явно не в любви к прошлому и его тайнам – немного поездив по раскопкам, об этом можно говорить с полной уверенностью. Как ни странно, большинство археологов почти равнодушны к истории, в том числе и некоторые из тех, кто получил соответствующее образование. В экспедиции часто можно наблюдать, как рабочий, расчищающий погребение, найдя какой-нибудь пустяк, скажем, скифскую бронзовую подвеску, со скучающим видом вертит находку в руках, плюет на нее, причем совершенно буквально, слюной, нимало не смущаясь древностью артефакта, трет в заскорузлых пальцах, счищая приставшую землю, и спокойно отдает подоспевшему бригадиру. Даже если этого равнодушия нет вначале, оно почти неизбежно появляется впоследствии. Вид древностей вызывает в археологе такое же привыкание, как в добытчике золота – блеск драгоценных крупинок в куске породы. Разгадка, без сомнения, кроется в самой этой жизни, соблазнившей некогда и Володю – жизни вольной и кочевой, проходящей главным образом вдали от городов, от их вечной схватки за место под солнцем. В этом смысле ремесло археолога становится для многих формой ухода от мира, добровольного бегства от него. В особенности для тех, кто пришел сюда случайно, со стороны, как Володя, и кто во всякое время может вернуться к своей прежней профессии или, по крайней мере, найти себе другое, более достойное занятие, но отчего-то не пользуется этой возможностью. При этом многие из них спустя годы начинают тяготиться страннической жизнью, нелегким трудом и своим положением фактически землекопов (то есть почти париев, глядя с обывательской точки); иногда, отставив лопату, тихо клянут они себя за сделанный когда-то выбор и обещают завязать – бросить, при случае, эту «собачью работу» и наконец прочно обосноваться в городе, найти себе местечко тихое и непыльное и с большей зарплатой, чтобы уже спокойно (так им грезится) встретить надвигающуюся старость. Но, очевидно, есть в этих людях что-то посильнее тяги к покою, ибо проходит год, проходит другой, а они по-прежнему копают землю где-нибудь в степи…

Из таких случайных людей состояла большей частью и команда «Археобуса».

Так, например, Жеребилов был недоучившимся агрономом. Бросив учебу по семейным обстоятельствам, он без малого четверть века трудился в родном Пролетарском совхозе, когда-то лучшем на юго-западе края; начинал же простым рабочим, ходил за дождевальной машиной, громоздким и допотопным чудищем под названием ДКШ «Черноморец», построенным еще в сталинские времена и вечно плевавшимся мутной речной водою, затем работал технологом, помощником бригадира, позднее же дослужился до места в правлении, где благополучно и просидел до самой кончины совхоза, ныне разделенного на множество мелких частных хозяйств; словом, был искони близок к земле, больше, чем любой другой из членов команды, чем, может быть, отчасти и объяснялась его любовь к копанию шурфов.

Табунщиков, как он уже сам обмолвился выше, был школьным учителем. Сейчас, глядя на его шутовские замашки, этому было нелегко поверить, однако время, как известно, производит с людьми и не такие перемены. Еще лет десять тому назад он преподавал русский и литературу у себя в Пролетарском, где был в ту пору известной и уважаемой фигурой – любимцем родителей, отрадой бабушек и дедушек, грозой и кумиром учеников, ценивших его, как говорили, именно за характер. Он умел так трахнуть кулаком по столу, требуя тишины, так громоподобно прочесть стихи Пушкина, что ветер, разлетаясь по классу, шевелил челки на головах двоечников в заднем ряду. Этим он занимался бы и сейчас, если бы однажды, во время визита комиссии из Турска, не брякнул лишнего, разъярясь, в лицо ее председателю. Председатель попался обидчивый, и в тот же день Табунщиков вылетел за дверь, вместе с охапкой своих почетных грамот, изгнанных с обшарпанной стены школьного вестибюля.

Юра был военным летчиком в отставке. Почти девяносто суток, если сложить все его летные часы, он просидел за штурвалом вертолета, о котором поныне вспоминал с нежностью и печалью, как о старом боевом товарище. Последний год своей службы он провел на Кавказе, куда попал в разгар очередного восстания горцев и где, с немалым риском для себя, летал над зелеными сопками маленького мятежного эмирата. Там он был сбит, чудом уцелел при падении и нажил себе вследствие этого происшествия какое-то нервное расстройство, из-за которого и был позднее уволен из авиации.

У Бобышева был диплом историка, но образование он получил довольно поздно, чуть ли не в сорок, а до этого работал где придется, вел образ жизни хаотичный, порывистый, а иногда, по собственному признанию, и разгульный. Успел он побывать и на фронтах одной забытой восточнославянской войны, куда отправился добровольцем – как раз на излете той разгульной поры. Там-то, на этих фронтах, он и приохотился к истории – почитывал вечерами книжки, которые давал ему командир, да так увлекся, что вычитал в этих книжках свою новую судьбу. О своем добровольчестве он рассказывать не любил и на все вопросы об этом отвечал лишь загадочной улыбкой. Юра, который знал шефа дольше других, утверждал, что Бобышев был снайпером, да не простым, а одним из лучших, и даже был награжден кустарным орденком непризнанной республики, на стороне которой воевал.

Единственным неслучайным человеком в команде был, пожалуй, только Герман, который не только сам учился на историческом факультете, но и происходил из семьи историка. Бобышев в шутку называл его потомственным археологом, что, впрочем, лишь отчасти соответствовало истине. Отец Германа, некогда выпускник, а ныне преподаватель Турского университета, был видным специалистом по истории Средних веков, но на раскопках работал недолго, еще в первой молодости, имя же в научном мире приобрел как автор нескольких замечательных монографий. Жизнь Германа с детства была овеяна духом древности, запахом книжных шкафов, так что его путь сюда, в эти степи, был во многом предопределен.

7

С поля бодрой и немного комичной походкой – мешало подпрыгивающее брюшко – возвращался Бобышев. Одет он был в красную майку, темную от пота на груди и в подмышках, линялые шорты с накладными карманами и сандалии на босу ногу. Так он одевался девять месяцев в году, даже и в прохладную погоду. Как и многие люди его сложения, Бобышев был нечувствителен к низким температурам и умудрялся потеть даже тогда, когда мерзлявый Табунщиков, изо всех сил работая лопатой, трясся от холода в теплейшем бушлате. Был он всегда жизнерадостен и невозмутим. Что бы ни происходило, какие бы неприятности ни сыпались на команду, шеф неизменно пребывал в своем единственном, то есть прекрасном расположении духа. Он напоминал человека, который вышел из парилки, да так навсегда и застыл в этом добродушном, распаренном состоянии. Герман приписывал это очистительному действию войны, но не исключал и того, что Бобышев явился таким на свет прямо из утробы матери.

– Фотофиксация рабочего момента прокопки! – воскликнул он весело, доставая из кармана маленькую конторскую мыльницу.

– Фотофиксируй на здоровье, – улыбнулся Володя.

– Рейку на борт! – командовал Бобышев. – Пикеты поправить!

Пикетами назывались крашенные в белый цвет стальные колышки. Размечая шурф, их втыкали в землю, по одному на каждый угол, а по периметру натягивали бечевку.

– Так?

– Да! Замечательно!

Бобышев сфотографировал шурф, зачерпнул земли из отвала и растер ее в пальцах, внимательно разглядывая. При этом он улыбнулся и лукаво подмигнул Герману и Володе: дескать, я-то знаю, что ерундой занимаюсь, но сами понимаете, служба.

Шурфы от самого Турска шли пустые, но усердный Бобышев все равно строго придерживался методики. Не жалея времени и сил, он зарисовывал стратиграфию бортов, осматривал пашни, выискивая подъемку, фиксировал для отчета каждый мельчайший этап прокопки. «Шурф должен быть выкопан по ГОСТу!» – говорил он, торжественно воздевая вверх указательный палец. Заявление он подкреплял хитроватой улыбкой, означающей, что лично он все эти ГОСТы ни во что не ставит. От принципиальности шефа сильно страдали некоторые члены команды.

– Слыханное ли это дело – берма в шестьдесят сантиметров! – возмущался Табунщиков, который, собственно, и был этим «некоторым членом». – Не буду я ничего прочищать. Баста! Кому это надо!

Но пререкаться с шефом было совершенно бесполезно. Нет, он не спорил, не читал Табунщикову лекций о полевой этике и прочих высоких материях. Он просто насвистывал, довольно осматривал шурф, говорил: «Замечательно! Прекрасно! И стенки ровные, как по отвесу! Очень хорошо!». А уже потом, удаляясь, как бы между прочим бросал через плечо:

– А бермочку-то вы все-таки прочистите, Александр Саныч.

И Табунщиков, чертыхаясь, прочищал-таки ненавистную берму.

Сделав необходимые пометки в блокноте, Бобышев посмотрел на часы, а потом на солнце, которое начинало клониться к закату.

– Сегодня больше закладывать не будем, – сказал он раздумчиво. – Этот заканчивайте, и всё. У вас материк близко, вон, стенки уже светлеют. А я пойду посмотрю пока, что там у этих. У тех самых!

Весело приподняв брови, он помахал Юре, давая понять, что дойдет сам, и зашагал к роще, за которой находился шурф Жеребилова и Табунщикова.

8

Солнце уже садилось, когда «Археобус», грузно покачиваясь на ухабах, подъехал к лесополосе. Прихватив из фургона вещи, мужики устало разбредались по лагерю, разбитому на лужайке под сенью высоких берез.

Лесополоса лежала примерно на полпути между Парщиково и Мокрой Тоней, двумя промежуточными пунктами на длинной извилистой линии их маршрута. Место ночлега приходилось постоянно менять. Выполнив всю работу в радиусе тридцати километров, лагерь снимали и перемещались севернее, где снова приискивали подходящую рощу или лесополосу. Это экономило время на переезды.

В иные, более тучные времена разведчики ночевали преимущественно в гостиницах. Палаточный лагерь был картиной, характерной, скорее, для больших «стационарных» экспедиций, да и то лишь в местах, удаленных от человеческого жилища. Гостиницы Контора оплачивала, конечно, не бог весть какие. Чаще всего это были так называемые мотели, ужасные дыры с продавленными кроватями и липким полом, с махровой опушкой пыли повсюду, куда не добиралась ленивая рука приходящей уборщицы. Но в этих дырах имелись, по крайней мере, горячая вода и центральное отопление, а это несколько примиряло со всем остальным. Теперь же и те клоповники вспоминали почти с ностальгией. Года три назад Контора, принужденная, как и почти все тогда, сильно сократить бюджет, ввела режим экономии, и с той поры о гостиницах пришлось забыть: на смену им пришли малогабаритные палатки. Правда, известие о том, что экспедицию оплачивают нефтяники, вселило в команду некоторые надежды на этот счет, ведь среди конторских рабочих давно ходили легенды о роскошных отелях, которые турские нефтяные Крезы будто бы снимают археологам, когда в тех возникает необходимость. И хотя Бобышев, обзванивая всех, честно предупредил, что рассчитывать на улучшение быта не стоит, надежды эти держались до последнего, то есть до той минуты, когда команда, собравшись на складе Конторы, увидела привычную груду матрасов и одеял. Табунщиков – тот даже и тапочки взял, наивно убежденный в баснословной щедрости нефтяников. В иерархии аргументов тапочки занимали даже более высокое положение, чем слово «нефть»: ведь если есть тапочки, то непременно должна быть и гостиница. Тапочки эти теперь покоились у него под подушкой, вместе с фантазиями о горячей ванне и телевизоре по вечерам.

– Давно бы снял дом где-нибудь в деревне, – ворчал он, обращаясь к шефу. – Невеликие деньги, а всё в тепле да на мягком бы ночевали. Подумаешь, сэкономил бы на тушенке!

Бобышев на это только отмалчивался. Денег на экспедицию выдали впритык, и отвечать за лишние траты ему не хотелось. Тем более что он и так каждый вечер угощал команду выпивкой за конторский счет (пожалуй, единственный служебный грех, который за ним водился). Все наличные средства экспедиции состояли в толстой пачке купюр, выданной ему под расписку старым, с постною рожей, конторским бухгалтером. Пачка эта, или попросту касса, находилась у шефа в полном пренебрежении. Так, он довольно беспечно носил ее в заднем кармане шортов, а отсчитывая деньги, немилосердно мял, тискал, трепал и мусолил их своими толстыми пальцами, отчего пачка приобрела со временем сальный и растрепанный вид. Была еще банковская карточка, но ею пользовались редко, ибо в сельских магазинах принимали в основном наличные. Из этих средств Бобышев, помимо прочего, выдавал товарищам авансы в счет будущей зарплаты. Свои деньги все берегли, а если в них возникала нужда – захотелось, например, конфет или какую-нибудь безделушку в подарок жене, – обращались к шефу. Тут разыгрывалась целая пьеска, всегда одного и того же содержания. Кто-нибудь, скажем, Жеребилов, подходил к шефу, когда тот стоял где-нибудь один, и деликатно эдак, вполголоса говорил: «Авансик, Андрей Алексеич». «Авансик? – притворно удивлялся шеф. – А на что тебе?» – «Дык, карамелек бы». – «Хе! Карамелек! А тебе известно, Василий Тарасович, что сладкое вредно для зубов? Я вот слышал недавно, британские ученые доказали». – «А ну и в пень бы их», – сердился проситель. «Это кого же? Британских ученых?!» – «Ага. Их самых». – «Эх, грубые вы люди! Ну и сколько же тебе?» – «Ну, скажем… Пятьсот». – «Пятьсо-от! – Бобышев качал головой. – А не объешься?» – «Не-а. В самый раз». Но Бобышев и тут продолжал пытку: послюнит пачечку, отколупнет бумажку-другую и помашет в воздухе – дескать, давать али еще потерпишь? Делалось это вовсе не из жадности (Бобышев, если нужно, и своих бы денег не пожалел), а исключительно для взаимного услаждения чувств. Делом просителя было изобразить сначала испуг, а потом счастливое облегчение, когда бумажка, попорхав, приземлялась ему в карман.


Лагерь состоял из четырех двухместных палаток, поставленных на небольшом отдалении друг от друга. Три из них были конторские, четвертая принадлежала Герману, который предпочитал спать, не слушая чужого храпа. Юра стелил себе постель на полу в «Археобусе», и потому вместе, по жребию, ночевали только Бобышев и Володя. За палатками располагалась санитарно-гигиеническая зона. На одном из деревьев был закреплен рукомойник, на другом – трапециевидный пластиковый бак с дырчатым раструбом на конце, упрощенный вариант походного душа. Там же начиналась тропинка к отхожей части лесополосы.

Рядом с палатками стоял еще один бак, большой, пузатый, белый, на восемьдесят литров. Проходя мимо, Бобышев пнул его ногой и остановился, услышав полый отзвук внутри.

– Пустой почти, – сказал он, приподнимая крышку. – Юра, Володя! Сгоняйте-ка за водой. Лучше в Парщиково, там колонка на выезде.

– Не за водой, а пó воду, – важно поправил Жеребилов.

– Пó воду! – передразнил Табунщиков. – Ну вы, батенька, и бирюк! Пó воду… Ишь, насобачился, грамотей!

– Пустой ты, Сашка, человек, – сказал Жеребилов беззлобно. – Тебе бы в цирке выступать хорошо.

– Пó воду! – снова съязвил Табунщиков. – Оченный бирюк!

Он рывком расстегнул палатку и забросил туда свою титановую лопату. Когда Табунщиков уставал, он становился зол и насмешлив и цеплялся ко всем, не исключая и шефа, по малейшему поводу.

Перед лагерем лежало кукурузное поле, убранное еще в начале августа. Из земли торчали остатки стеблей, сухие и потемневшие, цвета старой латуни, а среди них, прямо на жесткой, утрамбованной стерне, виднелись глубокие треугольные следы от колес комбайна. Дальше местность несколько понижалась и переходила уже в настоящую, дикую, нетронутую степь, гуашево-зеленую, складчатую, с редкими цветовыми контрастами бледно-бордового и песчаного тонов. В той стороне, за речкой и камышом, медленно расплываясь и как бы млея от собственного жара, садилось солнце, косо освещавшее кроны деревьев. Одно оконце «Археобуса», маленькое, квадратное, ослепительно бликовало, окрашивая красным лица тех, кто проходил мимо. Тенты палаток просвечивало насквозь, и те горели, как четыре разноцветные лампочки.

Закат в последнее время был необычайно пышный, насыщенного рубинового оттенка, той глубины, что бывает у света, пропущенного через толстое витражное стекло. В свои самые завораживающие минуты, когда солнце скрывалось за горизонтом, он производил совсем уж неестественное впечатление и напоминал, скорее, химическое зарево над пожаром, чем просто ярко окрашенный закат. Турские рабочие-нефтяники, которым случалось бывать за Полярным кругом, утверждали, что именно так выглядит красное северное сияние, редчайшее явление в тех краях. Держались такие закаты уже несколько недель. Наблюдали их не только здесь, в степи, но и по всей европейской части России, на огромном пространстве от берегов Днепра до западных предгорий Урала. Ученые объясняли такую необычайную пестроту недавним извержением исландского вулкана Гекла. Извержение это, вероятно, крупнейшее на планете за последние двести лет, произошло еще в начале июня, однако последствия его, также планетарного масштаба, сказывались до сих пор. Кубические километры пепла, извергнутые в атмосферу, произвели повсюду, особенно в Северном полушарии, разнообразные катаклизмы (так, например, на Сахару обрушились небывалые снегопады), в России же, которую грады и ураганы обошли стороной, породили такие вот пугающие закаты. Объяснение было вполне исчерпывающим, однако именно в России оно, как водится, удовлетворило далеко не всех. Многочисленные кликуши по всей стране, падкие до знамений, тотчас увидели в этих закатах, ни много ни мало, предвестие скорого конца света. Якобы «сатанинские зарева», как их немедленно окрестили, были предсказаны – в качестве такого предвестия – во многих священных текстах, от Библии до египетской Книги мертвых. Объявившиеся повсюду гадатели и пророки наперебой высчитывали точную дату и даже время приближающегося конца. В народе такое объяснение снискало себе наибольшую популярность, быть может, в силу извечной русской склонности верить сразу в самое худшее, какой бы фантастикой ни отдавало известие. К тому же в свете некоторых обстоятельств в кончину мира верилось все-таки больше, чем в какой-то вулкан, тем более заграничный.

Когда солнечный диск, дрожа и густея, наполовину скрывался из виду, у всего, даже у травы, появлялся малиновый оттенок. Здесь, на просторе, где всякий шорох и звездное мерцание воздействовали на человека с их настоящей, совсем не городскою силой, эти багровые краски неба, как бы ожог его по всей линии горизонта, смутно волновали душу, будили в ней чувство знобкое и гнетущее и почему-то напоминали о доме, хотя тот, с каждым днем все более отдалявшийся, находился совсем в другой стороне.

В этот час наступала особая минута дня, когда все шестеро, очевидно, под влиянием усталости и заката, впадали в состояние молчаливой задумчивости и как бы взаимного отчуждения друг от друга. Все что-нибудь носили, приготовляя всё необходимое для ужина и костра, все суетились или создавали, по крайней мере, видимость суеты, как Табунщиков, но каждый при этом как будто ненадолго оставался наедине с собой, с той туманной областью внутри себя, куда другие обычно не допускались. «Тихий ангел пролетел» – как-то раз, улыбаясь, сказал про эту минуту Володя. Но никто, даже Герман, не поддержал его, и с той поры пролет ангела стал действительно тихим.

Особенно остро эту минуту внезапной печали переживал молчун Жеребилов. Дома, в Пролетарском, его ждали жена и две маленьких дочери (так случилось, что отцом Жеребилов стал довольно поздно, чуть ли не в пятьдесят, хотя женился давно, на четвертом десятке, да и жена его ко времени первых родов была уже немолода). Всех троих он любил до самозабвения, до какого-то почти спазма нежности, и потому разлука с домом давалась ему тяжелее, чем другим. Каждый вечер он отходил подальше в поле, собирая сухие кукурузные стебли для розжига костра, останавливался и смотрел на зарево, пылавшее за рекой. Губы его шевелились, шепча неслышные издали слова – не то заклинание, не то молитву. Всякий, кто оказался бы рядом, удивился бы этим словам, но еще больше тому, с какой детской жалобой в голосе они произносились.

– Я хочу домой, – шептал Жеребилов, кроша в пальцах кукурузный стебель, шершавый, ломкий, продолговатый, до прозрачности высушенный горячими степными ветрами.

И потом – еще чуть тише, ревниво прислушиваясь к возне товарищей на поляне:

– Я хочу домой…

Ветер шевелил его спутанную бороду, в темно-карих глазах отражалось тягучее расплавленное солнце.

Получив некоторое облегчение, он набирал охапку стеблей и возвращался назад, к «Археобусу» и палаткам.

### Глава 2. Пусть грянет гром!

1

Меж тем велась шурфовка в непростую пору, когда страна, по своему тысячелетнему обыкновению, переживала очередные нелучшие времена. Багровые исландские закаты не случайно получили повсюду столь зловещее истолкование, нашедшее себе сторонников даже и в числе тех, кто никогда прежде не отличался склонностью к мифологическому мышлению. В сущности, закаты здесь были вовсе ни при чем. Они лишь усилили те настроения (и сами как будто почерпнули в них свою кровавую, огненную силу), которые и без того, принимая подчас весьма экзальтированные формы, повсеместно господствовали в стране.

Оттуда, с севера, от столиц, по-прежнему тянуло тревожным холодком. Всякий раз, когда в степи задувал ветер посильнее, особенно если ему удавалось что-нибудь смять, вырвать с корнем или разрушить, отчего-то казалось (каким бы ни было его истинное направление), что дует он именно с той стороны, из самого сердца Восточно-Европейской равнины, с берегов реки, носящей, как говорят, имя финского народца мокши.

Ощущали этот холодок и участники экспедиции, как и всякий житель страны в это ненастное время, и потому здесь нелишним будет немного уклониться в сторону и рассказать кое-что о внешних, отдаленных событиях, тем более что последним, пусть и неявно, предстоит отчасти повлиять на ход нашей истории.

2

С конца позапрошлого года в стране было неспокойно: после недолгого относительно безоблачного периода, который воспринимался теперь как нечто почти баснословное, ее вновь заволакивало, как встарь, непроглядным туманом Смуты. Здесь не место углубляться в историю, в попытке (всегда более или менее обреченной) доискаться до истоков произошедшего; кто желает, может справиться о том в учебнике. Скажем лишь, перелистнув для краткости некоторые страницы, что за минувшие годы власть в Москве чрезвычайно ослабела, до того, что моментами почти не влияла на происходящее в стране. Ослабление это носило глубоко органический характер. Затянувшийся финансовый кризис и вызванная им, притом неоднократно, смена правящей верхушки, каждый раз все более бездарной и слабовольной, привели наконец к тому, что подорвали в умах саму идею власти – идею прочности ее, единства (а стало быть, и законности), – так что весьма скоро, неуклонно теряя авторитет, она превратилась едва ли не в чисто номинальную силу. Временами ее влияние простиралось не дальше пределов бывшей Московской губернии, притом что формально границы государства и мощь его, опиравшаяся на танки, оставались прежними. Во многих частях страны ее воспринимали не иначе как самозваную, особенно в беднейших ее уголках, куда лишь недавно вполне докатился рокот экономического краха. Все это, разумеется, не могло не ослабить и тех тончайших невидимых связей, которые столетиями, быть может, помимо всякой власти, скрепляли страну, удерживая ее от распада. Почти повсюду в провинции в воздухе витал самостийный душок. Кое-где – с отчетливым привкусом пороха.

Главным событием той поры стало появление на карте страны первого сепаратного образования и одновременно нового центра тяжести, самопровозглашенной Псковской республики. В августе прошлого года тамошнее правительство, давно уже нелояльное Москве и вспоминавшее при всяком случае о своей утраченной «древней воле», пользуясь слабостью центра, неожиданно объявило о воссоздании псковского государства. Уже к концу месяца, пока Москва растерянно молчала, мятежная провинция зажила вполне самостоятельной жизнью: обзавелась собственной конституцией и парламентом, создала подобие ополчения, а кроме того, вступила, не без помощи внешних посредников, в переговоры о признании с соседней балтийской республикой. Отчеканила даже собственную монету – звонкие, глянцевитые гривенники и рубли с вечевым колоколом на аверсе, стилизованные под старинные псковки. На короткое время город стал в глазах остальной страны своего рода альтернативной столицей, а могучие стены Крома, с непременной нависающей тучей, часто мелькавшие в новостях – как бы другой версией Кремля. Вечерами по городу ходили дружинники, с грязноватыми повязками на руках и чрезвычайным самомнением на лицах, и охотно позировали многочисленным репортерам. В Кремле за мятежниками следили внимательно и ревниво, но сделать ничего не решались, полагая, что все рассосется само и нужно лишь подождать, пока псковичи, наигравшись в республику, попросту устанут от собственной авантюры.

Это бездействие в конце концов дорого аукнулось Москве. В начале прошлого ноября, в дни резкого обострения кризиса, псковский пожар предсказуемо перекинулся на другие окраины. Потеряв всякое доверие к власти, неспособной обуздать разруху, обширные регионы на юге и западе страны один за другим объявляли о своем выходе из ее состава. В областных центрах создавались сепаратные правительства и комитеты национального спасения; на флагштоках вывешивались пестрые, потешные, иногда в тот же день сочиненные самостийные флаги. Большей частью это были скороспелые, если не сказать бутафорские образования, ничем не обеспеченные в военном смысле, однако в ту пору простой декларации о независимости было достаточно для того, чтобы до смерти напугать столицу. На Русском Севере, в Карелии и Поморье, республики возникали едва ли не в деревнях, и в нескольких случаях создание их было отмечено жестокими погромами местной власти. Кое-где, ввиду бегства и самороспуска полиции и появления на дорогах вооруженных банд, жители в частном порядке создавали отряды самообороны. В репортажах Deutsche Welle и CNN (плохо скрывающих свою радость по поводу происходящего) мелькали дюжие архангельские бабы в пуховых платках и с вилами наперевес, охраняющие въезды в родные села. Тогда казалось: надави немного плечом и – посыпется Россия…

Как известно, спас страну от распада генерал Тучков, полный тезка прославленного героя Отечественной войны, павшего на Семёновских флешах, тогдашний командующий N-ским военным округом, к которому как раз относилась мятежная Псковская область. Принадлежал он к тем историческим фигурам, самого скромного разряда, что появляются на сцене случайно и всегда лишь на короткий миг. В пору, когда остальная армия фактически устранилась от участия в происходящем и апатично наблюдала за повсеместным падением двуглавых орлов, Тучков, ветеран недавней войны на Кавказе, харизматичный вояка, стяжавший себе некоторую популярность в войсках, был одним из немногих, кто еще хранил лояльность Москве – не столько, может быть, действующей там верховной власти, сколько самой идее централизованного государства. Имя его прозвучало внезапно, когда страна, охваченная беспорядками, уже вовсю трещала по швам. Ясным, морозным декабрьским утром, в канун католического Рождества, этот приземистый, округлый, болезненно румяный человечек, напоминающий, в полном согласии со своей славной фамилией, бравого генерала царских времен, разве что несколько шаржированного, не дожидаясь приказа, двинул танки своей лучшей, 7-й гвардейской мотострелковой дивизии на мятежный Плесков. В двадцать четыре часа с республикой было покончено. Не удовольствовавшись этим, Тучков круто повернул на восток и занял без боя еще две самозваных столицы. Последнее, возможно, было уже излишне: с ликвидацией очага восстания сепаратистская лихорадка тотчас пошла на спад. Уже к православному Рождеству оставшиеся республики самостоятельно упразднились, а их правительства бежали за границу.

Несмотря на более чем благотворные следствия этого рейда, осуществленного к тому же почти бескровно, в Москве поступок генерала был воспринят весьма неоднозначно. Оппозиция была в ярости. Ее лидеры, имевшие немалое влияние на Сенатский дворец, называли Тучкова карателем и палачом и требовали для него отставки и трибунала; портреты командующего массово сжигались на митингах (в нескольких случаях вместе с ним по ошибке был сожжен его именитый однофамилец). Некоторое неудовольствие самоуправством генерала выказывали также и в Кремле. Там дело последнего надеялись решить полюбовно, и Тучков со своими гвардейцами в этот план никак не вписывался. От греха подальше генерала сместили и отправили на Кавказ, тогда еще не вполне спокойный (где он вскорости и погиб при загадочных обстоятельствах, якобы сраженный в горах ваххабистской пулей).

На несколько месяцев все успокоилось, только в провинции неслышно оседала пыль на площадях, где еще осенью бушевали антимосковские погромы. Но сейчас, после смерти Тучкова, служившего как бы живым гарантом этого спокойствия, страна снова понемногу оползала в хаос. В глубинке вновь осторожно поднимали голову залегшие было на дно самостийные партии. По рукам ходили «сепаратные деньги» – монеты, отчеканенные в Псковской республике незадолго до ее падения. Одни в гневе отшвыривали их как нечто кощунственное, другие разглядывали с задумчивым любопытством и оставляли себе – не то просто на память, не то в качестве талисмана… Наиболее тревожные вести поступали на этот раз из Сибири и с Дальнего Востока. Там в Чите открыто велись разговоры о возрождении ДВР, просоветского государства двадцатых годов, и извлекались на свет какие-то пыльные акты столетней давности, которые якобы подтверждали, что никогда эта самая ДВР не переставала существовать, а были только подлог и гнусная сталинская провокация. Там неожиданно взлетела на воздух Амурская ГЭС, да с такой силой, что обломки, по словам очевидцев, разметало на километры вокруг, а в тайге находили здоровенных осетров, которые еще целые сутки лежали, облепленные сосновыми иглами, беспомощно раздувая жабры. Там на Чукотке, по слухам, высадились загадочные бородачи в камуфляже, с нашитым на рукаве андреевским крестом, которые будто бы вознамерились восстановить в России монархию. Стоял за ними якобы Дом Романовых и даже какие-то более могущественные силы, решившие здесь, в России, начать радикальное обновление мирового порядка.

В европейской части буря вроде бы улеглась, но и над ней еще посверкивали местами саблезубые молнии распада. Даже здесь, в Турском крае, извечном оплоте центральной власти (при царе турские нагайки не раз обрушивались на спины столичных смутьянов), было не совсем благополучно. На юге, в татаро-калмыцком Салантыре, поговаривали об автономии, которая у них когда-то будто бы была, а если и не была, то должна была быть. Какие-то неясные шевеления происходили в казачьей Елани, в Покровском, в Пешково, в Хотунгаре. Не остался в стороне и тишайший Пряжск, с его прекрасной, старинной постройки пряничной ткацкой фабрикой, где недовольные зарплатой ткачихи каждую неделю выходили на демонстрации (и даже там! даже там мелькнул в толпе самодельный республиканский флажок с оранжевым ткацким станком на бело-зеленом фоне).

Было ясно, что просто так дело не кончится – слишком уж явно ослабели вожжи в немощных руках Москвы. Гипотез о будущем страны выдвигалось великое множество, не исключая и самые фантастические, однако громче всего звучали голоса тех, кто предвещал скорую – и притом вполне добровольную – капитуляцию Кремля. По их заверению власть, не желая и дальше увязать в борьбе с окраинами, вот-вот пойдет на небывалые уступки этим последним. Говорили, что в столице в эти самые дни в величайшей тайне готовится проект конфедерации, который разом снимет все противоречия и удовлетворит всех, даже самых отъявленных радикалов. Говорили, что цесаревич бродит по дорожкам кремлевского парка, обдумывая последние пункты этого проекта, и поглядывает на куранты, которые вот-вот возвестят начало новой эпохи. Говорили также, что конфедерация будет только первым этапом, моральной подготовкой, так сказать. Что когда окраины окончательно свыкнутся с мыслью о расставании, триколор тихонечко свернут, двуглавого орла снимут с Сенатского дворца и тайно закопают в лесу, чтобы дух Империи никогда больше не пробуждался.

3

Главной приметой этого времени – и, может быть, тягчайшей его приметой – была всеобщая неуверенность в завтрашнем дне. Свинцовый гнет сомнения лежал в эти дни на всяком деле, всяком более или менее продолжительном начинании, ведь принимавшийся за это дело не мог вполне поручиться, что сможет его завершить. Касалось это и будущей укладки Великой трубы, и даже нынешней шурфовки, предприятий почти рискованных в эту пору, хотя бы с точки зрения намеченных сроков. Тут и на неделю-то загадывали с опаской, а уж на месяц – не иначе как осенив себя крестным знамением. И все-таки страна – жила: по-прежнему строились дома, прокладывались трубы, тянулись через бескрайние поля высоковольтные линии электропередачи. Возникали в густой дорожной пыли бригады рабочих, кладущих асфальт, проползали по нивам тракторы, волоча за собой громоздкие стрекочущие валы уборочных агрегатов. Такой была и наша экспедиция: колесо истории грохотало где-то за околицей, а «Археобус» мчал себе дальше как ни в чем не бывало, как мчал, набитый пожитками и людьми, и в иные, более спокойные времена.

Впрочем, сейчас, в дни экспедиции, археологи были как бы вовсе изъяты из хода истории – хотя бы за дальностью городов, где обычно совершаются исторические события. Грохот ее доносился до них, большей частью, в виде новостей, которые врывались в салон «Археобуса» сквозь черный потрескивающий динамик магнитолы. Вслушивались в ее бормотание с жадностью, неумело скрываемой от других. Всюду и во всякое время – в часы разъездов и на привале, уплетая горячую кашу из котелка, в глухих придорожных селах, торопливо сбегая по ступенькам ветхого сельпо и на ходу хватая зубами ледяное мороженое, – алчно тянулись ухом к кабине, к мрачному монотонному бубнежу далекого московского диктора. Через какие бы дебри ни продирался «Археобус», в жару, в вёдро и в ливень, когда аршинные «дворники» тяжко елозили по стеклу, радио в его железном брюхе не смолкало ни на минуту. Однако голос его никогда не давал утоления. Даже самый безобидный выпуск новостей всегда оставлял в грядущем зазор – как бы узкую щель в неплотно прикрытой двери, из которой нет-нет да потягивало холодком ненастья.

Грозные вести, доносившиеся до них из разных уголков страны, вызывали в некоторых членах команды тоскливое чувство оторванности от мира. «Некоторым членом», как нетрудно догадаться, был опять-таки Табунщиков, который частенько восклицал, хлопая себя по коленке:

– Эх! Там великие дела делаются, а мы тут землю копаем!

Бобышев с улыбкой оглядывался в темноту салона:

– Так это же хорошо, Саныч! Чем дальше от великих дел, тем лучше. Целее будем!

Но Табунщиков только отмахивался и требовал от Юры сделать погромче – а вдруг там Кремль взяли, пока они тут шатаются по степи?

Сам он, как ни странно, был сторонником дальнейшего «раскачивания корабля».

– Нам нужен позор и поругание, чтобы возродиться, – говорил он убежденно. – Пусть грянет гром, тогда и перекрестимся! Чтобы как в Смуту, чтобы поляки на кремлевские стены полезли, вот тогда и вспомним, кто мы есть, голубчики! А до той поры – ни-ни, так и будем куклу в президентском кресле менять!

Между тем жалоба Табунщикова была, может быть, несколько преждевременной, как и ответное замечание Бобышева. Ведь здесь, в глуши, вдали от «великих дел», дыхание смуты ощущалось, пожалуй, даже сильнее, чем в Турске и его пригородах, откуда команда начинала свой путь. Чем дальше они продвигались на север, оставляя позади крупные города, тем отчетливее становилось это дыхание. Причинами тому были, во-первых, нарастающее озлобление против власти, вызванное в этом краю давней и почти повсеместной нищетой, а во-вторых, то обстоятельство, что сама власть была представлена здесь довольно слабо и не располагала достаточными средствами для поддержания порядка. Полицейские участки были здесь малочисленны и редки, ввиду больших расстояний, о гвардии же и других, более грозных службах жители знали разве что понаслышке. Такое положение дел установилось чрезвычайно давно, еще во времена турецкого господства (на всю эту обширную область приходился тогда один-единственный кáди), и с той поры почти не изменилось. Последние же события в стране еще больше ослабили здесь страх перед законом. Впервые со времен Стеньки и Емельяна над турской степью вновь витал незримый дух раскола и мятежа. Глаза мужиков в деревнях, чуть только речь заходила о Турске или Москве, посверкивали недобрым огоньком. Их руки, сжимающие вилы или косу, выражали угрозу и как бы намекали на сокрытую в этих предметах иную, совсем не созидательную силу. Барские усадьбы еще не горели, но кое-где, по слухам, уже громили здания сельсоветов, уже грабили фермы богатых молокан, которым с давних пор принадлежали лучшие местные хозяйства. На заборах последних, гласила молва, грабители оставляли фирменный знак: то было написанное красной краской забытое и пугающее слово «экспроприация».

Темная стихия смуты принимала в этом краю отнюдь не только классовый характер. Почуяв долгожданную свободу (словечко, всяким понимаемое по-своему), повсюду активизировались всевозможные искатели легкой поживы.

В заповедных степных уголках, прежде хоть как-то охранявшихся «зелеными патрулями», ныне почти безбоязненно охотились браконьеры. При необходимости легко откупаясь от егерей – там, где те еще изредка появлялись, – они били краснокнижного горностая, голубого корсака и пятнистого оленя, ловили силками, ради дорогих чучел, скопу и белохвостого орлана, сетями выбирали из рек прущую на нерест шемаю и белоглазку. В Долгом Лимане, куда частенько заходили подозрительного вида корабли, по ночам грузили в трюмы туши сайгаков, убитых в Тихвинском заповеднике. Отправляли их будто бы в Китай, где из их внутренностей и рогов готовили различные снадобья.

Так же, почти безбоязненно, промышляли и банды «нефтегонов», воровавшие сырую нефть из старой Волгодонской магистрали, транзитом идущей по северу края. Ночью к трубе подъезжал бензовоз, часто с кокетливой надписью «Молоко», из кабины выпрыгивали темные личности в балаклавах, делали врезку, ждали, пока заполнится цистерна, бесстрастно покуривая в сторонке, после чего ставили заглушку (чаще же вовсе обходились без оной, позволяя нефти свободно вытекать на поверхность) и скрывались «в неизвестном направлении», как позднее писали в отчетах покрывавшие их сотрудники полиции.

В отдаленных местечках поглуше орудовали шайки мародеров, обносившие дачи и брошенные деревенские дома. Брали все, что неровно лежит, однако главным предметом их промысла был черный и цветной металл, непреходящая ценность в русской глубинке. Ради нескольких мятых тысяч, получаемых из-под полы у нелегальных скупщиков, выдирали из кухонь отопительные котлы, срывали со стен чугунные батареи, подчистую срезали заборы, теплицы и гаражи; случалось, даже снимали со столбов электрические провода, оставляя без света целые деревни. На одну такую шайку археологи наткнулись, проезжая через заброшенный дачный поселок. Злоумышленники – трое молодых заморышей, той особой вурдалачьей наружности, что бывает у страждущих наркоманов, – резали автогеном стальную садовую беседку. Забор уже был снят: в огороде лежала груда металлических труб и порезанная на куски сетка-рабица. Услышав шум двигателя, троица замерла, сумрачно оглядела «Археобус» и продолжила орудовать над беседкой. Шайки эти, как правило, разъезжали на таких же УАЗах-«буханках», машине недорогой, но вместительной и мощной, идеально подходящей для турского бездорожья. Поговаривали, что «сварщики» (местное название этих шаек) уже поделили районы между собой и что нарушение границ чревато серьезными неприятностями. Как-то раз, еще в начале экспедиции, за «Археобусом» увязался его оливковый брат-близнец и целый час неотступно следовал за ним, то пропадая, то снова появляясь в зеркале заднего вида. Было ли это простое совпадение, или их действительно преследовали «сварщики», решившие припугнуть непрошеных конкурентов, осталось неизвестным, но команда, особенно Бобышев, напряженно глядевший в зеркало, успела пережить несколько неприятных минут.

Осмелели в последнее время и так называемые черные копатели. Это хищное и ловкое племя, извечные конкуренты самих археологов, всегда было активно в этом краю, богатом курганами разных веков; теперь же, в эпоху безвластья, пиратский промысел их и вовсе приобрел угрожающие масштабы. Не опасаясь более инспекторского надзора, заметно ослабевшего в последние месяцы, они рыскали вдоль дорог и грабили древние насыпи, тысячами разбросанные по турской степи. Удача сопутствовала им не всегда – значительная часть курганов была ограблена еще в древнейшее время. Но иногда добыча бывала очень велика. В Турске и других городах на черном рынке всплывали редкие серебряные монеты из хазарских могильников (в том числе знаменитый «дирхем Моисея»), греческие украшения из золота, электрума и драгоценного коринфского сплава, гепатизона, аланские наборные пояса и скифские бронзовые статуэтки. Недалеко от деревни Клепиково, что к западу от будущего нефтеносного маршрута, в сосновой рощице, где шеф планировал поставить лагерь, археологи наткнулись на ограбленный недавно «царский» курган. Царскими их называли за размеры – этот достигал почти шестиметровой высоты. Курган был прокопан прямо по центру, от вершины до основания, вокруг лежали отвалы изжелта-бурой земли. Неподалеку виднелись следы бивака – свежее еще кострище, расчищенное от ветвей место для палатки, пустые консервные банки. Бобышев осмотрел отвалы и нашел осколки горшков, двух лепных реповидников с примитивным веревочным орнаментом.

– Катакомбники, скорее всего, – сказал он, осматривая свежие сколы. – Средняя бронза. Вряд ли они тут много накопали.

В кустах желтели выброшенные из погребения человеческие кости. Бобышев посмотрел на них и пробормотал, что лагерь можно поставить в другой части рощи, ближе к дороге, но энтузиазма в команде не встретил. Жеребилов, до того угрюмо молчавший, громогласно объявил, что не станет ночевать в таком «нехорошем» месте, и повернул назад, к «Археобусу». Остальные нерешительно потянулись за ним. Заартачился только неслух Табунщиков.

– Подумаешь, кости! – сказал он сварливо. – Место как место! Сейчас полдня будем новую рощу искать!

Но слова его как-то странно, с жутковатою гулкостью отозвались в лесной тишине, и Табунщиков, озираясь, сам торопливо устремился к дороге.

Случалась в степи и откровенная уголовщина. В те же дни, ведя разведку в окрестностях Байкова урочища, протянувшейся на многие километры сухой лощины, отороченной узкими, но чрезвычайно густыми ольховыми зарослями, команда забрела, а вернее, заехала в еще одно нехорошее место. У кромки леса, на который жаркой волной набегало цветущее люцерновое поле, они увидели брошенную хозяевами передвижную пасеку. Почти все ульи – десятка два деревянных домиков, выкрашенных синею краской – были разбиты и повалены на землю. Некоторые были вычернены огнем, но не сгорели: видимо, накануне или вскоре после поджога здесь прошел обильный дождь. В тени высокой ольхи стояла сборная беседка с бело-голубым матерчатым верхом, а под нею – походный алюминиевый стол с остатками трапезы. Судя по забытой добротной посуде (среди вилок было две мельхиоровые) и двум недопитым бутылкам, старки и коньяку, лагерь бросили в спешке и, возможно, не по своей воле. На столе и скамейке виднелись бурые пятна – не то засохшего кетчупа, не то крови. В чащу заглядывать не стали. По плану здесь предполагался шурф, но Бобышев помолчал и решил заложить его дальше, на берегу поросшей рогозом нитевидной речки.

Иногда вдали, в стороне от трассы, по которой ехал «Археобус», виднелись черные дымы пожарищ. Что горело там, понять было нельзя – может, сельская администрация, а может, всего-навсего стог сена, но сворачивать в ту сторону почему-то не хотелось.

Даже воздух в степи – и тот как будто потрескивал от напряжения. Оно было разлито повсюду: над пустынными турскими дорогами и черепичными крышами одиноких деревенских домов, над желтеющими полями подсолнечника и кукурузы, над грязными, затянутыми жирной тиной речными причалами и темными, червонного золота, куполами старинных казачьих церквей. Временами Герман, самый молодой, но, пожалуй, и самый наблюдательный из членов команды, ловил себя на чувстве, будто всё вокруг, и люди, и само пространство, замерло в ожидании чего-то грозного, неизреченного, неодолимо зреющего вдали, и что простирается это ожидание (сходное, вероятно, с предчувствием бури в природе) далеко за пределы этого неспокойного края, а может быть, и страны. Он был уверен, что так чудится ему одному, и удивился, когда обнаружил, что товарищами, по крайней мере некоторыми из них, владеет похожее чувство. Однажды, когда «Археобус», груженный усталостью и зноем, мчался по степи, Жеребилов, сидевший напротив Германа, сказал, глядя в мутное уазовское оконце:

– Иногда мне кажется, что мир затаился и ждет чего-то от нас…

Он говорил негромко, почти шепотом: Табунщиков и Володя дремали, покачиваясь в такт движению фургона. Бобышев тоже посапывал, обмякнув в своем командирском кресле. За окном катился в бездну жаркий вулканический закат.

Герман с любопытством поднял на него глаза.

– Чего же?

– Не знаю… – тот чуть заметно повел плечами.

Еще помолчал, озирая – и как будто вопрошая о чем-то – пробегающий пейзаж.

– Жертвы… Откровения… Злодейства…

В это мгновение Табунщиков, казавшийся спящим, приоткрыл глаза – глаза мудрой стареющей ящерицы, мимо которой муха не пролетит – и сказал, поглядывая лукаво:

– Я ведь все слышу, Васька. Злодейство – это ты оставь. А вот откровение – оч-чень может быть!

И снова прикрыл глаза, отдавшись ровному, баюкающему качанию «Археобуса».

### Глава 3. Степной волк

1

Отец Германа считал, что однажды здесь, в степи, родится новый Чингисхан, который по-своему повторит завоевательные походы его предшественника. Мысль эта принадлежала к числу тех парадоксов, об истории и прочем, которые отец иногда с улыбкой изрекал, когда работал над чем-нибудь у себя в кабинете. Глаза его при этом обращались на сына, который с мнимо-смиренным видом сидел напротив и в такую минуту обычно переставал болтать ногами, предчувствуя его желание сказать очередной афоризм. Парадоксы эти, заключавшие в себе, пожалуй, самые сокровенные из его идей, никогда не записывались, во всяком случае, никогда не достигали страниц его изданных сочинений, тем паче университетской аудитории, и предназначались, так сказать, для домашнего пользования. Одним из немногих, если вообще не единственным, кто удостаивался слышать их, был маленький Герман.

Кабинет, он же библиотека, занимал угловую, самую тесную из комнат в их квартире на Большой Московской, недлинной и тоже довольно тесной улице в старейшем, портовом районе Турска. Окно кабинета выходило на восток, на темную и ветхую рыночную площадь, с глянцевито-зеленым аль-аксовым куполком недействующей мечети, и плотно застроенную низину у реки. Там, где дома расступались, давая дорогу проспекту, за широкою лентою Дона виднелся краешек степи, почти всегда соломенно-желтой, выжженной солнцем, и туда в минуты работы часто посматривал отец. Посматривал задумчиво и любовно, как бы макая перо в чернильницу: ведь именно оттуда когда-то явились, позвякивая стременами, герои его писаний…

Приход нового Чингисхана (в современном, разумеется, обличье) отец считал неизбежным, некоторое сомнение высказывал только относительно места его рождения. Однако Россия, и в особенности русская степь, представлялась ему в этом смысле наиболее подходящей. На вопрос Германа, тогда уже подростка, почему это должно случиться именно здесь, ведь настоящий Чингисхан родился в Монголии, отец, улыбаясь, отвечал, что Монголия – вовсе не страна, она идея, дух, одна из мировых стихий и способна кочевать, как кочуют некоторые народы. С нею происходит то же, что с идеей Рима – своего рода Translatio imperii. В Средние века Монголия прикочевала в Россию, раскинула здесь свои шатры, а спустя время – кто знает? – может, осядет где-нибудь еще. Степь же она выберет просто по старой памяти, ведь у всякой идеи тоже есть свои географические предпочтения.

Чингисхана он также считал своего рода идеей, меняющей тела, орудием некой высшей внеисторической силы наподобие гравитации. Время от времени она воплощается в каком-нибудь человеке – императоре или вожде – для радикального преображения мира или некоторой его части. Сила эта вовсе не разумна и не является воплощением божественной воли, карающей человечество за грехи, а проявляется в мире спонтанно, по мере накопления в нем энтропии. Так извергается вулкан, когда в земной коре накапливается слишком много магмы. И время нового извержения – по крайней мере здесь, в этой части света, – по мнению отца, уже подошло…


Сын историка, несколько подзабытого ныне, но широко известного в советские годы, и не только в научных кругах (в восьмидесятые книги отца неплохо продавались в магазинах), Герман с детства жил в атмосфере подобных разговоров, бывших для него столь же привычными, сколь и вечная тень в квартире родителей, производимая гигантскими фикусами и великим множеством книг. В то время как в семьях его друзей традиционно спорили о политике и футболе, в их небольших, старомодно обставленных комнатах, где даже мебель, казалось, имела ученую степень, толковали о Возрождении Тимуридов, Великой Ясе, влиянии гуннов на европейскую Революцию Стремени и вероятном местоположении Эргуне-Хун, мифической прародины монголов. Бо́льшую часть жизни отец отдал изучению кочевых империй Востока, прежде всего Аттилы, Тимура и Чингисхана, и души этой троицы всегда незримо жили в их квартире. Быть может, именно она, а вовсе не далекие гробницы была их последним пристанищем.

В детстве Герман любил проводить время в кабинете отца, особенно когда тот, заманчиво шурша листами, писал что-нибудь у окна. Часто, едва заслышав этот шорох, Герман оставлял все дела (недостроенную пирамиду из кубиков, позднее – школьные учебники), важно проходил в кабинет и, нахраписто ерзая, устраивался в потертом кресле, втиснутом между тумбочкой и стеллажом. Из-за хронических болей в спине отец работал стоя, за высоким фанерным столиком-конторкой. По странной привычке, бог весть когда заведенной, для этих своих кабинетных штудий он одевался так же, как обычно одевался в университет: в клетчатую фланелевую рубашку с мягким воротником и мешковатые брюки со стрелками; макушку его венчала вышитая шапочка-ермолка. Несколько рубашек, наглаженных впрок, всегда висели в шкафу: это было священной обязанностью матери. Когда-то студентка отца, ныне помощница декана, она целый день пропадала на факультете, но погладить рубашки и протереть пыль в кабинете мужа не забывала никогда.

Полноватый, даже грузный на вид, но высокий, осанистый, с искристой сединою в бровях, за конторкой отец излучал одновременно академическое величие и домашнюю, чуть рыхловатую мягкость: гранит, драпированный плюшем. Иногда, отдыхая, он отвлекался от рукописи и с шутливой торжественностью, как бы стоя за кафедрой в университете, читал Герману маленькие лекции о своих героях, напоминавшие в то же время цветистые восточные сказки. Он рассказывал о Желтом крестовом походе монголов, об их участии в борьбе за Гроб Господень и неудавшемся союзе с франками; об изумлении, которое испытали многочисленные монголы-несториане, встретив на Святой земле своих белокурых единоверцев, говоривших на странном грассирующем наречии. О том, что гунны, по сообщению Марцеллина, были настолько дики, что ели «сырое мясо, сопревшее под седлом»; по забавному совпадению, точно так же французы спустя столетия описывали «татарский бифштекс» – отбивные из конины, которые казаки, эти варвары русских степей, якобы готовили, подкладывая куски сырого филе под седла своих коней. Он в красках описывал, как Тимур победил делийского султана, опрокинув его главную силу, боевых слонов. По приказу эмира впереди его армии были поставлены верблюды, навьюченные тюками с соломой; перед началом битвы солому подожгли, и слоны, увидев горящих верблюдов, которых погонщики пустили прямо на них, в страхе бросились врассыпную. Он рассказывал о прекрасном предании, изложенном в малоизвестной китайской рукописи XIV века. Согласно ему Тамерлан, возвращаясь из очередного похода против моголов, окончательно им разгромленных, остановил свое войско в горах Тянь-Шаня и, обратившись назад, «опечатал Север». По его приказу на снегу развели костер, и писарь, ученый мулла, длинной головней начертал в воздухе огненную эмирскую печать – в знак того, что тамошние кочевники больше никогда не нападут на его империю.

Над креслом Германа нависали, грозя обвалиться (но никогда не обваливаясь), вавилонские башни из рукописей и книг. Здесь были рефераты и курсовые студентов, растрепанные черновики отца, толстенные справочники и словари, но прежде всего, конечно, книги по истории. Не умещаясь на полках, они горными кручами возвышались на крышках стеллажей, на тумбочке, подоконнике и столе, на маленьком пианино, глухом и немом, с одной запавшею клавишей, а кое-где даже и на полу. Когда-то кабинет был самой просторной комнатой в квартире, но постепенно книжный натиск превратил ее в захламленную, сумрачную берлогу, наполненную тяжелым, дубленым запахом библиотеки. Некоторые друзья отца, из тех, что пошире в плечах, протискивались сюда боком. Не удержавшись в своих берегах, книжное море выплеснулось наружу: в прихожую и спальню родителей; полки висели даже на кухне (туда были сосланы романы и прочие литературные «пустяки»). Особое место в кабинете занимал высокий, мореного дуба шкафчик с резными накладками на дверцах. В нем стояли, зазывно темнея корешками, три монографии отца, об Аттиле, Тимуре и Чингисхане, изданные на двадцати шести языках. Переводили его главным образом на языки народов СССР, но было и несколько иностранных. Иногда, заскучав, Герман брал какой-нибудь румынский перевод и рассеянно листал, пытаясь различить сквозь непонятные слова знакомое ему содержание.

Дух великой троицы жил в этих комнатах не только под обложками книг. В советские годы, когда имя отца погрохатывало в ученой среде, ему часто дарили изображения его «любимцев» – то бюстик, то картинку, то барельеф, то пеструю китайскую вышивку на шелке. Участник многих научных съездов и конференций, он привозил их со всего Союза, и ныне эти подарки, часто диковатые на вид, во множестве украшали стены и полки родительской квартиры.

Особенно его привечали в Средней Азии, где отцу, прославленному биографу местных кумиров, Тимура и Чингисхана, оказывали почти царский прием. Когда-то он регулярно, иногда дважды в год, ездил туда в научные командировки и сибаритствовал, как сам вспоминал с улыбкой, греясь в лучах неистощимого восточного гостеприимства. Однажды, в восьмидесятые, он привез из Ташкента три больших деревянных фигурки, подаренных ему тамошней Академией наук. Фигурки были сделаны мастерски, на заказ, известным в то время скульптором-узбеком. Выполнены они были в экспрессивной и несколько архаичной манере и напоминали языческих божков: козлобородый, лукавый, чуть косящий глазом Аттила, с витыми рогами дьявола на лбу, суровый и царственный Тимур, с тяжелой складкой на переносице, как бы опечаленный какой-то смертною думой, и особенно удавшийся резчику, устрашающе живой и жестокий, похожий на злого духа Чингисхан. С той поры истуканы, так их прозвали в семье, прочно водворились на шкаф с переводами.

В детстве эта деревянная троица влекла и завораживала Германа. Иногда он украдкой заходил в кабинет, когда там не было отца, и подолгу стоял, разглядывая их резные клинописные лица. Для него в этих идолах воплощалось всё то древнее, сказочное, что таилось в историях отца (и сами эти истории приобретали под их неусыпным взором особую выразительность). Первые двое, Тимур и Аттила, вызывали в нем только любопытство, а вот Чингисхан пугал: долго его взгляда Герман выдержать не мог. Выражение его лица имело свойство меняться под разными углами, приобретая то злобное, то насмешливое, то искусительное выражение. Казалось, задержись на нем глазами чуть дольше – и подмигнет…


О скором приходе нового Чингисхана отец говорил совершенно серьезно, но без малейшей тревоги в голосе, в своей обычной благодушной манере. Не потому, разумеется, что приветствовал этот приход. Важной особенностью его характера было сочетание двух качеств, по мнению Германа, несовместимых. Он был убежденным фаталистом и при этом, кажется, абсолютно счастливым человеком. Если нужно было бы предъявить миру образец безмятежного спокойствия, Герман не колеблясь указал бы на отца. Извержение исторических вулканов он считал явлением естественным и неотвратимым. А единственно разумным, что можно сделать в таких обстоятельствах – не спорить с геологией и просто вовремя отдалиться на безопасное расстояние.

2

Герман не знал, прав ли отец насчет Чингисхана, но с тем, что в степи заключается некая сила, может быть даже сверхъестественная, соглашался вполне. Он много раз чувствовал ее, эту силу, и тянулся к ней – с тех самых пор, когда впервые узнал ее, пожив за городом, на своих первых раскопках.

Та экспедиция, летняя, от университета, яркой огненной вспышкой врезалась ему в память. Проходила она в глуши, на границе с Калмыкией, в страшную сорокаградусную жару, от которой дрожал и плавился воздух, в песчаной местности, называемой по совпадению «турской Сахарой». Вечерами, после работы, наскоро смыв с себя липкую грязь в дощатой кабинке, Герман любил побыть со степью наедине. Большинство участников экспедиции, особенно уроженцы других краев (в отряде были студенты из Питера и Москвы), не проявляло к тамошнему пейзажу ни малейшего интереса; плоский, полупустынный ландшафт, с редкими чахлыми перелесками, оставлял их вполне равнодушными. Но Герман знал: нужно посидеть где-нибудь в уединении, на холме, чтобы почувствовать пробегающие вокруг легчайшие электрические разряды. Чтобы увидеть пыль, поднимаемую вдали невидимым войском. Чтобы услышать звяканье сбруи и ржание призрачных лошадей…

Конечно, тогда его воображение еще питали рассказы, относительно недавно слышанные им в кабинете отца. Но и сейчас, после нескольких лет тряских скитаний (и, казалось бы, привычки), когда эти рассказы уже затуманились в его памяти, он продолжал испытывать такую же детскую завороженность перед степью и чувствовать магические токи, исходящие от ее волнистых равнин. И как тогда, при первом знакомстве с нею, источником этого чувства было великое прошлое степи и его тайны, которые Герману, по-своему перенявшему исследовательский зуд отца, страстно хотелось разгадать.

Ведь даже здесь, на этом сравнительно небольшом клочке необъятного степного пространства, который назывался Турским краем, тайны эти были – неисчислимы… Здесь были рассеяны тысячи курганов всех возможных эпох, так что весь Турский край представлял собой как бы один гигантский некрополь с удивительно пестрым и многочисленным населением, далеко еще не открывший всех своих загадок. В них покоились ханы, цари, полководцы, пророки и богатыри, жрецы неведомых культов и вожди грандиозных восстаний. Через их узкие монголоидные глаза прошли тысячи доисторических солнц, их руками вершились судьбы великих империй… Бывшие повелители мира, они лежали в своих земляных усыпальницах и ждали обещанного их религией воскрешения. Деяния их изгладились из памяти потомков, никто не помнил даже их имена, но Герман, с его верой в безграничность познания, допускал, что где-то там, в пожелтевших костях, туго свернутые, закрученные в спирали ДНК, воспоминания, а может быть, и души погребенных дремлют, дожидаясь своего часа, и что когда-нибудь – возможно, еще на его веку – наука сможет их пробудить.

Здесь сохранились руины множества древних селений и городов, в том числе еще не открытых. Занесенные прахом, поросшие травами и кустарниками, они принимали очертания холмов и веками покоились под этим зеленым саваном, ожидая своего Эванса или Шлимана. Едва ли не каждый год в Турском крае находили что-нибудь этакое – то греческую факторию, то укрепленное поселение донских (борщевских) славян, то хазарскую сторожевую башню. Над стенами этих городов просвистели тучи скифских и половецких стрел, по их улицам бродили неведомые Вергилии и Сократы, авторы утраченных трактатов и поэм (быть может, еще таившихся там, под слоем земли, на куске пергамента или закаленной в огне пожара глиняной табличке); в их двориках целовались, под тайным взором своего Шекспира, степные Ромео и Джульетты…

Здесь еще горели во прахе следы армий Тимура и Чингисхана. Они пили воду из этих рек, они ставили свои юрты на этих равнинах, где теперь тупомордые тракторы влачили свое жалкое патентованное существование. Герман навсегда запомнил, как однажды, во время раскопок на западе края, его отряд наткнулся на сакму, древнюю степную дорогу. То была широкая полоса утрамбованной земли, уходившая куда-то в поля, за пределы раскопа. Земля в этом месте была настолько твердой, что взламывать ее пришлось кирками, и те гулко звенели, ударяясь о ее поверхность. Поздно вечером, когда лагерь уснул, Герман пришел на раскоп, припал ухом к дороге и слушал, слушал, чувствуя, как впечатанный в землю грохот копыт пробирает его до самого сердца. В небе катилась злая, расхристанная луна, ничего, кроме себя самой, не освещавшая, окрестные луга и заросли были едва различимы, настолько, что казались лишь чуть более светлыми пластами и оттенками мрака, и эта предвечная мгла вокруг еще усиливала остроту переживания – ведь, может быть, точно так же когда-то, в лихую воронью ночь, припадал ухом к земле ханский гонец, слушая, не скачут ли вдали посланные за ним вдогонку нукеры мятежного нойона…

Неожиданно луна пропала: над Германом бесшумно выросла фигура Дятлова, одного из рабочих экспедиции. Тот стоял и не мигая смотрел на него, копая во рту зубочисткой.

– Монету потерял, – объяснил Герман, поспешно вставая. – Десять рублей, юбилейные.

Дятлов, тридцатилетний бугай, молчун и бездельник, нанятый в подмогу отряду в соседней деревне, страдал бессонницей и до глубокой ночи бродил в окрестностях лагеря, нагуливая сон. Был он немного с придурью: товарищи, другие такие же полуночники, не раз видели его в зарослях у реки, где он, громко хлопая в ладоши, зачем-то распугивал дремлющих птиц.

– А, – сказал Дятлов и густо рыгнул, продолжая орудовать зубочисткой. – Так это с утра надо. В потемках чтó найдешь.

Герман вернулся к себе в палатку, а ночью, выйдя по нужде, увидел, как Дятлов ползает с фонариком по раскопу, разыскивая несуществующую десятку.

Через эту степь прошли десятки народов, в том числе и таких, от которых не сохранилось даже названия. Некоторые из них были совсем крошечными, числом всего в несколько сот человек, но и они пронесли через это пространство свои пестрые мифологии, свои верования и надежды, свое особое, другим не свойственное представление о мире. Самость пронесли свою. Иногда Герману казалось, что он слышит в ночи их песни, скрип их кибиток, хрипловатые переклички их пастушеских рожков. Он рано, еще с первых своих экспедиций, стал задумываться о том, чем жили эти народы, во что верили, куда и почему ушли. И чем больше задумывался, тем больше приходил к убеждению: несмотря на всю примитивность их быта и экономик, зачастую сводившихся к перегону с места на место стада овец, в главном, как понимал его Герман, они не отличались от нас. В основе их картины мира лежало то же стремление к чему-то высшему, надмирному, та же детская жажда его, которая поныне пронизывает человеческую культуру. Впервые на эту мысль его навела одна давняя находка. Было это еще на втором курсе, Герман тогда работал на комплексе «бронзовых» курганов под Турском. Расчищая погребение кочевника, мужчины лет тридцати-сорока, принадлежавшего к срубной культуре, он нашел у него в ногах печной горшок, обычный в ту пору предмет погребального инвентаря. На стенках горшка имелся узор в виде вдавленных точек, на первый взгляд расставленных произвольно и в то же время что-то смутно напоминающих. Очистив горшок от земли, Герман долго вертел его в руках, пытаясь понять значение узора, и вдруг – обожгла его радостная догадка. На горшке были изображены созвездия, с одной стороны – Дракона, с другой – Большой Медведицы. Погребению было три с лишним тысячи лет, покойник жил во времена Троянской войны. Горшок был самой примитивной работы, лепной, кособокий, обожженный, судя по цвету, на костре или в простейшем очаге. Такая грубая, неказистая вещь явно не могла принадлежать кому-то из племенной верхушки, вождю или священнику, которым, в силу некоторого развития, было свойственно иногда задумываться о высоком. В нем готовил пищу обыкновенный дикарь, который только и знал, что пытался выжить в степи, где холод, бескормица и хищные звери, особенно из числа двуногих, существенно осложняли эту задачу. Но уже тогда, три с лишним тысячи назад, этот безвестный кочевник поглядывал в ночное небо. И, вероятно, мечтал о нем, как мечтал временами и Герман, над головой у которого горели такие же созвездия.

3

На раскопки Герман начал ездить в шестнадцать лет, не дожидаясь поступления на исторический факультет, тогда уже вполне предрешенного. В свою первую экспедицию он попал благодаря содействию отца. Уступая просьбе Германа, он пристроил его в студенческий отряд, работавший под началом университетского знакомого. Состоял тот отряд в основном из крепких, бывалых старшекурсников, битых степными ветрами, работа была не из легких, особенно с непривычки, но Герман, упрямством пошедший в мать, а трудолюбием в отца, быстро освоился и уже к концу экспедиции, продлившейся чуть больше месяца, показывал себя в деле не хуже остальных. За это время с ним произошла знаменательная метаморфоза: приехав туда щуплым застенчивым подростком, он уезжал почти ровней тех старшекурсников, загорелым и возмужавшим, о чем на раскопе, где парни работали голыми по пояс, не раз свидетельствовали взгляды молоденьких чертежниц. С тех пор копать он ездил регулярно, сначала во время школьных каникул, а после в паузах между сессиями.

Поначалу это были обычные студенческие экспедиции, расслабленные, неторопливые, с непременным флиртом, гитарой и бутылкой портвейна, тайно распиваемой по вечерам. Такие экспедиции, их еще называют академическими, проводились всегда в летнее время, короткими сменами практикантов, по две-три недели каждая, и своей легкомысленной атмосферой мало чем отличались от жизни в пионерском лагере. Были они всем хороши, кроме одного: участникам их ничего не платили и только кормили трижды в день да обеспечивали простейшим жильем, вроде палатки или дощатого барака; иногда, в виде исключения, подкидывали денег на карманные расходы. Но позднее, уже нагуляв мышцу, Герман узнал о существовании в городе частных археологических контор. Об этих конторах мы рассказывали выше: занимались они преимущественно шурфовками да в редких случаях, если доставался подряд пожирнее, раскапывали небольшие поселения и курганы, мешавшие строительству какой-нибудь фабрики или дорожной развязки. Нанимали туда, как правило, случайных людей, далеких от науки, большею частью грубых, немолодых, тертых жизнью мужиков, вроде летчика Юры или колхозника Жеребилова, о юных чертежницах не было и помину, зато платили прилично, и Герман, недолго думая, зафрахтовался в одну из таких контор; впоследствии, желая посвятить раскопкам больше времени, перевелся на заочное отделение.

Пресловутые тайны древних были, однако, не единственной причиной, побуждавшей его на целые недели, а иногда и месяцы отказываться от городских удобств. С первых же экспедиций Герману полюбился сам этот образ жизни, бесприютный, бродячий, с постоянной сменой дикого, вольного пейзажа, как бы вращавшегося вокруг той точки, где он и его товарищи разбивали свой лагерь. Ему полюбилось ночевать в палатке, чуя сквозь зыбкую двойную оболочку, ткани и сна, как дышит и бесшумно движется вокруг громадный, усеянный звездами мир; полюбилось трястись по степным дорогам в пыльном, прокуренном УАЗе, слушать веселую болтовню товарищей и, забыв обо всем на свете, с такой же веселой беспечностью в сердце глядеть в окно; полюбилось работать в поле от зари до зари, сладко шалея от палящего зноя, а вечером, налившись приятной усталостью, ужинать у костра или в битком набитой полевой кухне, окутанной чадом, сквозь который едва пробивался свет подслеповатой лампочки. В этой жизни было что-то первобытное, киммерийское. В конце концов, точно так же проводил свои дни тот древний кочевник, владелец «звездного» горшка, только вместо фургона у него была кибитка, а вместо палатки из нейлона – убогая юрта, крытая звериными шкурами.

В то же время археология, какой узнал ее Герман, была достаточно далека от бытующего романтического представления о ней. Здесь было очень много рутины и мало событий, эту рутину хоть сколько-нибудь нарушающих – всех этих «сенсационных» находок и «грандиозных» научных открытий, которые непременно возникают в сознании большинства при слове «археолог». Находки, даже самые пустяковые, случались на раскопках нечасто, а уж подлинные открытия и подавно. Так, разбирая курган (откуда происходило большинство значимых находок), археологи не чаяли найти в нем нетронутое погребение: на одно такое часто приходилось три-четыре ограбленных, и притом еще в древности. Да и в этом нетронутом лежал обычно какой-нибудь убогий кувшин, раздавленный за столетия толщей просевшего грунта, или бесформенный хрупкий лоскут, в котором было мудрено угадать остатки истлевшего седла. Металлические предметы – наконечники копий и стрел, монеты, шлемы и стремена – доставали из земли в таком состоянии, что до музеев из них добирались единицы, да и то после того, как над ними поколдовали реставраторы. Раскапывая городище, иногда за месяцы труда находили только груду битой керамики да столько же обглоданных костей – всё, что соизволили оставить потомкам его древние жители. Конечно, бывали порой и настоящие удачи, о которых потом писали в газетах и снимали бодрые телевизионные репортажи. Так, однажды Герман участвовал в расчистке погребения гоплита, греческого тяжеловооруженного воина, похороненного на берегу Азовского моря. Его доспехи, две тысячи лет пролежавшие в песке, без доступа влаги, сохранились так хорошо, словно были сделаны вчера. На щите и шлеме виднелись вмятинки и царапины, оставленные, вероятно, оружием местных варваров. (Понаехавший из города репортер настырно совал им в лица микрофон, задавая нелепейшие вопросы и гениально путая гоплита с гопником.) Но у каждого археолога такие находки случались от силы несколько раз в жизни, и порой проходили годы, прежде чем в твои руки попадало хоть что-нибудь стоящее.

Здесь было много тяжелой однообразной работы, ничем по сути не отличавшейся от работы обычного землекопа. Герман всегда усмехался, когда видел в каком-нибудь фильме прекрасную археологиню, беззаботно обмахивающую кисточкой греческую амфору. Да, кисточка у них была, но доставали ее в последнюю очередь (если вообще доставали), а прежде нужно было перекидать тонны земли, разумеется вручную, ибо использовать технику на раскопках строго воспрещалось. В некоторых местах грунт был до того твердый и каменистый, что вскрывать его приходилось ломом или киркой, с превеликим трудом отколупывая по маленькому кусочку. После восьми часов такой работы крепкий мужчина падал без сил, и еще несколько дней спустя кружка в его руке танцевала, расплескивая чай.

Здесь были зной, ветер и комары, были песчаные бури, после которых еда омерзительно скрипела на зубах, а мыло в душе становилось шершавым, как язык собаки. Здесь были миазмы, поднимавшиеся от реки, и не дающие уснуть по ночам нескончаемые лягушечьи серенады.

Но были и всевозможные чудеса, которые сполна искупали тяготы экспедиционной жизни. Чудеса эти были незначительны на первый взгляд, но, возможно, именно они, а вовсе не деньги и любопытство, побуждали человека месяцами жить и трудиться в степи, лишь иногда как бы сквозь дымку вспоминая, что где-то там, в городе, его ждут жена, дети, горячая ванна и чистая, не набитая песком постель.

Здесь было необыкновенное ощущение пространства, неведомое жителям лесных краев, особенно в ясную погоду, когда ландшафт просматривался чуть ли не на сто километров вокруг, и Герман, копая где-нибудь на юру, с удивлением обнаруживал, что видит кошку, сидящую на крыше в далекой деревне.

Здесь были дары, которыми щедро осыпали их окрестные рощицы и поля. Почти все лето и первую половину осени их кормила степь: в июне поспевали дикорастущая вишня и абрикос, в августе – яблоки и ежевика, в сентябре – шиповник, боярышник и терн. В выходные весь лагерь отправлялся на сбор урожая, и повар, вечно хмельной золотозубый пират в косынке, варил на ужин ведерную кастрюлю компота, густого и терпкого и до того богатого витаминами, что один стакан этого варева тотчас вышибал из организма любые хвори. А не то приносили с поля целый мешок подсолнухов, лущили их, а вечером жарили семечки на костре, за неимением сковородки используя совковую лопату, и тут же лузгали, не утерпев, раскаленные и почти обугленные, мрачно сплевывая шелуху в огонь.

Были необыкновенные вечера, когда в степи – иногда в конце августа! – неожиданно ударял мороз, и все набивались в общую армейскую палатку и рассаживались вокруг печки, чугунной, дышащей жаром буржуйки, от которой сквозь дыру в брезенте тянулась жестяная коленчатая труба. По утрам после заморозков было невозможно умыться: всякий, кто подходил к рукомойнику – он висел обычно на столбе при входе в палатку, – не получал воды и, заглянув внутрь, видел толстую ледышку в форме цилиндра, сковавшую пластмассовый стерженек. Сырую землю на раскопе покрывал голубоватый иней, пушистый, как плесень на французском сыре, а поникшая трава за отвалами мерцала серебром, которое гасло при малейшей попытке ступить на этот ковер.

Были дни затяжных дождей, когда жизнь лагеря замирала и все беспробудно спали на своих койках или развлекались игрой в шахматы и нарды, а Герман сидел у печки, слушал, как дождь тихо стучит по тенту, и прихлебывал из кружки свой любимый напиток, джомбу – сваренный на молоке густой и жирный калмыцкий чай. Джомбу его научил готовить рабочий-калмык из Черных земель, носивший странную для калмыка фамилию Максимов. Варить ее следовало непременно на плиточном зеленом чае, с добавлением соли и бараньего жира, а за неимением оного – сливочного масла. На первый вкус это была редкая гадость, но человек, осиливший целую кружку калмыцкого чая, уже не мог не захотеть вторую, а затем и третью. Сам Максимов иногда варил его на конопле, которую собирал тут же, возле лагеря, а после, перелив свое зелье в термос, уходил подальше в поле, общаться с духами.

В такие дни Герман охотно принимал на себя обязанность дежурного по огню. Палатку окутывал пар, поднимавшийся от сырых матрасов и сохнущего на веревках белья. Где-то совсем рядом, между тентом и внутренним слоем палатки, шуршала полевка, в тамбуре пробовал свою трещотку сверчок. Недалеко от лагеря дремал раскоп какой-нибудь неолитической стоянки, наполовину затопленный водой, на многие километры вокруг простирались лишь мокрые безлюдные поля, а Герман смотрел на огонь, изредка чистил топку от золы и чувствовал себя одним из тех, ради кого они торчали в этой глуши – человеком глубокой древности, одиноким и бесприютным, который грелся у костра в своей землянке, дрожа от страха, холода и восторга перед громадностью окружавшего его мироздания…

4

У такого образа жизни было еще одно важное достоинство. Всякий раз, пожив на раскопках, Герман как бы сбрасывал старую кожу, которой неминуемо обрастал за время длительного пребывания в городе.

Нужно было видеть, с каким ликованием, вернувшись домой, он бросался в ванну, полную горячей воды, с какой жадностью, по целым неделям ничего не читавший, впивался в первую попавшуюся книгу! По приезде он мог целые сутки безвылазно проваляться в постели, лениво брыкая одеяло и с почти эротической нежностью тиская в руках подушку, такую непривычно мягкую после тех страшилищ, горбатых и жестких, набитых чуть ли не опилками, которые им обычно выдавали на складе. Вообще, в первые дни его всё радовало и удивляло – холод, льющийся из холодильника, жар, исходящий от батареи, огни ночного проспекта за окном, все те маленькие житейские чудеса, которые оседлый горожанин с годами приучается не замечать. Он как бы заново рождался на свет: из-под спуда усталости, пресыщения и скуки снова являлся прежний, юный и бесшабашный Герман. Этот обновленный Герман, подтянутый и упругий, как эспандер, коричневый от загара, с жалостью смотрел на своих бледных и тщедушных сверстников. Когда, бывало, перед лекциями его абстинентные сокурсники, дрожащими руками закуривая сигарету, с идиотским смешком рассказывали про «вчерашний зашквар в общаге», он испытывал острое и вместе с тем совершенно беззлобное желание надавать им затрещин – так, чисто по-дружески, исключительно для того, чтобы привести их в чувство.

Герман жил в самом центре Турска, в собственной однокомнатной квартире. С ранней весны, когда начинался сезон раскопок, до глубокой осени, а иногда и зимы она подолгу стояла пустая, и часто ко времени его возвращения пыль успевала на палец покрыть предметы. Эта гулкая, просторная однушка, размером с небольшую университетскую аудиторию, досталась ему в наследство от бабушки. С середины девяностых она жила в Прибалтике, с мужем-литовцем, кардиологом из Клайпеды, свою турскую жилплощадь сдавала, а после смерти завещала ее внуку. Герману тогда еще не исполнилось восемнадцати, но родители сразу отдали квартиру ему. Расставание с сыном далось им нелегко. Герман был их единственным ребенком, к тому же довольно поздним: мать родила его, когда ей стукнуло тридцать четыре, а отцу сорок шесть. Но, разумно считая, что ранняя самостоятельность пойдет ему на пользу, они обнялись, вздохнули и, скрепив свое решение поцелуем, отпустили его на свободу.