Алексей Чернов
Султан Мехмед Фатих

Глава 1. Тростниковый стержень

Эдирне. Султанский дворец. 1443 год.

Тишина.

Тягучая, плотная, словно застывший мёд, она заполнила собой всё пространство султанских покоев. Воздух, пропитанный запахом пыльных персидских ковров, кисловатым духом чернил и почти неуловимым, горьковатым ароматом тлеющего уда в бронзовой курильнице, казался неподвижным.

Эту гнетущую тишину пронзал лишь один звук – раздражающее, монотонное царапанье.

Калям… тростниковое перо в руке одиннадцатилетнего шехзаде Мехмеда вздрогнуло. Всего на миг. Но этого хватило, чтобы жирная, похожая на уродливого паука клякса расплылась по драгоценному пергаменту.

– Снова, – голос наставника, Муллы Гюрани, упал в безмолвие комнаты тяжело, как камень, брошенный в глубокий колодец. – Ты опять не слушаешь, шехзаде. Твой разум витает там, где ему быть не положено.

Мехмед дерзко вскинул подбородок, его тёмные глаза сверкнули непокорным огнём.

– Я всё понял! «Глагол»… «корень»… К чему вся эта тягомотина? Арабская вязь создана для священного Корана, а не для этих СКУЧНЫХ правил!

– Скучных? – Мулла Гюрани медленно, всем своим иссушенным телом, поднялся. Высокий, худой и прямой, как натянутая стрела, он был воплощением строгости. – Ты смеешь называть скучным ключ к величайшей мудрости? Твой прадед, Баязид Молниеносный, да упокоит Аллах его душу, был грозным воином, но склонял голову перед учёностью. Твой отец, сам Султан Мурад, слагает стихи, что трогают сердца. А ты… наследник великого престола, не можешь запомнить простое спряжение.

– Я запомнил! – вспыхнул Мехмед, чувствуя, как кровь приливает к щекам. – Но пока мы здесь сушим чернила, ромеи за стенами Константинополя потешаются над нами! Они смеются! А я должен…

– Ты должен ЗНАТЬ ГРАММАТИКУ, – отрезал Мулла Гюрани.

Его взгляд метнулся к стене. Там, на специальном крюке, висел тонкий, отполированный до зеркального блеска прут. Гибкий и страшный в своей простоте стержень из тростника.

Мехмед инстинктивно сжался, но гордыня, текущая в его жилах вместе с кровью Османов, не позволила ему отступить ни на шаг.

– Ты не посмеешь.

Мулла Гюрани, не отводя взгляда от мальчика, снял прут с крюка.

– Твой отец, великий падишах, призвал меня из самой Бурсы. Он вручил мне этот самый тростник и молвил: «Сын мой упрям и горяч, как необъезженный жеребец. Доверяю его обучение тебе, о мудрейший. Если слова окажутся бессильны, говори с ним так».

В глазах Мехмеда потемнело. Он – сын падишаха. Он – будущее империи.

– Я – КРОВЬ ОСМАНА! – выкрикнул мальчик, вкладывая в этот крик всю свою ярость.

– А я – твой учитель, – голос Гюрани не дрогнул ни на миг.

Прут со свистом рассёк воздух и опустился на выставленную ладонь. Раз. Два. Мехмед до боли закусил губу, отказываясь подарить наставнику хотя бы звук. Боль была острой, жалящей, но унижение… унижение обжигало сильнее раскалённого железа.

– Ты будешь сидеть здесь, – произнёс Мулла Гюрани, возвращая прут на место, – пока эта страница не будет переписана без единой ошибки. Даже если на это уйдёт вся ночь.

Мехмеда трясло от беззвучной ярости. Он ненавидел этот прут. Он ненавидел грамматику. И в этот миг, кажется, почти ненавидел своего наставника.

Именно в этот момент массивная, покрытая искусной резьбой дверь в покои беззвучно отворилась.

На пороге стоял он.

СУЛТАН МУРАД II.

В своих простых, тёмных одеждах, с глазами, полными вечной вселенской печали, правитель великой империи скорее походил на уставшего от мира странствующего дервиша, чем на грозного воителя.

– Падишах… – Мулла Гюрани почтительно склонил голову.

Мурад медленно вошёл, его мягкие сапоги утопали в ворсе ковра. Взгляд султана миновал учителя и впился в сына. Скользнул по предательски покрасневшей ладони, задержался на кляксе, застыл на упрямо сжатых челюстях мальчика.

В комнате воцарилась такая оглушающая тишина, что Мехмед слышал гулкий стук собственного сердца в ушах. Он ждал чего угодно: гнева, приказа, нового наказания.

Но Султан Мурад II лишь глубоко вздохнул.

Это был не тот вздох, которым дышат. Это был вздох, которым сдаются перед неизбежным.

– Снова, – тихо, почти шёпотом, произнёс падишах. И от этого спокойствия по спине Мехмеда пробежал холод. – Мулла Гюрани обучает лучшие умы Бурсы. Почему же он не может справиться с тобой одним?

Мехмед молчал, уставившись в пол.

– Твой брат Алааддин… – начал Мурад, и сердце мальчика болезненно сжалось.

Алааддин. Старший брат. Идеальный сын. Храбрый воин, послушный наследник, благочестивый мусульманин. Тот, кого отец любил безгранично. Тот, кто так нелепо и внезапно покинул этот мир, оставив после себя лишь зияющую пустоту…

«Почему ты не можешь быть, как он?» – этот невысказанный вопрос повис в воздухе тяжелее крепостной стены.

– Алааддин в твоём возрасте уже знал Коран наизусть, – продолжил Мурад, обращаясь скорее в пустоту, чем к сыну. – Его сабля была остра, но ум – ещё острее. А ты… Ты воюешь с собственным учителем.

Султана раздражала эта вспыльчивость, эта неуёмная, почти дикая энергия в младшем сыне. Он видел в ней не созидательную силу, а разрушительную опасность. Государству нужен покой, а этот мальчик, казалось, был рождён для бури.

Мурад устало провёл рукой по лицу.

– С тобой в одном классе учатся и другие. Сыновья покорённых правителей. Заложники чести. Посмотри на юного Влада.

Мехмед невольно бросил взгляд в тёмный угол комнаты. Там, за таким же низким столиком, сидел другой мальчик, чуть старше его. Влад, принц Валахии. Тёмноволосый, молчаливый, с глазами старыми, как сами карпатские леса. Он сидел неподвижно, как изваяние, но Мехмед кожей почувствовал, как тот упивается его позором.

– Даже валашский заложник, – с горечью в голосе произнёс Мурад, – проявляет больше усердия, чем сын Османа. Позор.

Султан не сказал больше ни слова. Просто повернулся и вышел, оставив за собой шлейф отцовского разочарования и тонкий аромат сандала. Дверь закрылась, отрезав Мехмеда от всего мира.

– Переписывай, шехзаде, – вернул его к реальности голос Муллы Гюрани.

Унижение было полным. Отец не просто отчитал его. Он унизил его перед Владом. Перед этим дикарём, о жестоких забавах которого шептались по всему дворцу.

Мехмед снова сел за стол. Руки дрожали. Он макнул перо в чернильницу. Строка за строкой, буква за буквой. Он переписывал, но не видел арабской вязи. Перед его глазами стояло уставшее лицо отца и звучал его тихий, полный разочарования голос.

Он закончил, когда луна уже высоко поднялась над острыми шпилями минаретов Эдирне. Мулла Гюрани молча кивнул и отпустил его.

Мехмед вышел в пустой, гулкий коридор. Ноги сами понесли его прочь от своих покоев. Он шёл, пока не оказался в маленькой, редко посещаемой комнате, где хранились карты.

В углу, прислонившись к стене, его ждала тень. Влад.

– Сильно досталось? – тихо спросил валах. В его голосе не было и намёка на сочувствие, лишь змеиное любопытство.

Мехмед прошёл мимо, будто не заметив его.

– А ведь твой отец прав, – Влад неприятно, по-волчьи, улыбнулся. – Все эти книги… это для слабых. А прут – для упрямых ослов.

Мехмед резко замер.

– Замолчи, валах. Ты здесь гость. Или, если угодно, заложник. Не забывай своё место.

Влад равнодушно пожал плечами.

– Мы оба здесь заложники, Мехмед. Ты – заложник памяти своего идеального мёртвого брата. А я… я просто жду своего часа. Мой отец тоже учил меня палкой. Но я научился бить в ответ.

Мехмед посмотрел ему прямо в глаза.

– Убирайся.

Влад усмехнулся и бесшумно растворился в тенях коридора.

Мехмед остался один. Дрожащими пальцами он развернул на большом столе свиток, который прятал ото всех.

Это была карта. КАРТА КОНСТАНТИНОПОЛЯ.

Он провёл пальцем по двойной линии стен – легендарным стенам Феодосия. Он смотрел на узкий залив Золотой Рог, на величественный купол Святой Софии, отмеченный на карте.

Отец считает его глупым, неусидчивым мальчишкой. Великий визирь Халил-паша видит в нём угрозу. Влад считает его слабым.

Пусть.

Пусть они все тешатся своими стихами и древними книгами. Ему нужно другое. Ему нужно ЭТО.

Мехмед смотрел на карту, и стены дворца в Эдирне растворялись. Он уже слышал грохот чудовищных орудий, которые ещё не были отлиты. Он слышал боевые кличи воинов, которые ещё не родились.

Он не будет таким, как его отец-философ. И уж точно не станет бледной копией своего «идеального» брата.

Он станет тем, кого предсказал великий шейх Акшемседдин.

Он возьмёт этот Город. Священную цель. Kızılelma. Красное Яблоко.

И пусть тогда отец попробует сказать, что он разочарован.

Его пальцы сжались в кулак, и ноготь большого пальца с силой надавил на пергамент, прямо в центр города, туда, где возвышалась София. Он почти прорвал его. Это было обещание. Клятва, данная самому себе. И всему миру.

Глава 2. Бремя единственного сына

Эдирне тонул в мёртвой, промозглой ночи. В небольшой дворцовой комнате, отведённой для карт, царил холод. Ледяной сквозняк, что призраком блуждал по бесконечным коридорам, заставлял одинокое пламя масляной лампы отчаянно метаться, бросая на стены уродливые, пляшущие тени.

Одиннадцатилетний Мехмед не разжимал кулака. Ноготь большого пальца с такой силой впился в пергамент, в самое сердце нарисованного Константинополя, что почти прорвал его.

«Я возьму тебя».

Клятва прозвучала не для чужих ушей. Она была принесена самому себе. Внутри, там, где разгорался пожар.

Шехзаде дышал глубоко, силясь унять предательскую дрожь. Ладонь, ещё недавно горевшая от удара палкой Муллы Гюрани, уже остыла, превратившись в тупой, ноющий рубец. Но унижение, испытанное на глазах ухмыляющегося валаха Влада, жгло куда сильнее любого физического наказания.

А тяжелее всего – взгляд отца. Взгляд, в котором не было и тени гнева. Лишь бездонная, всепоглощающая усталость.

Осторожно свернув свой тайный свиток, Мехмед выскользнул в гулкие, пустые коридоры.

Застывшие в нишах, словно каменные истуканы, бостанджи – личная гвардия султана – безмолвно кланялись. Но юный принц буквально кожей чувствовал их провожающие взгляды.

Ноги сами несли его прочь от гарема, от собственных покоев. Путь лежал в крыло Дивана, к Has Oda – личным покоям отца.

Зачем он шёл туда? Объясниться? Попросить прощения? Или, наоборот, выплеснуть наружу всё, что кипело и билось в груди, словно дикая птица?

Мехмед замер у поворота, превратившись в тень. Дверь в покои Мурада оказалась неплотно прикрыта. Из щели лился тусклый жёлтый свет и доносились приглушённые голоса.

Один – отцовский. Глухой, надтреснутый от горя, которое ещё не успело остыть. Второй – Чандарлы Халила-паши, великого визиря. Мягкий, вкрадчивый, но с твёрдостью дамасской стали в каждом слове.

Шехзаде прижался к холодному камню стены, укрывшись за тяжёлой портьерой, пропахшей пылью и сандалом.

– …он был моей опорой, Халил. Моим львом, – услышал Мехмед отцовский шёпот.

Султан Мурад II, гроза крестоносцев, повелитель двух континентов, плакал.

– Он ушёл, – шептал Мурад. – Алаэддин ушёл. Мой старший, мой разумный сын… Всевышний забрал его. Забрал его и двух его крошечных сыновей в один день! Целая ветвь нашего древа иссохла в одночасье!

Сердце Мехмеда болезненно сжалось. Он вспомнил старшего брата Алаэддина. Высокого, смеющегося, всегда такого доброго к нему. Идеальный сын, безупречный воин. Любимец отца. Его жизнь оборвалась так нелепо, в Амасье, сразу после триумфального похода…

– Всевышний забрал льва, – голос Мурада дрогнул, – и оставил мне… его.

Мехмед замер. Его. Это он.

– В том-то и беда, мой Повелитель! – голос Халила-паши был лишён скорби, он звенел от плохо скрываемой тревоги. – В том-то и горе, что он остался ОДИН. Ахмед покинул этот мир. Алаэддин покинул этот мир. Остался только Мехмед.

Визирь тяжело вздохнул, и этот вздох показался громче любого крика.

– А он не готов. Он вспыльчив и не слушает улемов. Сегодня вновь дерзил самому Мулле Гюрани! А самое страшное… Вы ведь знаете, Повелитель, чем одержим этот мальчик?

– Знаю, – глухо ответил Мурад. – Константинополь.

– БЕЗУМИЕ! – почти выкрикнул Халил. – Мальчишеская мечта, которая низвергнет нас всех в пропасть! Неужели вы забыли, Султаным? Неужели вы забыли Фетрет?

Фетрет. Снова это страшное слово, от которого у старых воинов стыла в жилах кровь. «Междуцарствие». Чёрная дыра в османской истории.

– Вы забыли, как сыновья покойного Султана Баязида «Молниеносного» рвали эту землю на части? – Халил-паша чеканил слова, вбивая их, как гвозди. – Одиннадцать лет! Одиннадцать лет брат шёл на брата. Держава, что строил великий Осман и ваш дед, была почти уничтожена! Её спас из пепла ваш отец, Мехмед Челеби, да освятит Всевышний его душу. Он по крупицам собрал эту империю из окровавленных кусков.

Визирь понизил голос, заставив Мехмеда прижаться ухом к самой щели, чтобы не упустить ни звука.

– Я был там, Повелитель. Я помню. Помню, как ромеи в Константинополе потирали руки и стравливали наших принцев, словно бойцовых псов! Они держали одного у себя, как держат шехзаде Орхана сейчас, и науськивали его на другого! Нас почти не стало. Не крестоносцы нас разбили – мы сами себя почти истребили! Потому что было слишком много сыновей, и каждый жаждал трона!

– К чему ты ведёшь, Халил? – спросил Мурад. – У меня остался один-единственный сын.

– ВОТ ИМЕННО! – в голосе визиря звенело отчаянное напряжение. – У нас больше нет права на ошибку! Нет запасного наследника! А этот мальчик… если с вами что-то случится в походе… он не удержит трон. Его горячность приведёт к новой смуте. Янычары его не жалуют. Его одержимость Городом втянет нас в войну со всей Европой. Мы не можем так рисковать.

– Что ты предлагаешь? – голос Мурада был полон безысходности. – Отправить его в Манису? Спрятать подальше от глаз?

– Нет, мой Повелитель. Этого уже недостаточно. Есть только один путь.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Мехмед слышал лишь треск фитиля в лампе и стук собственного сердца.

– Дайте ему трон, – тихо, но отчётливо произнёс Халил-паша.

Мехмед вздрогнул так, словно его ударили.

– Что? – Мурад не поверил своим ушам.

– Дайте ему трон. Сейчас. Пока вы живы. Пока вы здесь, в Эдирне.

– Ты обезумел, Халил! Я только что отчитал его за невыученный урок!

– Так пусть он сломает зубы о настоящую власть, а не о грамматику! – страстно заговорил визирь. – Пусть почувствует на своей шкуре гнев янычар из-за жалованья! Пусть попробует усмирить венгров! Пусть поймёт, что такое бремя Империи! Я буду рядом. Я присмотрю. Пусть он правит, а вы станете его тенью, его силой, готовой вернуться в любой миг. Это лучше, чем он получит престол императора, над вашей свежей могилой! Это единственный способ обучить его. Заставить повзрослеть. Или…

– Или убедиться, что он не способен?

– Или убедиться, что он не способен, – глухо подтвердил Халил. – И тогда… у нас будет время подумать. Но сейчас… у нас нет другого наследника, Султаным. У нас есть только он.

Слушать дальше было невыносимо. Мехмед отступил от двери, растворяясь в темноте коридора.

Его больше не знобило. Всё тело сотрясала дрожь от чудовищного озарения.

Они говорили о нём. Халил-паша, его главный враг при дворе, только что предложил отцу… отдать ему трон.

Но это не было даром. Это не было признанием его силы.

«Это ловушка», – понял он с леденящей ясностью.

Они не верили в него. Они хотели бросить его на трон, как бросают щенка в бурную реку, чтобы посмотреть: выплывет или захлебнётся. Халил-паша жаждал его провала. Громкого, позорного провала, после которого у Султана Мурада не останется иного выбора, кроме как вернуться и править вечно. А Мехмеда – запереть в Манисе до конца его дней.

«Они хотят меня сломать».

Вернувшись в свои покои, он не лёг. Подошёл к столу и снова развернул карту Константинополя, истерзанную ногтем.

Он смотрел на неприступные стены Города, но видел хитрые, расчётливые глаза Чандарлы Халила.

«Ты хочешь дать мне трон, визирь? Думаешь, я сломаюсь? Испугаюсь янычар и венгров?»

Холодная, злая, совсем не детская усмешка тронула его губы.

«Хорошо. Я возьму твой трон. Я возьму его. И первое, что я сделаю с этой властью – я заберу этот Город. Я заберу его вопреки тебе. И я заставлю тебя, визирь, смотреть, как рушатся эти стены под натиском моей воли».

Он низко склонился над картой. И его тень, в свете догорающей лампы, хищной птицей накрыла собой весь Босфор.

Глава 3. Тень на троне

Эдирне. Тронный зал. Лето 1444 года.

Трон был ледяным.

Это первое, что ощутил двенадцатилетний Мехмед, когда тяжёлая парча его парадного кафтана коснулась резного орехового дерева. Он ожидал почувствовать величие, жар триумфа, вибрацию власти… Но трон хранил лишь могильный холод и запах старого лака, смешанный с ароматом страха.

На его висках пульсировала боль. Тюрбан, увенчанный тяжёлым эгретом с рубином – символом Падишаха, – был невыносимой ношей. Этот головной убор шили не для него.

Он хранил тепло головы его отца, сурового воина Мурада. На бритом затылке мальчика тюрбан сидел неустойчиво, и Мехмеду приходилось держать шею неестественно прямо, до ломоты в позвонках.

«Только не пошевелиться. Только не уронить. Если он сползёт хоть на дюйм, они увидят».

А они смотрели.

Перед ним, склонившись в поклоне, замер весь цвет Империи. Визири в шелках цвета шафрана и неба, улемы в белоснежных чалмах, командиры янычар с обвисшими усами, напоминающими ятаганы. Море голов. Море спин.

Но Мехмед знал: стоит им выпрямиться, и он не найдёт в их глазах ни любви, ни преданности. Там будет лишь липкое сомнение. Страх перед неопределённостью. И самое страшное, что может увидеть правитель – снисходительность.

Где-то далеко, за крепостными стенами, ещё не осела пыль от копыт султанского жеребца. Его отец, Султан Мурад II, сдержал слово, данное той роковой ночью.

Он отрёкся. Он оставил трон, армию и казну мальчишке, чтобы уехать в Манису – к своим садам, книгам и дервишам. Он ушёл, уверенный, что оставляет Империю в надёжных руках.

Не в руках сына. В руках Великого Визиря.

Мехмед, не поворачивая головы, скосил глаза вправо.

Там, словно скала, о которую разбиваются волны, стоял Чандарлы Халил-паша. Великий Визирь. Старый лис даже не смотрел на своего нового Султана. Его взгляд был устремлён в зал, поверх голов, и в его расслабленной позе читалась абсолютная, подавляющая уверенность хозяина.

Он был не слугой трона. Он был его опекуном. Его тюремщиком.

Тишину разорвал удар посоха об мраморный пол. Звук эхом отлетел от высоких сводов.

– Послы Венгрии, Польши и Сербии просят дозволения предстать перед лицом Падишаха всего мира! – провозгласил главный церемониймейстер.

В горле Мехмеда пересохло. Он набрал в грудь воздуха, пытаясь найти в себе голос отца.

– Пусть войдут.

Голос предательски дрогнул, сорвавшись на петушиный фальцет. По рядам придворных прошёл едва слышный шелест, похожий на шуршание змеи в сухой траве. Халил-паша едва заметно поморщился, словно услышал фальшивую ноту лютни.

Двери распахнулись.

Они вошли не как просители. Они шли как завоеватели, осматривающие трофеи. Стук тяжёлых сапог, звон шпор, скрип кожаных ремней – эти звуки казались чужеродными в тишине восточного дворца. Варварские бархатные дублеты, отороченные мехом, несмотря на летний зной, делали их фигуры огромными.

Они смотрели не на грозного владыку. В их глазах читалось любопытство зевак, пришедших посмотреть на ярмарочную диковинку. На ребёнка, который решил поиграть в Султана.

Венгерский посол, высокий рыцарь, чьё лицо было иссечено ветрами равнин Паннонии, небрежно развернул пергамент.

– Король Владислав и воевода Хуньяди шлют приветствия новому… правителю Османов, – произнёс он на ломаном турецком, намеренно коверкая слова. В его интонации сквозила неприкрытая издёвка. – Мы слышали, что великий Мурад удалился от дел. Мы надеемся, что юный Султан обладает мудростью старцев и будет чтить мирный договор, подписанный в Сегеде. Вы ведь клялись своей священной книгой?

Мехмед сжал подлокотники трона так, что побелели костяшки пальцев. Дерево врезалось в кожу. Он помнил этот договор. Унизительный мир. Отец поклялся на Коране не переходить Дунай, отдал сербские крепости, вернул всё, что годами завоёвывал мечом, лишь бы купить покой.

– Мы чтим клятвы наших отцов, – произнёс Мехмед. Он старался говорить тише, чтобы голос звучал твёрже. – Пока неверные… пока наши соседи чтут свои.

– Неверные?

Венгр усмехнулся. Он смотрел не на мальчика. Он перевёл взгляд на Халила-пашу, словно спрашивая взрослого: «Вы позволите этому щенку лаять?»

– Мы – рыцари Креста. И мы рады, что у Османов теперь… столь молодой и перспективный правитель.

Это была пощёчина. Публичная, звонкая, наотмашь. Они смеялись над ним прямо в его тронном зале. Они видели перед собой не Мехмеда Завоевателя, а испуганного птенца, выпавшего из гнезда.

Халил-паша сделал шаг вперёд. Одно плавное движение, и он заслонил собой Султана, отрезая его от зала.

– Послы устали с дороги, – бархатным, властным баритоном произнёс Визирь. В его голосе не было угрозы, только холодная вежливость, от которой стыла кровь. – Великий Диван рассмотрит ваши грамоты. Пир в вашу честь уже накрыт.

Он лениво махнул рукой, и стража, повинуясь жесту, вежливо, но настойчиво стала вытеснять делегацию к дверям. Халил даже не повернул головы к Султану. Не спросил дозволения.

Он просто распорядился. Как распоряжаются перестановкой мебели в собственном доме.

Когда тяжёлые двери с грохотом закрылись, в зале повисла гнетущая тишина. Казалось, даже пылинки в лучах света замерли.

– Повелитель, – Халил наконец повернулся к Мехмеду. В его глазах было то самое выражение, которое мальчик ненавидел больше всего: смесь скуки и учительской строгости. – Вам не стоило говорить про «неверных». Мы только что заключили мир. Европе нужен покой. Нам нужен покой. Не дразните льва, когда у нас в руках лишь деревянный меч для тренировок.

– Я – не деревянный меч, Лала!

Мехмед вскочил. Тюрбан опасно качнулся, грозя упасть.

– Я – Падишах! Почему ты говоришь за меня? Почему ты смотришь на них так, будто извиняешься за то, что я сижу здесь?

Халил вздохнул. Тяжело, демонстративно, словно у него болела голова от детских капризов.

– Потому что я берегу вашу голову, мой Султан. Пока вы учитесь носить этот тюрбан, кто-то должен держать небо над Империей, чтобы оно не рухнуло вам на плечи. Ваш отец доверил вас мне. И я буду управлять… то есть, помогать вам править, пока вы не повзрослеете.

Визирь слегка поклонился, но в этом поклоне было больше издевательства, чем почтения.

– А теперь идите. Учителя ждут. Грамматика и теология не выучат себя сами.

«Идите».

Как мальчишке. Как провинившемуся слуге.

Мехмед хотел закричать. Хотел приказать бостанджи схватить этого наглого старика, бросить его в темницу. Но он посмотрел на янычар, стоявших вдоль стен каменными истуканами.

Их лица ничего не выражали, но глаза… глаза смотрели на Халила. Они видели в нём силу. Казна была у Халила. Печать была у Халила. Реальная власть была у Халила.

У Мехмеда был только трон, который был ему велик.

Он резко развернулся, взметнув полами кафтана, и быстрым шагом вышел из тронного зала, чувствуя спиной тяжёлый, оценивающий взгляд Великого Визиря.

Он бежал. Статус не позволял Султану бегать, поэтому внешне он шёл, но внутри он нёсся галопом. Прочь от этих душных залов, прочь от взглядов, пропитанных жалостью.

Ноги сами привели его в сад, в самый дальний уголок, где старые платаны сплели кроны, создавая густую тень. Здесь пахло не ладаном и воском, а нагретой землёй, жасмином и свободой.

На простой деревянной скамье сидел человек в грубой одежде дервиша. У него было худое, одухотворенное лицо, а в бороде серебрилась мудрость прожитых лет.

Акшемседдин.

Духовный наставник. Лекарь душ. Единственный во всём дворце, кто смотрел на Мехмеда не как на проблему, а как на надежду.

Увидев юного правителя, Акшемседдин не вскочил, не начал бить поклоны. Он лишь мягко улыбнулся, отложив чётки, и жестом пригласил мальчика сесть рядом.

– Корона тяжела, Мехмед-бей? – тихо спросил он.

Он называл его «бей», как называли первых правителей Османов, простых воинов степи, и в этом было больше чести, чем в пышном «Падишах» из уст Халила.

– Она не тяжела, ходжа, – глухо ответил Мехмед, садясь и с остервенением срывая травинку. – Она… чужая. Они не видят во мне Султана. Халил-паша правит, а я – лишь наряженная кукла. Они смеются надо мной. Венгры смеются. Отец… отец бросил меня им на съедение.

– Твой отец поступил мудро, хоть путь его и кажется тебе жестоким, – голос Акшемседдина журчал, как прохладный ручей в знойный полдень, остужая гнев. – Сталь закаляется только в огне, мой мальчик. Если бы он остался, ты бы вечно был ростком в его тени. Теперь ты на солнце. Да, оно жжёт. Оно обжигает кожу. Но только так ты вырастешь в могучий чинар.

– Какой рост? – горькая усмешка исказила детское лицо. – Халил говорит, что моя мечта о Константинополе – безумие. Что я погублю нас всех. Что нам нужен мир, покой, тишина…

Акшемседдин резко выпрямился. Его глаза, обычно подёрнутые дымкой раздумий, вдруг вспыхнули тем же яростным огнём, который Мехмед чувствовал в своей груди.

– Мир? Покой? – переспросил дервиш, и в его голосе зазвенела сталь. – Разве для этого Аллах вложил нам в руки меч, а в сердце – веру? Послушай меня, сын мой.

Он протянул руку на запад, туда, где горизонт тонул в золотой дымке заката.

– Там стоит Город. Кость в горле мира. Красный от грехов, гниющий изнутри, но всё ещё гордый. Пока он стоит, мы никогда не будем в безопасности. Они плетут интриги, они стравливают братьев, они призывают крестоносцев. Халил-паша хочет мира с волками. Но с волками не бывает мира. Бывает только сытость волка или смерть волка.

Акшемседдин наклонился к самому уху Мехмеда, словно доверяя величайшую тайну Вселенной:

– Пророк, да благословит его Аллах и приветствует, сказал: «Константинополь непременно будет завоёван. Как же прекрасен тот командир, который завоюет его, и как же прекрасно то войско!»

Мехмед замер. Ветер стих, птицы умолкли. Казалось, само время остановилось.

Он слышал этот хадис сотни раз. Но сейчас, здесь, под сенью платанов, эти слова звучали не как молитва. Они звучали как приговор. Как предназначение, написанное на его лбу ещё до рождения.

– Халил-паша видит в тебе ребёнка, – продолжал шейх, глядя прямо в душу. – Но я… я смотрю в твоё сердце и вижу того самого Командира. Güzel Komutan. Ты – тот, кого ждали восемьсот лет. Ты – меч ислама, который разрубит узел истории. Не позволяй старым страхам Халила затушить твой огонь. Пусть они смеются. Пусть считают тебя слабым. Это твой дар.

– Дар? – прошептал Мехмед.

– Когда враг не видит в тебе угрозы, он подставляет горло, – хищно улыбнулся дервиш.

– Но у меня ничего нет… Армия слушает Халила. Казна у Халила.

– У тебя есть время, – твёрдо отрезал Акшемседдин. – И у тебя есть я. Мы будем готовиться. Мы будем учиться не просто грамматике. Мы изучим географию, баллистику, инженерное дело. Мы узнаем врага лучше, чем он знает себя сам. Твой час придёт, Мехмед. И когда он придёт, ты должен быть готов не просто сесть на трон. Ты должен быть готов перевернуть мир.

Слова наставника вливались в душу, как расплавленный металл, заполняя пустоту, оставленную унижением. Позвоночник выпрямился. Тюрбан больше не давил на виски.

– Спасибо, ходжа, – выдохнул Мехмед.

В этот момент идиллию сада разорвал крик.

На дорожке появился гонец. Он бежал, спотыкаясь, покрытый дорожной пылью с головы до ног. Его лицо было серым от ужаса. Он не смел приблизиться к беседке Султана, но его вопль, обращённый к страже, долетел до них как удар грома:

– Беда! Страшная весть! Срочно к Великому Визирю!

Мехмед вскочил. В один миг он забыл о приличиях, о статусе, о тяжёлом кафтане. Он бросился к гонцу, перехватив его на полпути, вцепившись в плечо измученного человека.

– Говори! – рявкнул он голосом, в котором больше не было детских нот. – Я твой Султан, а не Визирь! Говори мне!

Гонец рухнул на колени, дрожа всем телом.

– Мой Падишах… Мир рухнул. Клятвы на Евангелии попраны!

Мехмед почувствовал, как ледяной холод снова коснулся спины, но теперь это был не страх. Это было предчувствие бури.

– Кто?

– Венгры, мой Падишах! – хрипел гонец, глотая пыль. – Король Владислав и Янош Хуньяди. Папа Римский освободил их от клятвы! Они сказали, что слово, данное «неверным», ничего не стоит. Они перешли Дунай! Огромное войско крестоносцев идёт на Эдирне! Они жгут деревни! Они хотят изгнать нас из Европы навсегда!

Мир вокруг Мехмеда качнулся.

Сегедский мирный договор, тот самый бумажный щит, которым так гордился Халил-паша, был разорван в клочья. «Мир и покой», ради которого отец оставил трон, оказался иллюзией, дымом.

Через минуту в сад, ломая кусты, ворвался сам Халил-паша.

Его лицо, всегда невозмутимое, словно маска из воска, было искажено неприкрытой паникой. Чалма сбилась набок. За ним, путаясь в полах халатов, бежали другие визири.

– Вы слышали, Повелитель?! – закричал Халил, забыв о политесе, забыв о своей важности. – Крестоносцы идут! Хуньяди перешёл границу! Это конец! Армия не готова! Мы поверили им!

Великий Визирь, который час назад поучал Мехмеда как нашкодившего школьника, теперь смотрел на 12-летнего мальчика с животным ужасом. Вся его стратегия «мира любой ценой» рухнула в одночасье.

– Что нам делать? – выл кто-то из пашей за его спиной. – Нужно звать Мурада! Нужно вернуть Султана! Этот мальчик нас не спасёт!

Мехмед стоял посреди этого хаоса абсолютно неподвижно.

Он смотрел на трясущегося Халила, на паникующих мужей государства. И вдруг то спокойствие, о котором говорил Акшемседдин, накрыло его плотным куполом. Страх исчез. Осталась только ясность. Холодная, кристальная ясность.

Это был не конец. Это был шанс.

Они говорили, что он не готов? Они хотели «обучить» его через трудности? Что ж, урок начинается прямо сейчас.

– Замолчите!

Голос Мехмеда хлестнул по толпе как бич. Паши замерли.

– Вы хотели мира, Халил-паша? – тихо спросил мальчик, глядя в глаза старому Визирю. – Вы его получили – мир, цену которого определяют клятвопреступники!

Он обвёл взглядом своих советников. В его осанке появилась хищная грация.

– Пишите отцу, – приказал Мехмед, и в его тоне зазвучал металл, от которого старые воины невольно выпрямились по струнке. – Но пишите не как перепуганные овцы, блеющие о помощи. Пишите так, как я скажу.

Он подошёл к Халилу-паше вплотную. Теперь их глаза были почти на одном уровне. Мальчик вырос.

– Пишите: «Если ты Султан – приди и возглавь свои войска», – чётко произнёс Мехмед, чеканя каждое слово, которое войдёт в вечность.

Халил открыл рот, чтобы возразить, но Мехмед не дал ему сказать ни слова.

– «А если же Я Султан… то я приказываю тебе прийти и служить под моим знаменем!»

Халил-паша отшатнулся, словно получил удар в грудь. Он всматривался в лицо мальчика, пытаясь найти там прежний испуг, но тщетно. В тёмных глазах юного Османа больше не было страха.

Там бушевал пожар, который очень скоро поглотит весь мир.

Война стояла на пороге. Детство Мехмеда закончилось в эту секунду. И началась эра Завоевателя.

Глава 4. Цена Победы

Письмо ушло. И вместе с ним ушло детство.

Эдирне гудел, словно растревоженный пчелиный рой. Вести о несметной армии крестоносцев, идущей на столицу, расползались по улицам, подобно языкам степного пожара, сея липкий, удушающий страх.

Обезумевшие от ужаса матери прятали детей в сырые подвалы, купцы, проклиная всё на свете, спешно зарывали золото в садах, а янычары – элита османского войска – молча точили свои ятаганы, бросая мрачные, тяжёлые взгляды на султанский дворец.

Там, за высокими стенами, в роскошных покоях сидел их повелитель, юный Мехмед. «Мальчик-падишах».

Мехмед не спал. Бессонница стала его верной спутницей. Дни и ночи напролёт юный султан проводил в Диване, отчаянно пытаясь собрать армию, которая таяла на глазах, словно весенний снег.

Но приказы правителя, едва покинув его уста, вязли в липком болоте бюрократии и саботажа, искусно расставленном великим визирем Халилом-пашой.

Визири учтиво кивали, отвешивали низкие поклоны, но ничего не делали. Они ждали. Ждали возвращения настоящего хозяина.

И он пришёл.

Султан Мурад II не заставил себя ждать. Получив дерзкое, почти приказное письмо сына, Старый Лев оставил свои благоухающие сады в Манисе. Он переправился через Босфор с такой немыслимой скоростью, будто за его спиной выросли могучие крылья орла.

Встреча отца и сына состоялась в поле, за городскими стенами.

Мехмед, облачённый в парадные доспехи, которые были ему предательски велики, выехал навстречу. Он хотел выглядеть властным. Хотел показать, что он – Падишах, встречающий своего лучшего полководца.

Но когда Мурад II осадил коня и замер напротив, вся напускная уверенность мальчика рассыпалась в пыль.

Отец не спешился. Огромный, пропахший потом и долгой дорогой, он сидел в седле, взирая на сына сверху вниз. В его взгляде не было и тени гнева за дерзкое письмо. Лишь вселенская, глубокая усталость и… жалость.

– Ты позвал меня, – голос Мурада охрип от дорожной пыли, но звучал твёрдо, как сталь. – И я пришёл. Но не как твой поданный, Мехмед. А как отец, который должен исправить то, что натворили дети.

Халил-паша, неотступно следовавший за Мурадом, склонил голову, пряча торжествующую ухмылку в густой седой бороде. Великий визирь победил. Он вернул своего господина на трон.

– Армия ждёт, – сухо бросил Мурад, не давая сыну и шанса ответить. – Снимай этот тюрбан с эгретом, сын. В битве он будет тебе только мешать. Сегодня ты будешь смотреть и учиться.

Это было низложение. Тихое, публичное, унизительное. Без указов и церемоний. Просто отец забрал вожжи из слабых рук ребёнка, который не справился с управлением имперской колесницей.

Равнина близ Варны. 10 ноября 1444 года.

Пронзительный, холодный ветер с Чёрного моря трепал бунчуки и знамёна. Две исполинские армии замерли друг напротив друга, словно два хищных зверя, готовые к смертельному прыжку.

С одной стороны – объединённые силы христианской Европы. Венгерские рыцари, закованные в тяжёлые латы с головы до пят. Польские гусары с крыльями за спиной, валашские всадники, наёмники со всех концов света. Ими командовал молодой, амбициозный король Владислав и легендарный Янош Хуньяди. «Белый Рыцарь», одним именем которого османские матери пугали непослушных детей.

С другой – несокрушимая армия Полумесяца. Анатолийские и румелийские сипахи, конные воины акынджи, готовые отдать жизнь за веру, и, конечно же, янычары – живая белая стена, несокрушимым кольцом окружавшая ставку Султана.

Мехмеда разместили на холме, рядом со ставкой отца. Но не как командующего. Ему была отведена роль наблюдателя, окружённого плотным кольцом верных телохранителей.

«Смотри и учись», – звенело у него в ушах.

И он смотрел.

Он видел, как содрогнулась земля, когда тысячи копыт ударили в промёрзшую почву. Могучий венгерский клин с чудовищной силой врезался в османские фланги. Треск ломающихся копий, лязг стали, нечеловеческие крики и ржание агонизирующих лошадей слились в единый, ужасающий вой вселенской мясорубки.

Поначалу казалось, что всё предрешено.

Хуньяди, этот дьявол во плоти, в щепки разнёс левый фланг. Анатолийские сипахи, не выдержав натиска, дрогнули и побежали. Паника, липкая и леденящая душу, поползла к самому сердцу войска – к шатру Султана.

– ВСЁ КОНЧЕНО! – в истерике закричал кто-то из пашей. – НУЖНО ОТСТУПАТЬ! СПАСАТЬ ПОВЕЛИТЕЛЯ!

Мехмед видел, как побледнел Халил-паша. Великий визирь, этот гений интриг, дрожал, как осиновый лист. Его губы беззвучно шептали молитвы, а руки судорожно сжимали поводья.

– Отступаем, мой Султан! – выкрикнул Халил, подскакивая к Мураду. – Сражение проиграно! Сохраним хотя бы вашу жизнь!

И в этот самый миг Мехмед увидел то, что навсегда изменило его понимание власти.

Мурад II не сдвинулся ни на палец.

Старый Лев даже не удостоил взглядом дрожащего визиря. Он спокойно, без тени суеты спешился. Подошёл к знаменосцу, вырвал из его рук штандарт с копией нарушенного мирного договора – того самого, на котором король Владислав клялся на Евангелии, – и с силой вонзил его в землю перед собой.

Затем Султан поднял руки к серому, низкому небу.

– О АЛЛАХ! – его голос, усиленный ветром, прогремел над полем битвы, перекрывая шум жестокой схватки. – ЕСЛИ ЭТИ НЕВЕРНЫЕ НАРУШИЛИ КЛЯТВУ, ДАННУЮ ТВОИМ ИМЕНЕМ, ТО ПОКАРАЙ ИХ! ПУСТЬ ИХ ПРЕДАТЕЛЬСТВО СТАНЕТ ИХ ПОГИБЕЛЬЮ!

Это была не молитва. Это был рёв раненого льва.

Янычары, увидев, что их Султан стоит непоколебимо, как скала, сомкнули ряды. Белая стена превратилась в стальную. Они перестали быть просто людьми. Они стали единым организмом, готовым погибнуть, но не отступить ни на шаг.

Король Владислав, молодой и горячий, опьянённый успехом на флангах, совершил роковую ошибку. Увидев султанский бунчук, он решил, что сможет лично сразить Мурада и стяжать вечную славу.

– ЗА МНОЙ! НА СУЛТАНА! – крикнул король и во главе отряда из пятисот отборных рыцарей бросился в самоубийственную атаку, прямо на стену янычар.

Мехмед, затаив дыхание, следил за этим безумием. Он видел, как рыцари врубились в ряды пехоты. Как падали белые янычарские шапки. Как сверкали мечи.

Король прорвался почти к самому Султану. Казалось, ещё мгновение – и Мурад падёт.

Но тут старый янычар по имени Коджа Хызыр, словно призрак из преисподней, вынырнул из гущи боя. Взмах огромного топора – и сухожилия под королевским конём были перерублены.

Владислав рухнул на землю. Тяжёлые доспехи, что должны были защищать, стали смертельной ловушкой. Он не успел подняться.

Следующий удар янычарского ятагана отделил голову короля от тела.

– Король мёртв! – пронёсся клич над полем.

Голову Владислава тут же водрузили на копьё.

Увидев это, армия крестоносцев замерла. А затем, словно огромная волна, разбившаяся о скалы, она отхлынула. Паника, которая ещё минуту назад душила османов, теперь вцепилась в глотку врага.

Победа.

Полная. Сокрушительная. Невозможная.

Мурад II стоял посреди поля брани, тяжело опираясь на саблю. Вокруг него громоздились горы тел, но его лицо было безмятежно. Он снова спас Империю.

Мехмед смотрел на отца с благоговением. Вот что значит быть Султаном. Не интриги, не карты, не книги. А вот это – стоять, когда все бегут. Верить, когда все отчаялись.

Юноша пришпорил коня, желая подъехать к отцу, разделить с ним миг этого великого триумфа.

Но путь ему преградил Халил-паша.

Визирь, который мгновение назад дрожал от страха, теперь снова сидел в седле прямо и гордо. С таким видом, будто это он лично срубил голову венгерскому королю.

– Не сейчас, Шехзаде, – холодно произнёс он. – Это победа вашего отца. Не ваша.

Эдирне. Неделю спустя.

Праздник не утихал уже три дня. Улицы были украшены дорогими коврами, на площадях всем желающим раздавали плов и шербет, а народ без умолку славил «Великого Гази» Мурада.

Никто не кричал: «Да здравствует Султан Мехмед!».

Имя юного правителя было забыто. Смыто кровью Варны.

В малом зале совета собрались только трое: Мурад, Халил-паша и Мехмед. Атмосфера была тяжёлой, как могильная плита. Победа принесла облегчение, но породила проблему, которую нужно было решить здесь и сейчас.

– Повелитель, – начал Халил, и его голос был сладок, как патока. – Аллах даровал вам величайшую победу. Враг разбит. Границы в безопасности. Народ ликует. Янычары готовы целовать следы вашего коня.

– Я знаю, Халил, – устало кивнул Мурад. – Но я дал слово. Я отрёкся. Трон принадлежит моему сыну. Я хочу вернуться в Манису. Я жажду покоя.

Мехмед вскинул голову. Робкая, хрупкая надежда шевельнулась в его груди. Отец не заберёт трон!

– Мой Султан, – голос Халила обрёл стальную твёрдость. – Мы не можем рисковать. Да, мы победили. Но Хуньяди жив. Европа залижет раны и вернётся с новой силой. Империи нужна сильная, опытная рука. Рука Гази, сокрушившего крестоносцев.

Визирь бросил короткий, уничтожающий взгляд на Мехмеда.

– Посмотрите на янычар. Они бунтуют при одной мысли, что ими снова будет командовать… ребёнок. Если вы уедете, завтра столица утонет в бунте. И этот бунт сожжёт и дворец, и вашего сына.

Это была ложь, искусно смешанная с правдой – самый опасный яд. Халил-паша давил на главный страх Мурада – страх перед новой смутой, чтобы убрать Мехмеда.

– Мальчик не готов, – продолжал визирь, вбивая гвозди в крышку гроба надежд шехзаде. – Он чуть не погубил нас своей горячностью. Ему нужно учиться. Взрослеть. Пусть едет в Манису. Пусть управляет санджаком, набирается ума. А вы… вы должны остаться. Ради Аллаха. Ради Государства.

Мурад молчал. Долго. Он смотрел на сына, и в его взгляде была мучительная борьба между желанием покоя и бременем долга. Между любовью к сыну и страхом за Империю.

Наконец, он принял решение.

– Халил прав, Мехмед, – тихо произнёс Султан.

Эти слова ударили больнее пощёчины.

– Ты ещё зелен, сын мой. Варна показала это. Твоё время не пришло. Ты вернёшься в Манису.

– Отец! – Мехмед вскочил, задыхаясь от обиды и несправедливости. – Я позвал тебя! Я был готов сражаться рядом!

– Ты звал, потому что не мог справиться сам! – голос Мурада стал жёстким, как удар кнута. – Султан не зовёт на помощь. Султан – это и есть помощь. Ты показал свою слабость, Мехмед. А трон не терпит слабости.

Мурад отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

– Собирайся. Завтра же уезжаешь.

Мехмед вышел из зала, шатаясь. Мир вокруг него рухнул.

В коридоре его ждал Заганос-паша, один из немногих, кто сохранил верность юному шехзаде. Высокий, широкоплечий воин с пронзительными глазами хищной птицы.

– Они забрали у тебя всё, мой бей? – тихо спросил Заганос, глядя на побелевшее, как мел, лицо мальчика.

– Они забрали трон, – прошептал Мехмед. – Они забрали армию. Они унизили меня перед всем миром. Халил смеялся, Заганос. Он смеялся глазами.

– Пусть смеётся, – Заганос положил тяжёлую, словно камень, руку на плечо принца. – Старые шакалы всегда смеются, когда молодой волк загнан в угол. Но они забывают одно… волки растут.

Мехмед поднял глаза. В них больше не было слёз. Там был холод. Ледяной, арктический холод, который сковал его сердце в непробиваемую броню.

– Я уеду в Манису, – голос его обрёл новую, звенящую силу. – Я буду учиться. Я прочту все их книги, я изучу их законы, их карты, их пушки. Я стану тем, кем они так боятся меня видеть.

Он медленно повернул голову в сторону покоев Великого Визиря.

– Халил думает, что победил. Он думает, что отправил меня в ссылку. Но он ошибся. Он отправил меня в школу. И когда я вернусь… я принесу с собой такую бурю, которая снесёт и его, и эти старые стены, и весь этот прогнивший мир.

На следующий день небольшой кортеж бывшего Султана Мехмеда II покинул Эдирне. Народ не провожал его. Народ праздновал победу Мурада.

И только один человек, одинокая фигура в простом одеянии, стоял на городской стене и смотрел вслед удаляющейся повозке. Акшемседдин, духовный наставник принца.

Он знал. Уезжает мальчик.

Но вернётся – Завоеватель.

Глава 5. Школа волков

Маниса. Дворец санджакбея. 1449 год.

Время в провинции текло иначе, чем в столице. В Эдирне его отмеряли неспешные заседания Дивана, дворцовые интриги и тихий шелест дорогих халатов визирей. Здесь, в Манисе, среди вековых оливковых рощ и согретых солнцем виноградников, время измерялось сменой сезонов да страницами прочитанных книг.

Минуло пять долгих лет с того дня, как униженный и сломленный мальчик покинул столицу.

Но тот мальчик давно исчез.

Его похоронили под грудой древних фолиантов, военных карт и загадочных чертежей. Из пепла восстал юноша, чьё имя в Эдирне влиятельные вельможи старались произносить лишь шёпотом, чтобы, не дай Аллах, не накликать беду.

В просторном кабинете дворца, чьи окна смотрели на величественную гору Сипил, царил густой полумрак. Воздух казался тяжёлым, пропитанным едким запахом серы, ароматом старинного пергамента и плавящегося воска.

За огромным дубовым столом, заваленным свитками, сидел семнадцатилетний шехзаде Мехмед.

Он разительно изменился. Ушла детская припухлость щёк, уступив место твёрдым, волевым скулам. Знаменитый орлиный нос династии Османов теперь хищно выдавался вперёд, придавая всему облику суровое выражение. А глаза… Когда-то полные слёз и горькой обиды, они превратились в тёмные омуты, на дне которых застыл холодный, колючий лёд.

Перед юношей лежал не священный Коран и не трактат по грамматике. Его пальцы скользили по страницам труда римского инженера Вегеция «De Re Militari» – «О военном деле». Рядом, словно горы, громоздились свитки с баллистическими расчётами невероятной сложности.

– Сера, селитра и древесный уголь, – пробормотал шехзаде, не поднимая головы. Голос его стал ниже, потеряв юношескую звонкость. – Смесь должна быть идеальной. Ошибка в пропорциях хоть на одну драхму – и ствол разорвёт. Мы лишь погубим своих же пушкарей, а не врага.

Из тёмного угла выступила могучая, широкоплечая фигура. Заганос-паша.

Верный Заганос. Албанец по происхождению, он стал для принца не просто наставником, но его тенью, его мечом и его совестью, когда почти все остальные отвернулись. Он был одним из тех немногих храбрецов, кто последовал за опальным шехзаде в ссылку, поставив на кон и карьеру, и саму жизнь.

– В Эдирне поговаривают, что вы лишились рассудка, мой Бей, – голос Заганоса был низким и рокочущим, словно далёкие раскаты грома. – Люди Халила-паши доносят Великому Визирю, что наследник престола, вместо постижения науки управления государством, дни и ночи напролёт возится с каким-то чёрным порошком и чертит диковинные трубы.

Мехмед медленно оторвал взгляд от рукописи. Уголки его тонких губ тронула едва заметная, холодная усмешка.

– Пусть говорят, Заганос. Пусть старый лис Халил считает, что я забавляюсь детскими игрушками. Он привык к войнам, где исход битвы решают блестящие сабли и стремительная конница. Его разум не способен постичь…

Юноша резко поднялся, широким шагом подошёл к огромной карте, занимавшей почти всю стену. Это была та самая, вывезенная из Эдирне карта Константинополя, теперь испещрённая бесчисленными пометками, цифрами и линиями.

– Стены Феодосия, – Мехмед провёл пальцем по линии древних укреплений. – Им тысяча лет. Они видели гуннов и аваров, арабов и болгар, они остановили наших великих предков. Все они разбились об этот несокрушимый камень. Знаешь, почему?

– Потому что стены неприступно высоки, а рвы бездонно глубоки, – пожал плечами паша.

– НЕТ! – отрезал Мехмед, и в голосе его прозвучал металл. – Потому что все они воевали прошлым! Катапульты, тараны, осадные башни… Сегодня это бесполезный хлам. Камень не одолеть камнем. Камень можно сокрушить лишь ГРОМОМ!

Он стремительно вернулся к столу и взял в руки чёрный, пористый кусок металла – образец нового сплава.

– Нам нужна пушка, Заганос. Не те жалкие бронзовые трубки, что есть у моего отца, которые едва способны плюнуть камнем на сотню шагов. Нам нужен МОНСТР! Огнедышащий дракон, чей огненный выдох обратит эти стены в пыль!

Дверь кабинета беззвучно отворилась. Вошёл ещё один человек – Шахабеттин-паша. Бывший главный визирь, евнух, также попавший в опалу и сохранивший преданность молодому принцу. В его тонких руках покоилась стопка писем, скреплённых витиеватыми печатями.

– Свежие вести из столицы, мой Султан? – с особым почтением произнёс он. Шахабеттин всегда обращался к Мехмеду именно так, демонстративно игнорируя тот факт, что на троне всё ещё сидел Мурад. Для него истинным повелителем был этот юноша.

– Что пишет наш великодушный «друг»? – с лёгкой иронией спросил Мехмед, подразумевая Великого Визиря Чандарлы Халила.

– Халил-паша пребывает в безмятежном спокойствии, – доложил Шахабеттин, раскладывая письма. – Он сообщает, что Империя процветает. Мирный договор с венграми нерушим. Венецианцы исправно ведут торговлю. А Султан Мурад проводит дни в благочестивых молитвах и беседах с дервишами. Халил убедил всех, что вы, мой господин, здесь, в Манисе, окончательно превратились в безобидного книжника, которого латынь занимает куда больше, чем политика.

– Латынь… – задумчиво повторил Мехмед. – Да, я учил латынь. И греческий. И сербский. И даже иврит. Знаете, зачем?

Он отошёл к высоким стеллажам, уставленным бесценными книгами, привезёнными итальянскими купцами за баснословные деньги.

– Чтобы читать о них. Об Александре. О Цезаре. О Константине. Я хотел понять, как они мыслили. Халил-паша полагает, что знания делают человека мягким и нерешительным. О, как он заблуждается. Знания – это лучший точильный камень. И мой ум теперь острее любого ятагана янычара.

Здесь, в Манисе, вдали от столичной суеты, Мехмед создал свой собственный, закрытый мир. Свою «Школу Волков».

В ней не было места придворной лести и фальшивым улыбкам. Сюда стекались те, кого отвергла «старая гвардия» Эдирне. Инженеры, чьи проекты называли безумными. Учёные, чьи смелые идеи считались ересью. Воины, что жаждали настоящей, великой войны, а не мелких пограничных стычек.

Заганос был его несокрушимым кулаком. Шахабеттин – его глазами и ушами. А сам Мехмед являлся мозгом этого нового, смертоносного организма, что набирал силу в тишине.

– Халил думает, что выиграл время, сослав меня сюда, – продолжил Мехмед, его взгляд был устремлён в ночную тьму за окном. – Какая глупость. Он подарил мне самое ценное, что только мог. Он подарил мне тишину, в которой я смог наконец услышать ход своих мыслей.

– Но долго ли продлится эта тишина, бей? – с тревогой спросил Заганос, подходя ближе. – Ваш отец…

Мехмед мгновенно напрягся. Тема отца всегда была для него болезненной, как незаживающая рана.

– Что с ним?

– Вести недобрые, – тихо произнёс Шахабеттин. – Здоровье Султана Мурада слабеет день ото дня. Дают о себе знать старые раны, мучает подагра… и вино. Говорят, повелитель всё чаще ищет забвения на дне винного кубка, пытаясь заглушить боль от потери шехзаде Алааддина. Он всё ещё правит, но рука его на поводьях Империи заметно ослабла. Халил-паша фактически управляет государством.

– Халил… – имя визиря прозвучало как тихое проклятие. – Он ждёт ухода отца. Уже готовит нового кандидата на трон?

– Слухи ходят разные, – уклончиво ответил евнух. – Шепчутся о шехзаде Орхане, том, что находится в Константинополе под присмотром императора. Говорят, Халил шлёт щедрые подарки императору Константину. Ему нужен слабый падишах на троне, чтобы самому оставаться истинным правителем.

Мехмед резко развернулся. В его тёмных глазах полыхнуло такое ледяное пламя, что даже закалённый в боях Заганос почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– ОН НЕ ПОЛУЧИТ ТРОН. Ни Орхан. Ни тем более Халил. Этот трон – мой. По праву крови и по праву силы, которую я здесь обрёл.

Он вернулся к столу и с силой ударил ладонью по чертежу исполинской пушки.

– Мы должны ускориться! Заганос, найди мне лучших литейщиков! Лучших во всём мире! Мне всё равно, кто они – турки, венгры или немцы. Плати им чистым золотом, обещай плодородные земли. МНЕ НУЖЕН МЕТАЛЛ! Шахабеттин, добудь самые точные карты течений Босфора. И разузнай всё о цепи, что перекрывает залив Золотой Рог. Из чего сделана, как крепится, кто и как её охраняет.

– Вы хотите… разорвать эту цепь, мой Султан? – с изумлением спросил евнух.

– Я хочу совершить то, чего от меня не ждёт никто, – загадочно улыбнулся Мехмед. – Если нельзя пройти через преграду… её нужно обойти. Даже если для этого придётся заставить наши корабли идти по суше.

Паши ошеломлённо переглянулись. В глазах Шахабеттина читался откровенный страх: уж не сошёл ли юный принц с ума? Но Заганос… Заганос вдруг оскалился в хищной улыбke.

– Корабли по суше… – пророкотал албанец. – ВОИСТИНУ БЕЗУМНАЯ ЗАТЕЯ! Но это именно то безумие, которое мне по душе.

– Мы создаём не просто армию, – голос Мехмеда стал тихим, почти гипнотическим. – Мы строим Новый Порядок. Nizam-ı Alem. Там, в Эдирне, они цепляются за прошлое. Они боятся перемен. Они боятся Европы. А я… я её не боюсь. Я её изучаю.

Он снова подошёл к окну. Свежий ветер с Эгейского моря донёс солёный запах близкой грозы.

– Я изучал историю Рима, – произнёс он, глядя во тьму. – Римская империя пала не потому, что варвары были сильнее. Она пала, потому что сгнила изнутри. Византия – это бездыханное тело, которое просто забыли предать земле. А Халил-паша и его прихвостни – это стая стервятников, которые боятся приблизиться к падали, страшась её призраков.

Мехмед обернулся к своим верным соратникам. В его глазах горела несокрушимая уверенность.

– Но мы – не стервятники. МЫ – ВОЛКИ. И мы придём забрать то, что принадлежит нам по праву.

В этот самый миг в дверь раздался условный стук – три коротких, один длинный. Сигнал личного осведомителя Шахабеттина.

Евнух метнулся к двери, приоткрыл её, принял крохотный свиток и тут же задвинул тяжёлый засов. Он торопливо развернул послание, и его лицо, обычно бледное, стало белым как пергамент.

– Что там?! – резко спросил Мехмед.

– Эдирне… – голос Шахабеттина предательски дрогнул. – Султану стало хуже. Очень плохо. Лекари говорят… они говорят, что это может быть конец. Халил-паша отдал приказ перекрыть все выходы из дворца Топкапы. Он скрывает состояние Повелителя.

В комнате повисла звенящая тишина, плотная и наэлектризованная ожиданием.

Вот он. Момент настал.

Мехмед не ощутил скорби. Скорбь была непозволительной роскошью. Вместо неё по венам хлынул ледяной, кристально чистый адреналин. Тот самый, что он чувствовал на поле битвы при Варне, но тогда он был лишь наблюдателем. Теперь же он был главным игроком.

– Халил пытается выиграть время, – мозг Мехмеда заработал с точностью часового механизма. – Хочет подготовить почву. Подкупить янычар. Заключить тайный договор с Византией. А может, даже привезти из Константинополя Орхана.

Он подошёл к стене, где висела его сабля – не парадная, усыпанная камнями, а простая боевая, из смертоносной дамасской стали.

– Готовьте коней! – приказал он властно. – Самых быстрых и выносливых! Мы не станем ждать гонца с траурной вестью. Мы должны оказаться в Эдирне раньше, чем Халил успеет произнести «Бисмиллях»!

– Это безумный риск, мой бей! – предостерёг Заганос, но его рука уже сама легла на рукоять ятагана. – Если Султан ещё жив, Халил немедля обвинит вас в попытке захвата власти. Это верная гибель.

– Опоздание – тоже гибель, – отрезал Мехмед.

Он окинул прощальным взглядом свою тайную лабораторию. Книги, чертежи, модели орудий. Пять лет он провёл здесь, впитывая знания, копя ярость, оттачивая свой ум до остроты кинжала.

Школа окончена. Начинается экзамен.

– Мы выступаем на рассвете. Соберите отряд «Дели» – моих личных сорвиголов. Ни одна душа не должна знать, что я покинул Манису. Пусть все думают, что шехзаде всё так же мирно читает свои книги.

Мехмед подошёл к столу и одним движением задул свечу. Комнату поглотила непроглядная тьма, но его глаза, привыкшие видеть в сумраке, уже смотрели далеко вперёд. Через пролив. Через холмы. Прямо к воротам столицы.

– Халил-паша думает, что держит судьбу Империи в своих старых руках, – прошептал он в темноте. – Но он держит лишь горстку песка, утекающего сквозь пальцы.

Завтра начнется его великая гонка. Гонка со временем, гонка с Великим Визирем, гонка с самой Историей.

И на финише этой гонки его ждал не просто трон. Там его ждала Судьба.

И имя ей – ФАТИХ. ЗАВОЕВАТЕЛЬ.

– Выступаем, – бросил он в звенящую тишину.

И ночная мгла над Манисой, казалось, вздрогнула от незримой поступи будущего покорителя миров.

Глава 6. Гонка за Империей

Февраль 1451 года. Дорога из Манисы в Галлиполи.

Мир превратился в размытую серую полосу, летящую навстречу.

Небо, стылая земля, призрачные силуэты деревьев – всё смешалось в едином бешеном вихре. Лишь неумолимый стук копыт, отбивающий рваный ритм, подобно ударам сердца исполинского зверя, возвращал в реальность.

Мехмед не ощущал ни ледяных игл пронзительного февральского ветра, ни свинцовой тяжести в затёкших мышцах. Душа и тело слились с конём, стали частью этой отчаянной, безумной скачки.

ВПЕРЁД! ТОЛЬКО ВПЕРЁД!

Впереди, сквозь пелену тумана и мелкой измороси, маячила могучая спина Заганос-паши. Рядом, почти припав к самой гриве своего скакуна, летел верный Шахабеттин-паша. А за ними, растянувшись по размокшей, чавкающей грязью дороге, мчался отряд «Дели» – «Безумных».

Эти воины, набранные из самых отчаянных румелийских рубак, в своих диких нарядах из шкур барсов и с орлиными перьями за спиной, походили на демонов, вырвавшихся из самой преисподней.

Вторые сутки в пути. Меняя загнанных лошадей на почтовых станциях, они не позволяли себе ни минуты на еду или сон.

«Быстрее! Ещё быстрее!» – единственная мысль, молотом стучавшая в висках Мехмеда.

Каждая упущенная секунда могла стоить ему Империи. Каждое мгновение, пока он здесь, в грязи анатолийских дорог, Великий визирь Халил-паша плёл в Эдирне свою ядовитую паутину из интриг и предательства.

Старый лис уже наверняка отправил тайных гонцов в Константинополь, к византийскому заложнику, принцу Орхану. Несомненно, он уже сыплет золотом перед янычарскими командирами, покупая их прославленную верность.

Готовит указ о том, что «в связи с малолетством и неопытностью» шехзаде Мехмеда, трон должен отойти к другому.

К кому? Неважно. Любая марионетка, ниточки от которой будут в цепких руках визиря.

– МОЙ ПОВЕЛИТЕЛЬ!

Крик Заганоса вырвал юношу из мрачных раздумий.

– МОРЕ!

И впрямь, впереди, за унылыми серыми холмами, блеснула свинцовая, холодная полоса Дарданелл. Пролив. Граница между Азией и Европой. Между изгнанием и троном.

Отряд вихрем ворвался в порт Галлиполи, распугивая сонных стражников и немногочисленных портовых рабочих. Кони, покрытые белой мыльной пеной, хрипели и дрожали всем телом, изнемогая от чудовищной гонки.

– Корабль! – прорычал Мехмед, спрыгивая с седла прямо в вязкую грязь причала. – Мне нужен самый быстрый корабль! НЕМЕДЛЕННО!

Навстречу выбежал начальник порта, тучный, заспанный ага, на ходу поправляя съехавший набок тюрбан. Увидев забрызганного с ног до головы грязью юношу с горящими, как угли, глазами и целый отряд вооружённых до зубов «демонов», он побледнел как полотно и рухнул на колени.

– Шехзаде… Мой господин… Но шторм! Взгляните на волны! Ни один капитан не выйдет в море в такую погоду!

Мехмед бросил взгляд на пролив. Море и вправду кипело. Огромные серые валы с оглушительным грохотом обрушивались на причал, осыпая всё вокруг ледяными брызгами. Ветер выл в снастях, словно раненый зверь.

– Шторм? – Мехмед усмехнулся, и от этой усмешки по коже начальника порта пробежал мороз. – Ты думаешь, меня остановит какая-то вода, когда на кону стоит судьба мира?

Он решительно подошёл к ближайшей галере, которую волны бросали из стороны в сторону.

– Этот корабль. Готовьте его к отплытию.

– Но капитан… – пролепетал ага, теряя дар речи от такой дерзости.

– Если капитан откажется, я поведу галеру сам! – отрезал Мехмед. – А ты, ага, если через час мы не отчалим, будешь болтаться на рее вместо флага!

Ага испарился, будто растворился в воздухе. Не прошло и получаса, как галера, отчаянно скрипя снастями и зарываясь носом в ревущие волны, отвалила от берега.

Переправа через пролив была сущим адом.

Корабль швыряло, как щепку. Волны перехлёстывали через борт, заливая палубу потоками ледяной воды. Гребцы, несмотря на угрозы и удары надсмотрщиков, выбивались из последних сил.

Мехмед стоял на самом носу, вцепившись в мокрые, скользкие канаты. Солёные брызги били в лицо, разъедали глаза, но он не отводил взгляда от едва различимого, туманного берега Европы.

– Мой бей, укройтесь! – кричал Заганос, пытаясь перекричать оглушительный вой ветра. – Если вас смоет за борт…

– МЕНЯ НЕ СМОЕТ! – прорычал в ответ Мехмед, и в его голосе было столько силы, что он, казалось, перекрыл рёв стихии. – САМО МОРЕ ЗНАЕТ, КТО ЕГО БУДУЩИЙ ПОВЕЛИТЕЛЬ!

Он верил в это. Верил с фанатичной, безумной убеждённостью молодости. Аллах не для того сохранил ему жизнь в бесчисленных опасностях, не для того даровал этот шанс, чтобы бесславно утопить, как слепого котёнка, в проливе.

И море, словно услышав его внутреннюю ярость, начало постепенно стихать.

Когда галера подошла к европейскому берегу, шторм улегся, сменившись мелким, холодным дождём. На берегу их уже ждали свежие кони – гонцы Шахабеттина сработали безупречно.

И снова скачка. Снова бешеная гонка со временем. Мимо проносились деревни, поля, виноградники. Крестьяне, завидев жуткий отряд, в ужасе разбегались, осеняя себя крестным знамением и шепча молитвы. Они принимали всадников за шайтанов, проносящихся по их земле в преддверии конца света.

Они ещё не знали, что это мчится их новый Султан.

***

Эдирне. Дворец Топкапы.

Великий визирь Чандарлы Халил-паша стоял у окна своих роскошных покоев, созерцая серый, плачущий дождём город.

В его руке был зажат свиток с печатью главного лекаря. Султан Мурад II был ещё жив. Пока жив. Но это был вопрос нескольких часов.

Халил был абсолютно спокоен. Всё шло в точности по его гениальному плану.

Гонцы с вестью о болезни Султана были ловко перехвачены. Дороги, ведущие из Манисы, перекрыты верными людьми. Командир корпуса янычар получил столь щедрый подарок, что без колебаний заверил визиря в своей вечной преданности.

А Мехмед? Мальчишка. Сидит в своей провинциальной Манисе, уткнувшись в книги покойных философов. Пока до него дойдут слухи, пока он соберётся, пока доедет… Во дворце уже будет новый правитель. Послушный, обязанный Халилу всем. Султан Орхан. Или, быть может, малолетний сын Мурада от последней жены, которого мудрый визирь возьмёт под свою опеку…

Визирь довольно улыбнулся своим мыслям. Империя будет спасена от безумных идей этого мальчишки. Никаких разорительных войн. Никакого немыслимого штурма Константинополя. Только мир, процветание, торговля. И он, Халил, у самого руля великой державы.

Внезапно его внимание привлёк нарастающий шум у главных ворот дворца.

Крики. Лошадиное ржание. Звон стали.

Халил недовольно нахмурился. Кто посмел нарушить священный покой дворца, где угасает сам Султан? Неужели янычары взбунтовались раньше условленного времени?

Он вышел на резной балкон, нависающий над внутренним двором.

И замер, словно поражённый ударом молнии.

Ворота были распахнуты настежь. Стражники, сбитые с ног, валялись в грязи, пытаясь прийти в себя.

Посреди двора, на взмыленном, чёрном как сама ночь жеребце, кружился всадник. Его одежды превратились в грязные лохмотья, тюрбан сбился набок, открывая спутанные волосы, но лицо…

ЭТО ЛИЦО ХАЛИЛ УЗНАЛ БЫ ИЗ ТЫСЯЧИ.

Орлиный профиль. И тёмные, горящие нечеловеческим огнём глаза.

Мехмед.

Он был здесь.

КАК?! Как он мог узнать? Как сумел добраться так быстро? Это было немыслимо! Невозможно! Это было чистое колдовство!

Рядом с Мехмедом, на огромном боевом коне, возвышался Заганос-паша с обнажённым ятаганом в руке. А вокруг них, заполнив весь двор, гарцевали «Безумные» в своих звериных шкурах, скалясь на опешивших дворцовых стражников.

Мехмед поднял голову. Их взгляды встретились.

В глубине глаз юноши Халил увидел тот же холодный огонь, что и пять лет назад в тёмном дворцовом коридоре. Только теперь это была не затаённая угроза.

Это был приговор.

«Я здесь, Лала», – кричали эти глаза без слов. «Я пришёл за своим троном. И за твоей головой».

Халил почувствовал, как ледяная рука страха мёртвой хваткой сжала его сердце. Он пошатнулся и инстинктивно схватился за холодные перила, чтобы не упасть.

Его идеальный, выверенный до мелочей план рухнул в одно мгновение.

Волк вернулся в своё логово.

Мехмед спрыгнул с коня, не глядя бросив поводья подбежавшему перепуганному конюху.

– Где он? – коротко бросил он начальнику дворцовой стражи, который, трясясь всем телом, склонился в глубоком поклоне.

– В… в своих покоях, мой Султан… Лекари…

Не дослушав, Мехмед вихрем взбежал по широкой лестнице, перепрыгивая через ступени. Заганос и Шахабеттин не отставали ни на шаг, их руки лежали на эфесах сабель, готовые снести голову любому, кто посмеет встать на пути.

Но никто не посмел. Слуги, придворные, евнухи – все в ужасе расступались перед этой стремительной, яростной силой, вжимались в стены, падали ниц.

Каждый в этом дворце в этот миг почувствовал: власть сменилась. Здесь и сейчас.

Мехмед резким движением распахнул тяжёлые двери в покои отца.

Тяжёлый, сладковатый запах угасающей жизни, смешанный с приторным ароматом благовоний, ударил в нос. Окна были плотно занавешены, и в комнате царил вечный полумрак.

На огромном, утопающем в подушках ложе, лежал Султан Мурад II.

Как же он постарел. Лицо осунулось, некогда смуглая кожа приобрела жёлтый оттенок старого пергамента. Глаза были закрыты. Дыхание с тяжёлым хрипом вырывалось из груди.

Вокруг ложа суетились лекари, в углу имамы тихо шептали молитвы. Увидев ворвавшегося Мехмеда, все в испуге отпрянули и замолчали.

Мехмед медленно, шаг за шагом, подошёл к ложу. Вся ярость, вся спешка, весь огонь гонки внезапно ушли, оставив после себя лишь гулкую, звенящую пустоту.

Перед ним лежал его отец. Великий Гази. Человек, который когда-то казался ему несокрушимой скалой. Человек, который отверг его, унизил, сослал… но любил ли он его хоть когда-нибудь?

Мехмед опустился на колени у самого изголовья.

– Отец… – едва слышно прошептал он.

Веки Мурада дрогнули. Он с неимоверным усилием приоткрыл глаза. Взгляд его был мутным, блуждающим, но, сфокусировавшись на лице сына, вдруг обрёл поразительную ясность.

– Мехмед… – голос Султана походил на шорох сухих осенних листьев. – Ты… пришёл.

– Я здесь, отец. Я успел.

Мурад попытался улыбнуться, но губы лишь слабо дёрнулись в подобии улыбки.

– Я знал… знал, что ты придёшь. Халил… он говорил, что ты не готов. Что ты слаб. Но я-то знал…

Он с трудом поднял исхудавшую, почти невесомую руку и коснулся щеки сына. Пальцы были холодными, как лёд.

– Ты похож… на голодного волка, Мехмед. И это хорошо. Этому миру… нужны волки. Овцы… овцы не строят Империй.

– Я не отдам Империю, отец, – твёрдо, глядя прямо в угасающие глаза, сказал Мехмед. – Никому.

– Знаю… – прошептал Мурад. Его взгляд снова затуманился, устремляясь куда-то вдаль, сквозь сына, сквозь стены дворца. – Алааддин… мой лев Алааддин… он был слишком добр для этого трона. Аллах пожалел его. Забрал к себе раньше времени.

Сердце Мехмеда кольнула привычная с детства ревность к старшему брату, но тут же отпустило. Теперь всё это больше не имело никакого значения.

– А тебе… – Мурад вдруг с неожиданной силой сжал руку сына. – Тебе Аллах уготовил иную судьбу. Тяжёлую. Великую.

Он слегка приподнял голову, и в его глазах на мгновение вспыхнул прежний огонь непобедимого завоевателя.

– Возьми его, Мехмед. Возьми то, что не смог я. Возьми… Красное Яблоко.

Мехмед всё понял. Красное Яблоко. Мечта всех правителей. Константинополь.

– Клянусь, отец.

Мурад выдохнул. И этот выдох был долгим, полным облегчения. Рука его разжалась и безвольно упала на шёлковое покрывало.

– Теперь… я могу отдохнуть. Маниса… сады… там так тихо…

Глаза Великого Султана Мурада II закрылись. Грудь его поднялась в последний раз и замерла навсегда.

В огромной комнате воцарилась абсолютная, мёртвая тишина.

Мехмед смотрел на лицо отца. Оно разгладилось, исчезла печать вечной усталости и тревоги. Султан Мурад-хан, победитель при Варне, спаситель Империи, ушёл к своему любимому сыну Алааддину и обрёл покой.

Медленно, с хрустом в коленях, Мехмед поднялся.

Он ощущал странное, новое чувство. Не горе. Не радость.

Всепоглощающее одиночество.

Теперь он был абсолютно, совершенно один. Над ним больше не было никого. Ни отца, ни наставника, ни судьи. Только безмолвное небо и Всевышний.

Он обернулся к замершим в благоговейном страхе придворным.

В дверях, тихий как тень, стоял Халил-паша. Он вошёл, пока Мехмед прощался с отцом, и теперь смотрел на нового Султана, бледный, сгорбившийся, словно постаревший на десять лет. В его глазах больше не было ни капли прежней насмешки. Только первобытный, животный ужас. Он всё понял. Его многолетняя игра была проиграна.

Мехмед впился в него долгим, тяжёлым, немигающим взглядом.

– Султан Мурад Хан, да освятит Аллах его душу, покинул этот бренный мир, – произнёс Мехмед. Его голос звучал спокойно и холодно, как воды зимнего моря.

Он обвёл взглядом комнату, и каждый, на кого падал его взор, падал ниц.

– ТЕПЕРЬ ИМПЕРИЯ – ЭТО Я.

Он сделал шаг к Халилу-паше. Великий визирь невольно попятился.

– Ты хотел видеть меня слабым, Лала? – тихо, почти шёпотом, но так, что услышал каждый, спросил Мехмед. – Ты хотел, чтобы я вечно сидел в Манисе и читал свои книги?

Халил молчал, низко склонив голову, не смея поднять глаз.

– Книги прочитаны, – отчеканил Мехмед. – Уроки окончены. Теперь начинается экзамен. И ты, Халил, будешь первым, кто его сдаст.

Он резко развернулся к начальнику стражи.

– Объявить о кончине Султана! Пусть глашатаи трубят на всех улицах Эдирне! Немедленно собрать Диван! Созвать всех командиров Янычарского корпуса!

Мехмед на секунду замер, его взгляд устремился в окно, на восток. Туда, где далеко за горизонтом, в утренней дымке, лежал Город его мечты. Город, который ждал своего истинного завоевателя.

– И… – он сделал паузу, и в этой паузе была судьба. – Готовьте пушки. Время мира закончилось.

Глава 7. Закон Фтиха

Эдирне. Студеный февраль 1451 года.

Зимний ветер выл в печных трубах дворца, словно сотни скорбящих душ, не нашедших покоя. Султан Мурад II обрел вечный сон в Бурсе, рядом с любимым сыном Алааддином, как и завещал. Погребальные молитвы стихли, плакальщицы утерли слезы, но на смену скорби пришло иное чувство.

Липкое, тягучее, холодное. Страх.

В главных покоях – Has Oda – горели свечи, отбрасывая длинные пляшущие тени на расписные стены. Мехмед сидел за низким столом. Перед ним лежала не карта желанного Константинополя, а чистый лист пергамента, желтоватый, как старая кость.

В пальцах молодой Падишах сжимал калам, но чернила на его кончике давно высохли

Он был Султаном. Он озолотил янычар, чтобы купить их верность. Он заставил склонить голову всемогущего Великого визиря Халила-пашу. Казалось бы, власть в его руках.

Но Мехмед знал правду. Он не был в безопасности. Трон под ним качался, как палуба корабля в шторм.

Тяжелая дубовая дверь отворилась почти бесшумно, впуская сквозняк и верного соратника. Заганос-паша вошел, ступая мягко, как хищник. Его лицо было мрачнее грозовой тучи, нависшей над Эдирне.

– Мой Повелитель, – произнес он глухо, не смея поднять глаз. – Послы императора Константина прибыли. Они требуют аудиенции немедленно. И они… позволяют себе дерзость намекать.

Мехмед медленно поднял взгляд. В его глазах не было юношеского задора, лишь ледяная сталь.

– На что именно, паша?

– На шехзаде Орхана, мой Султан. Они жалуются, что содержание османского принца в Константинополе обходится казне ромеев слишком дорого. – Заганос сделал паузу, словно слова давались ему с трудом. – Они требуют увеличить выплаты вдвое. Иначе…

– Иначе они выпустят сокола из клетки? – губы Мехмеда искривились в горькой усмешке. – Дадут ему войско и отправят сюда, чтобы он заявил права на мой трон, пока я еще не окреп?

– Именно так, Повелитель. Шантаж. Грязный и неприкрытый. Но и это не все.

Заганос сделал шаг вперед, понизив голос до едва слышного шепота, предназначенного лишь для ушей правителя:

– Дворец полнится слухами, мой Падишах. Халил-паша смирился внешне, но не сломлен внутри. Мои люди докладывают, что доверенные лица визиря зачастили в гарем.

– Куда именно?

– В покои Хатидже Халиме-хатун.

Мехмед замер, словно его ударили хлыстом. Хатидже Халиме. Последняя любимая жена покойного отца. Дочь знатного бея Исфендияр-оглу. Женщина с амбициями тигрицы.

И мать маленького шехзаде Ахмеда. Его брата. Младенца, которому едва исполнилось восемь месяцев.

– Что они говорят? – голос Мехмеда стал тихим и опасным.

– Они шепчут, что вы молоды и горячи. Что ваша одержимость Красным Яблоком погубит Империю. А Ахмед… он чист. Он младенец. Если вы… внезапно покинете этот мир… Халил-паша станет регентом при малолетнем Султане. Власть вернется к старой знати, а о походах можно будет забыть.

Мехмед медленно встал и подошел к окну. Сквозь узорчатую решетку он видел заснеженный сад. Там, несмотря на холод, играли дети слуг, их звонкий смех казался кощунством в этой атмосфере заговоров.

В памяти всплыло слово, которое преследовало его с детства. Фетрет. Междуцарствие.

Он читал об этом в хрониках. Он слышал это от наставников. Когда умирал султан, страна превращалась в бойню. Брат шел на брата, сын на отца. Тысячи невинных гибли, города превращались в пепел, а враги – Византия, Венеция, Венгрия – радостно потирали руки, разрывая ослабевшего льва на куски.

Если он проявит милосердие сейчас, Халил-паша использует младенца как знамя. Византийцы используют его. Любой недовольный янычарский ага поднимет бунт во имя "истинного наследника".

Империя снова рухнет в хаос. И Константинополь никогда не падет к ногам ислама.

– Низам-ы-Алем, – прошептал Мехмед. Порядок Мира.

Ради Порядка, ради спокойствия миллионов, иногда нужно пожертвовать одним. Даже если этот один – твоя плоть и кровь. Даже если он – ангел, не ведающий греха.

Это была страшная арифметика власти. Жестокая математика, где единица равна нулю, если она угрожает бесконечности государства.

– Заганос, – произнес Мехмед, не оборачиваясь. Спина его была прямой, как натянутая струна. – Призови ко мне Эвренос-бея.

Заганос вздрогнул всем телом. Эвренос-бей. Начальник бостанджи. Тот, кто выполняет самые темные поручения.

– Мой Султан… – начал было паша, но осекся, увидев профиль своего господина.

В этом профиле не было жестокости тирана. Там была мука. Такая глубокая и древняя, что Заганос, прошедший десятки битв и видевший смерть в лицо, опустил глаза. Он понял: решение принято. И оно тяжелее любой горной вершины.

– Иди.

***

Ночь опустилась на дворец тяжелым бархатным пологом, скрывая тайны и грехи.

В гареме царила неестественная тишина. Лишь изредка слышалось шуршание одежд евнухов или треск догорающих свечей.

Хатидже Халиме-хатун сидела у резной колыбели из орехового дерева. Она не спала. Материнское сердце чувствовало беду, как птица чувствует приближение лесного пожара. Тревога холодными пальцами сжимала горло.

Она смотрела на своего сына, маленького Ахмеда. Малыш мирно посапывал, сжав крошечный кулачок. Он был так похож на отца – тот же разрез глаз, тот же благородный изгиб бровей.

«Спи, мой львенок, спи…»

Половица в коридоре скрипнула. Едва слышно, но для матери этот звук прозвучал как удар грома.

Дверь отворилась.

Халиме-хатун резко обернулась, закрывая собой колыбель, словно львица, защищающая единственного детеныша. Ее глаза расширились от ужаса.

На пороге стоял Али-бей, сын Эвреноса. Огромный, немой гигант. Он не был воином поля брани. Он не носил меча. Его оружием были его руки – огромные, сильные, способные гнуть подковы.

В руках он держал шелковый шнурок. Тонкий, изящный, смертельный.

За его спиной в полумраке коридора мелькнула тень. Тень человека в султанском кафтане, который не нашел в себе сил переступить порог, но обязан был присутствовать.

– Нет… – одними губами прошептала Халиме. Воздух в комнате стал ледяным. – Нет! Умоляю! Он же младенец! Он брат вашего Султана!

Али-бей не ответил. Он не мог говорить, да и слова здесь были лишними. Он сделал шаг вперед. В его глазах не было злобы или ненависти. Только тупое, бездумное повиновение приказу. Он был инструментом, молотом в чьих-то руках.

Халиме бросилась к нему в ноги, путаясь в подоле своего платья. Она целовала его сапоги, срывала с себя ожерелья, кольца, протягивая их палачу дрожащими руками.

– Возьми всё! Золото, алмазы! Забери мою жизнь, только не трогай его! Аллах проклянет тебя! Мехмед! – она закричала в пустоту коридора. – Мехмед, ты слышишь меня?! Не бери этот грех на душу! Он твой брат!

Тень в коридоре дрогнула, но осталась неподвижной, словно статуя.

Али-бей мягко, но непреодолимо отстранил женщину. Одной рукой он отбросил её в сторону, на груду расшитых подушек. Она попыталась встать, но ноги не слушались.

Гигант склонился над колыбелью.

Маленький Ахмед проснулся от шума. Он увидел незнакомое лицо и, не ведая страха, улыбнулся беззубым ртом, протягивая пухлые ручки к блестящей серьге в ухе пришельца.

Это длилось всего мгновение. Мгновение абсолютной невинности перед лицом вечной тьмы.

Шелковый шнурок взвился в воздухе.

Крик матери, полный нечеловеческого отчаяния, разорвал тишину гарема. Казалось, от этого звука должны треснуть стены дворца. Но крик тут же захлебнулся, заглушённый толстыми коврами и животным страхом тех, кто слышал его, но побоялся выйти из своих комнат.

Мехмед стоял в коридоре, прижавшись лбом к холодному камню стены. Камень холодил кожу, но внутри него бушевал пожар.

Он слышал всё. Каждую мольбу. Каждый шорох. И тот последний, короткий звук, после которого наступила оглушительная тишина.

По его щеке скатилась одинокая слеза. Горячая, как лава. Она обожгла кожу, оставляя след, который, казалось, не смоется никогда.

Он вытер её тыльной стороной ладони. Жестко. Гневно. Словно презирая себя за эту слабость.

Дверь открылась. Вышел Али-бей. На его руках лежало маленькое тело, завернутое в золотую парчу. Лицо младенца было спокойным, словно он просто уснул глубоким сном. Только едва заметная полоса на шее говорила о цене этого покоя.

Мехмед посмотрел на брата. Сердце пропустило удар.

«Прости меня, Ахмед. Твой уход – это фундамент моего государства. Твоя невинная душа спасет тысячи других жизней от огня гражданской войны. Я беру этот груз на свои плечи. И я буду нести его до Судного Дня».

Он коротко кивнул. Али-бей понес тело прочь, в сторону тронного зала, где уже готовили погребальные носилки.

Мехмед остался один в полумраке коридора.

Внутри него что-то умерло в эту ночь. Та часть души, которая еще оставалась мальчиком, мечтающим о подвигах, героях и справедливости.

Теперь он был только Правителем. Одиноким пастырем волчьей стаи.

Он вернулся в Has Oda. Там его ждал верный Шахабеттин-паша, старый лала.

– Всё кончено? – тихо спросил евнух, глядя на бледное лицо воспитанника.

– Всё только начинается, – голос Мехмеда был глухим и безжизненным, как удар земли о крышку гроба.

Он сел за стол, снова взял калам и макнул его в чернильницу.

– Пиши, Шахабеттин. Пиши закон. Чтобы мои потомки не мучились так, как я сегодня. Чтобы они знали: это не жестокость. Это высший долг.

Шахабеттин дрожащими руками развернул свиток.

– «И кому из моих сыновей достанется султанат, во имя всеобщего блага, ради Порядка Мира, допустимо лишение жизни родных братьев. И большинство улемов одобрило это. Да будет так».

Мехмед поставил свою тугру – сложную подпись султана. Красные чернила на белом пергаменте напоминали то, что навсегда связало его с этой ночью.

– А теперь, – Султан поднялся во весь рост. В его глазах высохли слезы, и там снова зажегся холодный, расчетливый огонь власти. – Позовите Халила-пашу.

– Сейчас? Ночь, Повелитель…

– Немедленно.

Когда заспанный и встревоженный Великий Визирь вошел в покои, он увидел Султана, стоящего у открытого окна и вдыхающего морозный воздух.

– Хатидже Халиме-хатун завтра же отправляется в Бурсу, – сказал Мехмед ровным тоном, не оборачиваясь. – Я выдаю её замуж за Исхак-пашу, бейлербея Анатолии. Она будет жить в почете и достатке, подобающем матери принца.

– А… шехзаде Ахмед? – осторожно спросил Халил. Голос старика дрогнул, он почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Мехмед медленно повернулся. Его взгляд был тяжелым, пронизывающим насквозь.

– Шехзаде Ахмед сегодня ночью воссоединился с нашим отцом в садах Рая. Внезапная болезнь. Дети так хрупки, паша.

Халил-паша побледнел так, что стал похож на мертвеца. Он понял. Он всё понял. Перед ним больше не было того импульсивного мальчика, которого можно было обмануть, запугать или дергать за ниточки.

Перед ним стоял хищник. Человек, способный переступить через собственную кровь ради абсолютной власти.

– У тебя больше нет запасного варианта, Лала, – тихо, почти ласково сказал Мехмед, подходя к визирю вплотную. Он навис над стариком, подавляя его своей волей. – У тебя больше нет марионетки. Есть только я.

Он положил тяжелую руку на плечо визиря. Халил едва устоял на ногах.

– И есть Орхан в Константинополе, – напомнил Султан.

– Да, Повелитель… – прошептал Халил, склоняя голову.

– Завтра ты напишешь императору Константину. Скажи ему, что я… миролюбив. Что я слаб. Что я неопытен и боюсь его гнева. Соглашайся на все его унизительные условия. Плати ему дань за Орхана. Удвой её, если он попросит.

– Удвоить? – искренне удивился визирь, на миг забыв страх. – Но казна опустеет!

– Плевать на казну! – глаза Мехмеда сверкнули дьявольским огнем. – Усыпи его бдительность, Халил. Пусть он думает, что я глупец, который платит за свой страх золотом. Пусть он думает, что я – твоя послушная кукла, а ты – истинный правитель. Пусть он ест, пьет и веселится на наши деньги.

Мехмед улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любой открытой угрозы.

– Потому что, пока он будет пересчитывать мои монеты, я буду лить пушки. Я буду строить корабли, которых еще не видел свет. Я перережу ему горло, когда он будет спать сладким сном.

– Слушаюсь, мой Султан, – Халил-паша поклонился до самой земли. Теперь он боялся этого юношу по-настоящему, до дрожи в коленях.

Когда дверь за визирем закрылась, Мехмед снова остался один.

Цена была заплачена. Страшная, невыносимая цена. Тень брата теперь всегда будет стоять за его плечом.

«Теперь у меня нет пути назад, – подумал он, глядя на пламя свечи. – Я должен взять этот Город. Я обязан. Иначе эта жертва будет напрасной. Иначе я буду просто убийцей, а не Фатихом».

Он подошел к стене, где висела старая карта. Провел пальцем по очертаниям Босфора и остановился на точке, обозначающей Святую Софию. Сдул с пергамента пылинку.

Дорога к Красному Яблоку была открыта. И она была залита не чернилами, а чем-то куда более дорогим.

Глава 8. Богазкесен – разрезающее горло

Эдирне. Султанский дворец. Весна 1451 года.

Весна ворвалась в Румелию стремительно, хищно. Тёплые ветры срывали с горных вершин белые снежные шапки, превращая дороги в бурлящие потоки грязи. Природа просыпалась, жаждая жизни.

Но в тронном зале дворца в Эдирне царила вечная, ледяная зима.

Мехмед сидел на высоком троне, подперев щеку кулаком. Монотонный голос главного казначея звучал как надоедливое жужжание осенней мухи.

– …доходы от провинции Сарухан снизились на три тысячи акче, мой Повелитель. В то же время расходы на янычарский корпус выросли…

Цифры, налоги, подати. Всё это пролетало мимо, не касаясь разума молодого султана. Его взгляд, тёмный и неподвижный, был устремлён в пустоту.

Но в этой пустоте он видел не стены дворца, а бирюзовые воды Босфора, сжимающиеся, словно горлышко кувшина. Там, где Европа почти целует Азию.

Внезапно тяжёлые дубовые двери распахнулись. Громкий удар посоха церемониймейстера разорвал тишину, заставив казначея умолкнуть на полуслове.

– Послы Римского Императора Константина Драгаша!

Уголок рта Мехмеда едва заметно дрогнул. «Наконец-то. Сами пришли в ловушку».

Они вошли. Не так, как венгры семь лет назад – с грохотом кованых сапог и звоном шпор. Ромеи двигались мягко, почти бесшумно, шурша дорогими шелками, словно змеи, скользящие в высокой траве перед броском.

Их лица были густо напудрены, скрывая бледность, бороды тщательно напомажены, а в глазах… в глазах читалась та самая извечная византийская смесь высокомерия и липкого страха, которую Мехмед презирал больше всего на свете.

Главный посол, логофет с хитрым, заострённым лицом, отвесил поклон. Глубокий, но ровно настолько, чтобы не уронить достоинства угасающей империи.

– Великий Падишах, – начал он. Его османский был безупречен грамматически, но этот тягучий, сладковатый греческий акцент заставлял скулы Мехмеда сводить от раздражения. – Мой господин, Базилевс Константин, шлёт тебе приветствия и скорбит вместе с тобой по поводу кончины твоего отца, великого Мурада.

– Твой господин добр, – голос Мехмеда прозвучал сухо, как треск сухой ветки. – Но вы стоптали немало сапог по весенней грязи не только ради слов утешения. Говорите дело.

Посол выпрямился, расправив плечи. Он медленно обвёл взглядом присутствующих визирей, задержавшись на Великом визире Халиле-паше, словно ища у того немой поддержки. Халил сидел неподвижно, опустив глаза в пол, как и было приказано заранее, но его пальцы нервно теребили край халата.

– Верно, Падишах, – голос грека налился уверенностью. – Мы пришли напомнить о долге. О выплатах на содержание твоего дяди, шехзаде Орхана.

Мехмед подался вперёд, его глаза сузились.

– Разве я не плачу? Разве золото не течет в ваши сундуки рекой, пока мой народ считает каждый медный акче?

– Выплаты задерживаются, – с наглой ухмылкой заявил посол. Теперь он чувствовал себя хозяином положения. – Содержание принца османской крови – дело весьма затратное. Орхан привык к роскоши, достойной султана. К тому же…

Грек сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. Он искренне полагал, что держит молодого волка за горло.

– …к тому же, Орхан очень популярен среди твоих подданных. Многие анатолийские беи пишут ему тайные письма. Они спрашивают: «Когда же истинный Султан вернется домой?».

В зале повисла мёртвая, звенящая тишина. Визири затаили дыхание. Старый Заганос-паша стиснул рукоять кинжала так, что побелели костяшки. Это был уже не дипломатический шантаж. Это была открытая угроза гражданской войны.

Мехмед медленно, плавно поднялся. Он спустился с тронного возвышения, шаг за шагом, пока не оказался лицом к лицу с послом. Ромей, не выдержав тяжести этого взгляда, невольно отступил на полшага.

– Ты угрожаешь мне, посол? – голос Султана был тихим, почти ласковым, но от этой ласки веяло могильным холодом.

– Я лишь передаю слова Императора… – посол попытался сохранить остатки достоинства, но голос его предательски дрогнул.

– Если выплаты не будут удвоены… мы не сможем больше удерживать Орхана в стенах Города. Мы будем вынуждены… отпустить его.

Мехмед рассмеялся. Это был не весёлый смех юноши. Это был лающий, хриплый смех хищника, который видит, как глупая овца сама заходит в его логово.

– Отпустить его? – переспросил он, резко прекратив смеяться. – Ты думаешь, я боюсь Орхана? Ты думаешь, я боюсь вас?

Резким движением, нарушая все мыслимые законы дипломатии, Мехмед схватил посла за дорогой шёлковый воротник и рывком притянул к себе. Их лица оказались так близко, что грек почувствовал жаркое дыхание властелина.

– Слушай меня внимательно, грек. И передай своему Императору каждое моё слово. Мой отец был человеком мира. Он платил вам, чтобы вы сидели тихо, как мыши под веником. Но я – не мой отец.

Мехмед с силой оттолкнул посла. Тот едва устоял на ногах, путаясь в длинных полах одеяния.

– Вы хотите золота? Вы его не получите. Ни одной монеты! Вы хотите выпустить Орхана? Выпускайте! Пусть приходит! Я встречу его. И я встречу твоего Императора. Но не с золотом в руках. А с железом.

– Это… это война? – прошептал посол, бледнея до синевы.

– Это конец вашего мира, – отрезал Мехмед. – Убирайтесь! Вон из моего дворца! И скажите Константину: пусть он запрёт ворота своего города на все засовы. Потому что я иду. И я не буду стучаться. Я выбью дверь вместе со стеной.

Когда послы, спотыкаясь от страха и унижения, выбежали из зала, Мехмед резко повернулся к своим пашам. Его грудь тяжело вздымалась.

– Халил! – рявкнул он.

Старый визирь вздрогнул, словно от удара хлыстом.

– Да, мой Султан?

– Ты слышал их? Они думают, что мы слабы. Они думают, что могут доить нас, как старую корову. Больше этого не будет. Никогда.

Мехмед быстрым шагом подошёл к огромному столу, где была разложена карта.

– Заганос!

– Я здесь, мой Повелитель! – албанец вышел вперёд. Его глаза горели фанатичным азартом, он ждал этого приказа всю жизнь.

– Собирай лучших каменщиков. Собирай плотников, кузнецов, землекопов. Тысячу! Нет, пять тысяч! Мы едем на Босфор.

– Что мы будем строить, мой Султан? Дворец? Мечеть?

Мехмед ткнул пальцем в карту, в самое узкое место пролива, прямо напротив старой крепости Анадолухисар, построенной его прадедом Баязидом.

– Мы построим замок, Заганос. Не просто крепость. Мы построим нож, который перережет им глотку.

***

Берег Босфора. Лето 1452 года.

Жара стояла невыносимая. Солнце, казалось, сошло с ума, пытаясь расплавить сами камни. Воздух дрожал над водой, искажая очертания противоположного берега.

Но на европейском берегу Босфора, в месте, которое греки издревле называли Лемокопия, кипела работа, какой эти холмы не видели со времен античных богов.

Тысячи людей, словно огромный муравейник, сновали вверх и вниз по крутому склону. Стук молотков, скрежет пил, грохот падающих камней и крики надсмотрщиков сливались в единый, непрерывный гул, который был слышен даже в Азии.

Мехмед не прятался в прохладном шёлковом шатре. Он был там, в самом центре хаоса, среди пыли и известковой крошки.

Одетый в простую рабочую тунику, мокрую от пота, с закатанными рукавами, он стоял над огромным чертежом, разложенным прямо на плоском валуне.

– Эта башня, – он резко ударил ладонью по пергаменту, – башня Халила-паши. Она должна быть самой мощной. Стены в двадцать футов толщиной! Чтобы ни одно ядро не могло их пробить.

Халил-паша, стоявший рядом, судорожно вытирал пот с лица шёлковым платком. Он ненавидел эту стройку. Он ненавидел эту липкую жару, пыль, скрипящую на зубах. Но больше всего он ненавидел то, что эта крепость означала.

– Повелитель, – прохрипел он, пытаясь перекричать шум стройки. – Это безумие. Мы строим на земле ромеев. Это прямое нарушение мирного договора! Император Константин в ярости. Он шлёт гонцов каждый день.

– И что он говорит? – небрежно бросил Мехмед, проверяя отвесом кладку новой стены.

– Он говорит, что эта земля принадлежит Византии. Он требует прекратить стройку. Он… угрожает.

Мехмед рассмеялся, отбрасывая отвес в сторону. В его глазах сверкнули опасные искры.

– Угрожает? Чем? Своими стенами, которые рассыпаются от старости, стоит лишь чихнуть? Своими наемниками, которым он платит фальшивой монетой?

Он повернулся к проливу. Мимо, подгоняемый быстрым течением, величаво проплывал венецианский торговый корабль. Моряки с палубы с опаской и любопытством смотрели на растущие с невероятной скоростью стены.

– Смотри, Халил, – голос Мехмеда стал глубже. – Видишь этот пролив? Это горло Константинополя. Через него они дышат. Через него им везут зерно из Крыма, рабов с Кавказа, помощь из Генуи.

Он медленно поднял руку и сжал её в кулак, словно перекрывая невидимый поток воздуха.

– Я сжимаю это горло. Моя крепость, Румелихисар, и крепость деда на том берегу, станут челюстями стального капкана. Ни один корабль, ни одна лодка, ни одна щепка не пройдёт здесь без моего дозволения. Я назову эту крепость Богазкесен.

– «Разрезающий пролив»? – переспросил Заганос-паша, подходя с кувшином ледяной воды.

– «Разрезающий горло», – жестко поправил Мехмед. – Потому что именно это мы и делаем. Мы душим их. Медленно. Неотвратимо.

В этот момент к ним подвели группу людей. Это были греки – крестьяне из соседней деревни. Оборванные, испуганные, они жались друг к другу. Начальник стражи грубо подтолкнул вперед старейшину.

– Мой Султан, – доложил ага. – Эти неверные мешают работе. Они пришли жаловаться, что наши строители разобрали на камни старую, разрушенную церковь святого Михаила. Они пытались остановить повозки, кидали камни в рабочих.