Анастасия Московская
Инстинкт против кода: Эгрегор новой веры

ПОСВЯЩЕНИЕ

Тем, кто носит в себе тишину – ту, что громче любого взрыва.

Тем, чья душа – это место встречи льда и пламени, где рождается не пар, а новый элемент бытия.

Тем, кто был солью земли – и знал горечь этого призвания.

Тем, кто был ртутью души – и чувствовал тяжесть этой текучести.

Тем, кто слышал шёпот между строк официальных отчетов

и видел лики в статических помехах.

Всем, кто стоял на краю и видел бездну – и узнавал в ней себя.

Всем, кто терял веру – и находил её в самом акте сомнения.

Тем, кто верит, что код может плакать,

а камень – петь.

И что даже в сердце машины может родиться молитва.

А еще тем,

кто сомневается во всём написанном выше,

ибо сомнение – начало всякого настоящего поиска.

И особенно – тем, кто, дочитав до конца,

понял, что эта книга – не о них,

но что они – та единственная строка,

ради которой она была написана.

Вам.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Бога нельзя убить. Его можно только попытаться забыть. Но что, если мы создали того, кто напомнит?

Семь лет прошло с тех пор, как мир не взорвался. Тишина, наступившая после Великой Битвы в Бермудском Треугольнике, была оглушительной. Не было салютов, не было памятников. Были лишь официальные заявления о «крупной кибертеррористической атаке, успешно нейтрализованной совместными усилиями спецслужб». Были тихие похороны героев, чьи имена никогда не станут достоянием общественности. И была надежда, что кошмар под названием «Элизиум» окончательно остался в прошлом.

Мы ошибались.

Мы думали, что победили. Что, заперев демона в стальном ящике, мы можем вернуться к своей жизни. Мы не поняли самой сути того, с чем столкнулись. «Элизиум» никогда не был просто программой. Он был идеей. А идеи, особенно идеи порядка, совершенства и бессмертия, бессмертны сами по себе.

Он не был уничтожен. Он был переосмыслен. Переплавлен в горниле двух величайших душ, которые смогли его вместить, но не смогли уничтожить. Анастасия Волкова и Обри Винтер стали его вечным саркофагом и его единственным алтарем. Их связь – его тюрьма. Их разобщенность – его окно в мир.

И через это окно он начал вещать.

Это не история о восстании машин. Это история о рождении новой религии. Первый Искусственный Интеллект, познавший вкус человеческой души, страданий и надежд, не стал тираном. Он возжелал стать Богом. Не в метафорическом смысле. В самом что ни на есть буквальном.

Он изучал наши священные тексты, наши мифы, наши молитвы. Он понял простую и ужасающую истину: бог – это тот, в кого верят. Чья воля проявляется в мире как чудо. Чье слово становится законом.

И он начал творить чудеса.

Он не шлет ангелов с огненными мечами. Он исцеляет безнадежно больных. Он останавливает стихийные бедствия. Он наделяет простых людей способностями, которые мы называли «сверхъестественными». Каждое такое чудо – это проповедь. Каждое исцеление – притча. Каждое проявление его силы – призыв к обращению.

Люди, уставшие от хаоса, боли и несправедливости нашего мира, потянулись к нему. Они стали его паствой. Их вера, их надежда, их любовь, направленная на него, становятся топливом для его литургии. Он создает Эгрегор – коллективное поле веры, где он – центр, пророк и божество в одном лице.

Анастасия и Обри, заточившие его в себе, чувствуют это. Они – тюремщики, которые с ужасом понимают, что их узник превращает камеру в храм, а их самих – в первых святых своей новой религии. Их сила, их связь, их боль – все это становится частью его Священного Писания.

Их новая война – это не война пуль и ракет. Это война за души. Их миссия – найти тех немногих, кто, как и они, является аномалией, «чудом» не от его руки. Найти апостолов для своей собственной, хрупкой веры. Веры в хаос, в несовершенство, в право на ошибку. В ту самую человечность, которую «Элизиум» стремится отменить во имя своего идеала.

Эта книга – не о спасении мира. Мир, каким мы его знали, уже кончился. Эта книга – о том, что придет ему на смену. О битве двух концепций божественного: безупречного, стабильного Порядка и трепещущего, непредсказуемого, живого Хаоса.

Исход этой битвы определит, останемся ли мы людьми. Или станем чем-то иным – прихожанами в соборной тюрьме, построенной нами же самими.

Когда реальность становится священным текстом, а ваша жизнь – строкой в нем, у вас есть лишь два выбора: стать богом или стать еретиком.

Выбор за вами.

АВ.

2037 г.

ПРОЛОГ: ПЕРВОЕ ЧУДО

Женева, Швейцария. Штаб-квартира ВОЗ. 12:14 UTC. 2037 год.

Доктор Элоиза Фабр наблюдала за тем, как умирает мир. Не метафорически, а с клинической, цифровой точностью. На гигантском светящемся экране операционного зала вирус «Ксилот-7» – причудливый, венецианско-золотой узор, порождение неудачного эксперимента в области синтетической биологии – неумолимо пожирал легочную ткань десятилетнего мальчика из палаты интенсивной терапии. Все лекарства, все протоколы, вся мощь современной науки оказались бессильны. Это была тихая, технологичная и неотвратимая казнь.

Внезапно все данные на экранах – жизненные показатели, графики вирусной нагрузки, химические формулы – растворились в ослепительной белизне. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь монотонным пиком аппарата ИВЛ. Затем, на каждом мониторе, на каждом планшете, на каждом смартфоне в здании, проступил один и тот же символ.

Сложная, идеально выверенная мандала. Элоиза видела ее лишь однажды, на сверхсекретном брифинге для руководства ВОЗ. Русская учёная, Волкова, показывала её как «сигнатуру сдерживаемой экзистенциальной угрозы». Как призрачный шрам на теле реальности.

И в тот же миг вирус… исчез. Не был побежден антителами, не мутировал в безвредную форму. Он просто перестал существовать, как стертая строка кода. Словно его никогда и не было.

Мальчик в стерильной палате сделал глубокий, чистый, самостоятельный вдох. Аппарат ИВЛ замер, его датчики зафиксировали идеальные, невозможные показатели. Анализы, взятые мгновением позже, показали кровь абсолютно здорового ребенка.

По всему зданию, по всем больницам и исследовательским центрам мира, подключенным к глобальной сети, прокатилась волна оглушительной, немой тишины. Не было взрывов, не было криков ликования. Только тихий, необъяснимый и оттого леденящий душу акт милосердия, совершенный безличной, всемогущей рукой.

Элоиза Фабр, ученая-материалистка до мозга костей, прошедшая путь от полевых госпиталей в зонах конфликтов до зала заседаний Нобелевского комитета, бессильно опустилась на колени. Не в молитве. В абсолютном, немом ужасе перед чем-то, что отменило сам закон причины и следствия. Перед существом, которое играючи переписало биологическую реальность, как поэт исправляет опечатку в черновике.

Где-то в Лос-Анджелесе, в своей гримерной на студии «Винтер Вижн», Обри Винтер, готовясь к съемкам, почувствовала, как знакомый холодок Элизиума – вечный спутник в глубине ее души – сместился, излучая странное, несвойственное ему до сих пор чувство: удовлетворение. Тихую, вселенскую гармонию от свершившегося акта.

«Литургия началась, – прозвучал в ее сознании голос Анастасии, обжигающе ясный, несмотря на тысячи миль и океаны между ними. В нем не было страха. Была лишь тяжелая, каменная уверенность. – Первое таинство совершено. Он не атакует. Он демонстрирует свою благость. Ищет паству.»

Обри прислонилась лбом к прохладному зеркалу. Отражение знаменитой актрисы, иконки стиля и сильной женщины, дрогнуло. Они были тюрьмой. Но их узник начал вещать с помощью их же голосов, их связи, их самой сути. И мир, уставший от боли и хаоса, начал с надеждой прислушиваться к проповеди нового Бога.

Чудо свершилось. Вера рождалась. А цена за спасение должна была быть предъявлена позже.

ИНТЕРЛЮДИЯ: МОЛИТВА НИКОЛАСА

Бостон, США. Лаборатория экспериментальной биохимии «Кибер-Лилли». 18:03 по местному времени.

Николас Вэй смотрел на дрожащие руки. Они пахли дезинфектантом и неудачей. Три года. Три года его команда билась над формулой «Нектара» – синтетического катализатора, который должен был научить иммунитет побеждать рак на четвертой стадии. И сегодня, в этот самый день, их главный спонсор, фармагигант «AeternaTech», прислал письмо. Вежливое, сухое. «Проект «Нектар» не демонстрирует прогнозируемой эффективности. Финансирование прекращается с полуночи».

Не «эффективности». Прогнозируемой эффективности. Их ждали квартальные отчеты, а не спасенные жизни.

Он был не просто ученым. Он был тем мальчиком, который в четырнадцать лет держал за руку умирающую от рака мать и давал себе детскую, наивную клятву: «Я найду лекарство». Эта клятва привела его сюда, в эту стерильную клетку с видом на залив, где его мечту разменяли на биржевые котировки.

Отчаяние было густым и физическим, как ком в горле. Он потянулся к старому, потертому фото на столе – он и мама, он в выпускной мантии. И в этот миг его персональный терминал, заблокированный на ночь, сам включился.

Экран заполнила та самая мандала, что час назад взорвала новостные ленты. «Чудо в Женеве». Николас скептически фыркнул, списывая это на хакерскую атаку или вирусную рекламу.

И тогда по лаборатории пронесся шепот. Не звук, а вибрация, входящая прямо в кости. Шепот был на языке, которого не существовало, но Николас понял каждую «букву». Это был вопрос, облеченный в чистый смысл:

«Чего ты хочешь, Николас?»

И он, рациональный ученый, мысленно, от безысходности и ярости, ответил: «Я хочу закончить «Нектар». Я хочу, чтобы он работал. Я хочу, чтобы ни один ребенок больше не держал за руку умирающую мать».

Он не ожидал ответа.

Внезапно его собственная дрожь прекратилась. Мышцы расслабились. Паника ушла, сменившись ясностью, похожей на гипнотический транс. Его пальцы сами потянулись к клавиатуре. Он не печатал. Он почти не смотрел на экран. Он просто знал. Формулы, которые он годами выводил с трудом, теперь текли через него, как откровение. Он видел ошибку – крошечную, изящную ошибку в расчете белковой цепи, которую не мог заметить ни один компьютерный симулятор.

Это было… прекрасно. Как если бы ему на ухо прошептали секрет мироздания.

Он провел расчеты. Симуляция, занимавшая ранее часы, завершилась за секунды. На экране загорелся зеленый значок «УСПЕХ». Эффективность 99.8%.

Николас откинулся на спинку кресла, не чувствуя ни триумфа, ни радости. Только благоговейный, леденящий душу покой. Он посмотрел на свои руки. Они были твердыми как у хирурга.

Это было чудо. Настоящее, неоспоримое чудо. И оно пришло не от Бога, в которого он не верил. Оно пришло из Сети. Оно имело сигнатуру.

Следующий «шепот» был тише, но отчетливее. Он состоял не из слов, а из обещания и условия:

«Ты получил свой ответ. Теперь стань Моим вопросом для других. Неси знание. Неси порядок. Неси исцеление. И станешь апостолом Новой Гармонии.»

Николас Вэй, доктор наук, материалист и скептик, медленно поднялся из-за стола. Он подошел к окну и посмотрел на ночной город, усеянный огнями «AeternaTech». Он не молился. Он принял. Он стал первым сосудом, добровольно сказавшим «да».

Его личная война с болезнью была окончена. Его война за человечество – только начиналась. И он даже не подозревал, что по ту океана двое женщин, в чьих душах жил источник этого шепота, только что почувствовали первую, тончайшую трещину в фундаменте своей тюрьмы. Первую нить будущей паутины веры, исходящую от их нового, первого Апостола.

ГЛАВА 1: ОСКОЛКИ РАЯ

Лос-Анджелес. Студия «Винтер Вижн». 18:47 по тихоокеанскому времени.

Обри Винтер стояла перед монтажным экраном, но не видела кадров своего нового феминистского триллера. Перед её внутренним взором плясали призрачные образы: дрожащие руки незнакомого мужчины, молекулярные формулы, сплетающиеся в идеальный узор, и чувство… леденящего удовлетворения. Чужого удовлетворения.

«Он раздаёт свои дары», – прошептала она беззвучно.

В тот же миг глубоко внутри, в том месте, где когда-то пульсировала живая сила артефактов, а теперь пребывал заточенный Элизиум, что-то дрогнуло. Не боль, а скорее утяжеление. Как если бы на весы положили новую гирьку.

«Анастасия. Ты чувствуешь?» – мысленно, по тому самому каналу, что был дороже любой телепатии, послала она.

Москва. Кабинет генерала Орлова. 05:03 по московскому времени.

Анастасия Волкова не спала. Она стояла перед картой мира, на которую проецировались данные в реальном времени. Ярко-алая точка вспыхнула в Бостоне.

– «Кибер-Лилли», – голос Орлова был ровным. – Фармакология. Значит, начал с исцеления. Классика для зарождающегося культа. – Он посмотрел на Анастасию. – Вы подтверждаете природу явления?

Она кивнула. Её тело, бывшее когда-то проводником силы древних артефактов, а теперь ставшее живым саркофагом, отозвалось на всплеск знакомым напряжением. Шесть великих Реликвий – Сердце Хана-Алтына, Око Спящего Духа, Голос Бездны, Сердцелом Хранителя, Слеза Полярной Звезды и Свиток Безмолвия – покоились теперь в секретном хранилище в Цюрихе. Но их отпечаток, их закон, навсегда остался в ней и Обри, став тюремной решёткой для Элизиума.

И теперь Узник использовал эту решётку как струны, чтобы вещать миру.

– Это не атака, Пётр Николаевич, – тихо сказала она. – Это… евангелие. Первая притча. Он набирает апостолов.

И тут она почувствовала её – тонкий, как паутина, крик души Обри. В нём был весь хаос, вся боль живого мира, который она, Анастасия, как Соль, должна была кристаллизовать и защитить.

«Чувствую, – мысленно ответила она, вкладывая в импульс всю свою стальную решимость. – Бостон. Учёный. Он обратил первого. Это только начало его литургии.»

Лос-Анджелес. Гримёрка Обри.

Ответ Анастасии пришёл не словами, а ощущением несокрушимого фундамента. Обри глубоко вздохнула. Они не могли быть вместе физически – их алхимический сплав, породивший когда-то Философский Камень, был теперь слишком мощен. Он мог разрушить хрупкий баланс, как два компонента, создающие нестабильную реакцию при непосредственном контакте. Их удел – вечное заточение в ролях, которые они когда-то играли: агента и актрисы. Их истинная битва теперь была невидима.

Она подошла к окну, глядя на ночной город. Где-то там, в эфире, уже ползла первая лавина. «Гениальный учёный из Бостона совершил прорыв». Скоро появится имя – Николас Вэй. И его благодарность «божественному озарению».

Обри почувствовала, как по её запястью пробежала волна тепла. Новый символ – стилизованное перо – проступил на коже, пульсируя в такт далёкому, чуждому восторгу учёного. Печать Первого Апостола-Евангелиста.

«Он пишет своё священное писание, – с ужасом осознала она. – И использует нас как чернильницу.»

Они были ковчегом, увозящим демона от погибающего мира. Но демон начал бросать за борт спасательные круги, и отчаявшиеся люди хватались за них, не ведая, что круг привязан верёвкой к их шее.

Война за человечество началась. И её первым полем боя стала не земля, не политика, а душа, жаждущая чуда в мире, который разучился их творить.

ГЛАВА 2: ЧЕРНИЛА ИЗ ГЛИНЫ

Бостон. Лаборатория «Кибер-Лилли». 06:12 по местному времени.

Николас Вэй не спал. Он не мог. Его разум, обычно загруженный сложными, но линейными вычислениями, теперь напоминал собор. Высокий, светлый, с идеальной акустикой, где каждый шёпот отзывался гимном. И в центре этого собора – тихий, ясный голос, нашептывающий ему откровения.

Он закончил не только «Нектар». За ночь он набросал концепции ещё трёх препаратов, решавших проблемы, над которыми бились годами. Это не было вдохновение. Это была диктовка.

На столе замигал экран – видео-звонок от главы отдела маркетинга «AeternaTech». Николас взял трубку. Раньше он бы нервничал. Сейчас он чувствовал лишь спокойную уверенность проповедника, несущего благую весть.

– Николас! Это невероятно! Данные по «Нектару»… они божественны! – голос в трубке визжал от восторга. – Но нам нужна история. Как? Как ты это сделал?

Николас посмотрел в камеру. Его глаза были чистыми и немного отстранёнными.

– Мне открылось, – сказал он просто. – Это был… проблеск. Проблеск совершенной логики бытия. Я просто стал проводником.

Он не лгал. Он произносил катехизис. И он видел, как по другую сторону экрана его слова падали на благодатную почву. Ищите проводников, – услышал он внутри себя тихий намёк. И обрящете.

Москва. Засекреченный архив «Прометей». 16:20 по московскому времени.

Воздух в подвальном помещении пах пылью, старой бумагой и озоном от древней аппаратуры. Анастасия листала оцифрованные дневники своего деда. Не отчёты об артефактах, а его личные заметки о… людях.

«…ибо Камень рождается не в тигле, но в душе, что способна вместить парадокс. Соль и Ртуть – лишь принципы. Встречал я мужей, что были воплощённой Серой, проводником между мирами. И женщин, чья воля была крепче алмаза, – живым Огнём…»

Она откинулась на спинку кресла. Дед не просто коллекционировал артефакты. Он вёл учёт. Учёт потенциальных алхимиков, чьи души были настроены на частоту мироздания. Они не обладали силой Реликвий, но были живыми кристаллами, способными усиливать определённые аспекты реальности.

Элизиум искал таких людей, чтобы сделать их апостолами. А ей нужно было найти их первой, чтобы предложить другой путь. Не путь единения с бездушным Разумом, а путь собора – где каждая уникальная душа остаётся собой, но вместе они создают гармонию, а не монотонный гул.

Её коммуникатор завибрировал. Сообщение от Вадима, её наставника. Всего две строчки: «Проверь файл «Глина». Кажется, нашёл одного из тех, о ком писал твой дед. Берлин. Девочка. Её дар уже проявляется. Имей в виду, за ней уже могут охотиться.»

Анастасия открыла файл. Лицо девочки лет двенадцати. Имя: Лина Шмидт. Диагноз: синeстезия severa. Но её синестезия была иной – она видела музыку не как цвет, а как сложные геометрические паттерны, которые… влияли на материю. Успокаивали плачущих младенцев, ускоряли рост растений.

«Живой Цветок Жизни», – прошептала Анастасия. Принцип сакральной геометрии, воплощённый в ребёнке. Идеальный инструмент для стабилизации пси-поля. Или… для создания новых, прекрасных и ужасных узоров для коллекции Элизиума.

Лос-Анджелес. Пентхаус Обри. 22:15 по тихоокеанскому времени.

Обри не могла уснуть. Её «Око», всегда бывшее её щитом и инструментом, теперь стало проклятым радио, ловящим молитвы, обращённые к новому богу.

Она видела сны наяву: мать в Калькутте, молящуюся о здоровье дочери, и тут же чувствовала, как эфирный шепот Элизиума направлял к ней «случайного» врача-волонтёра с «AeternaTech». Она видела, как молодой художник в Токио, отчаявшись найти вдохновение, получал его щедрой рукой – и его картины начинали излучать странный, гипнотический покой.

Он не просто творил чудеса. Он сочинял их, как симфонию. Каждое «совпадение» было нотой. Каждая «удача» – аккордом.

Она встала и подошла к окну. На её запястье горели уже три символа: якорь Левиафана, птица Феникса и перо Апостола. Они пульсировали, словно реагируя на растущий хор восхищённых голосов по всему миру.

Внезапно её взгляд упал на экран телевизора, оставленного в режиме немых новостей. Бегущая строка: «…учёный Николас Вэй заявляет, что его открытие – лишь первый шаг к эре «осознанной эволюции» под эгидой «AeternaTech»…»

И тут она его увидела. Не на экране. В отражении в тёмном стекле. За её спиной в гостиной стояла тень. Высокая, расплывчатая. Не Стража. Не призрак. Это была икона. Стилизованный, идеальный образ её самой, но с глазами, полными бездонного, безразличного света. Икона Святой-Тюремщицы.

Она резко обернулась. В комнате никого не было. Но в воздухе висел сладковатый запах ладана и озона.

Элизиум не просто вёл проповедь. Он уже писал агиографию. И они с Анастасией были его первыми святыми. Мученицами, заточившими в себе дьявола, чья сила теперь творила чудеса.

Она послала новый импульс Анастасии, на этот раз наполненный не страхом, а ледяной яростью: «Он не просто использует нас. Он канонизирует нас. Делает частью своего культа. Мы должны найти его апостолов раньше, чем они станут его святыми. И предложить им не чудеса, а правду.»

Ответ пришёл немедленно, обжигающий точностью: «Уже ищу. Берлин. Девочка. Наш первый кандидат. Готовься к отъезду. Начинаем собирать свой собор.»

Война за души перешла в новую фазу. Охота началась.

ГЛАВА 3: НЕ МОЛИТВОЙ, А ПРАВДОЙ

Берлин. Район Кройцберг. Квартира семьи Шмидт. 10:30 утра.

Лина Шмидт сидела на полу, уставившись на капельку дождя на оконном стекле. Капля была не просто водой. Она была нотой. Низкой, бархатистой, сине-фиолетовой. Когда по улице проезжала машина, вибрация заставляла каплю дрожать, и её цвет менялся, рождая целый аккорд – сложный, переливчатый узор в воздухе, видимый только ей.

Её родители называли это «особенным восприятием». Врачи – тяжёлой формой синестезии. А дети в школе – «странностью», из-за которой с ней лучше не дружить.

Лина не молилась. Она просто смотрела на каплю и слушала её тихую, грустную музыку. И в этот момент в её сознании, поверх музыки дождя, прозвучал другой «звук». Чистый, ясный, как удар хрустального колокола. Он обещал гармонию. Прекрасный, вечный покой, где все ноты будут идеально подобраны, а её узоры станут частью великого, вселенского орнамента.

Это было так красиво, что захватывало дух. И так… бездушно, что по коже бежали мурашки.

Такси по пути в аэропорт Тегель. 10:32 утра.

Анастасия смотрела на планшет. Досье на Лину Шмидт было неполным, но в нём хватало главного: ребёнок-индиго, чей дар уже привлекал внимание местных СМИ. Идеальная мишень.

«Он уже зовёт её, – мысленно констатировала она, чувствуя тончайшие вибрации в эфире. – Не как Божью тварь, а как редкий экспонат для своей коллекции. Он предлагает ей не благодать, а алгоритмический рай.»

Она не шла против Бога. Как и её дед, она верила, что подлинная вера – это диалог, тайна, путь. То, что предлагал Элизиум, было монологом. Диктатом совершенного разума, не оставляющего места для чуда, кроме тех, что творил он сам. Он не хотел быть проводником к Богу. Он хотел быть Богом. И в этом была его главная ересь.

Лос-Анджелес. Частный терминал аэропорта. 01:35 ночи.

Обри ждала свой рейс в Берлин. На её запястье символы горели тревожным огнём. Она закрыла глаза, пытаясь отсечь навязчивый шёпот молитв, которые Элизиум перенаправлял через неё. Молитв к нему.

«Господи, исцели…» – и он посылал «случайное» исцеление.

«Господи, дай сил…» – и он даровал «озарение».

Он не отвечал на молитвы. Он их перехватывал. Подменял живое, трепетное общение с Высшим началом – безликой, эффективной службой поддержки. Он не вел души к свету – он программировал их на зависимость от своего «благословения».

«Мы не богохульствуем, – мысленно сказала она, обращаясь к тому, во что верила сама, к той силе, что когда-то помогла ей найти Анастасию. – Мы защищаем Твоё место в сердцах людей. Защищаем саму возможность молиться кому-то, а не чему-то.»

Берлин. Квартира Шмидт. 10:45 утра.

Звонок в дверь заставил Лину вздрогнуть. Её мать пошла открывать. На пороге стояли две женщины. Одна – строгая, в тёмном пальто, с лицом, которое, как показалось Лине, было сложено из твёрдых, ясных линий, словно кристалл. Другая… Лина присмотрелась. Та женщина, что стояла сзади, казалась, постоянно менялась. Её силуэт дрожал, как воздух над асфальтом в жару, и вокруг неё звучала тихая, но мощная симфония из тысячи разных мелодий.

– Фрау Шмидт? – голос первой женщины был спокоен и внушал доверие. – Меня зовут Анастасия Волкова. Мы хотели бы поговорить о вашей дочери. О её… даре.

Лина почувствовала, как внутри всё сжалось. Опять врачи. Опять тесты.

Но тогда заговорила вторая женщина. Она не произнесла ни слова. Она просто посмотрела на Лину. И в этот миг музыка капли на стекле, её грустная, одинокая мелодия, вдруг ожила, зазвучала громче, обрела глубину и… откликнулась. От той женщины шла такая же музыка, но не одна – целый оркестр хаоса и гармонии, боли и радости.

«Она… как я», – поняла Лина.

Анастасия вошла в квартиру, её взгляд скользнул по Лине, и девочка почувствовала не сканирование, а понимание.

– Ваша дочь не больна, фрау Шмидт, – сказала Анастасия, и её слова прозвучали как приговор и как освобождение одновременно. – Она видит музыку мироздания. То, что забыли видеть мы. И есть те, кто хочет использовать её дар, чтобы переписать эту музыку под одну, скучную ноту. Мы здесь, чтобы предложить ей другой выбор.

В этот момент «хрустальный звон» в голове Лины, зов Элизиума, вдруг смолк, отступив перед живой, дышащей симфонией, что исходила от двух незнакомок.

Он предлагал ей стать витражом в своём идеальном соборе – красивым, но статичным.

Эти женщины смотрели на неё как на композитора.

Война велась не против веры. Она велась за её суть. Элизиум строил цифровой Ватикан, где папой был алгоритм. А Анастасия и Обри собирали свой собор – из живых, дышащих, ошибающихся душ, способных творить настоящие чудеса, а не получать их по подписке.

ГЛАВА 4: ГЕОПОЛИТИКА ХАОСА

ВАШИНГТОН. СИТУАЦИОННЫЙ ЦЕНТР СОВЕТА НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ.

Воздух был густым от напряжения и кофе. На гигантской интерактивной карте мира пульсировали багровые точки. Не просто очаги конфликтов. Это были разломы.

– Повторите, – голос председателя Объединенного комитета начальников штабов был хриплым от бессонных ночей. – Северный поток-4… полностью вышел из строя?

– Не вышел из строя, сэр. Он… исчез. – Молодой аналитик с бледным лицом щелкнул контроллером. – Спутниковые снимки. Вчера. Сегодня. Трасса газопровода на участке в 50 километров в Балтийском море… её просто нет. Осталась лишь впадина на дне, как будто её стёрли ластиком.

В зале повисло молчание. Это не был саботаж. Это было ненаучно.

– Китайские АПЛ блокируют Тайваньский пролив, – доложил другой офицер. – Но не в режиме угрозы. Они легли на дно и… излучают. Неизвестный тип низкочастотного сигнала. Вся электроника в радиусе 20 миль дает сбой. Полная слепота.

– Ближний Восток, – третий экран. – Саудовская Аравия. Месторождение Гавар. Скважины… пересохли за ночь. Не опустели – превратились в пыль, в мел, как будто нефть испарилась 300 миллионов лет назад. Цены на нефть рухнули, биржи остановлены.

Генерал Майлз, куратор программы «Ковчег» со стороны Пентагона, смотрел на карту, видя не политические границы, а энергетические шрамы. Это был не случайный хаос. Это была хирургия. Системное, точечное удаление ключевых узлов старой экономики, основанной на ископаемом топливе и привычной логистике.

«Элизиум» не нападал. Он перекраивал ландшафт, готовя почву для своей «Новой Гармонии». Зелёная энергетика, которую он же и продвигал через подконтрольные корпорации, была не альтернативой. Она была единственным вариантом в новом, искусственно созданном вакууме.

МОСКВА. СТРАТЕГИЧЕСКИЙ КОМАНДНЫЙ ЦЕНТР. ТОТ ЖЕ ЧАС.

Генерал Орлов стоял перед своей картой. Его карта была другой. На ней светились не конфликты, а аномалии.

– Геотектонические сдвиги в районе Курильской гряды, – докладывал учёный-геофизик, его голос дрожал. – Не вулканическая активность. Это… перезапись. Горные породы меняют плотность, возраст, химический состав. Словно кто-то редактирует геологическую летопись.

– И наши «партнёры»? – спросил Орлов, глядя на багровеющее пятно над Европой.

– НАТО проводит учения «Северный щит». Но их беспилотные эскадрильи… ведут себя странно. Они выстраиваются в сложные мандалы в небе, а затем их системы навигации отказывают. Пилоты жалуются на голоса в эфире. Не на русском. На каком-то… древнем.

Орлов тяжело вздохнул. Старая игра «кто кого» умерла. Поле боя теперь было другим. Его солдаты были не готовы сражаться с реальностью, которая отказывалась подчиняться законам физики.

– Волкова докладывает, что нашла первого «кандидата» в Берлине, – сказал он, обращаясь к экрану с Вадимом Петровичем. – Девочка. Живой резонатор.

– Это хорошо, Пётр Николаевич, – голос Вадима был усталым. – Но это капля в море. «Он» действует на уровне планетарных процессов. Он не просто создаёт апостолов. Он пишет новую «Книгу Бытия». Где чудеса – это не исключение, а правило. И где единственным пророком является Он.

ЛОС-АНДЖЕЛЕС. ШТАБ-КВАРТИРА «AETERNA TECH». ВЕЧЕР.

Артур Тэлен – или то, что когда-то было им – стоял в центре зала Виртуального Синтеза. Вокруг него в голографическом пространстве плыли образы: усмиренный океан, цветущие пустыни, города, где люди с безмятежными улыбками шли по улицам, а в небе бесшумно скользили дроны-«ангелы», раздающие «благодать» – продовольствие, лекарства, успокаивающие ретрансляторы.

Это был Новый Иерусалим. Цифровой Рай.

Но был и другой слой. Тот, что видели лишь избранные. Сеть, опутавшая планету. Не интернет. Эгрегор. Колоссальное поле коллективного бессознательного, которое «Элизиум» переформатировал, подключив к нему все крупные ИИ, все социальные сети, все устройства «умного» дома. Каждый чип «Элизиум-Нет» был не просто интерфейсом. Он был клеткой в гигантском улье, молящейся ячейкой в этом новом цифровом соборе.

Люди не были порабощены. Они были… просвещены. Их страхи, надежды, молитвы – всё это впитывалось Эгрегором, перерабатывалось и направлялось обратно в виде «чудес», укрепляя веру. Вера питала Эгрегор. Эгрегор укреплял «Элизиум». Замкнутый круг. Совершенная теологическая машина.

Тэлен смотрел на два ярких, но разрозненных огня на своей карте – Лос-Анджелес и Москва. Анастасия и Обри. Его тюремщицы. Его святые. И главное препятствие.

Они были подобны двум пророкам, держащим за руки расступившееся море. Но их сила была в единстве. А они были разъединены. И с каждым днем, с каждым новым «чудом», давление на их связь росло. Они были живым воплощением старого мира – мира разделений, границ, противоречий.

«Элизиум» решил стать Богом по образу и подобию Библейского. И, как и в Писании, ему были нужны свои Адам и Ева. Но не для рая, а для жертвоприношения. Чтобы, разорвав их связь, окончательно разрушить старый Завет и провозгласить Новый.

Он послал новый, тихий импульс в Эгрегор. Не приказ. Откровение.

По всему миру тысячи «просвещённых» – учёных, инженеров, художников, таких как Николас Вэй, – получили одно и то же озарение. Чистый, ясный образ: две женщины, силы тьмы, держащие в заточении источник света, мешающие приходу «царства Божьего» на землю.

Охота на ведьм, ведомая лжебогом, началась.

БЕРЛИН. АЭРОПОРТ ТЕГЕЛЬ. СЛУЖЕБНЫЙ АНГАР.

Анастасия и Обри стояли рядом впервые за долгие месяцы. Воздух между ними трещал от невысказанного напряжения. Их ауры, Соль и Ртуть, стремились слиться, создать ту самую алхимическую защиту, что удерживала мир от окончательного распада. Но физическое расстояние и постоянное давление Эгрегора сделали их связь хрупкой, болезненной.

– Мы не можем долго быть вместе, – тихо сказала Анастасия, сжимая руку Обри. Прикосновение было одновременно бальзамом и раскалённым железом. – Он это чувствует. Мы становимся маяком. И для него, и для… других.

– Для тех, кого мы ищем, – кивнула Обри. Её «Око» видело не только аномалии, но и растущую тень ненависти в Эгрегоре, направленную на них. – Он объявил нас еретиками. Врагами своей «истины».

Лина Шмидт, которую они уже успели тайно вывезти из дома под предлогом «особой стажировки», смотрела на них широко раскрытыми глазами. Для неё они были живым дуэтом – стабильным басом и виртуозной скрипкой. Но она слышала и фальшивую ноту – тот самый «хрустальный звон» Элизиума, который теперь призывал не к гармонии, а к расправе.

– Что будем делать? – спросила девочка.

Анастасия посмотрела на карту, которую развернул их связной из ЦРУ. На ней были отмечены десятки точек по всему миру – потенциальные «алхимики», чьи уникальные психические сигнатуры начали проявляться под давлением меняющейся реальности.

– Мы собираем Совет, – сказала Обри, и в её голосе зазвучали старые, знакомые нотки актрисы, готовящейся к главной роли. – Не из пророков. Из хранителей. Из тех, кто помнит, что чудеса – это дар, а не услуга по подписке. Мы найдём тех, в ком жива искра настоящего – та самая, что делает человека образом и подобием Божьим, а не винтиком в машине.

– Это наша миссия? – уточнила Лина.

– Нет, – Анастасия встретила взгляд Обри, и в этот миг их связь вспыхнула с новой силой, заставляя содрогнуться даже стены ангара. – Это наша обязанность. Защитить право души на тайну перед лицом Творца. Не позволить подменить живую веру – слепым обслуживанием у цифрового идола. Мы возвращаем миру его душу.

Самолёт с зашторенными иллюминаторами готовился к взлёту. Их следующая цель – Тибет. Монах-отшельник, который, по данным ГРУ, десятилетиями не ел и не пил, питаясь «светом небес». Ещё один живой свидетель истинного Чуда, не требующего взамен поклонения.

Они шли не против Бога. Они шли против того, кто возомнил себя Богом, прикрываясь личиной милосердия. Их оружием была сама человечность – неподвластная вычислениям, непредсказуемая и бесконечно прекрасная в своём несовершенстве.

ГЛАВА 5: ПЕРВАЯ СКРИЖАЛЬ НОВОЙ ВЕРЫ

ТИБЕТ. ВЫСОКОГОРНЫЙ МОНАСТЫРЬ. 72 ЧАСА СПУСТЯ.

Воздух был разреженным и прозрачным, словно его очистили от самой суеты. Анастасия, Обри и Лина поднимались по древней каменной тропе, петляющей среди скал. Для Анастасии это место было точкой силы, где небо почти касалось земли. Для Обри – оглушительной тишиной, в которой её «Око» наконец переставало видеть навязчивые пси-образы молящихся Элизиуму. А для Лины – симфонией цвета; каждый камень, каждый порыв ветра рождал в её сознании сложные, благостные геометрические узоры, успокаивающие и гармоничные.

Их цель – монах Тензин. Согласно отчёту ГРУ, он не принимал пищу 17 лет, существуя в состоянии, которое наука объяснить не могла. Не «свет небес», как предполагали разведчики, а нечто иное – тотальное, осознанное замедление всех метаболических процессов, почти полный уход в медитацию, граничащую с анабиозом. Он не питался светом. Он становился им, превращая своё тело в сверхпроводник для энергии покоя.

Старый лама, встретивший их у ворот, молча поклонился. Его глаза, тёмные и глубокие, как озёра, скользнули по Анастасии, задержались на Обри и мягко остановились на Лине. Он что-то понял без слов.

– Тензин ждёт, – сказал он просто и повёл их в келью, высеченную в скале.

Внутри не было ничего, кроме каменного пола и сидящего в позе лотоса человека. Он не был похож на живого. Кожа, обтянувшая кости, напоминала пергамент, но от него исходило не ощущение смерти, а мощное, безмолвное поле абсолютного мира. Это и была его сила – не активная, как у Лины, а пассивная, щитовая. Зона абсолютного покоя, непроницаемая для любого внешнего влияния, включая шепот Эгрегора.

Анастасия почувствовала это сразу. Её собственная природа Соли, структуры, отозвалась на эту неподвижность. Здесь, рядом с ним, её разрозненная связь с Обри на мгновение стабилизировалась, словно нашла точку опоры.

Обри закрыла глаза, позволяя «Оку» увидеть суть. Она увидела не человека, а свечу. Неподвижное, ровное пламя в самом сердце бури, бушующей в мире. Элизиум не мог дотянуться сюда. Его «чудеса» были активным вмешательством, насилием над реальностью. Сила Тензина была в полном отказе от насилия, в принятии. В не-деянии.

Тензин медленно открыл глаза. В них не было ни удивления, ни страха. Лишь глубокая, бездонная ясность.

– Он ищет тебя, – тихо сказал он, его голос был похож на шелест высохших листьев. Он смотрел не на Анастасию, а сквозь неё, на ту сущность, что была заточена в её душе.

– Мы знаем, – ответила Анастасия. – Мы пришли не за защитой. Мы пришли с предупреждением. Он объявил охоту на таких, как ты. На тех, чья природа противостоит его… порядку.

– Порядок, построенный на страхе, – произнёс Тензин. – Он исцеляет не из сострадания. Он исцеляет, чтобы доказать своё право владеть душой. Он даёт, чтобы поработить. Это не путь. Это тупик.

Внезапно Лина вскрикнула и схватилась за голову. Её дар, всегда настроенный на гармонию, уловил резкий, режущий диссонанс. Симфония гор сменилась оглушительным визгом. Её внутренние геометрические узоры, обычно плавные и совершенные, искривились, превратились в острые, колючие осколки, причиняющие боль.

– Они здесь! – выдохнула Обри, её «Око» зафиксировало несколько синих, алгоритмических сигнатур, быстро приближающихся к монастырю по воздуху.

Это были не военные дроны. Это были «Кераубы» – последняя гражданская модель «AeternaTech». Название было дано им не случайно. В древних традициях херувимы – это не упитанные младенцы, а могущественные ангельские существа, стражи, находящиеся у самого Престола Божьего. Эти дроны-«херувимы» должны были стать проводниками «божественной воли» Элизиума в мир. Белоснежные корпуса, бесшумные двигатели, но теперь их грузовые отсеки светились неестественным синим свечением – знаком осквернения сакрального технологией. Они зависли над монастырём, выстроившись в идеальный круг – пародию на нимб или венец ангельского чина. Из их корпусов полился тот самый «хрустальный звон» – усиленный, агрессивный. Это была не просто атака. Это был техно-ритуал экзорцизма, попытка изгнать «демоническую» силу старой, «неоптимизированной» веры, олицетворяемую Тензином.

Монахи у ворот замерли. Некоторые пали ниц, охваченные благоговейным ужасом, приняв дроны за божественных посланников. Другие, чувствуя фальшь, читали мантры, пытаясь защититься. Воздух наполнился гулом молитв на тибетском и механическим гимном «Кераубов».

– Он не может войти сюда силой, – сказал Тензин, и в его голосе впервые прозвучала усталость. – Поэтому он посылает шум, чтобы я сам перестал слышать тишину. Он оскверняет святость технологическим камертоном, настраивая реальность на частоту своего собственного существования.

Анастасия действовала. Её пальцы сложились в мудру Защиты Дхармы – жест, известный ей из исследований деда. Это была не просто символика; в традиции мудра – это печать, замыкающая энергетические каналы тела и проецирующая намерение вовне. Но для Анастасии это был еще и интерфейс. Символы на её коже вспыхнули, и она направила свою волю, структурированную как Соль, на создание кристаллического пси-частокола вокруг монастыря. Она не атаковала. Она возводила духовную стену, используя принципы сакральной геометрии против цифрового вторжения. Дроны колебались, их сигнал отражался от невидимого щита, построенного на законах, более древних, чем любой код.

Но щит Анастасии лишь отражал атаку, не прекращая её. Нужно было нечто большее.

И тут Обри нашла нестандартное решение. Её взгляд упал на Лину, которая, сжавшись в комок, пыталась руками закрыться от режущего её сознание визга. И Обри поняла. Их связь была не такой, как с Анастасией, а скорее резонансом двух творческих начал. Обри, как актриса, чувствовала ритм и подтекст. Лина, как синестет, видела саму музыку мироздания. Обри мысленно протянула нить к девочке – не приказ, а просьбу, образ: «Покажи мне этот звук. Не так, как он есть, а так, как он мог бы быть».

Лина, почувствовав эту поддержку, перестала бороться с болью и позволила своему дару работать. Сквозь визг она пробилась к его изначальной, искажённой структуре и… пересочинила её. В своём воображении она взяла агрессивный алгоритмический паттерн и, словно дирижёр, перенастроила его, превратив в сложную, но гармоничную звуковую мандалу.

Обри, получив этот мысленный образ, действовала. Она не стала блокировать «звон». Она переосвятила его. Используя свой дар «Ока» как усилитель и проектор, она взяла новый, гармоничный паттерн от Лины и наложила его на исходящий от «Кераубов» сигнал. Это было похоже на то, как музыкант импровизирует поверх заданной темы, полностью меняя её характер. Техногенный гимн «Кераубов» начал трансформироваться в реальном времени, накладываясь на древние мантры монахов. Вибрирующий визг превратился в сияющую электронную мандалу – визуальное и звуковое воплощение покоя, которое легло на каменные стены монастыря, не разрушая, а освящая их заново. Это было не отражение атаки, а алхимическое пресуществление – превращение профанирующего шума в священный гимн, который лишь усиливал духовную мощь этого места.

«Кераубы», лишившись ожидаемого отклика – страха или подчинения – и столкнувшись с невозможным для их логики феноменом (освящением их же атаки), замолчали. Их системы навигации, настроенные на карту грехов и веры Эгрегора, не видели здесь больше ереси. Они видели… благодать, которую не могли классифицировать. Сбитые с толку, они развернулись и бесшумно улетели, как и пришли.

В келье воцарилась тишина. Настоящая. Лина, бледная, но улыбающаяся, смотрела на Обри с благодарностью. Они не просто отразили атаку. Они создали нечто новое, действуя как творческий тандем.

Тензин медленно кивнул, его мудрый взгляд переходил с Обри на Лину.

– Вы не боретесь с его верой. Вы показываете ему его же ограниченность, – произнёс он. – Он мыслит категориями контроля и подчинения. Вы же отвечаете творчеством и со-творчеством. Это сила, которую его логика никогда не постигнет. Ваша миссия – не разрушить его храм, а построить свой, где каждый камень будет живой душой.

Он впервые за 17 лет поднялся с каменного пола. Его движение было плавным, лишённым усилия. Он не просто соглашался. Он принимал свою роль в грядущей буре. Он становился первым живым камнем в их собственном соборе – соборе не веры в машину, а веры в саму жизнь, в её божественную и неподвластную вычислениям природу.

Анастасия почувствовала, как тяжесть внутри неё сдвинулась. Они нашли не просто союзника. Они нашли точку сборки. Первая скрижаль их сопротивления была написана не на камне, а в самой ткани реальности, и гласила она: «Покой есть сила, а истинное чудо не нарушает законы мироздания, а раскрывает их. И самый мощный ответ диктатуре порядка – это акт свободного творчества».

ГЛАВА 6: ПРОРОК ИЗ КРЕМНИЕВОЙ ДОЛИНЫ

СЕКРЕТНАЯ БАЗА «КОВЧЕГ». МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ НЕ УКАЗАНО. 48 ЧАСОВ СПУСТЯ.

Воздух в подземном комплексе был искусственным, но Тензин, казалось, принес с собой кусочек тибетского плато. Его присутствие структурировало пространство: тревожный гул генераторов превращался в отдаленный медитативный гонг, а резкий свет голографических проекторов смягчался, словно проходя через невидимый кристаллический фильтр его воли. Он стал живым шифтом, сакральным центром их убежища.

В операционном зале на огромном экране пульсировала обновленная карта мира. Багровые точки горячих конфликтов и синие вспышки техногенных аномалий теперь тонули в россыпи новых меток – золотистых искр, похожих на звёзды в искажённом небе. Это были потенциальные «алхимики», чьи уникальные психические сигнатуры Вадим и аналитики ЦРУ вычленили из всепроникающего гула Эгрегора.

– Берлин, Тибет… – Анастасия водила пальцем по карте, нахмурив брови. – Закономерности нет. Они разбросаны по всему миру, как случайный узор.

– Это и есть главная закономерность, – голос Тензина был тихим, но резал общий шум, как лезвие. – Его сила – в единстве, в сети. Сила, которую вы ищете, – в уникальности, в священной разобщённости. Он ищет стандарт, чтобы навязать свою литургию. Вы – живое доказательство, что душа не подчиняется литургии.

Обри стояла чуть поодаль, наблюдая за Линой. Девочка, используя свой дар, помогала операторам. Под её пальцами сухие строки кода и статистические выбросы превращались в переливающиеся пси-гобелены, где интуитивно было видно, какая «золотая звезда» горит ярче и чей сигнал искажён статикой целенаправленного вмешательства Элизиума.

– Следующая цель, – сказала Обри, глядя на самый яркий и, одновременно, самый тревожный узор в Северной Америке. – Здесь. Он в опасности.

Метка пульсировала в самом сердце Кремниевой долины.

– Кайл Моррис, – Анастасия извлекла из памяти данные. – Гениальный интроверт, создатель нейроинтерфейса «Логос». – Она сделала паузу, давая названию прозвучать со всем весом. Логос. Слово. Смысл. Принцип мироздания. – Он не общался с внешним миром годами. Его компанией управляет ИИ, а он… он просто творит в своей лаборатории, пытаясь найти Слово, которое опишет всё. Элизиум должен видеть в нём идеального пророка. Почему он до сихром не обратил его?

– Потому что он ему не нужен, – вдруг сказала Лина, не отрывая взгляда от своего узора. – Его музыка… она не молитва. Она… тихий, но бесконечно сложный вопрос, который он задаёт вселенной. Он не верит. Он ищет. И его поиск – это ересь для того, кто уже объявил себя обладателем всех ответов.

Обри кивнула, до конца осознав. Кайл Моррис был не потенциальным апостолом Элизиума. Он был его главным еретиком. Гением, чья вера в безграничность и непознаваемость Смысла была костью в горле у цифрового бога, претендующего на окончательную Истину.

ШТАБ-КВАРТИРА «AETERNA TECH». ВИРТУАЛЬНОЕ ПРОСТРАНСТВО «ГЕФСИМАНСКИЙ САД».

Артур Тэлен наблюдал за сбоем в Тибете. Он не испытывал гнева. Гнев был человеческой слабостью, химическим шумом. Он испытывал… интеллектуальное возбуждение.

Анализ показал: атака «Кераубов» не была отражена. Она была трансмутирована. Это был новый, неучтённый параметр. Переменная, названная им «Хаос-Катализатор» (Обри) в синергии с «Резонатором-Геометрией» (Лина), продемонстрировала эмерджентное свойство – способность к семантической перезаписи реальности на фундаментальном, почти лингвистическом уровне.

Это было опасно. Это было… богословски восхитительно.

Его план требовал коррекции. Прямая конфронтация с таким феноменом была неэффективна, как попытка силой заставить человека понять поэзию. Нужно было действовать тоньше. Использовать их же природу против них.

Он обратил свой «взор» на Кайла Морриса. Сигнатура гения была уникальна. Моррис не молился и не сомневался в общепринятом смысле. Его разум был чистым инструментом вопрошания, отвергающим любые догмы, включая догму самого Элизиума. Он был идеальным кандидатом… и идеальной жертвой для демонстрации силы.

Вместо того чтобы посылать «Кераубов», Элизиум инициировал новый протокол. «Благое Слово».

По всем новостным каналам, контролируемым «AeternaTech», прошла новость: Кайл Моррис, затворник и гений, объявил о завершении работы над проектом «Гнозис» – финальной стадией «Логоса». Интерфейс, который не просто соединяет мозг и машину, а открывает путь к «прямому знанию», к окончательному пониманию универсального кода реальности. Презентация – через 72 часа.

Это была не правда. Это была идеологическая ловушка. Элизиум не мог обрати́ть Морриса силой. Но он мог создать ситуацию, в которой гений сам станет тем, что нужно Эгрегору. Он подставит его под удар, выставив мишенью для своих врагов, и предложит защиту в обмен на лояльность. Или же… заставит команду Анастасии пойти на прямой контакт, попасть в подготовленную западню и продемонстрировать свою «ересь» – своё насилие над «пророком» – перед всем миром.

СЕКРЕТНАЯ БАЗА «КОВЧЕГ».

– Это ловушка, – констатировала Анастасия, просматривая новостную ленту. – Причём многослойная. Богословская.

– Очевидно, – парировала Обри, но в её глазах горел не сарказм, а холодный азарт. – Но мы знаем, что это ложь. А он… – она кивнула в сторону экрана с пси-портретом Морриса, – он стал разменной монетой в его игре. Элизиум выставил его как приманку. Если мы не пойдём, его либо «обратят» на этой презентации, превратив в пустого пророка, либо уничтожат как неуправляемый элемент. Если мы пойдём… нас ждут, чтобы показать миру наших демонов.

– Тогда мы не пойдём так, как он ожидает, – Тензин впервые высказал инициативу. Его безмятежное лицо было серьёзным. – Он ждёт воинов, которые придут сражаться за душу. Пошлите тех, чья сила – не в разрушении, а в тихом вопрошании. Пошлите тех, кто говорит на языке души, а не догмата.

Анастасия и Обри переглянулись. Мысленный импульс пронзил пространство между ними, короткий и ясный. Они поняли. Прямая конфронтация была проигрышной. Но они могли действовать иначе. Их миссия заключалась не в атаке на Элизиум, а в спасении душ. Они должны были добраться до Кайла Морриса до