Сергей Краш
Нейросапиенс

Пролог

Солнце уже давно скрылось за горизонтом, а Самсон всё ещё сидел в стенах своей ветхой крепости, не смея выбраться на волю. Его Далила всего лишь час назад уснула быстрым и лёгким сном, который обычно приходит после тяжёлого дня, проведённого в одних житейских заботах. Рядом с ней на полу, застланном сухими прошлогодними листьями, тихо сопели близнецы.

Яков и Едом родились всего неделю назад и сразу заняли главное место в жизни Самсона и Далилы. Целых десять лет они ждали детей, и только в этом году Господь внял их молитвам и послал вдвое больше просимого.

Перекрестив жену и сыновей, Самсон наконец-то встал с места и направился к двери. Выглянув наружу, он сразу почувствовал приятную вечернюю прохладу. В Заболотном лесу, где они поселились, было совсем пустынно. Единственными их товарищами были бурые волки, которые всегда сторонились их дома, как грозной чумы. Когда Самсон и Далила только поселились в лесу, они каждый день слышали у себя под дверями протяжный голодный вой бурых хищников. Но страх этот был недолгим. Стоило Самсону несколько раз обратиться к Богу со слёзной молитвой, как волки пропали совсем из виду, будто их никогда здесь и не было.

Как пастырь, привыкший каждый день погружаться в проблемы и заботы своей паствы, Самсон тяжело воспринимал отсутствие людей. Одно время ему стало казаться, что он совсем ни на что не годен, а значит уже не достоин находиться в мире. Но лукавая мысль эта в скором времени его покинула, когда он увидел, сколько житейских хлопот легло на его плечи. Его паствой стала верная Далила, которая согласилась разделить с ним бремя изгнанника. Вместе с женой они построили новый дом, посадили фиговый сад, а теперь ещё родили двух сыновей.

Самсон всегда с особой тревогой выходил из дома. И хотя их уже десять лет никто не преследовал, ему всегда казалось, что Зло лишь на время притаилось в кустах и ждёт удобного момента, чтобы выпрыгнуть. Сегодня же ему было особенно волнительно покидать дом, будто бы он оставлял жену и сыновей на съедение зверю.

Самсон попытался отогнать от себя эти мысли и начал читать девяностый псалом. Так, с молитвой на устах он дошёл до храма, который располагался в ста метрах от дома, в самой чаще леса. Эту маленькую каменную церковь высотою всего в два метра построил пятьдесят лет назад его дед. Здесь служил он сам, потом его сын, отец Самсона, а теперь и сам Самсон. И здесь, по-видимому, он и встретит последний день своей жизни.

Перекрестившись перед Иверской иконой, встречавшей его прямо над входом, он вошёл в прохладный притвор и вдохнул в себя запах ещё не выветрившегося ладана. Всю эту неделю, пока Далила отходила от родовых мук, он вёл службу один, напевая вполголоса антифоны и тропари. Поначалу Самсон думал, что не справится с одиночеством, так как все эти десять лет он привык служить вместе с матушкой, которая всегда скромно стояла в правой стороне перед иконой Спасителя и вторила ему тонким звонким голосочком умилительное «Господи помилуй!». Однако спустя несколько дней он не только привык к тишине, но даже полюбил её умиротворяющее блаженное присутствие. В ней он стал находить вдруг смысл своих молитв, которые до этого часто произносились им почти машинально.

В этот самый час Самсон захотел снова помолиться в тишине за себя, слабую Далилу и близнецов, которых уже успел полюбить всем своим существом. Он подошёл к небольшому шкафу, стоящему возле окна и вынул из него тоненькую книжецу с акафистом Божьей Матери.

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас, – тихо пропел он бархатным баритоном и перекрестился, глядя на Иверскую икону, украшавшую левый вход в Царские врата.

– Аминь, поп.

Самсон, очень долго не слышавший мужского голоса, на секунду подумал, что эти слова ему лишь почудились. Он скорее обернулся назад и громко вскрикнул от удивления и страха. Прямо перед ним стоял главный Советник императора с огромным медным посохом в руке. Его худое лицо, с впалыми серыми щеками, было спрятано под широкими полями шляпы. Плотное тело Советника было спрятано под длинным чёрным плащом. На Самсона он смотрел пристальным и решительным взглядом, по которому было понятно, что это конец.

Священник опустил глаза в пол и тихо проговорил:

– Дайте я закончу молитву.

– Пять минут. Я пока покурю, – бросил в ответ Советник холодным безучастным голосом.

Самсон кинулся к стоявшему рядом Распятью, опустился на колени, обнял пробитые гроздями ноги Спасителя и зарыдал.

– Я верую, верую, верую, – повторял он дрожащим голосом, прорывавшимся сквозь рыдания, – только пощади. Не меня, а их… Только ведь начали жить, помилуй…Смягчи их сердца, чтобы они тоже через Тебя помиловали, прошу, смягчи.

Он вонзил воспалённый взгляд в смиренно опущенную голову Спасителя, несколько секунд посмотрел в его прикрытые глаза и вдруг вскочил на ноги, как будто его облили кипятком.

– Я понимаю, надо, но не могу, не могу, – закачал он головой, продолжая смотреть на Распятие. – Я – не Ты, я так не смогу! Не смогу! Эту чашу я не могу испить, любую другую, но не эту! Пронеси, прошу Тебя, пронеси!

– Ты долго ещё будешь кукарекать в воздух? – снова раздался знакомый холодный голос.

Самсон вжал голову в плечи и вышел из храма. Всю дорогу до дома он шел молча, опустив глаза в сухую землю, изъеденную глубокими трещинами от постоянной жары. Уже возле самой хижины он поднял наконец-то глаза и обнаружил распахнутую настежь дверь. Сердце его бешено застучало. Самсон бросился со всех ног в свой дом, чтобы спасти Далилу. Но когда он переступил порог, то увидел, что жена его спокойно кормила грудью младшего из близнецов, проснувшегося посреди ночи. Рядом же с ней сидел, наклонившись над старшим ребёнком, какой-то плечистый здоровый малый с чёрной густой бородой, закутанный, как и Советник, в длинный чёрный плащ.

– Далила, он тебя трогал? – обратился к жене Самсон, бросив гневный взгляд на незваного гостя.

– Нет, он спросил только, давно ли они родились, – кротко ответила жена.

Самсон посмотрел в глаза Советника, ютившегося на пороге и почему-то не смевшего проходить вперёд, пристальным изучающим взглядом, как будто хотел прочитать, что творилось у него в сердце в этот момент. Однако лицо ближайшего слуги императора оставалось по-прежнему мертвенно бледным, будто все, происходящее вокруг решительно его не трогало.

– Вы можете меня взять, – прошептал запинающимся голосом Самсон, с трудом выдавливая из себя каждое слово. – Но прошу вас: оставьте жену и детей. Просто оставьте жить. Они сделают всё, что вы скажете.

– Нет, Самсон, это малодушие, это предательство! – вскрикнула Далила и подскочила с кровати вместе с ребёнком.

Тут уже старший из близнецов проснулся на её крик и огласил свой крошечный дом громким прерывающимся плачем. Не обращая на него внимания, жена положила младшего ребёнка на пол, подскочила к мужу, схватила его за посеревший ворот давно не стиранной белой рубахи, и начала неистово трясти со словами:

– Нет, мы вместе понесём этот крест, вместе будем мучиться, слышишь? Только так!

Самсон стоял, не двинувшись с места. Испуг и страх в его глазах сменились тихой покорностью Его воле. Он не хотел перечить жене, он желал сейчас лишь одного: провести последние секунды жизни рядом с той, которую любил всем своим существом. Далила, угадав, видимо, его намерение, замолчала и тихо заплакала. Она ткнула Самсона в грудь своим маленьким жилистым кулачком и тихо пробормотала:

– Я на всё согласна, как и ты. Только покрести Едома.

Самсон побыстрее отвёл глаза в сторону. Это просьба, которую он бросился с великой радостью исполнять вчера, сегодня при их гостях звучала дико и неестественно.

Смышлёная от рождения Далила сразу поняла, что смутило её дорогого супруга. Она тотчас же оставила его и метнулась к Советнику. Встав на колени, женщина обвила худенькими как плеть руками его ноги, скрытые под длинными полами плаща и быстро запричитала:

– Господин Советник, я знаю, что несмотря на строгость, в душе вы очень добрый и справедливый. Я прошу вас всего лишь исполнить последнюю просьбу умирающего. Я ведь знаю, что нас везут на казнь: дайте покрестить Едома. Он был вчера болен и супруг не решился, а сегодня уже можно…

– Пошла вон от меня, тварь! – прокричал в ответ Советник и брезгливо отдёрнул ноги от её рук. – ты хочешь надеть на него ту самую ритуальную побрякушку, которую запретил сам Маарах?

Далила задрожала от подступившего страха. Она подбежала к детям и прикрыла их своим хрупким телом.

– Сорви и с младшего это проклятое знамя! – приказал Советник своему спутнику, который всё это время с нескрываемым любопытством смотрел на его диалог с Далилой и даже внутренне сочувствовал последней.

Услышав приказ, он немедленно потянулся руками к шее Якова, на которой висела верёвочка с маленьким деревянным крестом, вырезанным саморучно Самсоном, но в то же мгновение был перехвачен подоспевшей Далилой. Испуганная мать набросилась на него сзади как кошка, схватила за локти и оттащила назад.

– Да убери ты свою сумасшедшую! – крикнул бородатый Самсону, молча наблюдавшему за женой.

Отбросив ослабевшую Далилу в сторону, он взял на руки Якова и поспешил покинуть дом.

– Берите второго и выходите отсюда! – приказал Советник бедным родителям и вышел вслед за своим помощником.

Далила уползла в угол комнаты и закрыла руками изъеденное слезами лицо. Самсон аккуратно поднял с пола Едома, который к этому моменту уже окончательно успокоился и заснул, смекнув, что в ближайший час он останется без еды.

Выйдя на улицу, священник столкнулся с чёрным крылом аэробуса за рулём которого сидел их бородатый гость.

«Наверное, прятали его в кустах», – промелькнуло в голове у Самсона.

Советник, ожидающий Самсона возле распахнутой двери аэробуса, быстро подошёл к нему, выхватил Едома и скрылся в кабине с ребёнком.

– Подождите, пожалуйста, я сейчас схожу за ней, – крикнул ему вслед Самсон.

– Нам не нужен ни ты, не твоя жена! – прокричал Советник. высунув голову в открытый иллюминатор.

– Как не нужны? – в недоумении спросил Самсон.

– Нам приказано забрать лишь детей, – сухо ответил Советник и запахнул окно.

С этими словами дверь аэробуса тихо задвинулась и крылатый транспорт взмыл в воздух. Оцепеневший Самсон ещё несколько секунд наблюдал за растворяющейся в небе чёрной точкой, а потом, будто очнувшись от колдовских чар, громко и неистово завыл в высь, как воет сука, у которой жестокий хозяин отнял только что народившихся щенков для того, чтобы их утопить.

Самсон побежал сквозь деревья и кусты, не разбирая дороги и не жалея оголённых лица и рук, по которым хлестали оголённые острые ветки. Он хотел лишь одного сейчас: превратиться в быструю птицу, догнать аэробус и вырвать детей из крепких лап зверя. Но прислужник Люцифера давно уже скрылся в редких перистых облаках, унося с собою Едома и Якова, мирно спавших на чужих предательских руках.

Глава 1

Я встал сегодня с кровати раньше обычного. Всю эту ночь меня мучал один и тот же кошмар: как будто в городе наступила страшная жара и все мои цветы зачахли от жажды. Если вы спросите меня, нравилась ли мне моя работа, я однозначно отвечу: «да», да ещё и с восклицательным знаком в конце.

Ещё будучи в Красном доме, я понял, что моё главное призвание в жизни – это цветы, поэтому-то в конце теста на экране и показался маленький мак. А вот брату моему, с которым мы росли вместе до семи лет, явился кусок мяса. У него, видимо, уже с рождения была склонность приносить людям страдания.

Помню, как какой-то бородатый дяденька отвёл нас двоих в темную комнату, где по всем углам были разбросаны мелкие кусочки цветной мозаики. Я, воодушевлённый увиденными цветами (ибо с самого детства любил только всё красочное), бросился к ним и стал составлять из них красивые узоры. Мой же брат, подождав немного в сторонке, кинулся к моим фигурам и начал их разрушать, откидывая в сторону красивые стёклышки. В тот день мы с ним впервые подрались. Эта тёмная комната с её мозаикой была причиной нашего разлада, который продолжается до сих пор.

Он всегда говорил мне, что глупо стремиться к совершенству, надо просто стремиться к власти и тогда вокруг тебя всё само будет совершенствоваться. Не смею с ним спорить, ведь это его философия, с которой он дослужился до начальника городской полиции.

Хорошо, что у меня в подчинении одни лишь безответные цветы, которые не смеют мне прекословить, иначе я бы давно кончил жизнь в сумасшедшем доме, так я не люблю перекраивать мысли взрослых людей.

Сегодня меня ждёт необыкновенный день: к нам в Красный дом пребывает сам Маарах. Я работаю там садовником уже десять лет, но ни разу правитель нашей страны не посещал жилище Великой Матки. А ведь она породила на свет всех его подданных.

Встав с постели, я наспех съел холодный бутерброд, приготовленный ещё вчера и позвал Эрика. Огромное электронное пано, занимавшее всю стену на кухне, включилось, и Эрик произнёс своим приятным баритоном:

– Здравствуй, Яков! Как твои дела?

– Всё окей, – ответил я, улыбаясь, и посмотрел на экран, где меня приветствовал голубоглазый блондин с широкой доброй улыбкой.

Именно таким, как мне всегда казалось, должен выглядеть друг. И именно такого друга я сгенерировал себе ещё десять лет назад, когда меня поселили отдельно от всех в стенах этой маленькой квартиры. Эрик учил меня все десять лет, как нужно обходиться с цветами, какие правильные примочки и добавки нужно подсыпать в и без того ухоженную землю, которой славился сад Красного дома.

Единственное, что не разрешал Эрик – составлять композиции. Он всегда говорил, что мне не нужно ничего придумывать, так как все уже давно открыли до меня. И все, что от меня требовалось – просто выбирать лучшее из лучшего, не об этом ли мечтает каждый человек? А ещё лучше, чтобы это лучшее было уже кем-то выбрано, и тогда тебе не придётся тратить душевные силы на никому не нужные поиски.

Поэтому каждое утро я брал в руки письмо от Главного королевского садовника и высаживал цветы в свои клумбы точно так же, как было изображено на фотокарточке, прикреплённой к письму.

– Эрик, ты считаешь приезд Маараха хорошей идеей?

– Я считаю хорошей идеей показать своё мастерство.

Эрик был настоящим мастером слова. Его ответы были всегда точными и располагающими к делу. Он не любил подолгу болтать, зато любил слушать все новости с моей работы. Я мог ему часами рассказывать, как поливал непослушные розы под палящим городским солнцем, как спорил с сестрой-хозяйкой в поисках лучшего места для хризантем. Эрик лишь на каждый мой рассказ кивал головой и вздёргивал вверх большой палец.

Наконец, излив на него всю накопленную за день тревогу и злость, я отдавался на волю сну.

Но сегодня мне не хотелось долго болтать, особенно с утра, когда предстояла такая важная работа. Я поскорее накинул свой рабочий халат, помахал Эрику и вышел и дома. Эрик проводил меня всё той же ослепительно белой улыбкой.

«Какой же всё-таки болван!» – воскликнул я про себя, кинув взгляд на его тупое вечно довольное лицо.

На улице царило оживление с самого утра. Наш красный квартал вовсю готовился к приезду правителя. Плитка на тротуарах блестела как никогда, умытая ещё с вечера поливальной машиной. Высокий подросток в широкой зеленой футболке раздавал жёлтые флайеры, на которых чёрными буквами было напечатано ровно в три строчки:

«Только сегодня!

Великий Маарах на площади Красного дома

устроит праздник цветов!»

Я не могу сказать, что так сильно заставило из этих трёх строчек меня волноваться: первая, в которой сообщалось, что я увижу его только сегодня, или последняя, вмещавшая всю мою жизнь. Я посмотрел на оборотную сторону флайера, где было нарисовано это знакомое, до боли худое лицо с открытыми темно-синими глазами, самыми честными глазами на свете, которые каждый день смотрели на всех жителей города с экрана центрального табло и желали доброй и покойной ночи. И я понял, именно в этот миг, что не могу его обмануть, что именно сегодня мне нужно показать себя настоящего, того садовника, который не слушался Эрика, который каждую ночь составлял безумные цветочные композиции у себя в голове, который мечтал творить, а не исполнять.

Я быстрее ветра промчался по узким улочкам, запертым среди разноцветных стен местных высоток, и, оказавшись на месте, сразу попал в толпу маленьких воспитанников, гулявших вместе с Лаурой – заведующей Красного дома. Заметив меня, Лаура улыбнулась, показав мне толстые белые зубы и тут же подтолкнула какого-то мальчика, стоящего рядом с ней, чтобы он отвесил мне поклон. Мальчик поглядел на меня растерянным взглядом, не сообразив, что нужно делать. Чтобы не вводить его в ещё большее смущение, я сам поприветствовал его рукой и погладил по кудрявой макушке.

Дети мне нравились гораздо больше взрослых, в них было ещё что-то выбивающееся из общего подчинения, какая-то самость, которая напрочь отсутствовала у моих ровесников. Несмотря на одинаковую серо-синюю форму каждого из них можно было отличить и выделить из толпы благодаря ясному осмысленному взгляду, в котором читалось желание действовать и творить.

Лаура быстро отдернула от меня мальчика, гордо вскинула свою маленькую голову, спрятанную под аккуратным каре, и зашагала в сторону Гранитного переулка, откуда должен был появиться правитель. Я несколько секунд проследил за удаляющейся от меня вереницей детей и полез в подсобку, где стояли вазы с цветами, приготовленными для высадки.

Больше всего на свете мне хотелось, чтобы Маараха сегодня встречали белые розы, обрамлённые по краям красными георгинами. Именно так, мне казалось, и должен был выглядеть букет царя. Я аккуратно вытащил цветы из вазы, обрезал им листья и поднялся с ними наверх.

На центральной клумбе, стоявшей прямо перед входом в Красный дом, уже покоилось письмо от Главного королевского садовника. Я посмотрел на него небрежно, спрятал в карман и взялся за лопату. Времени оставалось совсем мало, а мне нужно было ещё подкопать землю и подсыпать в неё удобрения.

Не помню, сколько точно ушло у меня времени на цветы, но когда в воздухе послышался громкий возглас королевского глашатая, клумба была уже готова к встрече с правителем.

– Внимание, дорогие братишки и сестрички! Дорогой правитель двигается к вам навстречу!

После этих возгласов я увидел приближающуюся ко мне толпу детей в центре которой шёл он. Я, признаться честно, видел Маараха вот так близко всего один раз, когда был ещё совсем крохой. Мне было лет пять, когда он приехал к нам в Краснный дом в окружении своей свиты. Как и сейчас, Лаура ещё целую неделю до его приезда была дико возбуждена и постоянно заглядывала в комнаты детей с одной и той же фразой: «Надеюсь, вы меня не опозорите!». Тогда он пробыл у нас почти час, но мы его видели всего минут пять на самом входе. Все остальное время Маарах провёл возле Великой Матки.

Я почти не запомнил его лица, оно было красивым, однако, красота эта была неброской и слишком выверенной до идеала. Единственное, что мне бросилось в глаза из всей его внешности, был его нос. Более прямого и тонкого носа я не видел ни у кого в своём окружении. Этот нос выдавал в нём, как мне казалось, царскую породу.

И сегодня снова, когда я увидел правителя, облачённого в скромное темно-серое пальто, мне вспомнился этот нос. Он был может быть немного покрупневшим от времени, но всё таким же прямым и красивым.

Маарах шёл в обнимку с одим из воспитанников, Лаура же семенила за ним с правого боку, стараясь не отставать. Её то и дело откидывал в сторону кто-нибудь из воспитанников, желающий пробраться поближе к правителю, но она постоянно гордо возвращалась на место.

Уже почти приблизившись вплотную к клумбе, Маарах вдруг неожиданно остановился. Я видел, как он взял в руки фоноскоп, и что-то быстро в него пробормотал. По его недоумевающему взгляду я сразу же понял, что речь шла о главной клумбе.

Я опустил глаза на землю, покрытую глянцевой плиткой и стал нервно ждать приговора. Маарах ещё несколько секунд посмотрел на клумбу, а потом, видимо, заметив кого-то в стороне, сделал жест рукой, приглашая к себе. В ту же секунду из-за угла показался Главный садовник, и я понял, что меня будет ждать сегодня вечером не Эрик, в лучшем случае тюремный подвал.

Главный садовник, которого я тоже видел только на присылаемых мне открытках был ещё сравнительно молодой мужчина, с очень большим животом, все время выпирающим вперед. Он был одет в серый фартук, который едва сходился на нем.

Бросив один лишь взгляд на мою клумбу, он покраснел от злости, вздернул вверх руки и закричал:

– Да как ты посмел!

После эти слов он подбежал ко мне, схватил меня за ухо и пригнул к земле.

– Ты ослушался моего приказа, придурок! Да ты хоть знаешь, что сейчас будет! Как ты должен был украсить клумбу, спрашиваю тебя, как? Как тебе в голову только пришло лепить здесь такую безвкусицу!

С этими словами он схватил в охапку все мои цветы, вырвал их из клумбы и бросил на плитку. Я хотел спасти от его гнева хотя бы одну розу и нагнулся к земле, но он с силой отшвырнул меня в сторону и принялся топтать цветы ногами.

– Азавель, остановись, остынь! – послышался за спиною спокойный размеренный голос Владыки.

Я обернулся к Маараху и застыл в изумлении. Глаза правителя выражали умиротворение и спокойствие, как будто все, что происходило перед ним, было лишь бесполезным жужжанием мух.

– Правитель, я обещаю вам, он ответит! – вскричал Азавель, лицо которого покрылось испариной от волнения.

Но Маарах не обратил на него внимания и обратился сразу ко мне:

– Дай мне конверт.

Я смущённо отвернул глаза в сторону. Однако ослушаться приказа я не смел и поэтому, достав конверт из кармана, протянул его Маараху. Ваш покорный слуга не видел, как правитель открывал его и доставал послание Азавеля. Единственное, что я услышал через несколько секунд, был громкий удивлённый возглас Главного садовника. Я поднял глаза и увидел в руках у Маараха помятый лист бумаги, на котором были нарисованы… белые розы, укутанные в красные георгины.

– Зачем же вы поднимаете руку на своё же творение, Азавель? Нехорошо это как-то.

В эту секунду я даже ущипнул себя за ладонь, чтобы проверить, сон это или явь. Посрамленный Азавель злобно посмотрел на меня, затем поклонился Владыке и убежал обратно за угол на своих коротких толстеньких ножках.

Маарах ещё раз посмотрел на меня, слегка улыбнулся одними уголками рта и спокойно произнёс:

– Поставьте обратно цветы, они прекрасны.

Глава 2

Весь этот день после ухода Маараха я провёл на каком-то особом радостном подъеме. Я решительно не замечал никого вокруг: ни Лауру, нарезающую круги вокруг Красного дома в поисках убежавшего с прогулки воспитанника, ни доброе ворчание нашего главного врача на нерасторопных медсестер, забывших убрать пробирки с конвейера. В голове у меня вертелась одна только мысль: побыстрее закончить работу и пойти придумывать новые цветочные композиции. Сегодня я вдруг понял, что могу творить, и эта вера в собственное творчество оживила всю мою будничную рутину. Даже почва сегодня казалось более мягкой, будто специально предназначенной для высадки роз, а сами розы были не такими капризными и не так больно впивались в перчатки своими острыми шипами.

Но перед тем, как возвратиться в любимое логово, где меня уже поджидал добрый и со всем согласный Эрик, я должен был посетить ещё одно место. Мне совсем недавно исполнилось восемнадцать, а значит я, как и все ханивдаки, должен был пройти Великое очищение. К слову сказать, из двухсот испытуемых проходят его обычно сто человек. Другие гибнут во время соревнований, а самого последнего, не успевшего прибежать вовремя к финишу, бросают на растерзания клонам. Этот ханивдак считается самым слабым и не пригодным для жизни в Авелии.

Когда наступал этот день я, в отличие от всех жителей города, старался запереться дома. Мне всегда было почему-то жутко неприятно смотреть на очередную бедную жертву. Ещё будучи в Красном доме я постоянно ходил с другими воспитанниками на Железный полигон, где проходило Великое очищение. Луиза любила брать билеты прямо в первом ряду и с любопытством наблюдать за смертельным забегом.

Маарах был богат на выдумки и каждый год придумывал что-то новое для ханивдаков. Он мог выпустить на них разъярённых львов, медведей или табун лошадей. Иногда испытуемых просто подгоняли до финиша плетью, и это считалось самой большой милостью от правителя, потому что число погибших сокращалось в разы.

В отличие от многих ровесников, я совсем не боялся этого дня. С самого детства я любил бегать и особенно убегать. В Красном доме я даже получил за это прозвище ветрогон. А вот за кого я сильно переживал – так это за Едома, который был очень грузным и неповоротливым. Работа сделала тяжёлым не только его характер, но и тело.

Сам он почти не ловил преступников, всю работу за него делали стальные собаки, которые могли проникнуть даже под землю. Единственное, что требовалось от Едома и остальных полицейских – вынести преступнику приговор, и тут они давали полную волю своему жестокому воображению. Любимым делом Едома во все свободное время был просмотр тюремных пыток, которые ему умело генерировал его Арес. Последнего он выбрал себе в друзья ещё десять лет назад так же, как и я когда-то Эрика.

По дороге с работы я забежал в кофейню, быстро залил в себя чашку горячего шоколада, сел на аэромобиль и помчался к Железному полигону. Когда я подошёл ко входу, там было уже сто пятьдесят ребят во главе с моим братом, который о чём-то оживлённо разговаривал с местным охранником. Заметив меня, он небрежно махнул мне рукой, и продолжил беседовать дальше. Охранник несколько раз посмотрел на меня строгим оценивающим взглядом и громко (специально, чтобы и я мог услышать) спросил брата:

– Точно его не пускать вместе с тобой?

Едом покраснел как свежая роза и быстро засеменил языком:

– Он и без того будет первым, ваше сиятельство. Яков у нас очень быстрый, правда же Яков? Помнишь, сколько ты выиграл соревнований в Красном доме?

– Я никогда не участвовал в соревнованиях, – улыбнулся я в ответ. – Но если вы можете ему помочь, я буду вам очень благодарен. Один он точно не справиться.

Охранник улыбнулся в ответ, а Едом, уже пунцовый от прилившего стыда, достал из-за пазухи пластиковую карту и сунул её прямо ему в руку.

Затем он подошёл ко мне и хорошенько толканул меня в бок со словами:

– Ну ты и дебил! Зачем так меня подставлять?

– А что я такого сказал? – хитро ухмыльнулся я. – Наоборот попросил тебе помочь. Я же не хочу, чтобы ты стал ужином у клонов.

– Как бы сегодня тобой не поперхнулись за ужином, – злобно ответил Едом.

– Нет, брат, с моих костей совсем никакого навара…

Ещё в детстве мы могли часами подтрунивать друг на другом. Едом не был тогда таким злым, и поэтому шутки у него выходили всегда очень удачные, и мне ни раз приходилось подключать всю свою смекалку, чтобы дать достойный ответ. Но с годами мозг его стал более плоским, а в последние годы так вообще он утратил всякую привычку шутить.

Я видел его расширенные зрачки, до краёв налитые яростью. Это был признак того, что он сейчас сорвется и накинется на меня всей своей тушей. Но несмотря на это, мне не хотелось останавливаться. Я почувствовал в этот момент какой-то особый азарт, словно в руки мне должен был упасть крупный выигрыш.

Но, к счастью для нас обоих, около входа наконец-то появился Первый царский советник, облачённый в серый комбинезон. Он прошептал что-то на ухо охраннику и тот, отворив высокие железные двери, впустил нас на полигон.

Первое, что я услышал, когда моя нога ступила на серые, каменные плиты, которыми был выложен загон для испытуемых, – дикий и необузданный рёв толпы. Помню ещё в детстве меня всегда пугали красные лица зрителей, пришедших посмотреть на очередную жертву забега. Они все казались мне одинаковыми из-за своего безумного выражения, в котором читалось кровавое любопытство.

Вот и сегодня, только кинув взгляд на переполненные трибуны, с которых доносились громкие крики, я сразу же опустил глаза обратно в пол. А вот Едом, напротив, не сводил глаз с толпы и даже помахал кому-то рукой в знак приветствия.

Первый царский советник спешил начать соревнования. Он выстроил нас перед публикой в одну шеренгу и жестом приказал поклониться. Потом он подозвал охранника и указал на задний выход, где обычно располагалась сцена для приветственного слова Маараха.

Только сейчас я заметил, что сама сцена куда-то исчезла, а на её месте стоял огромный железный фургон высотою в два этажа. Охранник, кивнув в ответ Первому советнику, подбежал к фургону и положил руку на красную кнопку, расположенную рядом с дверью.

– Дорогие испытуемые! – прокричал царский советник, повернув к нам свое бледное худое лицо, в котором читалось волнение. – Сегодня для вас настал великий день. Наш правитель, к сожалению, немного опаздывает, у него сейчас важная встреча. Но он обязательно придёт, чтобы наградить победителя забега. Ваша задача сегодня – быть лучшими для самих себя. Поэтому ни на кого не обращайте внимание и думайте только о собственной победе. Сегодня вы должны будете сесть на поезд. Он ожидает вас около входа. Сейчас прямо под вашими ногами появятся рельсы. По каждой из них проходит открытый электрический ток, так что выходить за них нельзя. Ваша задача – успеть попасть на поезд или иначе придётся идти пешком.

С последними словами он расплылся в широкой улыбке. Мы увидели, как рядом с входными дверями возник вдруг красивый белоснежный поезд. Он распахнул свои задние двери – и сейчас же из-под серых плит выросли толстые стальные нити рельсов.

– Встаньте между рельсами, – приказал нам советник. – Только не толкайте друг друга! Здесь всем хватит места!

Мы аккуратно перешагнули через ближайший рельс и стали ждать дальнейших приказаний.

– Слушай, ты думаешь бежать? – обратился вдруг ко мне стоящий рядом парень с гладко выбритой головой.

– Ну не пешком же идти, – усмехнулся я в ответ.

– Мы все равно все на него не успеем. Зачем толпиться и друг друга давить? Можно спокойно пропустить вперед особенно прытких, а самим пока прогуляться по рельсам вдоль города, а потом припустить уже возле финиша.

«А ведь верно мыслит», – подумал я про себя.

Мне совсем не хотелось участвовать в общей давке, тем более, когда нам стало известно, что мы находимся буквально у смерти в тисках и стоит нам только отступить в сторону – и о нас уже забудут навеки.

Между тем царский советник достал из широкого кармана свисток и громко свистнул в него. Поезд издал длинный протяжный гудок – и сразу несколько испытуемых, в том числе и Едом, помчались к распахнутым дверям. Все остальные, равно как и я, шли неспешно и аккуратно между рельс, никуда особо не спеша.

– Я всё-таки предлагаю вам поторопиться! – крикнул нам вдруг Первый царский советник недовольным голосом и, повернувшись к охраннику, махнул ему рукой.

Охранник нажал на красную кнопку, на которой всё это время лежала его рука. Дверь фургона резко взлетела вверх и перед нами показался ещё один поезд. Он издал такой же длинный протяжный гудок, только в отличие от впереди стоящего поезда звук этот мне показался более грубым и мертвенно-холодным, будто возвещающим о близкой смерти. После этого он тронулся с места и медленно поехал прямо на нас, сверкая зловеще своими жёлтыми глазами-фарами.