Эндрю Тейлор
Загадка Эдгара По

© Andrew Taylor, 2003

© Н. Н. Власова, перевод, 2006

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Посвящается Саре и Уильяму.

И как всегда, Кэролайн

Я предпочел бы, если можно, не рассказывать здесь сегодня о своей жизни в последние годы, о невыразимом моем несчастье и неслыханном злодеянии.

Эдгар Аллан По. Вильям Вильсон

Перевод Р. Облонской

Примечание: подчеркнуты имена тех членов семьи, которые были живы в сентябре 1819 года.

Рассказ Томаса Шилда
8 сентября 1819 года – 23 мая 1820 года

1

Наш долг, как учит Вольтер, – уважать живых и говорить правду о мертвых. Но правда такова, что мир вокруг нас меняется, а мы и не замечаем этого, занятые лишь собственными делами.

Впервые я увидел Софию Франт в двенадцатом часу в среду, 8 сентября 1819 года. Она выходила из дома в городке Сток-Ньюингтон и на мгновение застыла в дверном проеме – словно картина в тяжелой раме. Что-то в темноте прихожей заставило ее остановиться, может быть чье-то слово или резкое движение.

Я сразу же заметил ее глаза. Огромные, синие. Но потом и остальные подробности врезались в память, словно шипы, впивающиеся в ткань пальто. Эту женщину нельзя было назвать ни высокой, ни миниатюрной. Лицо бледное, с четкими правильными чертами. На ней была изящная шляпка, украшенная цветами, платье с белой юбкой, рукавами-буфами и бледно-голубым лифом, гармонировавшим по цвету с кожаной туфелькой, выглядывавшей из-под подола. В правой руке – пара белых перчаток и небольшой ридикюль.

Я услышал, как лакей соскочил с козел кареты и с грохотом опустил складную лесенку. Полный мужчина средних лет, весь в черном, догнал даму на пороге и подал руку, помогая спуститься по ступеням. На меня они даже не взглянули. С другой стороны тропинки, ведущей к дому, рос низкий кустарник, окруженный кованой оградой. Я ощутил надвигающийся приступ дурноты и ухватился за один из железных прутьев.

– Уверяю вас, мадам, – говорил мужчина, словно продолжая разговор, начатый в доме, – у нас тут все равно что в деревне, и воздух исключительно свежий.

Незнакомка бросила на меня взгляд и улыбнулась. Я так удивился, что забыл поклониться в ответ. Лакей открыл дверцу, и толстяк снова подал даме руку, помогая сесть в карету.

– Благодарю вас, сэр, – тихо сказала она. – Вы были столь терпеливы.

Собеседник в ответ поклонился, не выпуская ее ладони:

– Ну что вы, мадам. Передайте, пожалуйста, мой сердечный привет мистеру Франту.

Я стоял в двух шагах как последний болван. Лакей закрыл дверцу, поднял лесенку и взобрался на свое место. Деревянная карета была выкрашена в голубой цвет, а ее позолоченные колеса сияли так ярко, что больно смотреть.

Кучер отвязал поводья, намотанные на кнут, и пара одинаковых гнедых, таких же блестящих, как его цилиндр, поскакали, звеня копытами, по направлению к Гай-стрит. Толстяк поднял руку на прощанье, но скорее не помахал, а осенил крестом. Когда он повернулся и пошел к дому, его взгляд обратился ко мне.

Я выпустил железный прут ограды из рук и сдернул шляпу:

– Мистер Брэнсби? Я имею честь…

– Имеете. – Он уставился на меня молочно-голубыми глазами, наполовину скрытыми под отекшими красноватыми веками. – А что вам угодно?

– Меня зовут Шилд. Томас Шилд. Моя тетушка, миссис Рейнолдс, написала вам, и вы любезно ответили…

– Ах да. – Преподобный мистер Брэнсби подал палец[1] и оглядел меня с ног до головы. – Вы совершенно на нее не похожи.

Он проводил меня по тропинке в дом, и мы оказались в прихожей, стены которой были украшены деревянными панелями. Откуда-то из глубины доносились звуки пения. Мистер Брэнсби открыл дверь, располагавшуюся по правую руку, и прошел в помещение, отданное под библиотеку, с турецким ковром на полу и двумя окнами, выходившими на дорогу. Он тяжело опустился в кресло, вытянул ноги и сунул два коротких толстых пальца в правый карман жилета.

– Вы кажетесь усталым.

– Я шел пешком от Лондона, путь неблизкий.

– Присядьте. – Мистер Брэнсби вытащил табакерку из слоновой кости, взял из нее понюшку табака, а потом чихнул в платок, испещренный коричневыми полосами. – Значит, вы хотите у нас работать, правильно?

– Да, сэр.

– Но миссис Рейнолдс считает, что есть как минимум две веские причины, почему вы совершенно не подходите ни на одну из должностей, которые я мог бы предложить.

– Если вы позволите, я попробую все объяснить.

– Ну, так сказать, факты говорят сами за себя. Последнее место вы покинули, не получив рекомендаций. А совсем недавно, если я правильно понял вашу тетушку, вы чуть ли не в Бедламе[2] лежали.

– Оба ваших обвинения справедливы, сэр, но моему поведению есть объяснение, кроме того, существует ряд причин, почему это произошло и почему больше не произойдет.

– У вас есть две минуты, чтобы убедить меня.

– Сэр, у моего отца была аптека в Розингтоне, дела шли успешно, и одним из постоянных клиентов был каноник местного собора, по рекомендации которого меня приняли в грамматическую школу, а после ее окончания я поступил в кембриджский Колледж Иисуса.

– Вы получали стипендию?

– Нет, сэр. Отец помогал. Он понимал, что у меня нет таланта к торговле и аптечному делу, и надеялся, что со временем я приму духовный сан. К несчастью, в конце первого семестра он умер от сыпного тифа, и оказалось, что его дела находятся в весьма плачевном состоянии, так что мне пришлось уйти, не получив диплома.

– А как же ваша матушка?

– Она умерла, когда я был еще ребенком. Но директор грамматической школы, знавший меня с детства, дал мне место младшего учителя, позволив преподавать в начальных классах. Несколько лет все шло хорошо, но, увы, мой благодетель умер, а его преемник не был так благосклонен ко мне. – Тут я замялся. Дело в том, что у нового директора имелась дочь по имени Фанни, воспоминания о которой до сих пор вызывали боль. – Мы разошлись во мнениях… по одному вопросу, сэр, если не вдаваться в подробности. Я наговорил кучу глупостей, о чем тотчас же пожалел.

– Так обычно и бывает, – заметил Брэнсби.

– Случилось это в апреле тысяча восемьсот пятнадцатого года, именно тогда я и согласился на предложение вербовщика.

Брэнсби взял еще одну понюшку.

– Вероятно, он напоил вас до такой степени, что вы практически вырвали королевский шиллинг из его рук[3] и отправились в одиночку воевать с чудовищем Бонапартом. Что ж, сэр, вы предоставили мне достаточно доказательств того, что вы безрассудный упрямый юноша, воинственный и не умеющий пить. А теперь перейдем к рассказу о Бедламе.

Я сжимал плотные поля шляпы, пока они не смялись.

– Сэр, я никогда в жизни не был в Бедламе.

Брэнсби нахмурился:

– Миссис Рейнолдс писала, что вас поместили в больницу для умалишенных и вы некоторое время находились там под присмотром врачей. А Бедлам это был или другое учреждение – не важно. Что же довело вас до такого состояния?

– Многие имели несчастье получить ранения во время последней войны. Но так уж случилось, что мои раны были не только телесными, но и душевными.

– Душевными? Вы говорите как застенчивая девица, витающая в облаках. Почему бы не сказать прямо: вы повредились умом.

– Я был болен, сэр, словно метался в лихорадке, и вел себя неосмотрительно.

– Неосмотрительно? Боже правый, вы так это называете? Насколько я понимаю, вы швырнули свою медаль Ватерлоо в офицера гвардейцев на Роттен-роу.

– И очень об этом сожалею, сэр.

Брэнсби чихнул, и его маленькие глазки увлажнились.

– По правде сказать, миссис Рейнолдс была самой лучшей экономкой из всех, кто работал у моих родителей. И в детстве я ни разу не усомнился ни в ее честности, ни в доброте. Но это вовсе не значит, что я с радостью возьму на работу сумасшедшего пьяницу, чтобы он обучал детей, порученных моим заботам.

– Сэр, но я не сумасшедший и не пьяница.

Брэнсби пристально посмотрел на меня:

– Более того, человека, за которого не замолвили словечко его бывшие работодатели.

– Зато за меня замолвила словечко моя тетушка. Если вы знаете ее, сэр, то поймете, что она сначала взвесила все за и против.

Некоторое время мы молчали. Через распахнутое окно доносился цокот копыт. Муха с громким жужжанием неторопливо рассекала влажный воздух. Я потихоньку запекался в собственном поту: пальто оказалось слишком теплым для такой погоды, но другого у меня не было. Я застегнулся на все пуговицы, дабы скрыть тот факт, что пальто надето на голое тело.

Я поднялся:

– Не смею вас задерживать, сэр.

– Будьте любезны, сядьте. Разговор еще не окончен. – Брэнсби снял очки и стал крутить их в пальцах. – Вы убедили меня взять вас на испытательный срок, а потом уже судить, что вы за человек. – Он говорил резковато, словно речь шла о настоящем суде. – Три месяца вы будете жить на полном пансионе. Кроме того, я выплачу вам авансом небольшую сумму, чтобы вы могли одеться, как подобает младшему учителю в таком учреждении. Если ваше поведение хоть на йоту не удовлетворит меня, вы тотчас же покинете нас. Но если все пойдет хорошо, то через три месяца я, возможно, решу продлить наш договор, и, вероятно, на других условиях. Я четко выразился?

– Да, сэр.

– Позвоните в колокольчик. Вам нужно подкрепиться перед возвращением в Лондон.

Я снова поднялся и дернул за шнурок, болтавшийся слева от камина.

– Скажите, – спросил Брэнсби все тем же резким тоном, – миссис Рейнолдс умирает?

Я почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

– Мы не говорили об этом, но она слабеет с каждым днем.

– Мне жаль это слышать. Она ведь получает небольшую ренту, насколько я понимаю? Не обижайтесь на меня за прямоту, но в таких вопросах я предпочитаю честность.

Грань между честностью и жестокостью очень тонка. Я так и не понял, пересек ли ее Брэнсби. Тут в дверь постучали.

– Войдите! – крикнул мистер Брэнсби.

Я повернулся, ожидая увидеть слугу, пришедшего на звук колокольчика, но вместо этого в комнату тихо вошел маленький чистенький мальчик.

– Ах, это вы, Аллан. Доброе утро!

– Доброе утро, сэр.

Они с Брэнсби обменялись рукопожатиями.

– Поклонитесь мистеру Шилду, Аллан, – велел Брэнсби. – В ближайшем будущем вы будете часто видеться.

Аллан посмотрел на меня и повиновался. Это был хорошо сложенный мальчик с большими светлыми глазами и высоким лбом. В руке он держал письмо.

– Надеюсь, у мистера и миссис Аллан все хорошо? – спросил Брэнсби.

– Да, сэр. Папенька велел вам кланяться и передать вот это.

Брэнсби взял письмо, взглянул на адрес и кинул конверт на стол.

– Полагаю, после летних каникул вы будете заниматься с удвоенной силой. Лень вам не к лицу.

– Вы правы, сэр.

– Adde quod ingenuas didicisse fideliter artes… – Брэнсби ткнул мальчика в грудь. – Продолжите и переведите.

– Простите сэр, я не смогу продолжить.

Брэнсби привычным жестом влепил мальчику оплеуху и повернулся ко мне:

– Ну, мистер Шилд. Я не прошу вас перевести, но, возможно, вы будете столь любезны и закончите предложение?

– Emollit mores nec sinit esse fero. Усердное изучение благородных наук смягчает нравы и не позволяет им ожесточаться.

– Видите, Аллан? Мистер Шилд имеет привычку запоминать прочитанное. «Письма с Понта», книга вторая. Мистер Шилд знает, что говорил по этому поводу Овидий, и вам тоже стоит выучить его слова.

Когда мы остались наедине, мистер Брэнсби вытер остатки нюхательного табака большим перепачканным платком.

– Всегда нужно показывать им, кто тут главный, Шилд, – заметил он. – Запомните это. Мягкость – это хорошо, но она не сослужит добрую службу, если говорить о перспективе. Возьмите, например, Эдгара Аллана. Мальчик старается, этого нельзя отрицать, но родители слишком балуют его. Страшно подумать, каким бы он вырос, если б мы его должным образом не наказывали. Как говорится в Библии, кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына.

Итак, в течение нескольких минут я получил хорошую работу, обрел новую крышу над головой и впервые встретился с миссис Франт и отпрыском семейства Аллан. Хотя я и отметил еле слышный, но незнакомый моему уху носовой выговор, в тот момент не понял, что Аллан – американец.

Как не понял и того, что миссис Франт и Эдгар Аллан проведут меня, шаг за шагом, в темные глубины лабиринта, туда, где прячутся кошмарные секреты и самые страшные злодеяния.

2

Но прежде чем я отважусь войти в этот лабиринт, позвольте вкратце рассказать вам о причинах моего помешательства.

Мы с тетушкой не встречались с тех пор, как я учился в школе, тем не менее, когда меня заключили под стражу, я попросил известить именно ее, поскольку других родственников у меня не осталось.

Она выступила в мою защиту в магистрате. Одним из его членов был солдат, склонный к состраданию. Поскольку я действительно швырнул медаль в присутствии целой толпы свидетелей, да еще и орал при этом: «Вы убийцы!» – то мало кто, включая меня самого, сомневался в моей виновности. Офицер гвардейцев оказался мстительным типом, и хотя медаль едва задела его, лошадь, испугавшись, взбрыкнула и сбросила его прямо на глазах у дам.

Поэтому казалось, что единственная дорога к состраданию – признать меня невменяемым. В тот момент я не особо возражал. Магистрат постановил, что я жертва периодических приступов сумасшествия, во время одного из которых я и ранил бравого офицера на черном коне. Члены магистрата пришли к выводу, что эта форма психического расстройства должна поддаваться лечению, поэтому стало возможным освободить меня из-под стражи, поручив заботам тетушки.

Она устроила меня в лечебницу доктора Хейнса, с которым консультировалась во время слушаний по моему делу. Хейнс оказался вполне гуманным человеком, не любившим сажать пациентов на цепь, словно собак, и обитавшим вместе с семейством в непосредственной близости от лечебницы. «Я согласен с Теренцием, – говорил он мне. – „Homo sum; humani nil a me alienum puto“[4]. Да, конечно, у кого-то из этих бедняг есть привычки, которые общество не понимает и не принимает, но мы с ними слеплены из одного теста».

Большинство пациентов были сумасшедшие и слабоумные, некоторые жестоки, иные глупы, но все печальны; помешавшиеся, сифилитики, идиоты, страдающие странными и страшными маниями или резкими перепадами настроения, так называемым folie circulaire[5]. Но было несколько и таких, как я, живших отдельно от остальных больных и обедавших вместе с доктором и его женой на их половине.

– Вашему племяннику требуется покой, умеренные нагрузки и полноценное питание, – говорил доктор Хейнс тетушке в моем присутствии, – и он пойдет на поправку.

Сначала я сомневался в его словах. Мои сны заполняли стоны умирающих, страх смерти и ощущение собственной никчемности. К чему мне жить? Чем я заслужил жизнь, если лучшие из мужей пали на поле брани? Сначала ночь за ночью я просыпался мокрый от пота, с бешено колотившимся сердцем, чувствуя, что мои крики все еще висят в воздухе, хотя они уже и стихли. Другие пациенты тоже кричали по ночам, так чем я хуже?

Однако доктор Хейнс сказал, что крики мне на пользу не пойдут, и каждый вечер давал мне настойку опия, чтобы унять тревогу или, по крайней мере, притупить ее. Кроме того, он заставлял меня говорить о том, что я сделал и что видел.

– Неприятные воспоминания, – однажды сказал он, – нужно лечить так же, как отравление несвежей пищей. Лучше очищать от них свой организм.

Я все еще не верил ему, цеплялся за свои страдания, поскольку, кроме них, у меня ничего не было. Я говорил, что ничего не помню, симулировал приступы помешательства, плакал.

Через пару недель доктор ловко сыграл на моих родственных чувствах, сказав, что если бы я взялся обучать его сына и дочерей латыни и греческому по полчаса каждое утро, то он смог бы урезать плату, взимаемую с тетушки за мое содержание. Первую неделю занятий доктор Хейнс с книгой в руках сидел с нами в гостиной, пока я заставлял детей заучивать наизусть грамматические правила и спрягать глаголы. Затем он стал оставлять меня с ними наедине, сначала на несколько минут, а потом все дольше и дольше.

– У вас талант к преподаванию, – как-то вечером сказал мне доктор.

– Я их не жалею и заставляю работать в полную силу.

– Вы делаете так, что им хочется вам понравиться.

Вскоре после этого доктор Хейнс заявил, что сделал для меня все, что мог. Тетушка перевезла меня в свою квартиру на узенькой улочке, ведущей к Стрэнду. Так я поселился в ее уютном гнездышке, словно неопрятный кукушонок с вечно открытым ртом. Днем я сидел в гостиной, а ночью спал там же на софе. Летом вонь, долетавшая с Темзы, казалась просто нестерпимой.

Вскоре я понял, что тетушка не совсем здорова и из-за моей дурацкой выходки с медалью Ватерлоо ей пришлось понести серьезные расходы, да и мое пребывание в ее доме – это обуза, хоть тетушка и старалась не подавать виду. Я слышал ее сдавленные стоны по утрам и видел, как болезнь разрушает ее тело, словно жестокий враг.

Однажды утром, когда мы пили чай, тетушка вернула мне медаль Ватерлоо.

Я почувствовал холод и тяжесть металла на ладони, дотронулся до широкой кроваво-красной ленты с темно-синими полосами по краям, а потом опустил руку и позволил медали соскользнуть на стол и упасть рядом с чайницей.

– Откуда она взялась?

– Ее передал один из членов магистрата, – сказала тетушка. – Тот, что проявил к тебе сострадание. Он тоже служил на Полуострове[6] и сказал, что медаль по праву твоя, ты ее заслужил.

– Но я же выбросил ее.

Тетушка покачала головой:

– Не выбросил, а швырнул в капитана Стэнхоупа.

– Разве это не одно и то же?

– Нет. – Тетушка добавила чуть ли не с мольбой в голосе: – Ты должен гордиться ею, Том. Ты с честью сражался во славу короля и своей родины.

– Да не было там, черт возьми, никакой чести, – проворчал я, но медаль взял, чтобы сделать приятное тетушке, и сунул в карман. А потом сказал – и это оказалось первым звеном в цепочке последующих событий: – Мне нужно найти работу, я не могу больше сидеть у вас на шее.

В тот период найти хоть какую-то работу было достаточно сложно, особенно ранее судимому психу, оставившему предыдущее место, не получившему рекомендаций и не обладающему ни достаточным опытом, ни влиянием. Но моя тетя когда-то вела хозяйство в доме мистера Брэнсби, который по-прежнему относился к ней с большой теплотой. От этих связей – случайных нитей воспоминаний, привычек и привязанностей, соединивших нас хрупкими незримыми узами, – зависит счастье многих действующих лиц моей истории и даже их жизни.

Я рассказываю вам это, чтобы объяснить, почему 13 сентября, в понедельник, я с готовностью принял предложение поработать младшим учителем в школе Мэнор-хаус в городке Сток-Ньюингтон. Вечером, перед тем как навсегда покинуть тетушкин дом, я решил прогуляться до Сити и оказался на Лондонском мосту. Несколько минут я стоял там, глядя на ленивую серую воду, медленно текущую между сваями, и суденышки, курсирующие взад-вперед. Затем я наконец запустил руку в карман бриджей, извлек оттуда медаль и бросил ее в реку. Я находился на той стороне моста, что обращена вверх по течению. Крошечный диск переворачивался в воздухе, поблескивая в лучах заходящего солнца. Медаль быстро исчезла под водой, словно возвратилась к себе домой. Возможно, ее никогда и не существовало.

– Почему я не сделал этого раньше? – спросил я вслух, и две молоденькие продавщицы, проходившие мимо под ручку, заулыбались.

Я улыбнулся в ответ, они захихикали, подобрали юбки и заторопились прочь. Это были хорошенькие девушки, и я ощутил, как по телу поднимается волна желания. Одна из продавщиц, высокая и темноволосая, чем-то напомнила мне Фанни, мою первую любовь. Девушки неслись словно листья на ветру, а я смотрел, как их фигурки покачиваются под тонкими платьями. Тетушке становится все хуже, подумал я, а я меж тем иду на поправку, словно подпитываюсь ее страданиями.

3

И снова я пошел пешком, чтобы сэкономить. Свой багаж я заранее отправил почтовой каретой, а сам двинулся в путь по старинной римской дороге, протянувшейся на север от Шордича и ведущей в Кембридж, – Эрмин-стрит. Дома лепились к улице, слепо следуя за нею, словно муравьи за каплями меда.

Примерно в миле к югу от Сток-Ньюингтона экипажи встали намертво, образовав изрядный затор. Я размеренно шагал вперед мимо извилистой ленты открытых колясок и кабриолетов, фаэтонов и повозок, почтовых карет и фургонов, пока не поравнялся с помехой. Потрепанный экипаж, запряженный одной-единственной лошадью, путешествующий в сторону Лондона, столкнулся с телегой пивовара, возвращавшегося из столицы. Оглобля переломилась пополам, и несчастная кляча теперь извивалась на земле, запутавшись в сбруе. Кучер экипажа размахивал пропитанным кровью кнутом прямо перед носом у возницы телеги, а вокруг них тем временем росла толпа сердитых пассажиров и любопытных зевак.

Примерно в сорока ярдах от места столкновения в очереди в сторону Лондона стояла карета, запряженная парой гнедых. Как только я заметил ее, у меня засосало под ложечкой, как от голода. Я уже видел этот экипаж – перед воротами школы Мэнор-хаус. На козлах восседал все тот же кучер, со скучающим видом глядя на происшествие. Стекло было опущено, и в проеме окна виднелась мужская рука.

Я остановился и обернулся, притворившись, что меня интересуют столкнувшиеся экипажи, и более пристально рассмотрел карету. Насколько я видел, внутри сидел лишь один пассажир – мужчина, который встретился со мною взглядом, а потом опустил глаза, вернувшись к какому-то предмету, лежавшему на коленях. У него было вытянутое бледное лицо, даже чуть зеленоватое, с правильными красивыми чертами. Накрахмаленный воротничок доставал чуть ли не до ушей, а шейный платок ниспадал белоснежным водопадом. Пальцы на окне ритмично двигались, словно отмеряя время в неслышной мелодии. На указательном пальце красовалось массивное золотое кольцо с печаткой.

Лакей поспешно вернулся с места происшествия, протискиваясь сквозь толпу, и подошел к окну. Пассажир поднял голову.

– Лошадь упала, сэр, одна почтовая карета пострадала, а у телеги отлетело правое переднее колесо. Говорят, остается только ждать.

– Спроси-ка вон того парня, на что он так глазеет.

– Прошу прощения, сэр, – сказал я, и собственный голос показался мне тонким и гнусавым. – Я ни на что не глазею, как вы изволили выразиться, просто мне очень понравилась ваша карета. Прекрасный образец высокого мастерства!

Лакей уже навис надо мною, источая ароматы лука и темного пива.

– Тогда проваливай. – Он толкнул меня плечом и понизил голос: – Полюбовался – и хватит!

Я не двигался.

Кучер замахнулся кнутом.

Тем временем мужчина в карете посмотрел прямо на меня. На его лице не читалось ни злости, ни интереса. В воздухе витала некая безликая угроза, – даже здесь, средь бела дня, посреди многолюдной улицы, в воздухе запахло чем-то опасным.

Я изобразил поклон и ретировался. Тогда я не понял, чем явилась для меня та встреча. Дурным предзнаменованием.

4

Сток-Ньюингтон оказался чудесным местечком, несмотря на близость к Лондону. Я с восторгом вспоминаю деревья и грачей. Самому младшему из учеников было четыре, а самому старшему – девятнадцать. Это был уже почти взрослый юноша, щеголявший кустистыми бакенбардами, – ходили слухи, что он обрюхатил дочку булочника. Сыновья более честолюбивых и богатых родителей готовились здесь к поступлению в элитные частные школы, но большинство мальчиков получали в заведении мистера Брэнсби необходимые знания.

– У нас дети не просто учатся – родители вверяют нам обеспечить их отпрысков питанием и проживанием, – поведал мне мистер Брэнсби. – Правильное питание и удобная постель очень важны для мальчика в период обучения. Более того, если ребенок живет среди детей приличных родителей, то перенимает у них привычки и манеры. Мы придерживаемся строгого режима. Это гарантия того, что наши ученики и в будущем будут вести умеренный образ жизни.

Режим не затрагивал самого мистера Брэнсби и его домашних, живших отдельно и, вне сомнения, без всякого режима демонстрировавших достаточную умеренность. Предполагалось, что я буду спать на половине мальчиков, как и единственный из моих коллег, живший в самой школе, – старший преподаватель мистер Дэнси.

– Мистер Дэнси работает у нас уже много лет, – сообщил Брэнсби, представляя нас друг другу. – Вот увидите, он – выдающийся ученый.

Эдварду Дэнси было, скорее всего, лет сорок, сорок пять. Худощавый, одетый в черный костюм, настолько старый, что ткань выцвела и кое-где отливала зеленым и серым. Дэнси носил маленький пыльный паричок, обычно криво надетый, и немного косил одним глазом, хотя почему-то казалось, что у него сильнейшее косоглазие. Дэнси всегда отличался отличным воспитанием. Он обладал манерами джентльмена, несмотря на потрепанную одежду, и, нужно отдать ему должное, не любопытствовал относительно моего прошлого.

Когда я узнал Дэнси получше, то обнаружил, что он имеет обыкновение смотреть на мир с высоко поднятой головой, при этом его губы искривлялись – один уголок полз вверх, а второй стекал вниз, – отчего казалось, что одна половина лица улыбается, а вторая хмурится, и невозможно было понять, что же эта полуулыбка-полуухмылка значит на самом деле. Косоглазие лишь усиливало ощущение двойственности. Мальчики называли его Янусом, возможно, потому, что верили – настроение Дэнси меняется в зависимости от того, с какой стороны на него смотреть. И если Брэнсби, державшего в каждой комнате розгу, чтобы выпороть провинившегося без промедления, ученики просто боялись, то Дэнси внушал им ужас.

Во второй четверг моего пребывания в школе слуга мистера Брэнсби неслышным шагом вошел в классную комнату в тот момент, когда мальчики потоком хлынули в открытые двери, чтобы насладиться двумя часами свободного времени до обеда, и попросил меня зайти к хозяину.

Я тут же испугался, что чем-то вызвал неудовольствие мистера Брэнсби. Я вошел в двери, отделявшие жилище мистера Брэнсби от остального дома, и мне показалось, что я очутился в другой стране. Воздух на его половине пах воском и цветами, на стенах сверкали новые обои, деревянные панели были только что выкрашены. Здесь царила такая тишина, что слышно было, как тикают часы, – действительно небывалая роскошь в доме, полном мальчишек. Я постучал, и Брэнсби велел мне войти. Он смотрел в окно, постукивая пальцами по кожаной крышке стола.

– Сядьте, Шилд. Боюсь, у меня плохие новости.

– Что-то с тетей?

Брэнсби мотнул своей крупной головой:

– Мне искренне жаль. Она была прекраснейшей женщиной.

Я не мог ни о чем думать, в голове – пустота, туман.

– Миссис Рейнолдс велела своей домовладелице написать мне, когда ее не станет. Она умерла вчера во второй половине дня. – Брэнсби откашлялся. – По-видимому, конец наступил внезапно, иначе они послали бы за вами. Вот письмо, миссис Рейнолдс распорядилась отдать его вам после ее кончины.

Печать была нетронута. На воске – отпечаток чего-то похожего на ручку чайной ложки. Мне казалось, я даже вижу рисунок рифления. Наверное, тетушка воспользовалась маленькой серебряной ложечкой, которая хранилась в чайнице вместе с чаем. А сам воск полосатый, смесь ржаво-оранжевого и темно-синего. Тетушка экономила на всем, она растапливала печати с присланных писем и использовала воск по второму разу, чтобы запечатывать свои.

Разум – неуправляемая субстанция, особенно под влиянием горя. Мы не всегда можем задавать нужное направление нашим мыслям. Внезапно я понял, что задумался, а там ли все еще эта ложечка и принадлежит ли она теперь по праву мне. На мгновение туман рассеялся, и я четко увидел тетушку, мысленно, но так же явственно, как стоявшего передо мною Брэнсби, – вот она сидит за столом после обеда и, нахмурившись, смотрит в чайницу, отмеряя чай.

– Необходимо обсудить все формальности, – сказал Брэнсби. – Ваши обязанности на день или два возьмет на себя мистер Дэнси. – Он чихнул, а потом сердито добавил: – Я выдам вам авансом небольшую сумму денег на возможные расходы. Я считаю, вам нужно поехать в Лондон сегодня после обеда. Ну, что скажете?

Я вспомнил, что мое здравомыслие все еще на испытательном сроке и теперь некому замолвить за меня словечко, так что нужно постараться сделать это самому. Я поднял голову и сказал, что тронут участием мистера Брэнсби, а затем испросил разрешение пойти подготовиться к поездке.

Через минуту я вошел в свою крошечную спальню на чердаке, уединенную обитель под сводами крыши. И только тут наконец разрыдался. Мне хотелось бы сказать, что я оплакивал только тетушку, самую лучшую из женщин. Увы, я оплакивал и свою судьбу. Моя защитница умерла. И теперь, сказал я себе, я действительно остался один в целом мире.

5

Смерть тетушки еще больше затянула меня в лабиринт. Она привела меня к мистеру Роуселлу и миссис Джем.

Последнее тетушкино письмо оказалось коротким и, судя по почерку, было написано на поздней стадии болезни. В нем тетушка выразила надежду, что мы, возможно, встретимся в лучшем из миров по ту сторону могилы, и заверила, что, если Небеса позволят, она присмотрит за мною. Переходя к более насущным вопросам, тетушка сообщила, что оставила деньги на похороны. Мне ничего делать не нужно, она уже продумала все детали церемонии, заказала памятник и даже нашла каменщика, который вырежет надпись на могильной плите. И в самом конце письма она отправляла меня к своему поверенному мистеру Роуселлу в Линкольнс-инн.

Я зашел в коллегию адвокатов. Мистер Роуселл оказался грузным мужчиной с красным лицом, словно кровь пульсировала в нем с бешеной силой, пытаясь покинуть тело. Роуселл послал своего круглолицего помощника за тетушкиными бумагами. Пока мы ждали, он что-то писал в записной книжке, а, как только секретарь вернулся, Роуселл бегло просмотрел завещание, потом вскинул на меня светлые, по-птичьи круглые глаза. Его поведение казалось странной смесью резкости и хитрости. Тетушка, как сказал мне мистер Роуселл, оставляла по пять фунтов своей служанке, выполнявшей в доме всю работу, и домовладелице.

– Все остальное переходит к вам, мистер Шилд. Разумеется, кроме моего вознаграждения за услуги по оформлению наследства.

– Вряд ли много останется.

– Ваша тетушка составила опись имущества, насколько я понимаю, – сообщил Роуселл, залезая в маленький сейф. – Но мой совет – не витать в облаках, молодой человек. – Он вытащил лист бумаги и протянул мне. – Вот ее личные вещи, всё как есть, – продолжил он, глядя на меня поверх очков, – и некоторая сумма денег. Чуть больше ста фунтов, по всей вероятности. Бог знает, как ей удалось отложить такую сумму при ее-то ежегодной ренте. – Он встал и протянул мне руку. – Простите, у меня сегодня очень много дел, поэтому не буду задерживать вас. Если вы на выходе оставите свой адрес Аткинсу, то я напишу вам, когда мы сможем завершить наше дело.

Сотня фунтов! Я шел по Стрэнду в странном оцепенении, похожем на опьянение. Походка стала нетвердой. Целая сотня фунтов!!!

Я пришел к дому, где тетушка снимала квартиру, и распорядился показать мне ее вещи. Из всей обстановки я оставил себе только чайницу с серебряной ложечкой. Домовладелица позвала свою подругу миссис Джем, которая выразила желание приобрести мебель. Подозреваю, что я мог бы запросить и более высокую цену, если бы приценился в другом месте, но мне не хотелось обременять себя лишними хлопотами. Кроме того, миссис Джем купила и весь гардероб тетушки.

– Вряд ли одежда стоит больше нескольких шиллингов, – проворковала миссис Джем с вымученной улыбкой; она была тучной дамой с некогда красивыми тонкими чертами расплывшегося полного лица. – Заплаток больше, чем ткани. Но вам все равно эти платья не нужны, не правда ли, так что я окажу вам любезность. У меня с собой только тридцать шиллингов. Вы подождете, пока я схожу за остальными деньгами?

– Нет. – Я не мог оставаться здесь ни минуты, поскольку хотел в тишине и покое подумать и о своей потере, и о невероятной удаче. – Я возьму тридцать шиллингов, а остальное заберу позже.

– Как хотите, я живу в третьем доме по Гонт-корт. Путь неблизкий.

– Да уж.

Она пристально на меня посмотрела:

– Не волнуйтесь, деньги будут ждать вас. Шесть шиллингов, ни больше ни меньше. Я всегда возвращаю долги, мистер Шилд, и надеюсь, что и другие воздадут мне должное.

Я не смог удержаться и не поехидничать.

– Миссис Джем, – торжественно произнес я, – вы поистине драгоценная жемчужина!

– Я не потерплю вашей наглости, – ответила миссис Джем. – Раз собрались уходить, так лучше уходите.

По мере того как я удалялся от дома тетушки, веселье мое шло на убыль. Так вот чему равняется наша жизнь: свежий могильный холм на кладбище, мебель, расставленная по чужим комнатам, и немного одежды, которую никто, кроме бедняков, покупать не захочет.

Ну, еще такие пустяки, как деньги, которые я получу… Впервые в жизни я стану состоятельным человеком, полноправным владельцем ста трех фунтов, пары шиллингов и нескольких пенсов. Это знание изменило меня. Возможно, богатство не приносит счастья, но, по крайней мере, оно обладает властью отвлекать от грустных мыслей. Кроме того, деньги позволяют мужчине ощутить, что он чего-то добился в этой жизни.

6

Богатство. Оно привело меня в банк Уэйвенху. Впервые это название упомянул при мне мистер Брэнсби. Я так никогда и не побывал там, а со старым Уэйвенху познакомился перед самой его кончиной, но именно этот банк стал той цепью, что связала всех нас: англичан и американцев, Франтов и Карсуоллов, Чарли и Эдгара. Деньги вели собственную партию, но, так или иначе, мы все плясали под их дудку.

В начале октября я отпросился у Брэнсби, чтобы съездить в город. Именно тогда он и упомянул впервые банк Уэйвенху. Мне нужно было в Лондон, поскольку Роуселл подготовил документы на подпись, кроме того, я хотел забрать оставшиеся несколько шиллингов у миссис Джем. Брэнсби не возражал.

– Однако я отпущу вас при одном условии, – продолжил он. – Я хотел бы, чтобы вы поехали во вторник. Тогда вы сможете выполнить в городе два моих поручения. Нет, ничего обременительного, скорее наоборот, как мне кажется. Когда поедете в Лондон, возьмите с собой Аллана и отвезите его в особняк родителей на Саутгемптон-роу. Дом номер тридцать девять. Отец написал, что матушка хотела бы снять с него мерки, чтобы пошить зимнюю одежду.

– Мне забрать его на обратном пути, сэр?

– Нет. Насколько я понял, мальчик вернется в тот же вечер, и мистер Аллан отдаст соответствующие распоряжения. Как только вы отвезете мальчика, можете заняться своими делами. Но после этого я хотел бы, чтобы вы зашли в дом на площади Рассела, забрали и привезли нашего нового ученика. Хотя, скорее, это он вас привезет. Отец мальчика сказал, что закажет экипаж. – Брэнсби откинулся на стуле, под жилетом стал заметен живот. – Фамилия мальчика Франт.

Я кивнул и вспомнил даму, улыбнувшуюся мне в воротах школы, мужчину, чуть было не натравившего на меня слуг на Эрмин-стрит, и почувствовал, как пульс стучит где-то в пальцах сжатой ладони.

– Мастер[7] Франт нас очень устраивает. Его отец – один из партнеров в банке Уэйвенху. Очень надежный банк.

– А сколько лет мальчику, сэр?

– Десять или одиннадцать. Как это обычно бывает, нашу школу мистеру Франту порекомендовал отец Аллана. Он американец шотландского происхождения, но в настоящий момент проживает в Лондоне. Насколько я понимаю, они с мистером Франтом – деловые партнеры. Запомните это хорошенько, Шилд: во-первых, довольный родитель поделится своей радостью с другими родителями, а во-вторых, мистер Франт ведет образ жизни, приличествующий джентльмену, и не только вращается в обществе, но и встречается в своем банке с весьма состоятельными людьми. А у состоятельных людей имеются сыновья, которых нужно отдавать в школу. Посему мне хотелось бы, чтобы вы произвели особенно благоприятное впечатление на мистера и миссис Аллан и на мистера и миссис Франт.

– Постараюсь, сэр.

Брэнсби перегнулся через стол, чтобы лучше меня видеть:

– Я уверен, что вы будете вести себя подобающим образом, но вынужден признаться, и прошу понять меня правильно: желательно, чтобы вы приобрели себе что-то новое из одежды. Я выдал вам небольшую сумму на приобретение одежды, но, возможно, недостаточную?

Я начал оправдываться:

– Сэр, к несчастью…

– В действительности, – перебил меня Брэнсби, и его лицо покраснело, – вы преподаете у нас уже почти месяц, и в общем мы довольны вашей работой. Поэтому со следующего квартала я предлагаю вам жалованье в размере двенадцати фунтов в год, кроме того, вы по-прежнему будете жить в школе на полном довольствии. Естественно, при условии, что вы оденетесь, как подобает младшему учителю в таком учреждении, а ваше поведение и в дальнейшем останется во всех отношениях безукоризненным. В таком случае я готов выплатить вам половину вашего жалованья за первый квартал, чтобы вы смогли приобрести все необходимое.

Через три дня, во вторник, 5 октября, я отправился в Лондон. Юный Аллан сел в экипаже как можно дальше от меня и отвечал на все вопросы односложно. Я препоручил мальчика заботам слуг в родительском доме. Не успел я сделать и нескольких шагов по тротуару, как почувствовал, что кто-то схватил меня за рукав. Я остановился и повернулся.

– Прошу прощения, сэр.

Передо мною стоял, слегка согнувшись в поклоне, высокий человек в потрепанном зеленом пальто. На нем был засаленный парик, очки с толстыми синими стеклами, а густая борода напоминала гнездо птицы.

– Я ищу… дом своего знакомого. – У моего собеседника был низкий гулкий голос, от которого, казалось, стекла дрожали. – Американского джентльмена, мистера Аллана. Хотел бы спросить у вас, не его ли это особняк?

– Да, именно.

– О, вы так любезны, сэр. Скажите, а тот мальчик, что приехал с вами, должно быть, его сын? – Незнакомец слегка раскачивался. – Красивый мальчик.

Я кивнул. Хотя мужчина отвернулся от меня, я чувствовал его дыхание – от него слегка пахло алкоголем и гнилыми зубами или воспаленными деснами. Он не был пьян, вернее, был не настолько пьян, чтобы алкоголь повлиял на его поведение. Я подумал, что, возможно, этот тип относится к разряду людей, которые наиболее здраво мыслят и ведут себя именно в легком подпитии.

– Мистер Шилд, сэр!

Я повернулся в сторону особняка Алланов. Слуга стоял в дверях.

– Миссис Аллан просила передать вам, сэр, что она хотела бы оставить мастера Эдгара до утра. Секретарь мистера Аллана привезет его в Сток-Ньюингтон завтра утром.

– Хорошо, – сказал я. – Я передам мистеру Брэнсби.

Не попрощавшись, незнакомец в зеленом пальто заторопился в сторону Холборна. Я пошел за ним, поскольку моей следующей целью был Линкольнс-инн и мне тоже нужно было пересечь Холборн. Мужчина оглянулся, увидел, что я иду следом, и ускорил шаг. Он натолкнулся на женщину, торговавшую корзинами, которая принялась во весь голос осыпать его бранью, но он не обратил на нее внимания. Незнакомец повернул на Вернон-роу, но, когда я дошел до перекрестка, его уже и след простыл.

Я подумал, что, скорее всего, этот странный тип в зеленом пальто принял меня или кого-то из пешеходов, шедших за мною, за своего кредитора. Или же ускорил шаг по совершенно другой причине, никак не связанной с тем, что он оглянулся. Я выкинул этот эпизод из головы и пошел дальше на юг, но само происшествие запечатлелось в памяти, и позднее я был рад, что не забыл о нем.

В конторе мистера Роуселла в Линкольнс-инн секретарь уже подготовил документы на подпись. Но только я собрался попрощаться, как сам адвокат вышел из кабинета и пожал мне руку с неожиданным радушием.

– Поздравляю вас с получением наследства. А вы изменились, мистер Шилд, не сочтите за дерзость, причем в лучшую сторону.

– Благодарю вас, сэр.

– Новое пальто или мне показалось? Уже начали тратить наследство?

Я улыбнулся, скорее отвечая на благодушное выражение его лица, чем на слова:

– Я не трогал тетушкины деньги.

– И что собираетесь с ними делать?

– Положу в банк на несколько месяцев. Не хотелось бы ввязаться в какую-нибудь авантюру, чтобы не жалеть потом. – Я замялся, а потом добавил, поддавшись порыву: – Мой наниматель мистер Брэнсби как-то раз заметил, что банк Уэйвенху очень надежен.

– Уэйвенху? – Роуселл пожал плечами. – Да, у них хорошая репутация, это правда, но в последнее время ходят слухи… ну, не то чтобы эти слухи что-то значили, вы же понимаете, Сити – огромная мельница, мелет беспрерывно, перемалывая вчерашние пустые разговоры в завтрашние факты… Сам мистер Уэйвенху уже старик, говорят, бо́льшую часть повседневных дел он перепоручает своим партнерам.

– И это причина тревог?

– Не совсем. Но в Сити не любят перемен, – возможно, дело лишь в этом. И если мистер Уэйвенху оставит должность или умрет, это может неблагоприятным образом сказаться на отношении к банку, но не обязательно отражает плачевное состояние самого банка. Если хотите, я могу сделать кое-какие запросы от вашего имени.

Я отобедал в таверне по соседству среди упитанных адвокатов и худощавых секретарей. Дела отняли у меня больше времени, чем я предполагал, и мне пришлось отложить свой визит к миссис Джем на Гонт-корт. После обеда – я заказал говядину и пиво – я пошел по направлению к Саутгемптон-роу и снова миновал дом Алланов. Стоял прекрасный осенний денек. В новом пальто, с новой работой и новым везеньем я чувствовал себя совершенно новым Томом Шилдом, кардинально отличающимся от того, кем я был меньше месяца назад.

По дороге я рассматривал прохожих, в основном женщин. Мой взгляд выхватывал чье-то личико под шляпкой, хорошенькую ножку, выглядывающую из-под платья, останавливался на изгибе руки, округлости груди, паре светлых глаз. Я слышал их смех, их шепот. Вдыхал аромат их духов. Господи, я вел себя как мальчишка, прижимающийся носом к стеклу витрины, чтобы заглянуть в кондитерскую.

Одна девушка произвела на меня особое впечатление – высокая, черноволосая, с румянцем во всю щеку и красивой полной фигурой. Когда она садилась в экипаж, мне на мгновение показалось, что это Фанни, причем не такая, какой я ее помнил, а такая, какой могла бы стать, и на пару секунд темная туча закрыла небосвод моего счастья.

7

Особняк Франтов стоял на южной стороне площади Рассела. Я позвонил в колокольчик и подождал немного. Медная дощечка на двери была натерта до блеска. Краска новая. Все, что можно, отполировано и начищено.

Дверь открыл высокий слуга с толстыми щеками и крючковатым носом. Я сообщил свое имя и дело, которое привело меня сюда, и он оставил меня томиться ожиданием в огромной столовой, выходившей окнами на площадь. Я подошел к окну и посмотрел на сквер посреди площади. На полосатых шелковых занавесках чередовались кремовые и зеленые полосы, и казалось, что зеленый выбран в цвет травы на лужайке.

Дверь отворилась, я повернулся и увидел мистера Генри Франта, и тут мой взгляд впервые упал на стену напротив окна. На ней висел портрет: миссис Франт, совершенно как в жизни, сидит в парке, на ее колено облокотился маленький мальчик, а у ног разлегся спаниель. За спиной вдалеке виднелся огромный каменный особняк.

– Вы учитель из школы Брэнсби, насколько я понимаю? – Франт быстро надвигался на меня, держа левую руку в кармане, а за ним тянулся шлейф аромата лавандовой воды. Да, это тот самый человек, которого я видел в окне кареты на Эрмин-стрит. – Мальчик спустится через минуту.

На его лице не мелькнуло и тени узнавания. Вероятно, я не стоил того, чтобы меня запоминать, хотя, возможно, за последний месяц мой внешний вид претерпел существенные изменения. Франт и не подумал подать мне руки, предложить что-нибудь выпить или хотя бы сесть. У него был взволнованный вид, чувствовалось, что он поглощен собственными заботами.

– Мой сын неженка, его избаловала мать, – заявил мистер Франт. – И я бы очень хотел, чтобы вы искоренили его слабости.

Я кивнул. На портрете маленькая белоснежная ладонь миссис Франт играла с каштановым локоном, выбившимся из-под шляпки.

– Не потакайте ему, понятно? Он и так избалован. Но он уже взрослый мальчик, пора оторваться от мамочкиного подола. Пора научиться быть мужчиной. Если Чарльз будет вести себя как стыдливая барышня, ему придется тяжело при поступлении в Вестминстер. Это одна из причин, по которой я решил отдать его в школу мистера Брэнсби.

– Значит ли это, что раньше мальчик никогда не посещал школу, сэр?

– Нет, мы нанимали ему домашних учителей. – Мистер Франт махнул рукой, словно отгонял толпу гувернеров и гувернанток, а массивное кольцо с печаткой на указательном пальце блеснуло, отражая свет от окна. – Он преуспел в постижении всяких книжных премудростей. Но пришло время научиться кое-чему не менее важному – общению со сверстниками. Не смею задерживать вас. Передавайте от меня наилучшие пожелания мистеру Брэнсби.

Не успел я ответить поклоном, как мистер Франт уже вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Мне стало завидно. У этого человека было все, что могут даровать боги, включая именитых предков и влиятельность, доставшуюся без труда, по наследству. И даже сейчас, да простит меня Бог, я в глубине души все еще завидую Франту, тому, каким он тогда был.

Я подождал еще пару минут, изучая портрет. Мой интерес, говорил я себе, носит совершенно невинный и объективный характер. Я восхищался картиной, как мог восхищаться прекрасной статуей или стихотворной строфой, одновременно изящной и затрагивающей душу. Портрет был написан замечательно – кожа казалась настоящей, живой, – и я не видел причин, по которым не мог бы разглядывать картину сколько угодно.

Ага, скажет читатель, да вы влюбляетесь в Софию Франт. Все это романтические бредни. Если хотите начистоту, то я скажу вам то, что сказал и себе в сей судьбоносный день: если оставить в стороне эстетическое восприятие, София Франт вызывала у меня чувство неприязни, потому что обладала всем, чего мне так не хватало, а именно богатством и положением в обществе; кроме того, она не нравилась мне и потому, что я желал ее, как желал практически любую хорошенькую девушку, попадавшуюся на глаза, но понимал, что она никогда не станет моей.

Я услышал шаги за дверью и чей-то высокий голос, звучавший неразборчиво, но громко. Я отошел от портрета и притворился, что рассматриваю часы из золоченой бронзы, стоявшие на полке над камином. Дверь открылась, и в комнату влетел мальчик, а за ним вошла маленькая невзрачная женщина в черном, с бородавкой на щеке. Меня сразу же поразило внешнее сходство между юным Франтом и Эдгаром Алланом, американцем. Высокие лбы, светлые глаза и тонкие черты лица – они вполне могли бы сойти за братьев. А уж потом я обратил внимание на одежду мальчика.

– Добрый день, сэр, – сказал он. – Я Чарльз Август Франт.

Я пожал протянутую руку:

– Очень приятно, а я мистер Шилд.

– А это миссис Керридж, моя… одна из наших слуг, – тут же поправился Чарльз. – Ей незачем было спускаться со мною, но она настояла.

Я кивнул миссис Керридж, она в ответ наклонила голову.

– Мне хотелось бы узнать, сэр, прибыл ли багаж мастера Чарльза в школу.

– Боюсь, я не знаю. Но уверен, его отсутствие не останется незамеченным.

– Хозяйка просила меня сообщить вам, что мастер Чарльз легко простужается. И если начнет холодать, то желательно поддевать ему фланелевую нижнюю рубашку.

Мальчик фыркнул. Я кивнул с серьезным видом. Да, мои мысли были заняты одеждой нового ученика, но совсем не в том смысле, как хотелось бы миссис Керридж или миссис Франт. По своему ли собственному желанию или по прихоти матери мастер Чарльз был одет в отлично скроенную шинель оливкового цвета с черными аксельбантами. Под мышкой он нес фуражку с длинной красивой кисточкой, а в левой руке сжимал тросточку.

– Сейчас подадут карету, сэр, – сказала миссис Керридж. – А саквояж мастера Чарльза уже в прихожей. Вы не хотите перекусить перед поездкой?

Мальчик нетерпеливо подпрыгивал.

– Нет, благодарю вас.

– А вот и карета. – Он подбежал к окну. – Да, это наша!

Миссис Керридж посмотрела на меня и нахмурилась.

– Бедный ягненочек, – пробормотала она тихонько, чтобы Чарльз не слышал. – Он никогда раньше не покидал отчий дом.

Я кивнул и улыбнулся в надежде, что моя улыбка обнадежит миссис Керридж. Когда мы открыли дверь, лакей уже ждал у выхода, а паж-арапчонок, ненамного старше самого Чарльза, стоял рядом с саквояжем. Чарльз Франт, снисходительно улыбаясь слугам отца, спустился вниз по лестнице с чувством собственного достоинства, приличествующим королевским гвардейцам, и лишь слегка подпортил картину, когда запрыгивал в карету. Мы с миссис Керридж шли позади мальчика чуть медленнее, словно два прислужника в церкви.

– Он такой маленький для своего возраста, – пробормотала миссис Керридж.

Я улыбнулся:

– Красивый мальчик.

– Весь в мать.

– А она не приехала с ним проститься?

– Ухаживает за своим дядюшкой. – Миссис Керридж состроила гримасу. – Бедный джентльмен при смерти, очень тяжело отходит, иначе мадам была бы здесь. Но ведь с мастером Чарльзом все будет в порядке, сэр? Мальчишки бывают такими жестокими, он даже представить себе не может, он мало общался со сверстниками.

– Да, сначала может быть непросто. Но большинство мальчиков находят, что и в школе можно хорошо проводить время. Как только привыкнешь.

– Мать очень волнуется за него.

– Часто мы заранее представляем себе некое событие гораздо более страшным, чем оно оказывается в действительности. Вы должны попытаться…

Я осекся, поняв, что миссис Керридж не смотрит в мою сторону. Ее внимание привлек экипаж, вихрем вылетевший на площадь с Монтегю-стрит. Это была легкая коляска, выкрашенная в зеленый и золотой цвета, запряженная парой рыжих лошадей. Кучер проскользнул между двумя другими колясками, и экипаж остановился за нашей каретой, между колесами и тротуаром оставалась пара дюймов. Кучер снова сел на козлы с видом человека, чрезвычайно довольного собой.

– О господи, – пробормотала миссис Керридж, но с улыбкой.

Стекло опустилось. Я мельком увидел бледное личико и густые золотисто-каштановые локоны, частично скрытые широкой шляпой с отделкой из фая[8].

– Керридж! – воскликнула девушка. – Керридж, дорогая моя. Я успела? Где Чарли?

Чарльз выскочил из кареты и бросился по тротуару.

– Вам нравится этот костюм, кузина Флора? Просто отличный, правда?

– Ты очень красивый, – сказала девушка. – Вылитый военный.

Чарльз запрокинул лицо для поцелуя. Девушка наклонилась, и я рассмотрел ее получше. Оказалось, она старше, чем я подумал вначале, скорее молодая женщина, а не девушка. Миссис Керридж подошла за своей порцией поцелуев. Затем взгляд молодой женщины упал на меня:

– А это кто? Ты нас представишь, Чарли?

Мальчик зарделся:

– Прошу прощения, кузина Флора. Позвольте представить вам мистера Шилда, учителя из школы мистера Брэнсби, ну, где я буду учиться. – Он сглотнул и пробормотал: – Мистер Шилд, моя кузина мисс Карсуолл.

Я поклонился. Мисс Карсуолл с большим достоинством протянула мне руку. Это была крошечная ручка, которая, казалось, утонула в моей. Насколько я помню, на ней были сиреневые перчатки в тон длинной мантилье, накинутой поверх белого муслинового платья.

– Вы собирались отвезти моего кузена в школу, да? Не смею задерживать вас, сэр. Я просто хотела попрощаться с ним и передать ему вот это.

Она развязала тесемки ридикюля и достала маленький кошелечек, который протянула мальчику:

– Спрячь в надежное место, Чарли. Возможно, ты захочешь угостить своих друзей. – Она наклонилась, поцеловала его в макушку, а потом легонько оттолкнула от себя. – Мама передает тебе сердечный привет, я с нею виделась мельком у дяди Джорджа.

На мгновение лицо мальчика потухло, исчезли следы радости и возбуждения.

Мисс Карсуолл похлопала его по плечу:

– Она не может оставить дядюшку в такой момент. – Мисс Карсуолл подняла глаза и посмотрела на меня и миссис Керридж. – Не смею вас больше задерживать. Керридж, дорогая, можно выпить с вами чая перед отъездом? Как в старые добрые времена.

– Мистер Франт дома.

– Ой… – Юная леди усмехнулась, и они с миссис Керридж обменялись понимающими взглядами. – Господи, чуть не забыла. Я обещала заехать к Эмме Трентон. Может быть, в другой раз, и мы с вами почитаем что-нибудь, как раньше.

Отъезд мисс Карсуолл был сигналом и к нашему отправлению. Я следом за Чарли сел в карету. Через мгновение мы повернули на Саутгемптон-роу. Мальчик забился в уголок и отвернулся, глядя в окно. Кисточка на его смешной фуражке раскачивалась и подпрыгивала.

Флору Карсуолл, в отличие от миссис Франт, нельзя было назвать красавицей. Но в ней чувствовалась зрелость, она была похожа на спелый фрукт, ожидающий, когда же его сорвут и съедят.

8

В ту ночь я не мог уснуть. Меня охватило странное волнение, оно никак не оставляло в покое. Возникло ощущение, что в тот день я вступил в новую эру своей жизни, словно происшедшие события вдруг обернулись рекой, разграничивающей два государства. Я ворочался в узкой постели и вздыхал. По бою часов я определял, который час и сколько прошло времени. В конце концов, вскоре после того, как часы пробили половину второго, бессонница вытолкнула меня из теплой постели, и я пошел выкурить трубку.

Нюхательный табак мистера Брэнсби был единственным приемлемым для джентльмена сортом табака, поэтому нам с Дэнси приходилось курить на улице. Но я знал, где спрятан ключ от черного хода. Через минуту я уже шагал по лужайке, и мои шаги по влажной траве были совершенно не слышны. Небо закрыли несколько облачков, но звезды светили достаточно ярко, чтобы разобрать дорогу. На юге темнота слегка рассеивалась, превращаясь в желтый туман, – это горели огни Лондона, города, который никогда не спит. Под кронами деревьев царила непроглядная тьма. Спрятавшись под буком, я выкурил трубку, прислонившись к стволу. Листья шелестели над головой. Еле слышный треск и шорохи у моих ног выдавали присутствие каких-то мелких скрытных зверюшек.

Затем раздался другой звук. Визг. Настолько пронзительный, громкий и неожиданный, что я отшатнулся от ствола дерева и закашлялся. Звук шел от дома. Я услышал какой-то шум, но уже не такой громкий, царапанье металла о металл, за которым последовал сдавленный смех.

Я сгорбился, выколотил содержимое трубки на мягкую влажную землю и поспешил к школе, почти бесшумно двигаясь по опавшей листве и скорлупе прошлогодних буковых орехов. Глаза уже привыкли к темноте. Из окна чердака над крылом мальчиков свисало что-то белое, при этом сама комната была погружена во тьму. Я взял в сторону и побежал вдоль изгороди, где темнота сгущалась сильнее.

Чердак располагался не над тем крылом, где жили мы с Дэнси. Большинство учеников ночевали по десять-двенадцать человек внизу, в общих спальнях. А на чердачном этаже мальчики жили в комнатах поменьше, но зато по двое-трое, если их родители изъявляли желание дополнительно оплачивать эту привилегию.

И снова я услышал, как кто-то задыхается от сдавленного хохота. Внезапно я понял, что это было, – понял с такой яростной злостью, что она словно ослепила меня. Я быстро вошел в дом, зажег свечу, поднялся по лестнице на чердак над крылом мальчиков и очутился в узком коридоре. В тусклом свете я увидел пять дверей, все они были закрыты.

Я по очереди сунулся во все комнаты, пока не нашел нужную. Мерцающее пламя осветило три низенькие кровати. Из двух раздавалось громкое размеренное похрапывание, а из третьей – прерывистое дыхание человека, старающегося сдержать слезы. Окно было закрыто.

– Кто живет в этой комнате? – спросил я, не потрудившись понизить голос.

Один из мальчиков перестал храпеть. Зато второй начал храпеть с удвоенной силой. А третий мальчик, тот, что пытался не заплакать, затих.

Я сдернул одеяла с ближайшей кровати и бросил их на пол. Хозяин кровати продолжал храпеть. Я поднес свечу к его лицу:

– Квирд, завтра после утренних занятий задержитесь, пожалуйста.

Затем я повторил процедуру у следующей кровати. На этот раз провинившийся смотрел на меня, не притворяясь спящим.

– И вы с ним за компанию, Морлей.

Тут моя нога зацепилась за что-то на полу. Я нагнулся и увидел веревку, свернувшуюся, как греющаяся на солнышке змея, бо́льшая часть ее была затолкана под кровать Морлея.

Зарычав от злости, я скинул покрывало с третьей кровати. На ней лежал Чарли Франт. Ночная рубашка задрана до подбородка, а рот завязан платком.

Я выругался, потом поставил свечу на подоконник, поднял мальчика и поправил ночную рубашку. Он весь дрожал. Я развязал платок. Чарли выплюнул кляп, который старшие мальчики запихнули ему в рот. Его вырвало. А потом, не сказав ни слова, он снова упал на постель, отвернулся, спрятал голову в подушку и зарыдал.

Морлей и Квирд вывешивали его за окно, привязывая за щиколотки к среднику окна, чтобы Чарли не выпал и не сломал себе шею.

– Увидимся с вами завтра, – услышал я собственный голос. – А пока не нахожу ни одной причины, которая помешала бы мне пороть вас дважды в день вплоть до Рождества.

Я задумался, должен ли я увести юного Франта от его мучителей. Но что я буду с ним делать? Мальчику ведь нужно где-то спать. Да и суть-то, собственно, в том, что рано или поздно, днем или ночью, но юному Франту придется столкнуться с Квирдом и Морлеем. Наказать их – это одно, а пытаться оградить Чарли – совсем другое.

Я вернулся к себе и так и не заснул до рассвета. А когда наконец задремал, то оказалось, что до звонка, извещавшего о начале нового учебного дня, остались считаные минуты, и мне снова придется слушать, как маленькие дикари разбирают «Метаморфозы» Овидия.

9

Во время утренних занятий, до завтрака и после него, я наблюдал за Чарли Франтом. Мальчик отсел от остальных в самый дальний конец класса. Я не был уверен, переворачивает ли он страницы учебника и видит ли вообще, что там написано. Испачканная шинель перестала быть похожей на военную форму. На щеках – следы слез, на носу запеклись кровь и сопли. По пятнам на рукаве видно, как именно он вытирал нос.

За завтраком я сообщил Дэнси о том, что произошло минувшей ночью. Более опытный Дэнси только пожал плечами:

– Если парень поступит в школу Вестминстер, там ему придется намного хуже.

– Но мы не можем оставить сей инцидент без внимания.

– Мы не в состоянии помешать этому.

– Но если бы ученики старших классов не просто демонстрировали свою власть над младшими, а в действительности брали бы их под свое крыло…

Дэнси покачал головой:

– У нас тут не привилегированная частная школа, мы не привыкли к самоуправлению среди учеников.

– А если я обращусь к мистеру Брэнсби, может, он если не исключит, то, по крайней мере, серьезно накажет их, я имею в виду Квирда и Морлея?

– Вы забываете, мой дорогой Шилд, что на самом деле цель данного заведения – вовсе не образование детей. Если поразмыслить, эта школа всего лишь средство для зарабатывания денег. Вот почему мистер Брэнсби и вложил в нее свой капитал. Вот почему мы с вами сидим здесь и пьем жидкий кофе за счет мистера Брэнсби. И у Квирда, и у Морлея есть младшие братья. – Снова губы Дэнси растянулись в полуулубке-полуухмылке.

– И ничего не сделать?

– Можете выпороть виновных, да так крепко, чтобы им было уже не до преследований несчастного товарища. По крайней мере, в этом вопросе я могу вам посодействовать.

В одиннадцать утра, после второго урока, я выпорол Морлея и Квирда так, как никогда никого не порол. Им не понравилось, но они не жаловались. Привычка притупляет даже боль.

Позже я заметил Чарли Франта на игровой площадке. Его с шумом окружили шестеро мальчишек, которые бросали его фуражку друг другу, а Чарли тщетно пытался поймать ее. Кисточка отлетела, какой-то остряк приколол ее сзади к оливковой шинели.

– Ослик! – дразнились мальчишки. – Кто у нас тут ослик? Иа-иа-иа!

Когда после обеда уроки возобновились, Чарли за партой не было. Он где-то спрятался и зализывал раны. Я решил, что раз лорд Нельсон мог поворачиваться незрячим глазом к тем проблемам, которые не хотел видеть, то и я могу так поступить. Однако закрывать глаза на выходку Квирда и Морлея я не собирался. Их успехи, и без того весьма посредственные, и вовсе сошли на нет под моим неустанным оком. Я дал обоим задание переписать десять страниц из учебника географии к следующему утру.

Ближе к концу уроков к нам с Дэнси зашел слуга мистера Брэнсби и передал распоряжение хозяина немедленно явиться к нему. Мы обнаружили мистера Брэнсби в кабинете, он нервно расхаживал туда-сюда, его лицо густо покраснело от гнева, а жилет был испещрен следами нюхательного табака.

– Нет, вы только подумайте, какой переполох! – начал он без всякого вступления, не успел я и дверь за собой закрыть. – И все из-за этого несносного мальчишки Франта!

– Он убежал?

Брэнсби фыркнул.

– Надеюсь, с ним ничего не случилось? – В голосе Дэнси прозвучали легкие нотки веселья, едва уловимые, словно шепоток, не предназначенный для ушей мистера Брэнсби. – Он не… не причинил себе вреда?

Брэнсби покачал головой:

– Судя по всему, после обеда он с совершенно невозмутимым видом вышел прогуляться. Прошел немного, а потом нашел экипаж, согласившийся отвезти его в Холборн. Насколько я понимаю, миссис Франт сейчас вдали от дома, но слуги немедленно известили о случившемся мистера Франта. – Брэнсби резко взмахнул письмом, сжимая его в кулаке, словно пытался прихлопнуть муху. – Мальчик – помощник конюха – принес нам это.

Он продолжал молча расхаживать по комнате. Мы осторожно наблюдали за ним.

– Самое досадное, – наконец продолжил Брэнсби, глядя то на меня, то на Дэнси, – что это происшествие затронуло мистера Франта! Человека, которого нам нужно постараться особенно ублажить!

– Он намерен забрать мальчика? – спросил Дэнси.

– Нет, хоть здесь обошлось. Мистер Франт хочет, чтобы сын вернулся в школу. Но требует, чтобы мы должным образом наказали его за проступок, чтобы мальчик понял, что школьная дисциплина неразрывно связана с родительской властью. Мистер Франт изъявил желание, чтобы мы прислали помощника учителя забрать Чарльза, кроме того, он предлагает, чтобы помощник учителя выпорол мальчика в его присутствии, так сказать, в родных стенах. Мистер Франт считает, что так мальчик осознает, что нет другого выбора, кроме как подчиниться школьным правилам, это будет хороший урок, который сослужит ему добрую службу в будущем. – Глаза мистера Брэнсби, спрятанные под тяжелыми веками, уставились на меня. – Без сомнения, вы должны взять на себя эту миссию, Шилд. На самом деле мой выбор в любом случае пал бы на вас. Вы моложе мистера Дэнси, а значит, у вас и правая рука сильнее. Кроме того, мне легче отпустить вас, чем мистера Дэнси.

– Сэр, – начал я, – но это…

Дэнси, стоявший позади, ткнул меня пальцем в спину.

– Да, подобное поведение действительно несколько необычно, – вежливо, но твердо перебил он, – но я не сомневаюсь, что при данных обстоятельствах оно возымеет действие. Отеческая забота мистера Франта достойна всяческих похвал.

– И когда будет удобно нанести визит мистеру Франту?

– Чем скорее, тем лучше. Он ждет вас в доме на площади Рассела.

Через минуту мы с Дэнси вышли из дверей, отделявших половину мистера Брэнсби от остальной части здания, и толпа перепачканных чернилами мальчишек бросилась врассыпную, шарахаясь от нас как от чумных.

– Вы когда-нибудь слышали о подобной жестокости? – воскликнул я, стараясь не повышать голоса в страхе, что нас кто-нибудь услышит. – Это же варварство!

– Вы имеете в виду мистера Франта или мистера Брэнсби?

– Мистера Франта. Он хочет устроить спектакль из наказания сына.

– И он вправе сделать это, разве нет? Вы ведь не будете оспаривать право отца проявить свою родительскую власть, как я полагаю? А напрямую или передавая свои полномочия вам – это уже совершенно не важно.

– Разумеется. Кстати, я должен поблагодарить вас за своевременное вмешательство. Признаю, я несколько погорячился.

– Мистер Франт и его банк могут купить всю нашу школу несколько раз кряду, – заметил Дэнси. – И мистера Квирда вместе с мистером Морлеем, если уж на то пошло. Кроме того, мистер Франт – светский человек, который вращается в высшем обществе. Поэтому мистер Брэнсби будет делать все от него зависящее, чтобы ублажить мистера Франта. Ничего удивительного.

– Но вряд ли это справедливо. Если кто и заслуживает наказания, так это мучители мальчика.

– Бессмысленно ругать то, что вы не в силах изменить. И помните: выступая в этом деле как доверенное лицо мистера Брэнсби, вы, вероятно, сможете в некоторой степени смягчить тяжесть наказания.

Мы остановились у подножия лестницы. Дэнси собирался вернуться к своим обязанностям, а я – взять шляпу, перчатки и трость в своей комнате. На мгновение наши глаза встретились. Мужчины, включая и меня самого, – странные существа, сотканные из противоречий. В тот момент, у лестницы, молчание стало тягостным, на нас давила недосказанность. Потом Дэнси кивнул, я в ответ поклонился, и мы разошлись в разные стороны.

10

Итак, я подошел к эпизоду, чрезвычайно важному для всей истории, а именно – когда я впервые увидел американцев.

Провидение в лице мистера Брэнсби постановило, что я должен стать свидетелем визита гостей в особняк на площади Рассела. Человек склонен верить в Провидение, поскольку иначе ему пришлось бы рассматривать собственную жизнь как некое произвольное течение событий, происходящих лишь по воле и прихоти случая, которым мы можем управлять в той же степени, в какой способны предугадывать количество очков, выпавших на игральных костях, или карты, доставшиеся при раздаче. Так давайте же верить в Провидение во что бы то ни стало. Провидение устроило так, что я оказался в доме мистера Франта в тот самый день, когда к нему прибыли американцы.

Маленькая потрепанная коляска, нанятая мною на постоялом дворе, доставила меня в Лондон. Она поскрипывала и стонала, словно страдала от артрита.

Сиденье было неровным, кожа вытерлась и была испещрена пятнами. Внутри пахло застарелым табаком, немытыми телами и уксусом. Конюх, служивший на постоялом дворе и вызвавшийся отвезти меня в город, бранил лошадь на чем свет стоит, поток ругательств прерывался ударами хлыста. Пока мы ехали, день клонился к закату. И когда мы прибыли на площадь Рассела, небо уже было затянуто густыми темными тучами, напоминавшими по цвету чернильные кляксы.

На мой стук открыл лакей, который проводил меня в столовую и оставил ждать. То ли из-за плохой погоды, то ли по причине позднего часа комната была практически погружена во тьму. Я отвернулся от портрета. Пошел дождь, тяжелые капли воды падали на мостовую и барабанили по крышам экипажей. В прихожей послышались голоса, затем хлопнула дверь.

Через минуту вернулся лакей:

– Мистер Франт хочет вас видеть. – Он кивнул, приглашая следовать за ним.

Лакей провел меня по выложенной плиткой прихожей к двери, которая открылась, когда мы приблизились, и оттуда показался дворецкий.

– Приведите мастера Чарльза вниз, – приказал он лакею.

Лакей удалился. Дворецкий отвел меня в квадратную комнату, служившую библиотекой. Генри Франт восседал за письменным столом с пером в руках и даже не поднял головы. Ставни были открыты, в подсвечниках над камином и в массивном канделябре на столе рядом с окном горели свечи.

Кончик пера скрипел о бумагу. Свет пламени поблескивал в кольце с печаткой и освещал легкую седину в волосах Франта. Наконец он откинулся на стуле, перечитал написанное, посыпал бумагу тонким слоем песка, затем стряхнул его, когда чернила высохли, и сложил письмо. Когда Франт открывал ящик письменного стола, я заметил, что на указательном пальце левой руки отсутствуют две фаланги – в совершенстве нашелся изъян, что меня очень порадовало. По крайней мере, подумал я, у меня есть хоть что-то, чего нет у тебя. Он сунул бумагу в ящик стола.

– Откройте шкаф слева от камина, – велел Франт, даже не удостоив меня взглядом. – Посмотрите под полками. В правом углу вы найдете палку.

Я подчинился. Это оказалась крепкая трость из ротанга, с серебряной ручкой и медным наконечником.

– Думаю, хватит дюжины хороших ударов, – заметил мистер Франт и указал пером на табурет. – Положите его сюда, лицом ко мне.

– Сэр, трость слишком тяжела.

– Вот увидите, она прекрасно подойдет для порки. Бейте в полную силу. Я хочу преподать мальчишке урок.

– Двое старших ребят травили его в школе, – сказал я, – поэтому он и убежал.

– Он убежал, потому что слаб. Я не говорю, что мой сын трус, но может стать таковым, если мы его избалуем. Окажите любезность, потрудитесь объяснить мистеру Брэнсби: я жду, что школа будет относиться к его слабостям не менее сурово, чем я. – Раздался стук в дверь. Мистер Франт повысил голос: – Войдите!

Дворецкий распахнул дверь, и в комнату медленно вошел мальчик.

– Сэр… – начал он слабым голосом. – Надеюсь, вы пребываете в добром здравии и…

– Молчи, – оборвал сына Франт, – пока с тобой не заговорят.

Дворецкий застыл в дверях, словно в ожидании приказаний. В прихожей стояли лакей и маленький паж-арапчонок. Я краем глаза увидел на лестнице миссис Керридж.

Франт посмотрел за спину сына и увидел слуг.

– Ну? – рявкнул он. – Что уставились? У вас что, работы нет? Пошли вон!

В этот момент в дверь позвонили. Слуги дернулись по направлению к двери, словно были привязаны к звонку невидимыми веревочками. Звонок раздался снова, сразу же за ним последовал стук. Лакей бросил взгляд на дворецкого, который, в свою очередь, вопросительно посмотрел на мистера Франта, а тот сжал губы в тонкую горизонтальную линию и кивнул. Лакей поспешил к входной двери.

Едва дверь открылась на пару футов, в прихожую проскользнула миссис Франт. За нею следовала горничная. Щеки миссис Франт горели румянцем, словно после бега, она сжимала у горла плащ. Она бросилась к двери, ведущей в библиотеку, но внезапно остановилась на пороге, словно натолкнулась на незримое препятствие. На мгновение воцарилась тишина. Серый дорожный плащ миссис Франт соскользнул с плеч на пол.

– Мадам, – сказал мистер Франт, встав и поклонившись. – Рад видеть вас.

Миссис Франт взглянула на мужа, но ничего не ответила. Франт был высоким широкоплечим мужчиной, и рядом с ним она казалась беззащитной.

– Позвольте представить вам мистера Шилда, одного из учителей в заведении мистера Брэнсби.

Я поклонился, она в ответ кивнула.

Франт продолжил:

– Вы прямо с Альбемарль-стрит? Надеюсь, сей неожиданный визит не значит, что состояние мистера Уэйвенху ухудшилось.

Миссис Франт испуганно посмотрела на него:

– Нет… ему не стало хуже, возможно, даже чуть-чуть полегчало.

– Какая чудесная новость. Итак, миссис Франт, я не знаю, осведомлены ли вы, что ваш сын решил без разрешения отлучиться из школы и навестить нас. И теперь он понесет за свой проступок наказание, после чего мистер Шилд отвезет его обратно в Сток-Ньюингтон.

Миссис Франт взглянула на меня и увидела в моей руке ротанговую трость. Я посмотрел на мальчика, который дрожал как осиновый лист.

– Могу я поговорить с вами, сэр? – обратилась она к мужу. – Наедине.

– Боюсь, сейчас я занят. Будьте любезны, подождите меня в гостиной, я зайду к вам, как только мистер Шилд и Чарльз уедут.

– Нет. – Миссис Франт сказала это так тихо, что я с трудом расслышал. – Я должна попросить вас…

В этот момент в дверь снова позвонили.

– Черт! – выругался мистер Франт. – Мистер Шилд, прошу извинить нас. Фредерик проводит вас в столовую. Закрой дверь в библиотеку, Лумис, а потом посмотри, кто там. Нас с миссис Франт ни для кого нет.

Я прислонил трость к книжному шкафу и вышел в прихожую. Миссис Керридж пошла в дом и велела горничной следовать за нею. Лумис распахнул дверь, и я посмотрел через его плечо на улицу.

На мгновение мне показалось, что уже намного позже, чем было на самом деле. Дождь шел стеной, небо было угольно-черным. Через открытые двери проник запах влажной земли, шепот и стук дождя. Мимолетную иллюзию ночи усиливал огромный зонт, закрывающий половину дверного проема. Под ним я мельком заметил невысокого седого мужчину в пальто табачного цвета.

– Меня зовут мистер Ноак, – сообщил незнакомец резким гнусавым голосом. – Пожалуйста, доложите о моем приходе мистеру Франту.

– Сожалею, сэр, но мистера Франта нет дома. Если хотите оставить…

– Вздор! В офисе мне сказали, что он дома. Он ждет меня.

Коротышка прошел в прихожую, и Лумис посторонился, пропуская его. За моей спиной Фредерик резко вздохнул, вероятно возмутившись тем, что пришедший джентльмен нарушил правила хорошего тона, чем оскорбил лично мистера Лумиса и поставил под сомнение его слова. За Ноаком следовал еще один человек, намного выше ростом и, наверное, раза в два тяжелее. Он спиной вошел в прихожую, опустив зонт и яростно стряхивая его. Затем повернулся к Фредерику, держа зонт, с которого все еще капало. Оказалось, что это негр, хотя и не такой черный, как паж-арапчонок, и с более европеизированными чертами лица. Он снял шляпу, продемонстрировав коротко подстриженные седые волосы, а его темные глаза изучали прихожую и на мгновение замерли на мне.

– Передайте мою визитную карточку мистеру Франту, – велел Ноак, расстегивая пальто и залезая во внутренний карман. – Нет, минуточку, мне нужно кое-что написать на оборотной стороне.

Дворецкий даже не попытался разубедить его. Этого невысокого человека природа наделила властностью, которой мог бы позавидовать любой школьный учитель. Он нащупал в кармане жилета карандаш и написал пару слов на обороте визитки. Негр почтительно ждал со шляпой в руках. Капли воды стекали с зонта на пол. Фредерик изогнул шею, чтобы рассмотреть, что же Ноак пишет. А я придвинулся поближе к миссис Керридж, чтобы лучше видеть происходящее. Миссис Керридж посмотрела на меня и потерла бородавку.

Ноак протянул карточку Лумису:

– Премного вам обязан.

Затем он передал шляпу Фредерику.

Лумис постучал в дверь библиотеки и вошел. В холле повисла тишина. Ноак повернулся спиной к Фредерику и приподнял руки, чтобы лакей помог ему снять пальто. Негр застыл как соляной столб, устремив неподвижный взгляд поверх головы миссис Керридж.

Двери библиотеки снова распахнулись, и, к моему удивлению, на пороге возник сам мистер Франт, сияя гостеприимной улыбкой. Негр повернулся и посмотрел на Франта, его лицо приняло задумчивое выражение, словно он что-то прикидывал в уме, – он напомнил мне фермера на рынке, когда тот приценивается к кобыле или теленку. В тот момент я не придал этому значения, да и с чего бы? И только позднее я понял, что же в действительности происходило в тот момент в прихожей дома на площади Рассела.

– Сударь, – мистер Франт двинулся к Ноаку, протягивая руку, – это поистине честь для меня. Я не ожидал увидеть вас так скоро, хотя и оставил распоряжение своему секретарю на случай, если вы все-таки прибудете. Вы приехали в почтовой карете из Ливерпуля?

– Да, сэр, вчера после полудня.

– О, я забыл хорошие манеры. – Франт выпустил ладонь Ноака и повернулся к миссис Франт, стоявшей в дверях за его спиной. – Дорогая, позвольте представить вам мистера Ноака из Соединенных Штатов. Вы много о нем слышали из моих уст, он знаком с Алланами и многими другими нашими друзьями из Америки. Сэр, это моя супруга, миссис Франт.

Миссис Франт, как и подобает, слегка покраснела и присела в реверансе:

– Здравствуйте, сэр. Должно быть, вы утомились после столь долгого путешествия.

– А это мой сын, – продолжил Франт, не дав Ноаку ответить. – Подойди, Чарльз, поклонись мистеру Ноаку.

Надо отдать должное аристократам – они умеют выглядеть достойно перед незнакомцами. По их поведению никто никогда не заподозрил бы, что Франты вовсе не счастливейшее из семейств. Миссис Франт погладила сына по голове и улыбнулась сначала гостю, а потом мужу. Единственным признаком ее душевного волнения было дыхание – мне показалось, что ее грудь вздымалась и опускалась быстрее обычного.

– Чарльз собирается вернуться в школу, – сообщил мистер Франт. – Прошу извинить его.

Ноак поклонился:

– Мне не хотелось бы мешать образованию молодого человека.

Он бросил на меня быстрый безразличный взгляд. Франт не счел нужным нас представить. Миссис Франт ослепительно улыбнулась мистеру Ноаку, взяла сына за плечо и подтолкнула его к миссис Керридж.

– Чарли и мистер Шилд уезжают, – тихо сказала она. – Убедитесь, что они возьмут с собой что-нибудь перекусить. – А потом добавила, подчиняясь внезапному порыву, почти шепотом: – Но им нужно ехать немедленно, Керридж, время уже позднее. Мы не можем слишком надолго отвлекать мистера Шилда от дел.

Миссис Керридж присела в реверансе.

Миссис Франт обратилась ко мне:

– Я поручаю сына вашим заботам. Сожалею, что мы причинили вам неудобства.

Я поклонился, чувствуя, что и сам краснею. Вы должны уяснить следующее: миссис Франт очень красива, и ее красота наделяет очарованием даже самые простые слова. В ее обществе я чувствовал себя как человек, наткнувшийся в пустыне на оазис. Поймите это, иначе вы не поймете ничего из того, что случилось далее.

– Как вы сюда приехали? – спросила она меня.

– В нанятом экипаже. Он ждет снаружи.

– Велите кучеру объехать дом и встать у черного хода. Это… это будет быстрее, чем отъезжать от главного входа.

Быстрее и незаметнее. Миссис Франт обняла сына. Ее муж и мистер Ноак обсуждали неудобства путешествия в почтовых каретах, когда полностью зависишь от чужих изнуренных кляч. Я посмотрел на ключицу миссис Франт и подумал, какая же, наверное, у нее нежная кожа и как приятно она пахнет.

Миссис Франт тихонько подтолкнула Чарльза ко мне:

– Иди с мистером Шилдом, Чарли. И пиши мне почаще.

– Но мама…

– Иди, милый. Быстрее!

– Сюда, мастер Чарльз. – Миссис Керридж обняла мальчика за щупленькие плечики и повела его подальше от прихожей. Оглянувшись, она велела мне: – Будьте добры, следуйте за мною, сэр.

Она улыбнулась слуге мистера Ноака, который все еще стоял за спиной хозяина и с мрачным интересом наблюдал за происходящим.

– Я миссис Керридж, сэр.

– Салютейшн Хармвелл, к вашим услугам, мэм.

– Пойдите обсушитесь в комнате слуг. Может быть, вы захотите перекусить, пока ждете?

Он на мгновение замер, словно размышляя над смыслом вопроса, а потом кивнул в знак согласия, и на миг показалось, что он чуть ли не улыбается.

Мне стало интересно, хорошо ли Хармвелл говорит по-английски. Без сомнения, его можно было назвать видным мужчиной на любом языке. Да и миссис Керридж явно так считала. Я понял это, когда она споткнулась о ступеньку, вцепилась в его руку и защебетала, благодаря его за помощь. И тут мне пришло в голову, что, хотя даже смелый полет фантазии не позволял назвать миссис Керридж красавицей, у нее привлекательная фигура и милая улыбка.

Мы спустились в подвальное помещение. Подошла кухарка и позвала юного Франта в свои владения выбирать снедь, которую нам запакуют с собой. Я остался ждать в тени лестницы, всеми забытый и чувствующий себя по-идиотски. Миссис Керридж проводила мистера Хармвелла в комнату для прислуги. Через минуту она вернулась и потребовала графин мадеры и тарелку с печеньем. Не заметив моего присутствия, она поманила пальцем Фредерика, который собирался сходить за каретой.

– Что этот тощий коротышка написал на своей карточке? – тихо спросила она. – Ты видел?

Он повертел головой в стороны, а потом ответил таким же тихим голосом:

– Не больше двух-трех слов. Я прочел только одно: «Карсуолл».

– Мистер Карсуолл?

Фредерик пожал плечами:

– А кто еще может быть? – А потом фыркнул: – Ну, если, конечно, не мисс Флора.

– Не дерзи мне! – огрызнулась миссис Керридж. – Так-так… Сходи-ка лучше за экипажем.

Когда лакей ушел, я перенес вес тела с одной ноги на другую. Пол подо мною скрипнул. Миссис Керридж быстро посмотрела в моем направлении, а потом отвернулась. Я вежливо улыбнулся. Возможно, она размышляла, заметил ли я странность ситуации. Если бы мистер Франт действительно так ждал приезда мистера Ноака, то почему мистер Ноак просто не отправил свою карточку? Почему же имя Карсуолла послужило заклинанием, открывающим вход в волшебную пещеру?

Паж сбежал вниз по лестнице с неподобающей скоростью.

– А ну-ка, не бегай, Ювенал! – рявкнула миссис Керридж. – Ты же в благородном доме!

– Хозяйка велела передать мистеру Лумису, чтобы он подогнал экипаж. – Мальчик задыхался. – Она собирается к мистеру Уэйвенху, на Альбемарль-стрит.

Фредерик осклабился:

– Я бы тоже не стал торчать здесь, если бы умирал мой дядя, который богат, как полдюжины султанов.

– А ну-ка, хватит, – сказала миссис Керридж. – В твои обязанности не входит перемывать кости хозяевам. Если не хочешь потерять место, лучше попридержи язык. – Она повернулась ко мне, без сомнения, с тем, чтобы оповестить и остальных о моем присутствии. – Мистер Шилд, сэр, простите, что заставили вас ждать здесь. А вот и мастер Чарльз.

Мальчик вышел из кухни, держа в руках корзинку, закрытую салфеткой. Фредерик сообщил, что экипаж ждет нас у дверей. Через минуту мы уже ехали в Сток-Ньюингтон. Я развязал корзину, а Чарли Франт молча плакал, вытирая слезы краем салфетки, в которую были завернуты еще теплые рулеты.

– Через год, – сказал я, – вы будете улыбаться, вспоминая все случившееся.

– Нет, сэр, – возразил он голосом, полным печали. – Я никогда не забуду этот день.

Я заметил, что все проходит, и принялся за холодного цыпленка. Но пока жевал, задумался: а правда – как можно забыть лицо миссис Франт?

11

События следующего эпизода этой истории могли бы развиваться совершенно иначе, если бы не сходство между юным Алланом и Чарли Франтом. Они походили друг на друга столь поразительно, что мистер Брэнсби даже порой путал их.

На следующий день после моего возвращения из Лондона я снова задал порку Морлею и Квирду по окончании утренних занятий. Я заставил их визжать и на этот раз испытал болезненное удовлетворение, причиняя им боль. Чарли Франт был бледен, но спокоен. Насколько я понял, этой ночью они его не трогали. Морлей и Квирд не знали, до какой степени могут испытывать мое терпение.

После обеда я сделал круг по саду. Стоял прекрасный день, и я прошелся по аллее до конца. Слева от меня возвышалась изгородь, отделявшая лужайку от той части сада, что служила игровой площадкой для мальчиков. Приглушенный гул их голосов стал фоном для моих размышлений. И тут внезапно чей-то пронзительный голос, очень громкий, словно его обладатель вышел из себя, иглой вонзился в мозг:

– Он ведь твой братец, а? Не иначе. Значит, он такой же бастарденок, как ты?

Раздался другой голос, но я не разобрал слов.

– Да вы братья, я точно знаю, что братья. – Первый голос принадлежал Квирду, он казался еще более громким оттого, что Квирд время от времени срывался на бас. – Пара бастардят от одной матери, но, думаю, от разных папаш.

– Катись к черту! – воскликнул его оппонент, и я узнал по голосу Аллана; в гневе акцент стал еще более отчетливым. – Не смей оскорблять мою мать!

– Еще как посмею, ты, маленький ренегат! Твоя мамаша nymphe du pave[9]. Парень, знакомый с нею, видел ее на Хеймаркет. Она всего лишь уличная девка!

– Моя мать умерла, – тихо сказал Аллан.

– Врун! Морлей видел ее, правда, Морлей? Так что ты не только выродок, но и врун.

– Я не врун. Мои родители умерли. А мистер и миссис Аллан усыновили меня.

Квирд издал странный звук, словно рыгнул.

– Ну да, а я китайский император, ты что, не знал, янки?

– Я вызываю тебя на дуэль!

– Ты? Мелкое ничтожество? Будешь со мною драться?

– Нельзя же драться только с детьми джентльменов, – парировал американец. – Как бы ни хотелось.

– А я и есть джентльмен! – заорал Квирд с неподдельным гневом. – У моего папы даже карета имеется!

– Ну держись, коротышка! – встрял Морлей, каркая, как ворон. – Но если мы собираемся устроить дуэль, то все должно быть как положено. – Морлей был старше своего приятеля, нескладный парень лет четырнадцати-пятнадцати. – После уроков ты должен найти себе секунданта, а я буду секундантом у Квирда.

– Так есть же второй мелкий ублюдок! – сказал Квирд. – Тот, которого мы вывешивали за окно. Весело было, а в этот раз будет даже веселее.

Я не мог вмешаться. С незапамятных времен в школах популярны такие «дуэли» на кулаках. Мальчишки подражали взрослым. Заведения, подобные школе мистера Брэнсби, подражали более дорогим частным школам. А там, в свою очередь, подражали благородному искусству бокса, с одной стороны, и дуэли – с другой. Одно дело – вмешаться, когда ночью старшие мальчики издеваются над младшим, но совсем другое – пытаться предотвратить драку, которую устраивали с молчаливого согласия мистера Брэнсби. Признаю, я был удивлен собственной мягкостью: вообще-то, я привык, что мальчишки – злые маленькие зверьки, которые кусают друг друга, как щенки.

После обеда во время уроков в классе ребята перешептывались. Думаю, мальчики постарше с энтузиазмом ухватились за возможность организовать «дуэль». Я поговорил с Дэнси, который, как я и предвидел, посоветовал мне не вмешиваться.

– Они не скажут вам спасибо, Шилд. У мальчишек весьма изощренные представления о морали. Они решат, что вы вмешиваетесь в дело чести.

Но до ужина ничего не произошло. Это было ясно по непроницаемым лицам Аллана и Квирда и по возбужденному шепоту, который носился над длинными столами.

– Думаю, все произойдет после ужина, – заметил Дэнси. – Еще достаточно светло, да и мистер Брэнсби уже уйдет к себе. У них будет больше часа, чтобы хорошенько отмутузить друг друга на сон грядущий.

Я узнал результат поединка только следующим утром. Надо сказать, он не явился для меня неожиданностью. Конечно, случалось, как в известной сказке, что Джек побеждал великана, к всеобщему ликованию, но чрезвычайно редко. Квирд был как минимум на голову выше Аллана и килограммов на десять тяжелее. Утром Квирд и Морлей расхаживали плечом к плечу с гордым видом. А Эдгар Аллан, в свою очередь, щеголял синяками под обоими глазами, разбитой скулой и опухшими губами.

Я поискал и, надо сказать, нашел повод дать Квирду и Морлею дополнительное задание, чтобы им было чем заниматься после вечерней молитвы целую неделю. Порой проще наказать грешников, чем защитить невинных.

Постепенно я понял, что все воспринимали поражение как нечто почетное. Дэнси сообщил мне, что подслушал, как двое учеников старших классов обсуждали поединок за завтраком. Один сказал, что маленького янки хорошенько отдубасили, на что второй заметил, что янки дрался как черт, а Квирду должно быть стыдно, что он задирает такого малявку.

– Видите, эти драки не приносят вреда, – добавил Дэнси. – Ни капли.

12

Следующие несколько дней я не обращал особого внимания на Чарли Франта и юного американца. Разумеется, я видел их и про себя отметил, что, судя по всему, их уже не обижают, по крайней мере не больше, чем любого другого ученика младших классов. Однако я также заметил, что они часто сидят вместе и играют вместе. Как-то раз я случайно услышал, как двое старших мальчишек притворялись, что спутали их, но в шутливой манере, и это позволяло сделать вывод, что внешнее сходство превратилось в повод для удивления и дружеского подшучивания, а не издевательств.

Следующий важный эпизод данной истории имел место в понедельник, 11 октября. Между утренними занятиями, заканчивавшимися в одиннадцать, и обедом двумя часами позже мальчики были более или менее свободны. Они могли играть, писать письма, делать уроки. Кроме того, им было разрешено отпрашиваться на прогулку в деревню.

Правда, прогулки за территорией школы были строго регламентированы, по крайней мере теоретически. Например, мистер Брэнсби распорядился, помимо всего прочего, чтобы мальчики заходили только в определенные лавки, и ни в какие иные. Только старшим мальчикам разрешалось приобретать спиртное, предварительно испросив позволение у мистера Брэнсби. Но они игнорировали это правило, причем в основном безнаказанно, и часто напивались по выходным и праздникам, а некоторые ученики младших классов не замедлили последовать их примеру. Но признаю, я был удивлен, увидев, как Чарли Франт безуспешно пытается спрятать бутылку под шинелью.

Я отправился в деревню за табаком для трубки. На обратном пути я проходил мимо постоялого двора, сдававшего внаем экипажи. Наша встреча была неизбежна. Крадучись, как пара взломщиков, Франт и Аллан осторожно вышли из постоялого двора и оказались прямо передо мною. Я шел слева, а они повернули голову направо, по направлению к школе, – другими словами, туда, откуда ждали неприятностей. Франт практически врезался в меня. Я видел, как его лицо вытянулось от ужаса.

– Что у вас там? – сурово спросил я.

– Ничего, сэр, – ответил Чарли Франт.

– Не морочьте мне голову. Это очень напоминает бутылку. Отдайте ее мне.

Франт передал мне бутылку. Я откупорил пробку и понюхал. Содержимое пахло спиртом и цитрусовыми.

– Ромовый шраб?

Мальчики уставились на меня расширившимися от страха глазами. Ромовый шраб был излюбленным напитком старшеклассников в Мэнор-хаусе, поскольку смесь рома с сахаром и апельсиновым или лимонным соком являлась быстрым, сладким и дешевым шагом к опьянению. Но для десятилетних это пойло было необычным.

– Кто велел вам это купить? – спросил я.

– Никто, сэр, – сказал Франт, разглядывая свои ботинки, и покраснел.

– Хорошо, Аллан, может, у вас с памятью получше?

– Нет, сэр.

– В таком случае я буду вынужден попросить вас зайти ко мне после ужина. – Я сунул бутылку в карман пальто. – Приятного дня.

Я пошел дальше, помахивая тростью и размышляя, кто же из старших послал их за покупками. Придется наказать Аллана и Франта, по крайней мере для проформы. Аллан и Франт вместе со мною повернули за угол, я обернулся и увидел, что к ним сзади подошел какой-то мужчина. Высокий, в синем пальто с металлическими пуговицами.

– Мальчик… – сказал незнакомец, схватив огромной ручищей Чарли за руку и наклонившись, чтобы заглянуть ему в лицо. – Подойди-ка, дай я на тебя посмотрю.

Его лицо было повернуто в другую сторону, но голос показался мне знакомым – хриплый и громкий, несмотря на то что незнакомец говорил шепотом. Должно быть, он заметил меня, но не понял, что я имею какое-то отношение к мальчикам.

– Отпустите меня, – сказал Чарли, пытаясь вырваться.

– Нет, делай, как я говорю, мой мальчик, потому что…

– Отпустите его, сэр, – перебил его Аллан своим высоким голоском. Он взял Чарли за другую руку и попытался оттащить его.

Чарли увидел меня:

– Сэр! Мистер Шилд!

Незнакомец поднял трость. Я не понял, какого из мальчиков он намеревается ударить, но не стал ждать, пока это выяснится, а закричал и побежал к обидчику:

– Хватит, сэр! Оставьте детей в покое!

Он выпустил руку Чарли и замахнулся на меня:

– А вы кто такой, черт побери?

– Их учитель.

Незнакомец наморщил лоб. Его глаза были скрыты за темными очками. Я не понял, признал он меня или нет.

– Черт!

– А ну-ка, идите отсюда, а не то я позову констебля.

Лицо незнакомца изменилось, словно его черты растворились в пятне бесцветной плоти.

– Я не хотел ничего дурного, сэр! Богом клянусь! Разве вам не жаль старого солдата? Я всего лишь надеялся, что эти юные джентльмены подадут старику на бутылку.

Я подавил в себе желание всунуть ему бутылку шраба и вместо этого поднял трость. Незнакомец пробормотал что-то неразборчивое и быстро пошел прочь, сгорбив спину.

Чарли посмотрел на меня глазами, напомнившими мне глаза миссис Франт:

– Благодарю вас, сэр.

– Предлагаю вернуться в школу, пока вы не попали еще в какую-то беду.

Они побежали по лужайке. Я хотел было догнать незнакомца и заговорить с ним, но тот уже скрылся из виду. Я медленно пошел вслед за мальчиками, ломая голову в поисках объяснения и размышляя, требуется ли действительно какое-то объяснение. Это просто старый плут, говорил я себе, пьянчуга, шастающий вокруг постоялого двора в надежде выпить за чужой счет. Без сомнения, он увидел двух мальчиков, выходящих из пивной с бутылкой шраба, и пошел за ними, как охотник за дичью.

Любой на моем месте решил бы, что происшествие самое обычное и в нем нет ничего странного. Но меня кое-что все-таки насторожило. Я не был уверен, но мне показалось, что где-то я видел этого типа раньше. Не тот ли это человек, что заговорил со мною на прошлой неделе возле особняка мистера Аллана на Саутгемптон-роу? Пальто и шляпа были другие, да и акцент тоже, но голос тот же, как и темно-синие стекла очков и спутанная борода, похожая на гнездо птицы.

13

Я малодушно выбросил происшедшее из головы и не стал проводить расследование. После ужина я наказал мальчиков как можно мягче, не нарушая приличий. Оба они после порки поблагодарили меня, как того требовала традиция. Аллан побледнел, но не показывал, что ему больно, лишь охал, когда сыпались удары. Франт беззвучно плакал, но я отвел взгляд, дабы он не узнал, что я видел момент его слабости. Из них двоих он был слабее и всюду следовал за Эдгаром Алланом.

Мистер Брэнсби имел обыкновение перекинуться парой фраз со мною и Дэнси, когда мы заходили к нему перед вечерними молитвами. В тот вечер я воспользовался этой возможностью и при встрече упомянул, что в поселке с Франтом и Алланом заговорил какой-то пьянчуга. Кроме того, добавил, что, к счастью, я оказался рядом и смог разобраться с обидчиком, так что никто не пострадал.

– Говорите, он докучал юному Франту? – Брэнсби торопился, он не любил задерживаться ни до, ни после вечерних молитв, поскольку сразу же после них ужинал. – Что ж, никто не пострадал. Я рад, что вы оказались поблизости.

– Мне кажется, я намедни видел этого бродягу в Лондоне, сэр. Он утверждал, что знаком с отцом Аллана.

– Эти типы везде пытают счастья. Куда только смотрит магистрат, раз всякое отребье шастает по улицам и пристает к добропорядочным людям?

Больше мистер Брэнсби ничего не добавил, но история имела продолжение на следующей неделе. Двадцатого числа Брэнсби распорядился зайти к нему после утренних занятий.

– Садитесь, Шилд, садитесь, – сказал он с необычной учтивостью, взяв понюшку табака и чихнув. – Я получил от миссис Франт письмо, касающееся вас. По-видимому, мастер Чарльз в красках живописал матери ваш разговор с бродягой. Вы просто герой в глазах мальчиков, насколько я понимаю.

Я поклонился, но ничего не сказал.

– Кроме того, завтра четырнадцатая годовщина битвы при Трафальгаре, в честь чего учебный день сокращен.

Мне это было прекрасно известно, как и всем остальным в школе. У мистера Брэнсби имелся кузен, отличившийся на военной службе: он воевал при Трафальгаре и даже лично пожал руку самому адмиралу Нельсону. В результате мистер Брэнсби с большим уважением относился к достижениям Королевского флота.

– Миссис Франт хочет, чтобы мальчик провел полдня с нею в Лондоне. Она приглашает и Аллана. Насколько я понимаю, он тоже вел себя как герой в великом сражении при Сток-Ньюингтоне.

Брэнсби выжидающе посмотрел на меня. Вообще-то, ему не были свойственны ни тонкая ирония, ни юмор, и попытка пошутить показалась мне столь жалкой, что я смог выдавить в ответ лишь слабую улыбку.

– Более того, – продолжил Брэнсби, – миссис Франт хочет, чтобы мальчиков сопровождали вы. Надеюсь, вы не сочтете ее просьбу за труд.

Я снова поклонился и сказал, что меня это совершенно не обременит.

На следующий день после обеда нас ждала карета. Оба, и Чарли Франт, и Эдгар Аллан, пребывали в приподнятом настроении и жаждали поскорее покинуть стены школы.

– Ты заедешь к родителям? – спросил я американца.

– Нет, сэр, их сейчас нет дома.

– Да и вообще они ему не родители, – сообщил Чарли, краснея от волнения, что посвящен в тайну, о которой я, по его мнению, не осведомлен. – Они приемные.

Я взглянул на Эдгара:

– Это правда?

Чарли покраснел еще больше.

– Мне не стоило этого говорить? Ты не против, Эдгар?

– Это не секрет. – Аллан повернулся ко мне. – Да, сэр, мои родители умерли, когда я был совсем малюткой. Мистер и миссис Аллан взяли меня к себе и всегда относились как к родному сыну.

– Уверен, ты отблагодаришь их за доброту, – ответил я и указал на какую-то птицу за окном кареты Франтов. – Это ласточка или стриж?

Да, способ отвлечь внимание весьма грубый, но эффективный. Всю дорогу мы проговорили о других вещах и не возвращались к вопросу об усыновлении Аллана. Когда мы добрались до площади Рассела, я вошел в дом вместе с детьми, чтобы узнать у миссис Франт, когда их забирать. Лумис, дворецкий, попросил меня подняться вместе с мальчиками. Он проводил нас в гостиную. Миссис Франт сидела у окна с книгой в руках. Чарли, без сомнения памятуя о присутствии посторонних, то есть меня и Эдгара, был холоден и сдержан с матерью; он позволял себя обнимать, но на ласку не отвечал. Через мгновение миссис Франт повернулась ко мне и протянула руку.

– Я должна поблагодарить вас, сэр, – сказала она. – Меня дрожь берет при мысли, что могло бы случиться с Чарли, не окажись вы поблизости.

– Не стоит преувеличивать степень опасности для вашего сына, мадам, – сказал я, подумав, что рука у нее мягкая и теплая, словно живая птица.

– Но матери именно так воспринимают опасность, с которой сталкивается их дитя, мистер Шилд. А это, надо полагать, Эдгар Аллан?

Когда она пожимала мальчику руку, Чарли внезапно подал голос:

– Его дедушка был солдатом, мама, как и мой. Возможно, они воевали друг с другом. Его дедушка был генералом в Американской революционной армии.

Миссис Франт вопросительно посмотрела на Эдгара.

– Да, мэм. Он был широко известен среди друзей и соседей как генерал По, но мой приемный отец мистер Аллан сообщил мне, что на самом деле мой дед не имел генеральского чина. Думаю, он был майором.

– А его мама была известной английской актрисой, – продолжил Чарли, хотя, насколько я понял, разговор вызывал у Эдгара некоторое чувство неловкости.

– Какая прелесть! – восхитилась миссис Франт. – Вы происходите из талантливой семьи. А как ее звали?

– Элизабет Арнольд, мадам. Она англичанка, но больше играла в Соединенных Штатах. Там и скончалась.

– Бедняжка. – Миссис Франт сменила тему. – Наверное, вам следует первым делом заглянуть на кухню. Не удивлюсь, если кухарка испекла вам что-нибудь вкусненькое.

Мальчики, стуча каблуками, выбежали из комнаты, обрадовавшись, что избавились от необходимости пребывать в обществе взрослых. Я впервые остался наедине с миссис Франт. Ее платье зашелестело, когда она отошла от окна и села на оттоманку из резного красного дерева. Когда она проходила мимо, воздух вокруг меня колыхнулся, и я уловил запах ее духов. Меня охватило безумное желание упасть перед этой женщиной на колени, обнять ее и спрятать лицо в сладостной мягкости подола ее платья.

– Не хотите ли чая, мистер Шилд? – спросила она.

– Нет, спасибо, мадам. – Я произнес эти слова резковато и поторопился приукрасить отказ ложью. – У меня есть еще несколько неоконченных дел. Когда мне вернуться?

– Я велела подать карету к половине седьмого. Если захотите – приходите пораньше, скажем в шесть: дети будут обедать, и, я полагаю, вы могли бы присоединиться к ним. – Ее бледное лицо озарилось легким румянцем, и она заговорила быстрее: – Я бы пригласила вас отобедать с нами, но мой муж предпочитает садиться за стол в поздний час.

Я поклонился в знак признательности за ее снисхождение и через минуту распрощался. Когда дверь гостиной благополучно закрылась за мною, я потрогал лоб и ощутил на нем капли пота. Сила моего желания привела меня в ужас.

Я медленно спустился по каменным ступеням в прихожую. Лумис ждал меня у подножия лестницы. Когда я приблизился, он деликатно кашлянул.

– Мистер Франт попросил передать, чтобы вы на обратном пути зашли к нему.

Я прошел за дворецким в библиотеку, примыкавшую к прихожей. Лумис постучал в дверь, открыл и доложил обо мне. Мистер Франт сидел за столом, как в прошлую нашу встречу. Однако в этот раз был гораздо гостеприимнее. Франт оторвался от письма, которое читал, и улыбка осветила его бледное лицо.

– Мистер Шилд, рад вас видеть! Садитесь, пожалуйста. Я не задержу вас надолго. – Он сложил письмо и убрал его в ящик стола. – Супруга сообщила мне, что намедни вы оказали нам большую услугу.

– Право, сущий пустяк, – отнекивался я, смущенный тем, как Франты носились с незначительным происшествием.

– Тем не менее я вам премного обязан. Скажите, вы не могли бы рассказать в подробностях, что именно произошло?

Я объяснил, что старшеклассники отправили Франта-младшего и Аллана с поручением – я решил не вдаваться в подробности, какого рода поручение это было, – и, когда они возвращались, к ним подошел какой-то человек. Я добавил, что, к счастью, оказался свидетелем этой сцены.

– А что именно сделал этот человек, мистер Шилд?

– Схватил Чарльза за руку.

– А зачем, если он нищий? Почему он просто не попросил денег?

– Думаю, вполне вероятно, он повредился умом, сэр. Этот тип был пьян. Не знаю, хотел ли он обидеть мальчика либо просто привлечь внимание детей и потребовать денег. Юный Аллан попытался оттащить Чарльза.

– Смелый парень. Насколько я понял, у того бродяги была трость?

– Да, сэр.

– Он угрожал вам?

– Да, сэр, но это не играет роли: во-первых, у меня самого была трость, а во-вторых, даже без нее я бы справился без труда.

– Но сын сказал матери, что тот тип был крупнее вас.

– Верно, сэр, зато я моложе.

Генри Франт отвернулся, чтобы заточить карандаш.

– Вы не могли бы удовлетворить мое любопытство и описать его?

– Намного выше среднего роста. Спутанная борода. На нем были темно-синие очки, синее же пальто с металлическими пуговицами и, если не ошибаюсь, коричневые бриджи. Ах да, еще треуголка и парик. – Я замялся. – И еще, сэр, я не совсем уверен, но мне кажется, что я видел этого человека раньше.

– Святые угодники! Где же?

– На Саутгемптон-роу. В тот день, когда я приехал забрать вашего сына в школу в первый раз. По пути я отвозил Эдгара Аллана к родителям. Рядом с их особняком околачивался этот тип, и, когда я уходил, он спросил меня, здесь ли живут Алланы, и поспешил прочь.

Франт постучал карандашом по зубам.

– Но если он интересуется отпрыском Алланов, то зачем пристал к моему? Бессмыслица какая-то.

– Вовсе нет, сэр. Мальчики чем-то похожи. Кроме того, я заметил, что незнакомец наклонялся вперед, чтобы рассмотреть меня.

– То есть у вас сложилось впечатление, что он, возможно, близорук. Быть может, быть может… Я буду с вами честен, мистер Шилд. У людей вроде меня много врагов. Я банкир, вы понимаете, а банкиры не могут постоянно всем нравиться. Кроме того, существует вероятность, что чей-то извращенный ум задумает похищение ребенка богатых родителей с целью получения выкупа. Происшедшее, возможно, не более чем случайная встреча, обычные происки опустившегося пьяницы. Или же этого типа больше интересует сын Алланов. Но остается и третий вариант – что он вынашивает какой-то замысел, направленный против моего сына или даже против меня.

– Даже по тому немногому, что я видел, сэр, я позволю усомниться, что он сможет воплотить хоть какой-то замысел в жизнь, разве что если замыслит поднять стакан или поднести бутылку ко рту.

Франт разразился резким смехом:

– Я люблю людей, которые называют вещи своими именами, мистер Шилд. Могу я попросить вас не упоминать о нашем разговоре в присутствии моей супруги? Подобные мысли, без сомнения, встревожат ее.

Я кивнул:

– Можете положиться на меня, сэр.

– Очень вам признателен. – Франт взглянул на часы на каминной полке. – И вот еще: чтобы окончательно убедиться, что нам ничто не угрожает, я бы хотел встретиться с тем типом и задать ему пару вопросов. Если когда-нибудь увидите его снова, будьте так любезны, дайте мне знать. А теперь не смею вас больше задерживать, у вас ведь выходной.

Он сердечно пожал мне руку. Через минуту я уже шел к Холборну. Я никак не мог собраться с мыслями. Есть что-то чрезвычайно приятное в том, когда богатые и знатные люди ведут себя с тобой учтиво. Я чувствовал себя молодцом.

Возможно, думал я, идя прогулочным шагом под осенним солнышком, удача повернулась ко мне лицом. Если мистер и миссис Франт станут моими покровителями, мне все окажется по плечу!

14

Но мои планы внезапно изменились, когда я шел по Лонг-Акр к Гонт-корт за шестью шиллингами к миссис Джем, которые она осталась должна за пожитки тетушки Рейнолдс. Я остановился купить бутоньерку, и когда продавщица прицепляла ее к лацкану моего пальто, я почему-то обернулся. И примерно в двадцати пяти ярдах совершенно отчетливо увидел мужчину со спутанной бородой, походившей на птичье гнездо.

Незнакомец словно понял, что я узнал его, и нырнул в темный пролет входа в магазин. Я дал девушке пенни и быстро зашагал обратно. Подозрительный тип выскочил из дверей магазина и, спотыкаясь, побежал по одной из узких улочек, ведущих к Ковент-Гардену.

Без всякой задней мысли я пустился вдогонку. Я действовал под влиянием порыва – без сомнения, отчасти и потому, что мистер Франт хотел побольше выяснить об этом человеке, а я был рад возможности услужить мистеру Франту. Но дело было не только в мистере Франте – я напоминал кошку, охотившуюся за кончиком веревки: я гнался за незнакомцем не потому, что хотел поймать его, а потому, что тот убегал.

Рынок уже закрывался. Мы проталкивались через бурлящий океан человеческих тел и прилавков с овощами. Уши закладывало от грохота: стука колес и копыт по мостовой, полудюжины шарманок, играющих на разные лады, ора людей, ругающихся, перекрикивающих друг друга, расхваливающих свои товары. Несмотря на возраст, вес и плохое здоровье, моя добыча оказалась удивительно проворной. Мы петляли по рынку, незнакомец попытался спрятаться за прилавком с шарманками. Я нашел его, но он заметил мое приближение и снова побежал. Он, словно охотничья собака, перемахнул через повозку с кокосовыми орехами, резко повернул, пронесся мимо церкви и свернул на Генриетта-стрит.

Но на углу гнила куча капустных листьев, которые и стали в прямом смысле слова причиной его краха. Незнакомец поскользнулся и упал. Он тут же попытался подняться на ноги, но подвернул лодыжку и снова упал, чертыхаясь. Я схватил его за плечо. Незнакомец поправил очки и посмотрел на меня. Его лицо было красным от напряжения.

– Я никому не хотел причинить вреда, сэр, – пропыхтел он до смешного гулким голосом. – Господь свидетель, я не хотел ничего плохого.

– Тогда почему вы убежали?

– Испугался, сэр. Я подумал, что вы натравите на меня констеблей.

– Тогда зачем вы за мною следили, начнем с этого?

– Потому что… – Он замолчал. – Не важно. – Его голос стал глубже и звучнее, а речь полилась ритмичным потоком, словно эти слова он говорил уже много раз. – Даю вам слово, сэр, как джентльмен джентльмену, я совершенно ни в чем не виновен. Да, это правда, у меня была полоса неудач, но не по моей вине. Мне не повезло с компаньонами, я злоупотреблял алкоголем и слишком легко верил людям. Но все же…

– Хватит, сэр, – перебил я. – Почему вы следили за мною?

– Отцовские чувства, – сказал он, ударяя себя кулаками в грудь. – От них не так просто отречься. Сердце, что бьется в этой груди, – сердце джентльмена, происходящего из старого и знаменитого ирландского рода.

Теперь он уже стоял на коленях в сточной канаве, а вокруг нас собиралась толпа зевак, дабы насладиться спектаклем.

– Кусок дерьма! – воскликнул горбун из числа зрителей. – А туда же, в благородные лезет!

– И что же, спросите вы, было худшей из моих потерь? – продолжил мой собеседник. – Потеря имения? Насильственное выдворение из родного края? Или горькое осознание того, что мое доброе имя несправедливо опорочено человеком, недостойным даже того, чтобы чистить мой мундир?! Неудачи в делах или утрата – из-за бесконечной зависти окружающих – надежды добиться успеха собственными силами? Или же смерть моей любимой жены? Нет, сэр, это все ужасно, но самым ужасным был другой удар, обрушившийся на меня. – Он поднял лицо к небу. – Господь свидетель, ни одна печаль не сравнима с потерей моих ангелочков, моих любимых деток. У меня было двое сыновей и дочка, им была уготована судьба услаждать меня в зрелости и поддерживать в старости. Но, увы, их у меня отняли. – Он сделал эффектную паузу, чтобы вытереть глаза рукавом пальто.

– Если это пьеса, – заметил один из зевак, – то я бы ни пенни не дал, чтоб посмотреть ее. Такая игра и гроша ломаного не стоит!

– Ты, мерзкий пройдоха! – взревел незнакомец, грозя мальчишке кулаком, а затем снова возвел взор к небу. – Почему, Господи? – вопрошал он. – Почему я обнажаю душу перед чернью?

– Эй-эй, поосторожнее, это кого ты там называл чернью? – спросил чей-то голос.

– Джентльмен не совсем здоров, – заявил я.

– Да он просто пьян.

– Возможно, он немного не в себе, – согласился я, помогая пленнику подняться.

Великан зарыдал.

– Эти парни правы, сэр, – сказал он, навалившись на меня всем телом так, что я с трудом удержался на ногах. – Я не стану отрицать, что в минуты печали я порой находил утешение на дне стакана бренди. – Он приблизил губы к самому моему уху. – И правда, когда вы об этом упомянули, я вспомнил, ведь капля чего-нибудь горячительного – самая эффективная профилактика против осеннего холода, который и сейчас пробирает меня до костей.

Я повел бормочущего пленника по Генриетта-стрит. Толпа зевак рассосалась, поскольку незнакомец перестал интересовать их. На Бедфорд-стрит он затащил меня в таверну, где мы сели в углу друг напротив друга. Мой гость тепло поблагодарил меня за доброту и заказал бренди и воду. Я попросил темного пива. Когда официантка принесла напитки, он поднял бокал и сказал:

– Ваше здоровье, сэр. – Сделал большой глоток и вопросительно взглянул на меня. – Вы не пьете?

– Я сижу и размышляю, нужно ли передать вас в руки полиции? – сказал я. – Очень сожалею, но именно так мне придется поступить, если вы не скажете, почему вы так интересуетесь мною и мальчиками, которых подстерегали в Сток-Ньюингтоне.

– Ах, сударь. – Он широко раскинул руки. Теперь он успокоился, практически расслабился, но его сладкоречивый тон странным образом не соответствовал неопрятной наружности. – Но я же уже объяснил. Вернее, начал объяснять, и тут эта толпа грубиянов перебила меня.

– Я не совсем понял вас.

– Господи, ну разумеется, все из-за мальчика, – нетерпеливо сказал мой собеседник. – Мальчик – мой сын!

15

Я вернулся на площадь Рассела в начале седьмого, так и не забрав шесть шиллингов у миссис Джем. На самом деле благодаря мистеру По я стал еще беднее и заработал легкую головную боль. Дверь открыл лакей по имени Фредерик, с которым я был уже знаком. Я попросил его узнать у хозяина, занят ли он. Через минуту сам мистер Франт спустился по лестнице, вежливо поздоровался со мною и проводил меня в библиотеку.

Он внимательно посмотрел на меня, словно пытался по лицу угадать причину моего прихода.

– Вы узнали, кто тот человек, что напал на Чарльза?

– Да, сэр. Покинув ваш дом, я шел к Лестер-сквер. Оказалось, этот тип шастал поблизости, и он стал следить за мною.

Лицо Франта пошло красными пятнами.

– Но почему? Его интересуете вы?

– Думаю, нет. Я случайно обернулся и увидел его позади. Он попытался убежать, но я погнался за ним.

Франт нетерпеливо махнул рукой, прося не вдаваться в детали.

– Короче говоря, я поймал его и дал ему выпить. Он признался, что является американцем ирландского происхождения, переживающим сложные времена. Его зовут По, Дэвид По. И родные считают его умершим.

– А что ему надо от вас и от мальчиков?

– Предмет его внимания – Эдгар Аллан, сэр, и он надеялся, что я смогу провести его к мальчику сегодня. Он утверждает, что Алланы – приемные родители, что я, кстати, слышал из уст самого Эдгара; на самом деле это его сын. По рассказал мне, что обстоятельства вынудили его оставить жену в Нью-Йорке, вскоре после этого она скончалась в Ричмонде, штат Виргиния, оставив троих детей.

– Допустим, этот тип говорит правду, но что ему нужно от сына? Деньги?

– Вполне вероятно. Хотя, возможно, он действует не только из корыстных побуждений.

Франт снова разразился резким хохотом:

– Но вы ведь не думаете, что он внезапно ощутил весь груз родительской ответственности?

– Нет, но иногда человеком руководят сразу несколько мотивов. Возможно, его мучает любопытство. Или он даже испытывает теплые чувства. Он сказал мне, что хочет просто увидеть мальчика, услышать его голос.

Франт кивнул:

– Еще раз, мистер Шилд, я премного вам обязан. А где проживает этот По? Вы выяснили?

– Он отказался дать мне свой адрес. Сказал, что живет в районе Сент-Джайлс. Как вы знаете, это клубок улочек и закоулков, и он усомнился, что я смогу найти его, даже если он назовет мне точный адрес, но сообщил, что его частенько можно встретить в местной таверне под названием «Фонтан». Он там работает.

– У него хорошая работа?

– Он писарь.

Франт пожал плечами:

– А плату, разумеется, джином берет?

Он помолчал и сделал круг по комнате, а через минуту сказал:

– Вы оказали мне вторую услугу, мистер Шилд. Могу ли я просить вас о третьей?

Я поклонился.

– Я был бы премного благодарен, если бы вы сохранили все происшедшее в тайне. Учитывая все нюансы, дело деликатное. Не столько для вас, сколько для остальных. Я часто сталкиваюсь с мистером Алланом по работе и знаю, что он любит мальчика и относится к нему как к сыну. И появление человека, выдающего себя за родного отца мальчика, стало бы сильнейшим потрясением. Более того, насколько я понял, у миссис Аллан слабое здоровье, и подобный удар просто убьет ее.

– Вы полагаете, мистер По самозванец?

– Не исключено. Какой-то негодяй-американец, возможно прознавший о богатстве мистера Аллана, его щедрости и привязанности к мальчику. Кроме того, нельзя забывать и о мистере Брэнсби, не так ли? Если это дело станет достоянием общественности, то все узнают, что какой-то ирландский бродяга из трущоб вымогал деньги у детей, вверенных заботам мистера Брэнсби. И я не думаю, что это благоприятно скажется на репутации школы. Школа похожа на банк, мистер Шилд: в банке необходимо взаимное доверие между банком и клиентами, в школе – между школой и родителями, оплачивающими счета. А стоит подобного рода сплетням просочиться, как они будут уже на слуху у всех и каждого и, без сомнения, обрастут новыми несуществующими подробностями.

– Что же делать, сэр? – Я прекрасно отдавал себе отчет, и, конечно же, мистер Франт понимал, что мое благополучие в некотором роде связано с благополучием школы, и если прибыли мистера Брэнсби уменьшатся, то он может урезать и размер моего жалованья.

– Насколько я знаю, мой сын очень подружился с Эдгаром Алланом, – продолжил Франт, словно размышляя вслух, как будто я ничего и не говорил. – Принимая все это во внимание, я полагаю, нам следует уговорить soi-disant[10] мистера По… хм… пренебречь своими отцовскими обязанностями. Разумеется, я щедро заплачу ему. – Внезапно лицо Франта озарила обаятельная улыбка. – Мистеру Брэнсби очень повезло с учителями. Если вы когда-либо устанете от преподавания, мистер Шилд, дайте мне знать. Всегда можно найти вакансию для способного и рассудительного молодого человека.

Через двадцать минут мы с мальчиками тряслись в карете, удаляясь от огромного роскошного особняка на площади Рассела. Мальчики весело болтали о том, что они делали и что ели. Я же сидел в своем углу, наслаждаясь приятной мягкостью кожи и легким запахом духов миссис Франт. Признаюсь, в тот день мое мнение о Генри Франте несколько изменилось. Раньше я считал его надменным и неприветливым человеком. А теперь я понял, что он может быть и другим, более любезным. Я погрузился в приятные мечты, в которых мистер Франт, используя собственное влияние, нашел мне синекуру на Уайтхолл или взял меня на службу в банк Уэйвенху в качестве своего секретаря. Чудеса случаются, говорил я себе, так почему бы им не случиться со мною?

16

Я наивно полагал, что поверенный в делах моей тетушки мистер Роуселл внезапно проникся ко мне теплыми чувствами. Несомненным подтверждением тому явилось приглашение на обед.

Он сообщил, что нужно подписать еще какой-то документ касательно тетушкиного имущества. Кроме того, мистер Роуселл поразмыслил над тем, как мне наилучшим образом распорядиться своими сбережениями, и считал, что теперь может дать мне совет – разумеется, если я захочу его выслушать. И миссис Роуселл будет рада, если я отобедаю с ним в любую удобную мне субботу, если, конечно, я не предпочту зайти к мистеру Роуселлу в Линкольнс-инн. Без сомнения, он понимает, что в настоящий момент я не распоряжаюсь своим временем, но мой работодатель наверняка отдает себе отчет в том, что желательно закончить все дела, связанные с имуществом тетушки, как можно скорее.

Роуселлы жили на Нортингтон-стрит, по соседству с Теобальдс-роуд. По субботам мистер Роуселл все утро проводил в Линкольнс-инн, а в пять семейство обедало. Когда я пришел, из кухни на минуту показалась миссис Роуселл с раскрасневшимся лицом, вытирая перепачканные мукой руки о передник. Она была пышечкой, намного моложе супруга. Поздоровавшись, миссис Роуселл извинилась и вернулась на кухню.

Казалось, мистер Роуселл забыл о первоначальной цели моего визита. Он позвал детей, которые торчали на кухне рядом с матерью. Их оказалось четверо, самому младшему было три годика, а самому старшему – девять. Пыхтя от напряжения, мистер Роуселл проводил меня в гостиную на втором этаже, где я, проявив максимум умений, развлекал старших мальчика и девочку картежными и прочими фокусами.

Обед накрыли в зале в передней части дома. Миссис Роуселл не скрывала волнения, но по мере того, как блюда сменяли друг друга, она все больше и больше веселела. После того как мы, атаковав гигантских размеров пудинг, потерпели поражение, скатерть убрали, и миссис Роуселл оставила нас наедине с вином. Когда она обходила стол, супруг откинулся на стуле и, думая, что мне ничего не видно, ущипнул ее за бедро. Миссис Роуселл взвизгнула:

– Что вы делаете, мистер Роуселл? – шлепнула его по руке и выскочила из комнаты.

Мистер Роуселл широко мне улыбнулся:

– Мужчина рожден для женитьбы, мистер Шилд. Польза брака бесценна. У меня есть тост, сэр! Тост! Давайте выпьем за Гименея!

Это был первый из многочисленных тостов. Когда мы прикончили вторую бутылку портвейна, мистер Роуселл развалился на стуле с бокалом в руках, расстегнув пуговицы на рубашке, и пытался вспомнить слова романтической баллады, популярной во времена его юности. Он источал благожелательность. Тем не менее его маленькие голубые глазки порой смотрели на меня очень внимательно, отчего становилось не по себе, и мне пришло в голову, что, возможно, мистер Роуселл не так пьян, как хочет казаться. Но я почти тут же отверг эту идею, поскольку у него не было совершенно никаких причин вводить меня в заблуждение.

Третья бутылка отвлекла Роуселла от музыки, и он с неожиданным красноречием заговорил о деньгах – предмете, который интересовал его абстрактно: в особенности его приводила в восторг способность денег то укрепляться, то слабеть по своему собственному желанию, вне зависимости от тех товаров или услуг, которые теоретически они символизируют. Это замечание наконец позволило мне перевести разговор на причину моего приглашения на обед.

– Вы написали, сэр, что готовы дать мне совет по поводу выгодного вложения наследства.

– Да? Ах да! – Он откинулся на стуле и посмотрел на меня с очень важным видом. – На вашем месте я бы не стал рисковать. Помнится, в начале нашего знакомства вы упомянули, что ваш многоуважаемый работодатель порекомендовал банк Уэйвенху.

– Да, сэр.

– Полагаю, он каким-то образом связан с банком?

– Отец нашего ученика, мистер Генри Франт, – один из совладельцев.

Мистер Роуселл вытер розовый потный лоб салфеткой, измазанной соусом.

– Мистер Франт – самый младший из партнеров, как я знаю, но сейчас он играет главную роль.

– Насколько я понимаю, мистер Уэйвенху не совсем здоров.

– Да, я помню, вы уже упомянули об этом. Все знают, что он умирает. В Сити говорят, что это дело нескольких недель.

Я вспомнил о Софии Франт.

– Мне жаль это слышать, сэр.

– Все обстояло совсем иначе, когда Уэйвенху был молод. Банк основал его отец. Разумеется, в Сити не любят класть свои деньги в банки Вест-Энда. Чем дальше на запад, тем выше прибыли, но и риск тоже. Разумеется, ему чрезвычайно повезло заполучить себе в партнеры Карсуолла. Когда речь идет о долевом участии, без капитала делать нечего. – Роуселл строго посмотрел на меня. – Возможно, Стивен Карсуолл не самый приятный в общении человек, но нельзя отрицать, он богат. И умен. Он продал свои сахарные плантации в девяностые, достаточно своевременно, чтобы выручить хорошие деньги. А ведь многие сочли его сумасшедшим. Но Карсуолл понял, куда ветер дует. Чертовы аболиционисты! Как только налагаешь запрет на торговлю рабами[11], то угроза всей системе лишь вопрос времени. А там уже и экономическая основа Вест-Индии будет подорвана. Но Карсуолл просчитал все на несколько ходов вперед. Вот в чем прелесть банковского дела: все, что нужно, – капитал, не нужно беспокоиться ни о земельных владениях, ни о недвижимости. Деньги-то не отменишь, слава богу. Хотя, может, аболиционисты бы и попробовали. – Роуселл придвинул ко мне портвейн. – Так о чем это я?

– Вы рассказывали, как мистер Карсуолл стал совладельцем банка Уэйвенху, сэр. Он принимал активное участие в делах?

– Нет, бо́льшую часть времени он возлагал всю ответственность на Уэйвенху, по крайней мере все дела, касающиеся Сити. Но за кулисами все может происходить иначе. У Карсуолла много друзей в Америке, особенно в южных штатах, и там у них немало клиентов. Кроме того, они преуспели в Канаде, несмотря на недавнюю войну. – Разумеется, мистер Роуселл имел в виду незавершенную и по большей части ненужную перебранку между Великобританией и Соединенными Штатами[12], а не крупномасштабную Войну за независимость.

Я усмехнулся:

– Наш пострел везде поспел?

– Распределяя риски, увеличиваешь прибыль. Именно Карсуолл привел в банк молодого Франта. Ну, сейчас-то он уже не так молод. Вы с ним знакомы?

– Да, сэр. Я оказал ему небольшую услугу, и он был сама любезность. Джентльмен до мозга костей.

– Его семья переживала не лучшие времена, вот ему и пришлось пойти в торговлю. А что до его любезности, то я слышал совсем другое. Франт – способный человек, в этом я не сомневаюсь, просто… Ваш бокал, сэр! Ваш бокал пуст!

Тяжело дыша, Роуселл наполнил бокал так, что портвейн полился через край. Тут он отвлекся и потерял нить рассказа. Он потягивал портвейн и, нахмурившись, рассматривал отполированное красное дерево столешницы.

– Мистер Карсуолл женат? – спросил я через пару минут.

– Женат? Сейчас нет. Да, мне кажется, он состоял в браке, но его супруга умерла. Но… – Роуселл понизил голос и наклонился ко мне. – Не могу назвать его безутешным вдовцом. Он приобрел репутацию… э-э-э… ну вы понимаете, о чем я. – Роуселл изобразил в воздухе фигуру, похожую на песочные часы, чтобы сделать намек еще прозрачнее. – Он родственник Джорджа Уэйвенху. Вы знали, что они двоюродные братья?

Я покачал головой.

– Мать Стивена Карсуолла приходится сестрой отцу Джорджа. Так что они двоюродные родственники в первом ряду родословной. – Он рассмеялся и снова вытер лоб салфеткой. – А юный Франт оказался очень ловким. Он вошел в дело как человек Карсуолла, а потом взял да и женился на Софии Марпул, племяннице старого Уэйвенху! И стал родственником обоих партнеров. Говорят, по любви, но держу пари, любовь там была только с одной стороны. Мастер Генри считает себя наиболее вероятным преемником, так сказать, наследником престола. Но, как говорится, не стоит делить шкуру неубитого медведя.

Роуселл поднялся, пошатываясь, подошел к двери, с трудом открыл ее и промычал, чтобы слуги принесли еще бутылку.

– Что-то не так? Это касается мистера Карсуолла?

– Да много чего. Во-первых, Карсуолл решил изъять свой капитал из дела. Поселился в деревне, стал джентльменом и не хочет иметь ничего общего с банком. История такова, что старого Уэйвенху просто вынудили, когда понадобилось, найти наличные. Большую сумму. Да и сам Уэйвенху последние несколько лет много болел. Он постепенно передавал все дела в руки Генри Франта. Сити не особо доверяет Франту. И дело не только в том, что он занимался торговлей. Ходят слухи, что он игрок, как и его отец. Именно так Франты в свое время лишились состояния.

Горничная принесла еще одну бутылку. Когда ее открыли, Роуселл снова наполнил наши бокалы и залпом выпил.

– Понимаете ли, все дело в доверии. Любой бизнес основан на доверии, но банковский – особенно. Если те, с кем вы имеете дело, перестанут вас уважать, то, считайте, можно закрывать лавочку. Нет, мой мальчик, вернемся к вашему вопросу. Если хотите сохранить ваши сбережения, то лучше подумайте о консолидированном фонде. – Мистер Роуселл уставился на меня пустым взглядом, а потом наконец заговорил, но медленно, растягивая гласные: – Вы не разбогатеете, но и не обанкротитесь.

Он остановился и заморгал. Рот несколько раз открылся и закрылся, но оттуда не вырвалось ни звука. А потом Роуселл накренился, как вековой дуб, сохраняющий величественную осанку даже среди развалин. Стукнулся головой об стол, опрокинув бокал, и захрапел.

17

Шли недели, и погода становилась все холоднее и холоднее, а дружба между Чарли Франтом и Эдгаром Алланом – крепче и крепче. Как это часто бывает в школе, их дружба отчасти являлась оборонительным союзом, стратегией противостояния миру, полному Квирдов и Морлеев. Несмотря на внешнее сходство, мальчики отличались по характеру. Американец – гордый, не прощающий обид: когда его дразнили, он налетал на мучителей с кулаками. Чарли Франт был более чувствительным, кроме того, у него всегда водились карманные деньги. Если обидеть кого-то из них, то придется иметь дело с гневом Эдгара Аллана, а в гневе он страшен. Но если угодить одному или обоим, то, скорее всего, можно попасть в число избранных, когда Чарли Франт в очередной раз будет угощать друзей в кондитерской.

Что же до меня, то я чувствовал, что школьная жизнь облегает меня, как старое пальто. Но кое-чего мне все-таки не хватало. Признаюсь, в тот период я слишком много времени проводил в мечтаниях. При этом я перестал думать о Фанни, девушке, которая, словно призрак, витала в моих мыслях; все чаще я грезил о мисс Карсуолл и ее кузине миссис Франт. Но у грез есть явное преимущество перед реальностью: ты не обязан быть постоянным.

Ничто не предвещало тех неприятностей, что ждали меня впереди. Однако как-то вечером мистер Брэнсби вызвал нас с Дэнси к себе в кабинет.

– Я получил тревожное письмо от миссис Франт, джентльмены, – сообщил он. – Она пишет, что к ее сыну и юному Аллану снова приставал тот тип. Его наглость переходит все грани разумного!

– Но мы не слышали ни слова о случившемся от мальчиков, сэр, – заметил Дэнси.

Брэнсби покачал головой:

– Он тут же ушел. Ничего ужасного не произошло. Нет, по-видимому, он просто дал им обоим по полсоверена, велел хорошо учиться и убрался восвояси.

– Очень необычно, – сказал Дэнси. – У меня сложилось впечатление, что этот субъект не из тех, у кого карманы набиты золотом.

– Именно. – Мистер Брэнсби нащупал табакерку. – Разумеется, я допросил Франта и Аллана. Но мальчики не смогли прибавить ничего существенного к тому, что уже рассказали миссис Франт, лишь подчеркнули, что на этот раз он вел себя благожелательнее, чем в прошлый. Аллан добавил, что одет этот тип был намного приличнее, чем раньше.

– Можем ли мы заключить из вышесказанного, что у него появились средства и он не влачит более столь нищенское существование?

– Верно. Но понятное дело, миссис Франт возмущена. Ей не нравится сама мысль о том, что ученики нашей школы, в особенности ее сын, могут сталкиваться со всякими странными типами. Я намереваюсь сообщить ученикам, что они должны безотлагательно докладывать обо всех подозрительных незнакомцах в поселке. Более того, мистер Дэнси, я был бы очень признателен, если бы вы предупредили владельцев постоялого двора и торговцев о потенциальной опасности. Вы с мистером Шилдом распространите описание этого человека.

– Думаете, он может появиться снова, сэр?

– Дело не в том, что я думаю, мистер Дэнси, сейчас главное – попытаться развеять страхи миссис Франт.

Дэнси кивнул.

Я мог бы назвать имя незнакомца. Но это был не мой секрет. Кроме того, я счел это жестокостью по отношению к Эдгару Аллану. Пропасть между отцом и сыном была слишком велика, чтобы перепрыгнуть ее одним прыжком, особенно если учесть, что мальчик ничего не знает о своем родном отце и считает, что тот давным-давно умер в Соединенных Штатах. И если Эдгар услышит, что опустившийся пьяница, гуляющий по округе, – Дэвид По, это станет для него настоящим потрясением.

Я сказал:

– Так, значит, вы все-таки не думаете, что он рискнет вернуться, сэр?

– Лично я в этом сомневаюсь. Больше он здесь не покажется.

По крайней мере, здесь мистер Брэнсби не ошибся.

18

Все это время Джордж Уэйвенху медленно умирал в своем роскошном особняке на Альбемарль-стрит. Старик не торопился, находясь на грани между двумя мирами, но к ноябрю в ходе болезни произошел перелом и стало ясно, что конец уж близок. Мистер Брэнсби снова вызвал меня в кабинет, но на этот раз без Дэнси.

– Я получил еще одно письмо от миссис Франт, – сообщил он с легким раздражением. – Вы ведь знаете, что ее дядя, мистер Уэйвенху, очень болен?

– Да, сэр.

– Врачи полагают, что мистер Уэйвенху уже на пороге смерти. Он выразил желание проститься со своим внучатым племянником. Миссис Франт просит вас привезти мальчика в дом мистера Уэйвенху, где собралась вся семья. Кроме того, она просит, чтобы вы остались с мальчиком, пока он там.

Признаюсь, мое сердце затрепетало при мысли, что несколько дней я проживу под одной крышей с Софией Франт.

– Но, сэр, это, безусловно, самым отрицательным образом скажется на занятиях в школе. Миссис Франт не могла бы послать за мальчиком кого-то из слуг?

Брэнсби махнул рукой:

– Хозяйство мистера Уэйвенху в некотором беспорядке. Миссис Франт и няня мальчика заняты исключительно уходом за мистером Уэйвенху. Она не хочет, чтобы мальчик был лишен внимания или захандрил, пока живет в доме ее дядюшки. – Брэнсби взял понюшку табаку и чихнул. – Что касается неудобства, оно до некоторой степени сглаживается готовностью миссис Франт щедро заплатить за то, что вы проведете время в обществе ее сына. Всего лишь день или два.

На миг меня охватила безумная надежда: а что, если миссис Франт пригласила меня ради себя, а не ради сына? Но уже через минуту я понял, насколько эта мысль абсурдна.

– Вы уедете сегодня днем, – сказал Брэнсби. – Хотел бы я, чтобы все сложилось иначе. Рано или поздно мальчику придется учиться рассчитывать лишь на себя.

Когда Чарли Франт услышал, что я собираюсь отвезти его к дяде, его лицо сразу будто постарело. Кожа стала бледной, появились морщинки. Я увидел старика, в которого он когда-нибудь превратится.

– А можно Аллан поедет со мною, сэр? – спросил он.

– Боюсь, нельзя. Но ты должен захватить свои учебники.

Чуть позже мы выехали в город. Чарли пресекал все мои попытки завести разговор, что напомнило мне тот день, когда я вез его обратно в школу после побега. И хотя время еще было не позднее, день стоял пасмурный, дождливый и серый и казалось, что уже вечер. Когда мы свернули от шума и огней суматошной Пикадилли на Альбемарль-стрит, меня первым делом поразила тишина. На мостовой разложили солому, чтобы смягчить стук колес, и заплатили шарманщикам, попрошайкам и уличным торговцам, чтобы те перебрались в другое место.

Мистер Уэйвенху жил в большом особняке рядом с северной оконечностью улицы. В прихожей слуги взяли у нас шляпы и пальто. В комнате справа от входной двери какие-то мужчины говорили на повышенных тонах. На лестнице раздались чьи-то шаги. Я поднял голову и увидел Флору Карсуолл, спускающуюся к нам; ее ножки мелькали на каменных ступенях. Она нагнулась и поцеловала Чарли, уклонившегося от объятий. Флора улыбнулась и протянула руку:

– Мистер Шилд, если не ошибаюсь? Мы мельком виделись возле дома моей кузины на площади Рассела.

Я уверил, что отлично помню нашу встречу, и это было истинной правдой. Она сказала, что отведет Чарли к матери, а я поинтересовался здоровьем мистера Уэйвенху.

– Боюсь, его состояние быстро ухудшается. – Она понизила голос. – Последние два месяца были не совсем удачными, так что в каком-то смысле это счастливое избавление от всех тягот. – Мисс Карсуолл перевела взгляд на Чарли. – Но ничего страшного. Или, правильнее сказать, ничего страшного для стороннего наблюдателя. – Она покраснела, как того требовали приличия. – Господи, папа говорит, что я не умею держать язык за зубами, – боюсь, он прав. Я просто хотела сказать, что сейчас мистер Уэйвенху выглядит как очень усталый человек, который хочет спать. И только.

Я улыбнулся ей и склонил голову в легком поклоне. Она сказала так по доброте душевной. Видеть умирающего зачастую неприятно, особенно ребенку. Звук голосов за закрытой дверью стал громче.

– О боже! – сказала мисс Карсуолл. – Папа и мистер Франт здесь. – Она закусила губу. – Я осталась помочь миссис Франт ухаживать за дядей, а папа заглядывает как минимум раз в день узнать, как наши дела. А теперь мне нужно отвести Чарли к маме и Керридж, а не то они нас потеряют. – Она обратилась к лакею: – Покажите мистеру Шилду его комнату, пожалуйста. Кроме того, им с мастером Чарльзом понадобится помещение для занятий. Миссис Франт уже распорядилась?

– Насколько я понимаю, экономка разожгла камин в старой классной комнате, мисс. А комната мистера Шилда расположена по соседству.

Мы пошли наверх. Мисс Карсуолл увела Чарли. Я смотрел ей вслед, наблюдая, как ее бедра покачиваются под муслиновым платьем. Внезапно я понял, что лакей делает то же самое, и поспешно отвел глаза. Все мужчины, по сути, одинаковы: все мы боимся смерти, а пока мы молоды и здоровы, желаем слиться с женщиной в единое целое.

Мы поднялись еще выше, лакей показал мне сначала мою спальню, притулившуюся под сводом крыши, а потом проводил в длинную классную комнату, расположенную по соседству. В обоих помещениях горели камины – роскошь, к которой я не привык. Лакей учтиво поинтересовался, не хочу ли я перекусить, и я попросил принести мне чая. Он кивнул и удалился, оставив меня греть руки у огня.

Чуть позже на лестнице снова раздались шаги и в дверь постучали. Я обернулся, ожидая увидеть Чарли или слугу, но в комнату вошла миссис Франт. Я поспешно вскочил, от удивления утратив привычную ловкость, и неуклюже согнулся в поклоне.

– Прошу вас, садитесь, мистер Шилд. Спасибо, что приехали. Надеюсь, вы удобно устроились?

Ее щеки пылали, и она прижимала руку к лифу платья, словно бежала по ступеням и у нее закололо в боку. Я сказал, что обо мне позаботились, и спросил, как состояние мистера Уэйвенху.

– Боюсь, он вскоре покинет этот мир.

– Чарли уже видел его?

– Нет, дядюшка спит. Керридж отвела Чарли вниз, чтобы накормить. – Улыбка озарила лицо миссис Франт, но тут же потухла. – Керридж считает своей обязанностью кормить Чарли каждый раз, когда его видит. Он скоро придет. Кстати, если захотите чего-нибудь, позвоните в колокольчик. Я решила, что будет намного удобнее, если вы с Чарли станете трапезничать наверху.

Она подошла к зарешеченному окну, из которого по обе стороны свинцового водосточного желоба был виден тротуар, тянущийся вдоль парапета. Сегодня миссис Франт была одета в серо-лиловое платье – переходная ступень к трауру, в который придется облачиться, как только дядюшка уйдет в мир иной. Из-под чепца выбилась прядь волос, и миссис Франт заправила ее обратно. Ее движения были, как всегда, грациозны – приятно посмотреть.

Она повернулась и цокнула языком, словно рассердилась на саму себя.

– Нужно принести лампу, – сказала она почти с обидой, дергая за шнурок колокольчика. – Уже темнеет, вы не можете сидеть в темноте.

Пока мы ждали слугу, миссис Франт поинтересовалась, как Чарли живется в школе. Я постарался успокоить ее. Ему там намного лучше, чем раньше. Нет, его нельзя назвать чересчур усердным, но он справляется со всеми заданиями. Да, его время от времени порют, как, впрочем, и всех остальных мальчиков, в этом нет ничего из ряда вон выходящего. Что же до его аппетита, то я редко присутствую во время трапез мальчиков, поэтому не могу ничего сказать, но несколько раз видел Чарли выходящим из дверей кондитерской. Что же касается его пищеварения, я, увы, не обладаю информацией.

Миссис Франт вспыхнула и сказала, что я должен извинить ее за слепую материнскую любовь.

Через мгновение лакей принес мне чай и лампу. Сумрак покинул углы комнаты, а вместе с ним исчезла и странная интимность нашей беседы. Но миссис Франт медлила с уходом. Я спросил ее, какого режима мы с Чарли должны придерживаться, пока находимся здесь. Она ответила, что мы могли бы заниматься по утрам, днем гулять, а вечером снова садиться за книги на короткое время.

– Разумеется, возможны изменения. – Она крутила обручальное кольцо на пальце. – Никто не может предсказать, как будут развиваться события. Мистер Шилд, я не…

Она замолчала, услышав шаги на лестнице. В дверь постучали, и вошли миссис Керридж и Чарли.

– Я его видел, – сказал Чарли. – Сначала я решил, что он умер, он лежал не двигаясь, а потом услышал дыхание.

– Дядя проснулся?

– Нет, мадам, – ответила миссис Керридж. – Аптекарь дал мистеру Уэйвенху микстуру, и он крепко спит.

Миссис Франт встала и потрепала сына по волосам:

– Тогда сегодня устроим тебе маленькие каникулы?

– Я пойду посмотрю на кареты, мама.

– Хорошо, но не задерживайся: возможно, дядя проснется и захочет тебя видеть.

Вскоре я остался один в длинной узкой комнате. Я выпил чая и где-то с час читал. Устав сидеть на месте, я решил выйти купить табака.

Я спустился по главной лестнице. Когда до прихожей с мраморным полом оставался всего один пролет, из комнаты внизу вышел, тяжело дыша, старик. Его нельзя было назвать высоким, но он обладал крепким телосложением и был широкоплеч. Густые темные волосы тронула седина, а на толстом лице доминировал большой крючковатый нос. Из одежды мне запомнились темно-синий сюртук и эффектный, но неаккуратно повязанный шейный платок.

– Ха! – воскликнул он при виде меня. – А вы кто такой?

– Меня зовут мистер Шилд, сэр.

– Что, черт побери, еще за мистер Шилд?

– Я привез мастера Чарльза из школы, где служу учителем.

– Гувернер Чарли? – Старик говорил зычным голосом, который, казалось, вылетал из глубин его груди. – А я было подумал, что вы священник, из-за этого вашего черного пальто.

Я улыбнулся и поклонился, посчитав это шуткой.

За спиной старика появился, как всегда, элегантный Генри Франт:

– Мистер Шилд, добрый день!

Я снова поклонился:

– К вашим услугам, сэр.

– Не знаю, почему вы с Софи решили, что мальчику нужен учитель, – проворчал старик. – Держу пари, он в школе получает все необходимые знания. Современные дети и так слишком много знают. Мы воспитываем поколение трусов!

– Ваши взгляды на воспитание молодежи, – заметил мистер Франт, – заслуживают самого основательного изучения.

Мистер Карсуолл взялся за стойку перил, посмотрел на нас через плечо и громко рыгнул. Забавно, что в присутствии этого старика все казались менее значительными, чем обычно. Даже Генри Франт рядом с ним словно уменьшился в размерах. Старик что-то проворчал и, раскачиваясь, как дерево на ветру, стал подниматься по лестнице. Франт кивнул мне и пересек прихожую, устремившись в другую комнату. Я застегнул пальто, взял шляпу и перчатки, вышел и вдохнул влажный ноябрьский воздух.

Альбемарль-стрит – тихое, мрачное место, на которое легла печать смерти. Ноздри наполнил едкий запах угля. Я перешел дорогу, оглянулся и посмотрел на особняк. На мгновение в окне гостиной на втором этаже мелькнуло чье-то лицо. Кто-то стоял перед окном – бесцельно обозревая улицу или наблюдая за мною? – и затем спрятался в комнате.

Я быстро двинулся в сторону Пикадилли, к ее огням и суматохе. Чарли сказал, что хочет посмотреть на кареты, и я знал, куда он отправился. Во время моего длительного выздоровления, когда я жил с тетушкой, я иногда приходил на Пикадилли и наблюдал, как экипажи стремительно подъезжают к знаменитому постоялому двору «Белая лошадь» и отъезжают от него. Половина мальчишек Лондона всех возрастов и сословий мечтала о том же.

Я энергичным шагом вышел на Пикадилли, петляя вдоль улицы и пробираясь через оживленную толпу к табачной лавке. В лавке было полно народу, и только через четверть часа я вышел оттуда с упаковкой сигар.

В нескольких шагах впереди меня, прижавшись друг к другу от холода, под руку шли мужчина и женщина. Мужчина поднял трость и окликнул проезжавшего возницу. Он помог даме сесть в коляску, и мне показалось, что его рука скользнула по груди женщины, хотя не могу сказать, намеренно или случайно. Она, еще не забравшись внутрь, повернулась и шлепнула его по щеке с шутливым упреком. Это была миссис Керридж, а щека, по которой она шлепнула, тоже оказалась знакомого оттенка.

– Брюэр-стрит, – объявил Салютейшн Хармвелл и сел в коляску вслед за миссис Керридж.

Разумеется, ничего подозрительного я в этом не усмотрел, по крайней мере тогда. Вполне обычно видеть белую женщину с хорошо сложенным чернокожим мужчиной. Ходят слухи, что чернокожие обладают определенными преимуществами в том, что касается плотских утех, по сравнению с мужчинами прочих рас. Но признаюсь, я был шокирован и несколько удивлен. Миссис Керридж казалась такой сдержанной, чопорной, старой. Боже, подумал я, да ей ведь не меньше сорока. Но когда она смотрела на Хармвелла из кареты, ее лицо сияло, как у девушки на первом балу.

Я уставился вслед карете, размышляя, что́ эта парочка собирается делать на Брюэр-стрит, и чувствуя странный укол ревности. В этот момент кто-то тронул меня за рукав. Я повернулся, ожидая увидеть рядом с собой Чарли.

– Я всегда говорила, что миссис Керридж темная лошадка, – сказала Флора Карсуолл. – Думаю, кузина отправила ее с поручением на площадь Рассела.

Я приподнял шляпу и поклонился. Горничная в черном плаще вертелась в нескольких шагах от нас, отводя глаза.

– А вы куда собираетесь в такой пасмурный день?

– В «Белую лошадь». – Мне показалось, что джентльмену не пристало признаваться, что он искал табачную лавку. – Думаю, Чарли может быть где-то поблизости.

– Вы его ищете?

– Не совсем. Просто у меня где-то час свободного времени.

– Очень интересно смотреть на отъезжающие экипажи, правда? Вся эта суета и волнение и мысль о том, что можно просто купить билет, сесть в какую-нибудь коляску и уехать куда глаза глядят.

– Я тоже так думаю.

– Большинство людей так думает. Ненавижу это место!

Я на миг уставился на нее. Почему такая девушка, как Флора Карсуолл, ненавидит город, готовый исполнить любой ее каприз? А вслух сказал:

– Тогда надеюсь, что ваше пребывание здесь не продлится долго.

– Все зависит от бедного мистера Уэйвенху. Не подумайте, что мне не нравится Лондон. На самом деле как раз наоборот, я его обожаю – просто я не в восторге от мрачной Альбемарль-стрит и людей, с которыми вынуждена встречаться. – Она улыбнулась мне, и ее настроение изменилось. – Если вы сейчас не заняты, то могу ли я, с вашего позволения, побыть в вашем обществе? Тогда я отослала бы горничную домой, а то у бедняжки целая гора шитья. У меня есть пара дел, но мы с ними быстро управимся.

При всем желании я не смог бы отказаться. Мисс Карсуолл взяла меня под руку, и мы начали пробираться сквозь толпу на Сент-Джеймс. На Пэлл-Мэлл она заглянула на пару минут в «Пэйн и Фосс» и изучила все книжные новинки, но намного больше времени провела в модном магазине месье Хардинга и Хауэлла. Продавцы носились с нею как курица с яйцом. Мисс Карсуолл купила пару перчаток, изучила кружево, только что доставленное из Бельгии, и спросила, как поживает заказанная шляпка. Она даже поинтересовалась у меня, идет ли один из цветов к ее глазам, и приняла во внимание мой вердикт. Флора была чрезвычайно оживлена и чем дальше, тем больше мне нравилась, и я все чаще задумывался, была ли наша встреча случайностью.

По дороге на Пикадилли мы перемолвились лишь парой слов. В какой-то момент мисс Карсуолл поскользнулась на грязи и упала бы, не будь меня рядом. На миг Флора крепко схватила меня за рукав, и я увидел, что она смотрит на меня. Когда мы повернули на Альбемарль-стрит, девушка отдернула руку, и мы шли бок о бок, но не касались друг друга. По мере того как мы приближались к особняку мистера Уэйвенху, она замедляла шаг, несмотря на холод и начавшийся дождь.

– Вы уже познакомились с моим отцом?

– Да… как раз перед уходом.

– Полагаю, вы сочли его несколько бесцеремонным, – заметила она. – Нет, прошу, не отвечайте. Большинство людей думают именно так. Но надеюсь, вы не обижены на отца за его манеры. По темпераменту он холерик, в довершение всего страдает от подагры.

– Не стоит беспокоиться, мисс Карсуолл.

– Он не всегда обходителен.

– Я постараюсь это пережить.

Флора внимательно посмотрела на меня и остановилась:

– Я бы хотела кое-что вам сказать. Нет, не так – я предпочла бы, чтобы вы узнали это от меня, а не от кого-то еще. Я…

– Сэр! Кузина Флора! Подождите!

Мы обернулись в сторону Пикадилли. К нам бежал Чарли. Щеки мальчика горели от бега и холода. Пола пальто была вымазана в грязи. Когда Чарли приблизился, мой нос подсказал мне, что это не грязь, а навоз.

– Сэр, это было так весело! Я сам почистил лошадь. Я дал конюху шесть пенсов, а он сказал, что я просто чудо!

Он взвизгнул от радости. А мы меж тем стояли под самыми окнами дома, где умирал Джордж Уэйвенху. Я посмотрел поверх головы Чарли на мисс Карсуолл. Думаю, каждый из нас ждал, что другой сделает мальчику замечание за то, что он шумит под окнами умирающего. Но вместо этого мы улыбались.

А потом мисс Карсуолл быстрым шагом пошла в дом, оставив меня недоумевать, что же она такое собиралась мне поведать.

19

В мое отсутствие классная комната наполнилась дымом. Никто не помнил, когда в ней последний раз растапливали камин. Оказалось, дымоотвод частично заблокирован. Трубочиста вызвали на следующее утро, а пока что миссис Франт решила, что мы с Чарли должны использовать для занятий библиотеку на первом этаже.

Мы сели за стол, придвинутый поближе к огню. Я велел Чарли перевести двенадцать строк из Овидия. Он очень хотел угодить мне, но не мог сосредоточиться на задании. Мне тоже было сложно сконцентрироваться. Но тут дверь отворилась, и слуга проводил в комнату мистера Ноака. На нем был фрак, простой, но представительный.

– Прошу вас, не отвлекайтесь, – сказал мне мистер Ноак. – Если можно, я посижу здесь и почитаю, пока мистер Франт не освободится.

Слуга удалился. Мистер Ноак подошел к огню и вытянул руки.

– Добрый вечер, сэр, – сказал Чарли. – Мы встречались в доме моего отца несколько недель назад.

– Мастер Чарльз, если не ошибаюсь?

Они пожали друг другу руки. Чарли был воспитанным мальчиком, посему он повернулся ко мне:

– Разрешите представить вам моего… моего учителя мистера Шилда, сэр?

Ноак протянул руку и мне:

– Мне кажется, мы с вами виделись тогда же. Нас не представили, и я рад, что сейчас это упущение восполнено.

Слова были любезными, но речь Ноака отличалась резкостью и отрывистостью, отчего они звучали почти как оскорбление. Я пододвинулся, чтобы он мог погреться у огня. Ноак посмотрел в раскрытую книгу.

– Не люблю Овидия, – сказал он все тем же резким тоном. – Может, он и великий поэт, но я слышал, он вел распущенный образ жизни.

Чарли уставился на Ноака широко раскрытыми глазами.

Я сказал:

– Мы выбираем те отрывки, которые демонстрируют его гениальность, но не останавливаемся на его менее привлекательных качествах.

– И все же я не понимаю, в чем польза от изучения древних языков. Мы живем в мире, где всем правит коммерция.

– Позвольте напомнить, сэр, что латынь – язык естественных наук. Более того, изучение языка и литературы великих цивилизаций – не напрасно потраченные усилия. По крайней мере, это должно тренировать ум.

– Языческих цивилизаций, сэр, – заметил Ноак. – Цивилизаций, переживших свой расцвет более двух тысяч лет назад. Думаю, с тех пор мы все-таки немного продвинулись вперед.

– Но всеми нашими достижениями мы обязаны фундаментальным знаниям.

Мистер Ноак посмотрел на меня, но ничего не сказал. В моем нынешнем положении я вряд ли мог позволить себе сердиться на кого бы то ни было. Но он нес откровенный вздор, и я почувствовал: мой долг – найти какие-то контраргументы, хотя бы ради Чарли. В этот момент дверь отворилась и вошел Генри Франт. Его фрак, почти щегольской, был полной противоположностью спокойному одеянию мистера Ноака. Чарли затаил дыхание. У меня сложилось странное впечатление, что мальчик хотел бы сжаться в комочек.

– Сударь! – воскликнул Франт. – Как я рад вас видеть!

Он устремился к Ноаку, чтобы пожать ему руку, а я собрал наши пожитки и приготовился уходить.

– Вы возобновили знакомство с Чарльзом и мистером Шилдом, как я вижу.

Ноак кивнул:

– Боюсь, я отвлек их от занятий.

– Ну что вы, сэр, – сказал я.

Мистер Ноак продолжил, не обратив на мои слова никакого внимания:

– У нас с мистером Шилдом состоялся интереснейший разговор касательно места классических языков в современном мире.

Франт бросил на меня быстрый взгляд, но воздержался от комментариев.

– Мне очень жаль, что я заставил вас ждать. Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились встретиться здесь.

– Как здоровье мистера Уэйвенху?

Франт развел руками:

– Как и следовало ожидать. Боюсь, он вскоре покинет нас.

– Возможно, лучше будет… – начал Ноак.

– Но я не хотел бы откладывать обед, – быстро сказал Франт. – Мистер Уэйвенху сейчас почивает, и, если я правильно понял его врачей, в ближайшие часы никакого кризиса не ожидается. Он проспит еще несколько часов. Мне сказали, что карета подана.

Ноак задержался у камина.

– Я тут подумал, а не встретимся ли мы здесь с мистером Карсуоллом? Он ведь приходится мистеру Уэйвенху кузеном?

– Да, он приезжал сюда сегодня и, возможно, заглянет снова, – без запинки протараторил Франт. – Но насколько я знаю, сейчас его нет.

– Я имел удовольствие мельком увидеться с ним и его дочерью на днях. Хотя, разумеется, я много о нем слышал.

В дверях Ноак остановился, повернулся и простился со мною и Чарли. Наконец дверь закрылась, и мы снова остались одни. Чарли сел на свое место и взял перо. Румянец и возбуждение, которые я видел на его лице днем, стерлись. Он казался замученным и несчастным. Я сказал себе, что отец должен вызывать у детей не только любовь, но и трепет. Но мистер Франт вел себя так, что Чарли было куда проще бояться его, чем любить.

– Давайте на сегодня закроем учебники, – сказал я. – Не доска ли для игры в триктрак лежит вон там, на столе? Если хотите, мы можем сыграть партию.

Мы сели друг против друга за столом у огня и разложили шашки. Знакомое щелканье шашек и стук игральных костей оказали успокаивающее действие. Чарли увлекся игрой, которую с легкостью выиграл. Я подождал, пока он расставит шашки, чтобы взять реванш, но вместо этого он начал играть с ними, беспорядочно передвигая их по доске.

– Сэр… – вдруг спросил Чарли. – А что значит «побочное дитя»?

– Это ребенок, чьи родители не были женаты.

– Бастард?

– Да. Но иногда люди используют подобные слова без всяких на то оснований, просто желая сделать собеседнику больно. Самое лучшее – не обращать внимания.

Чарли покачал головой:

– Не похоже, сэр. Это сказала миссис Керридж. Я случайно услышал ее разговор с Лумисом…

– Не следует слушать сплетни слуг, – по привычке вставил я.

– Да, сэр, но я не мог не услышать. Они говорили громко, дверь была открыта, а я сидел на кухне у кухарки. Керридж сказала: «Бедняжка, что тут скажешь, побочное дитя». Потом я спросил ее, что это значит, а она ответила, чтобы я не забивал себе голову ерундой. Они говорили о смерти дяди Уэйвенху.

– Она сказала о тебе «побочное дитя»?

– Нет, сэр, не обо мне. О кузине Флоре.

20

Генри Франт ошибся. Пока он обедал в тот вечер в клубе с мистером Ноаком, Джорджу Уэйвенху стало лучше. Старик пришел на короткое время в сознание, хотя и был очень слаб. Он потребовал, чтобы к нему привели всех родственников.

К тому моменту Карсуоллы вернулись и обедали с миссис Франт. Чарли лег спать, а я читал у камина в маленькой гостиной в задней части дома. Миссис Керридж попросила меня разбудить Чарли и привести вниз, когда он оденется. Сама она пойти за Чарли не могла, потому что нужна была в комнате больного. Через несколько минут мы с Чарли спустились на третий этаж и обнаружили миссис Франт, шепотом разговаривающую с врачом на лестничной площадке. Увидев Чарли, она замолчала.

– Любовь моя, дядюшка хочет тебя видеть. Я… он хочет попрощаться.

– Да, мама.

– Ты понимаешь, о чем я, Чарли?

Мальчик кивнул.

– Это совсем не страшно, – твердо сказала она. – Он очень болен. Но нужно понимать, что вскоре он отправится в рай, где снова выздоровеет.

– Да, мама.

Миссис Франт посмотрела на меня. Ее лицо в приглушенном свете казалось очень красивым.

– Мистер Шилд, будьте так добры, подождите тут. Я не думаю, что дядюшка задержит Чарли надолго.

Я ответил легким поклоном.

Они с Чарли вошли в комнату старика. За ними последовал доктор. Меня же оставили наедине с лакеем. Он был одет в ливрею, парик густо припудрен, а икры напоминали пару бревен, обтянутых шелковыми чулками. Лакей тайком рассматривал свое отражение в большом зеркале. Я мерил шагами коридор, притворяясь, что рассматриваю картины, висевшие на стенах, хотя спроси меня через минуту, что там нарисовано, я бы не смог ответить. Откуда-то из глубины дома доносился громкий голос Стивена Карсуолла, звук вибрировал, но не затихал, как шум моря тихой летней ночью. Дверь открылась, и врач подозвал меня к себе.

– Пожалуйста, зайдите на минуту, – пробормотал он, жестом приглашая меня внутрь.

Он прижал палец к губам и на цыпочках повел меня в спальню больного. Комната оказалась большой и богато обставленной в стиле, который, должно быть, считался модным лет тридцать-сорок назад. Стены над декоративными панелями были украшены алыми шелковыми драпировками. Над камином висело огромное зеркало, отчего помещение казалось еще больше. На стенах горели свечи в вычурных подсвечниках. Огромное пламя металось за отполированной стальной решеткой, наполняя комнату мерцающим оранжевым светом. Однако самым примечательным предметом интерьера являлась сама кровать: гигантских размеров, с массивным резным карнизом и пологом из шелка с цветочным орнаментом.

Посреди этого старомодного великолепия и бробдингнегского[13] величия лежал крошечный старичок. Без волос, без зубов, с воскового цвета кожей. Его руки теребили вышитое покрывало. Я не мог оторвать от старика взгляда, словно кровать служила сценой, а он был единственным актером. Странно, ведь он был самым незначительным персонажем в комнате. Вокруг умирающего, помимо доктора и миссис Керридж, стоявших в уголке, в тени, собрались еще четверо. Возле изголовья кровати уселся мистер Карсуолл, некрасиво развалившись на крошечном резном стульчике с позолотой. У его плеча стояла мисс Карсуолл, которая подняла голову, когда я вошел, и одарила меня поспешной улыбкой. Лицом к ним, с другой стороны кровати, в кресле сидела миссис Франт, а Чарли, опершись на один из подлокотников, прислонился к ней.

– Ах, мистер Шилд. – Карсуолл жестом подозвал меня к себе. – Кузен хотел бы добавить кодициль[14]. Он был бы премного благодарен, если бы вы с милейшим доктором засвидетельствовали его подпись.

Когда я вышел к свету, то увидел на постели больного исписанный лист бумаги. Ящик для письменных принадлежностей стоял открытым на прикроватном туалетном столике.

– Мы уже послали за адвокатом, – сказала миссис Франт. – Не стоит ли нам дождаться его прибытия?

– Это займет некоторое время, мадам, – возразил Карсуолл. – А времени может и не быть. Нет никаких сомнений относительно намерений моего кузена. Когда Фишлейк придет, то в случае необходимости мы сможем попросить его подготовить другой кодициль. Но пока что давайте убедимся, что сей должным образом подписан и заверен. Я убежден, что мистер Уэйвенху хотел бы этого, и мистер Франт поймет разумность нашего решения.

– Хорошо, сэр. Мы должны исполнять волю дяди. И спасибо вам. Вы очень добры.

Во время этого разговора старик возлежал на горе вышитых подушек. Он медленно и шумно дышал ртом. Глаза его были полузакрыты.

Карсуолл взял с покрывала лист бумаги:

– Флора, перо!

Мисс Карсуолл поднесла отцу чернильницу и перо. Он обмакнул перо в чернила, поднял правую руку старика и вставил перо между пальцами.

– Давай, Джордж, – проворчал он. – Вот дополнение к завещанию: от тебя требуется только поставить свою подпись здесь.

Карсуолл поднял лист бумаги. Веки Уэйвенху дрогнули. Дыхание стало прерывистым. Две капли чернил упали на расшитое покрывало. Карсуолл направил руку старика к пустому месту под текстом. Медленно, так, что больно было смотреть, Уэйвенху начертал свое имя. После чего перо выскользнуло из высохших пальцев, а сам он упал на подушки, и дыхание вновь обрело равномерность. Перо мазнуло по бумаге, брызнув чернилами, и осталось лежать на покрывале.

– Теперь вы, мистер Шилд, – сказал Карсуолл. – Будьте любезны, сделайте свое дело. Флора, дай ему перо. Нет, стойте, перед тем как поставите свою подпись, напишите, пожалуйста, следующее: «Сим заверяю подлинность подписи мистера Уэйвенху». Затем ваше имя, сэр, полное имя и дату. Девятое ноября одна тысяча восемьсот девятнадцатого года.

Наставляя меня, он сложил верхнюю часть листа так, чтобы я не мог видеть сам текст кодициля, лишь подпись мистера Уэйвенху. Карсуолл передал документ Флоре, которая встала за моей спиной со свечой в руках, чтобы я видел, что делаю. Я написал то, что велел мистер Карсуолл, и подписался. Мы с Флорой стояли близко, однако не касаясь друг друга, но мне показалось, что я ощущаю тепло ее тела.

– Когда закончите, передайте, пожалуйста, документ доктору, – велел Карсуолл.

Я пересек комнату и отдал бумагу. Уэйвенху открыл глаза, посмотрел на меня и нахмурился.

– Кто? – прошептал он.

– Мистер Шилд, учитель Чарли, – успокоила его Флора.

Старик отвел от меня взгляд, повернул голову и увидел Франтов, сидевших с другой стороны у его постели. Он посмотрел на миссис Франт.

– Энн? – спросил он более твердым голосом. – А я думал, ты умерла.

Миссис Франт наклонилась и взяла Уэйвенху за руку:

– Нет, дядюшка, я не Энн, я ее дочь, Софи. Мама уже давно умерла, но, говорят, мы с нею очень похожи.

Он ответил на прикосновение, а не на слова.

– Энн, – сказал Уэйвенху и улыбнулся. – Я рад тебя видеть.

Его веки дернулись, и он задремал. Доктор нацарапал свое имя и передал бумагу мистеру Карсуоллу, который помахал ею в воздухе, пока чернила не высохли, затем сложил и спрятал в свою записную книжку. Никто не просил меня уйти. Думаю, собравшиеся у постели больного забыли о моем существовании. Я сделал несколько шагов назад и встал у стены в тени, рядом с миссис Керридж и доктором. Флора села на кровать подле отца. Миссис Франт взяла со столика молитвенник, вопросительно посмотрела на мистера Карсуолла, и тот кивнул. Она открыла книгу и начала читать отрывок из пятьдесят первого псалма[15]:

– «Вот, Ты возлюбил истину в сердце и внутрь меня явил мне мудрость Твою. Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега. Дай мне услышать радость и веселие, и возрадуются кости, Тобою сокрушенные».

Слушая, я подумал, что все мы заперты между светом и тьмой, жизнью и смертью и единственный звук, имеющий сейчас значение, – это медленное прерывистое дыхание старого Уэйвенху, потрескивание углей в камине и журчание голоса Софии Франт.

Через несколько минут Стивен Карсуолл вытащил часы. Он громко вздохнул, резко встал, отпихнув стул назад так, что ножки со скрежетом проехали по дубовому паркету, при этом Карсуолл пыхтел от напряжения, поскольку ему нелегко было управляться с большим неповоротливым телом. Миссис Франт замолчала, закончив предложение. Карсуолл и не собирался извиниться или кивнуть в знак признательности.

– Спустимся в гостиную? – обратился он к дочери.

– Если не возражаете, я лучше останусь здесь.

Он пожал плечами:

– Как хотите, мисс.

Карсуолл бросил взгляд на тщедушную фигурку, лежащую на кровати, и кивнул. Странный жест: похоже на легкий кивок, каким горничные выражают послушание. Он, тяжело топая, пошел к выходу, и миссис Керридж открыла перед ним дверь. С первого этажа донесся стук в дверь и приглушенный гомон голосов.

– Ах… – сказал Карсуолл, склонив голову набок, внезапно весь во внимании. – Это адвокат, если, конечно, мистер Франт не вернулся пораньше. Если это Фишлейк, я сам с ним поговорю.

– Любовь моя, – сказала миссис Франт Чарли. – Тебе пора спать. Поцелуй дядю перед сном, а потом мистер Шилд отведет тебя наверх. Мы ведь не должны причинять ему лишнее неудобство?

Чарли оторвался от стула, где сидела мать. Я видел в тот момент его лицо, видел, как он собирает всю свою смелость, чтобы сделать что должно. Он наклонился к фигуре, распростертой на кровати, и скользнул губами по бледному лбу. Затем отпрянул и, не дав матери обнять себя, нетвердой походкой двинулся в мою сторону.

Джордж Уэйвенху закашлялся. Флора ахнула, и все мы внезапно повернулись и посмотрели на умирающего. Старик пошевелился и открыл глаза.

– Спокойной ночи, мой мальчик, – сказал он тихо, но четко. – И добрых снов.

21

А мне в ту ночь снился Джордж Уэйвенху, лежавший несколькими этажами ниже. Во сне я снова и снова видел, как он подписывает бумагу, наблюдал, как высушенные желтые пальцы судорожно сжимают перо, при этом ногти вырастают и превращаются в когти, и я не мог понять, почему никто не подстриг их. Проснувшись, я узнал, что старик умер.

Миссис Франт вызвала меня в комнату для завтраков. Ее лицо было бледным, а глаза покраснели от слез, она не смотрела на меня, а обращалась к ведерку с углем. Миссис Франт сообщила, что они с мужем решили, что Чарли стоит остаться с ними на площади Рассела вплоть до похорон мистера Уэйвенху. Затем поблагодарила меня за участие и сказала, что заказала экипаж, который отвезет меня в школу.

После разговора у меня остался какой-то неприятный осадок. Она заставила меня почувствовать себя слугой, кем, в сущности, я и являлся. Я собрал свои немногочисленные пожитки, попрощался с Чарли и отправился в Сток-Ньюингтон.

Шли дни, я пытался сосредоточиться на школьных заботах, но было трудно не думать о Франтах, Карсуоллах и мистере Уэйвенху. Миссис Франт и мисс Карсуолл занимали мои мысли больше, чем нужно. И я никак не мог взять в толк, какое отношение ко всему этому имеют Салютейшн Хармвелл и мистер Ноак. Действительно ли мисс Карсуолл незаконнорожденная дочь своего отца?

Не мог я забыть и о странном поведении мистера Карсуолла. Хотя мистер Уэйвенху определенно подписал документ, который я заверил, и миссис Франт с врачом были совершенно уверены в правильности действий мистера Карсуолла, знал ли сам старик, что он подписывает? Меня терзали нехорошие мысли. Не произошло ничего такого, что можно было бы назвать подозрительным, однако многое возбуждало любопытство и вызывало сомнения.

В довершение к этому, чтобы усугубить ситуацию, из газет и от знакомых мистера Брэнсби, с которыми он состоял в переписке, стало известно, что дурные предчувствия мистера Роуселла в полной мере оправдались. Дела в банке Уэйвенху обстояли очень плохо. Появились сообщения, что, возможно, он закроется и откажется выплачивать деньги вкладчикам. Смерть мистера Уэйвенху подорвала доверие к банку. Я понятия не имел, насколько быстро развиваются события, и осознал это лишь спустя десять дней после возвращения с Альбемарль-стрит. К этому времени тело мистера Уэйвенху уже предали земле и Чарли благополучно вернулся в школу; он носил траур, но в остальном пережитое, кажется, не оставило следа в его душе.

После утренних занятий я отправился в поселок – подобные прогулки вошли в привычку, и я практиковал их каждый день, если не было дождя. Зеленый с золотым экипаж, запряженный парой гнедых, остановился передо мною на Гай-стрит. Стекло опустилось, и оттуда выглянула мисс Карсуолл:

– Мистер Шилд, какая приятная неожиданность!

Я приподнял шляпу и поклонился:

– Мисс Карсуолл, рад встрече! Вы приехали к кузену?

– Да-да, мистер Франт написал мистеру Брэнсби, что мальчик проведет этот вечер в городе. Но я приехала слишком рано, а этого делать не стоило. Школьники ведь живут по расписанию, правда? Я тут подумала, а нельзя ли попросить вас показать мне поселок и окрестности? Уверена, лошадям лучше не останавливаться.

Я ответил, что не обладаю особыми познаниями в области топографии, но буду рад показать окрестности в меру своих сил. Лакей опустил лесенку, и я забрался в экипаж. Флора Карсуолл скользнула в сторону, уступая мне место.

– Очень мило с вашей стороны, мистер Шилд, – сказала она, играя со своим золотистым локоном. – Как удачно, что я вас случайно встретила!

– Случайно? – тихо переспросил я.

Она, как полагается, покраснела.

– Чарли упомянул, что вы часто прогуливаетесь после утренних занятий.

– По крайней мере, я вас встретил действительно случайно, – улыбнулся я. – Как и в тот день, когда мы столкнулись на Пикадилли.

Мисс Карсуолл улыбнулась в ответ, и я понял, что моя догадка попала в точку: в тот день она следила за мною от самой Альбемарль-стрит.

– Думаю, порой нужно подтолкнуть судьбу в нужном направлении, – сказала Флора. – Вы не согласны? И признаюсь, я рада возможности поговорить с вами с глазу на глаз. Вы не могли бы… не могли бы попросить Джона, кучера, отъехать от поселка на пару миль.

Я выполнил ее просьбу.

Мисс Карсуолл откашлялась и продолжила:

– Боюсь, в банке дела обстоят скверно.

– Да, я что-то такое читал в газетах.

– Все даже хуже, чем пишут. Пожалуйста, не говорите об этом ни одной живой душе, но мой отец глубоко потрясен. Он понятия не имел, что существует настолько серьезная причина бить тревогу. Насколько я понимаю, вот-вот наступит срок погашения многих векселей, причем некоторые на очень большую сумму, и в обычных условиях они были бы продлены. Но, увы, кредиторы хотят получить свои деньги немедленно. И чтобы усугубить положение… Мы ведь полагали, да весь свет полагал, что мистер Уэйвенху очень богат. Но когда он скончался, оказалось, что это не так.

– Мне жаль это слышать. Могу я спросить, почему…

– Почему я рассказываю вам все это? Потому что я… я волнуюсь из-за того, что произошло в тот вечер, когда умер мистер Уэйвенху. Мой отец, к сожалению, часто бывает властным. Он привык все делать по-своему. Те, кто знает его, делают на это скидку, но постороннему человеку может показаться… может показаться, что все обстоит иначе, чем на самом деле.

– Я всего лишь заверил подпись, мисс Карсуолл. И все.

– Вы видели, как мистер Уэйвенху подписал документ, не так ли? И вы сами поставили свою подпись сразу после? И вы можете клятвенно утверждать, что никакого давления не оказывалось и мистер Уэйвенху был в твердом уме и знал, что делает?

До сих пор руки мисс Карсуолл были спрятаны в муфту. Когда она заговорила, то разволновалась, высвободила правую ладонь и положила мне на рукав, но тут же, поняв, что делает, охнула и отдернула руку.

– Да, я могу подтвердить это, мисс Карсуолл. Но без сомнения, и все остальные могут подтвердить то же самое. Слова доктора имели бы больший вес, чем мои, да и слова миссис Франт тоже.

– Возможно, мистер Франт оспорит дополнительное распоряжение, – сказала мисс Карсуолл, снова краснея, на этот раз даже сильнее. – Вы ведь знаете, как это бывает между родственниками, – осмелюсь сказать, споры из-за наследства могут породить самый ужасающий хаос.

Я тихо сказал:

– Тот документ… мисс Карсуолл, почему мистер Франт хочет оспорить его?

– Буду честна с вами, мистер Шилд. Кодициль касается имения в Глостере, принадлежавшего, насколько мне известно, бабушке мистера Уэйвенху, то есть общей бабушке мистера Уэйвенху и моего отца, поэтому мистер Уэйвенху был сентиментально привязан к имению, поскольку с ним связаны детские воспоминания. Как я поняла со слов отца, это единственное из его поместий, которое не заложено. А теперь по кодицилю оно переходит ко мне.

– Могу я спросить, а кто получил бы это поместье, если бы мистер Уэйвенху не подписал кодициль?

– Я не совсем уверена. Возможно, моя кузина, миссис Франт, управляла бы им по доверенности в интересах сына. Мистер Уэйвенху оставил еще кое-что и другим наследникам, но по большей части сонаследниками являются миссис Франт и Чарли, а мистер Франт назначен душеприказчиком. У отца с мистером Уэйвенху возник ряд разногласий по вопросам бизнеса, поэтому он не был упомянут в завещании. Но перед самой смертью мистера Уэйвенху папа объяснил ему, что со мною-то он не в ссоре, и дядя так расчувствовался, что пожелал тотчас же составить дополнительное распоряжение.

– А мистер Франт?

– Мистер Франт при этом не присутствовал. Софи время от времени заходила к дяде, но ее мысли были заняты другим. – Мисс Карсуолл помолчала, а потом добавила чуть ли не шепотом: – На самом деле Софи все неправильно поняла. Решила, что кодициль составлен в ее пользу.

Я вспомнил слова, сказанные миссис Франт мистеру Карсуоллу, перед тем как старик подписал документ: «Мы должны исполнять волю дяди. И спасибо вам. Вы очень добры».

Мисс Карсуолл придвинулась ко мне и понизила голос:

– Насколько я понимаю, мистер Франт не верит, что дядюшка был в состоянии принимать подобные решения, и считает, что на самом деле мистер Уэйвенху представления не имел, что именно он подписывает.

Я кивнул, не показав тех чувств, что бушевали у меня в душе. Возможно ли, что миссис Франт обманули, а я явился невольным участником обмана с целью лишить ее наследства? Этим ли объясняется ее холодность по отношению ко мне наутро после смерти мистера Уэйвенху?

– Все бы ничего, – воскликнула мисс Карсуолл, – если бы дядины дела не были в таком плачевном состоянии! Отец считает, что после погашения всех долгов останется едва на оплату счетов. А касательно банка… сейчас вкладчики спешно изымают свои деньги, и отец говорит, что определенно руководству придется объявить о приостановлении платежей и даже, возможно, о своем банкротстве. Боюсь, для Софи это будет ударом.

– И для мистера Франта.

– Если у банка возникли неприятности, – раздраженно возразила мисс Карсуолл, – то в этом отчасти виноват и сам мистер Франт. Поскольку мой отец изъял свой капитал и вышел из партнерства, то бо́льшая часть ответственности за ведение дел легла на мистера Франта.

Экипаж выехал за пределы поселка и теперь медленно тащился по узкой тропке.

Мисс Карсуолл посмотрела на меня:

– Мне нужно в школу. – Ее голос смягчился, стал почти умоляющим. – Не знаю, как сказать вам…

– Сказать что?

– Это просто абсурд. – Она говорила очень быстро. – Во всяком случае, может оказаться, что это и не так. Но говорят, что мистер Франт очень зол на вас.

– С чего бы?

– Якобы он считает, что вам не стоило заверять дядину подпись.

– Якобы? Кто же так говорит?

– Тише, мистер Шилд. Я слышала его разговор с моим отцом и адвокатом на следующее утро после дядиной смерти. Иными словами, я была в соседней комнате, а они не потрудились понизить голос.

– Но почему мистер Франт недоволен тем, что я заверил подпись? Если бы не я, то кто-нибудь другой. Или он зол и на врача тоже?

Мисс Карсуолл не ответила. Она закрыла лицо руками.

– Кроме того, ваш отец так настаивал, что я вряд ли мог отказать ему, – сказал я, вспомнив холодное бледное лицо миссис Франт в комнате для завтраков на Альбемарль-стрит. – Разве были какие-то причины отказаться?

– Знаю, – пробормотала она, украдкой поглядывая на меня сквозь пальцы, защищенные перчаткой. – Знаю. Но ведь мужчины не всегда слушают голос разума.

22

Во вторник, 23 ноября, банк Уэйвенху навсегда закрыл свои двери. В тот же день двое вкладчиков предпочли свести счеты с жизнью, лишь бы не оказаться на грани разорения.

Когда банк лопнул, последствия банкротства расползлись, словно заразный недуг: отцы томились в Маршалси[16] или пускали себе пулю в лоб, матери брали на дом шитье или шли торговать собой, детей забирали из школ, и они становились попрошайками, слуги теряли работу, счета оставались без оплаты, и эта чума распространялась даже за пределы Лондона, действуя на людей, никогда не слышавших ни о банке Уэйвенху, ни о площади Рассела.

– Франт сильно обжегся во время краха табачного рынка, – сказал мне Дэнси, когда мы курили вечером в саду. – Сведения из достоверного источника. Ему пришлось даже обратиться к евреям, чтобы остаться на плаву. Да и слуги попросили расчета. Это всегда верный знак – крысы бегут с тонущего корабля.

В среду еще несколько человек покончили с собой, и, по слухам, в пышный особняк на площади Рассела наведались судебные приставы. Мы с Дэнси стояли у окна и наблюдали, как Чарли Франт ходит рука об руку с Эдгаром Алланом вокруг игровой площадки, выпуская струйки пара в ледяной воздух.

– Разумеется, больше всех мне жаль мальчика. Но вот мой совет: по возможности прекратите всякие отношения с Франтами. Они доведут вас до беды.

Это был благоразумный совет, но я не мог принять его, поскольку именно на следующий день, в четверг, печальная история Франтов и Уэйвенху достигла своего апогея. Первые новости об ужасном событии, происшедшем ночью, мы услышали за завтраком. Молочник рассказал все горничным, и, услышав страшное известие, слуги начали перешептываться, склоняясь друг к другу, как стебли кукурузы в поле на ветру.

– Что-то случилось, – заметил Дэнси, когда мы пили жидкий и горький кофе. – Нечасто увидишь такое оживление в столь ранний час.

После этого к нам украдкой подошел Морлей, а Квирд по привычке вертелся поблизости.

– Прошу вас, сэр, – сказал Морлей Дэнси, переминаясь с ноги на ногу; его лицо раскраснелось от возбуждения. – Произошло кое-что ужасное.

– Тогда я посоветовал бы не говорить мне, что именно, – ответил Дэнси, – а не то расстроитесь еще больше.

– Да нет же, сэр, – вмешался Квирд. – Правда, сэр, вы не понимаете.

Дэнси сердито посмотрел на мальчика.

– Прошу прощения, сэр, – быстро поправился Квирд. – Я не хотел…

– Прошлой ночью кого-то убили, – перебил его Морлей пронзительным от волнения голосом.

– Говорят, голову размозжили, – прошептал Квирд. – И расчленили.

– Это мог быть любой из нас, – сказал Морлей. – Вор мог вломиться в школу и…

– Значит, вор превратился в убийцу? – уточнил Дэнси. – Возможно, Сток-Ньюингтон не такое уж унылое местечко. И где же, по слухам, произошло это захватывающее событие?

– Ну, не в самом Сток-Ньюингтоне, – ответил Морлей. – Где-то по дороге к Лондону. Не в непосредственной близости от школы.

– Да. Я так и знал. Значит, Сток-Ньюингтон остается-таки тихим болотом. Если будут какие-то новости, то я с радостью их выслушаю, а пока что я не намерен тратить оставшиеся свободные минуты на то, чтобы внимать слухам, полученным не из первых рук, а от слуг. Всего доброго!

Морлей и Квирд убрались восвояси. Мы наблюдали, как они выходят из комнаты.

– Фу, какие чудовищно невоспитанные мальчишки, ну и ну! – воскликнул Дэнси.

– Интересно, есть ли хоть капля истины в том, что они слышали?

Дэнси пожал плечами:

– Очень даже вероятно. Без сомнения, мы только об этом и будем говорить несколько недель кряду. Не могу представить ничего более скучного.

И это не было притворством с его стороны. Дэнси мог промолчать и не указать вам на ошибку, но он редко утруждал себя враньем. Он вообще редко утруждал себя, и иногда я спрашивал себя, что бы получилось из Дэнси, если бы он занял более активную жизненную позицию.

Ждать пришлось недолго. Во время утренних занятий в класс заглянул слуга мистера Брэнсби. Своего работодателя я обнаружил в кабинете вместе с невысоким мужчиной в сером костюме, заляпанном грязью. Брэнсби ходил взад-вперед, а его лицо покраснело сильнее обычного.

– Позвольте представить вам мистера Шилда, одного из наших учителей, – сказал он, а потом замолчал, чтобы взять большую понюшку табака. – Мистер Шилд, это мистер Граут, адвокат, выполняющий обязанности секретаря при магистрате. К сожалению, выяснились ужасающие обстоятельства, которые могут бросить тень и на школу.

Лицо мистера Граута можно было расценивать как довесок к его носу, и оно походило на кротовью морду.

– Произошло убийство, мистер Шилд. Тело обнаружил рано утром сторож, на стройплощадке всего лишь в полутора милях отсюда. Возможно, вы опознаете несчастного.

Я в ужасе переводил глаза с мистера Граута на мистера Брэнсби и обратно:

– Но я никогда не был там. Я даже не знал…

– Дело не в месте, – перебил меня секретарь. – А в личности убитого. У нас есть основания полагать, скажем так, что вы были знакомы с убитым.

Брэнсби чихнул.

– А если говорить напрямик, Шилд, то банк Уэйвенху был заинтересован в данном строительстве.

– Банк сам арендует участок или, правильнее будет сказать, арендовал. – Граут наморщил нос. – Вследствие недостатка средств человек, владеющий правом застройки, некий мистер Оуэнс, был вынужден обратиться в банк за несколькими ссудами. К несчастью, выданная банком сумма оказалась недостаточной, чтобы мистер Оуэнс смог погасить свои обязательства. Бедняга повесился несколько месяцев назад в Хартфорде.

Брэнсби покачал головой:

– А несчастный мистер Франт собирался встретиться с его векселедателем. Неудачная идея.

– Мистер Франт мертв? – выпалил я.

– В этом весь вопрос, – сказал Граут. – Сторож считает, что это тело мистера Франта. Но он виделся с мистером Франтом лишь единожды, да и то мельком, кроме того, его и в лучшие времена нельзя было назвать надежным свидетелем. За столь короткий срок я не смог найти в округе никого, кто знал бы мистера Франта. Но насколько я понимаю, его сын учится в школе, вот я и прибыл сюда с целью выяснить, не может ли кто-то опознать труп либо опровергнуть версию о том, что это мистер Франт, в зависимости от обстоятельств. Мистер Брэнсби говорит, что он никогда не видел мистера Франта, а вот вы с ним встречались.

– Да, сэр, несколько раз. Скажите, а что с миссис Франт? Ей сообщили?

Граут покачал головой:

– Это деликатное дело. Никто не захочет говорить леди, что ее муж убит: а вдруг потом окажется, что на самом деле потерпевший – кто-то другой. Мистер Брэнсби сказал, что вы воевали, и не где-то, а в рядах нашей доблестной армии при Ватерлоо. Надеюсь, я пришел к правильному заключению, посчитав, что вид человека, умершего насильственной смертью, испугает вас меньше, чем простого штатского.

Лицо мистера Брэнсби окаменело. Он натянуто улыбнулся мне и кивнул. Я знал, что мне остается лишь исполнить ту миссию, которую он на меня возложил.

Мистер Граут поклонился моему работодателю:

– Мистер Шилд вернется к обеду.

– Хорошо. Чем раньше, тем лучше. – Взгляд мистера Брэнсби замер на мне. – Нам остается только уповать и молиться, чтобы этот несчастный не оказался мистером Франтом.

Через несколько минут мы с Граутом уже неслись в его двуколке. Промчавшись по Черч-стрит, мы повернули на Гай-стрит. Именно на этой дороге, к югу отсюда, я впервые встретил мистера Франта – в сентябре, когда пешком шел в Сток-Ньюингтон, чтобы приступить к своим обязанностям в школе мистера Брэнсби. Я хорошо помнил ту встречу – еще бы не помнить, ведь мистер Франт чуть было не натравил на меня своих слуг, – но сам мистер Франт никогда и виду не подавал, что хоть что-то припоминает. Мне пришло в голову, что теперь, возможно, у меня имеется объяснение тому, что он делал здесь в тот день, а заодно и его плохому настроению: он инспектировал потерпевшее крах капиталовложение.

Двуколка повернула на узкую тропку меж двух изгородей. Пока мы маневрировали по изрезанной колеями замерзшей дорожной грязи, я смотрел поверх изгороди на огороды и покрытые жалкой растительностью пастбища. Граут втиснул двуколку в проход с левой стороны, и мы оказались на просторной площадке. Травы почти не было, лишь груды песка и гравия, кучи кирпичей и больше всего – грязи. Большинство стен было мне по пояс и ниже. Участок выглядел так, словно недавно пострадал от артиллерийской бомбардировки, после чего осталось два ряда руин, разделенные горой песка. Граут остановил двуколку за деревянным сарайчиком. На мгновение мы застыли, глядя на унылый пейзаж.

– Насколько я понимаю, планировалось построить двадцать домов, которые выходили бы окнами в общий сад, – пояснил Граут. – Веллингтон-террас. Мистер Оуэнс сам нарисовал план. Согласно проспекту, лондонцы просто обязаны толпами съезжаться сюда дышать свежим воздухом.

– Теперь понятно, почему он вынужден был повеситься, – заметил я.

– Соглашусь с вами, местечко и впрямь мрачное. Все пошло наперекосяк с самого начала.

Дверь сарая отворилась, оттуда вышел мужчина и приветствовал нас, приподняв шляпу.

– А вот и констебль, – сказал Граут уже громче. – Ну и где он?

– Мы перенесли его внутрь, как вы и сказали.

Граут посмотрел на меня:

– Вы готовы, мистер Шилд? Тогда давайте не будем тянуть.

Мы выпрыгнули из двуколки и пошли за констеблем по потрескавшейся грязи в сарай. Глаза медленно привыкали к полумраку. В углу горела маленькая печка, наполняя воздух тяжелым едким дымом. Около печки калачиком свернулся какой-то человек с глиняной трубкой во рту. В дальней части сарая виднелись очертания двери, положенной на козлы. На ней продолговатым холмом лежало тело. Я вдохнул и почувствовал, что, помимо дыма, в воздухе витают и другие «ароматы»: резкий запах спирта и мрачные миазмы покойницкой.

Граут показал на человека у камина:

– Парня зовут Ортон, Джекоб Ортон.

– Бывший Семьдесят третий батальон пехоты, – заныл Ортон на манер нищего. – У меня есть рекомендации от командира. – Он поднял руку с трубкой, имитируя отдание воинской чести, и в воздухе пролился дождь искр, похожих на метеоры. – Меня называли Святая Простота, – сообщил Ортон. – Это мое имя, сэр, и моя суть.

– Света здесь больше нет? – требовательным голосом осведомился Граут.

– Да уж, мрачный денек, – согласился Ортон, потягивая трубку.

Граут метнул на Ортона сердитый взгляд и схватил его за лацканы:

– Вы уверены, что ничего не слышали этой ночью? Подумайте хорошенько. Ложь будет стоить вам очень дорого.

– Господь свидетель, сэр, я спал так крепко, как младенчик у матери на руках, – засопел Ортон. – Ничего не могу с собой поделать, ваша милость.

– Тебе платят не за то, чтобы ты спал на посту, а за то, чтобы сторожил!

– Пьян как свинья, – сказал констебль. – Вот что он имеет в виду, сэр.

– Я не отрицаю, что выпил немного, чтобы согреться.

– Ага, напился так, что, наступи Судный день, он бы и не заметил, что что-то не так, – перевел констебль. Он кивнул в сторону безмолвной фигуры, лежащей на козлах. – Только посмотришь на него, и сразу ясно, что без шума тут не обошлось, не правда ли, мистер Граут?

Секретарь пропустил вопрос мимо ушей. Он отвернулся и потянул грубый холст, которым было затянуто одно из маленьких окон, прорубленных очень высоко, чтобы в помещение не проникли воры. Холст отлетел, обнажая незастекленный квадрат окна. Бледный зимний свет неохотно проник в крохотную каморку. Ортон тихонько заплакал, словно свет причинял ему боль.

– А ну, кончай! – велел констебль.

– Он пошевелился, – прошептал Ортон. – Богом клянусь! Я видел, как у него рука дрогнула. Господь свидетель.

– Да вы умом тронулись, – сказал Граут. – Принесите фонарь! Почему так мало света? Возможно, нам стоило оставить беднягу лежать где лежал.

– Но там же лисы, да и крыс полным-полно, – заметил Ортон.

Граут жестом велел мне подойти к импровизированному столу. Тело было с головой накрыто серым одеялом, за исключением левой руки.

– О господи! – воскликнул я.

– Вам нужно взять себя в руки, мистер Шилд. Лицо выглядит еще хуже.

Казалось, его голос доносился издалека. Я уставился на остатки руки, наклонился поближе, и констебль поднес фонарь, чтобы полностью ее осветить. Рука представляла собой кровавое месиво из плоти, кожи и отвратительно-белых обломков костей. Я подавил рвотный позыв.

– По-видимому, верхние фаланги указательного пальца отсутствуют, – сказал я тонким, но отчетливым голосом. – Насколько мне известно, у мистера Франта была та же травма.

Граут вздохнул:

– Вы готовы увидеть остальное?

Я молча кивнул, поскольку боялся заговорить и выдать свое волнение.

Констебль поставил лампу на угол двери, встал на цыпочки и, взяв одеяло за два кончика, медленно стянул его с тела. Убитый лежал на спине. Констебль поднял фонарь и поднес его к голове.

Меня передернуло, и я сделал шаг назад. Граут сжал мой локоть. У меня помутилось сознание. На мгновение показалось, что снаружи царит непроглядная тьма, пламя фонаря потухло и день превратился в ночь, внезапно, как в тропиках. Я четко ощущал сильную вонь испражнений и пота, застарелого табака и джина.

– Можно считать, ему повезло, – пропыхтел Ортон рядом со мною. – Я хочу сказать, посмотрите на него, в основном он нетронут. Счастливчик, да? Вы бы видели, что может сделать с человеком пушечное ядро, попавшее в живот! Вот это я называю повреждения! Вот, помнится, у Ватерлоо…

– Попридержите язык, черт возьми! – прошипел я, в глубине души рассердившись, поскольку этот человек, по-видимому, не отсиживался во время битвы под трупом лошади.

– Вы загораживаете свет, Ортон, – сказал Граут неожиданно мягко. – Отодвиньтесь.

Я закрыл глаза и попытался выключить все образы, звуки и запахи, которые старались заполнить темноту вокруг. Это не битва, это всего лишь труп.

– Вы готовы вынести вердикт? – спросил Граут. – Я отдаю себе отчет, что лицо… сильно помято.

Я открыл глаза. На человеке, лежавшем на козлах, отсутствовала шляпа. На одежде и волосах все еще видны лоскуты инея. Ночевать под открытым небом сегодня было холодно. Убитый был одет в длинное серое пальто с пелериной, но не такое, как носят кучера, а скорее имитирующее роскошь, свойственную джентльменам. Под пальто я увидел темно-синий сюртук, светло-коричневые бриджи и тяжелые сапоги для верховой езды. Волосы коротко стриженные, тронутые сединой на висках.

Что же до лица, то оно могло быть чьим угодно и в то же время ничьим. Виден был лишь один глаз – только Богу известно, что случилось со вторым, – и мне показалось, что он светло-серого цвета.

– Он… он очень изменился… – промямлил я, и слова мои были столь же слабы и несостоятельны, как и свет от фонаря. – Но все увиденное соответствует тому, что я помню о мистере Франте: цвет волос, цвет глаз, вернее, глаза, телосложение и рост, насколько я могу судить…

– А костюм?

– Увы, здесь я помочь не могу.

– А еще кольцо. – Граут обошел стол со стороны головы убитого, держась от него как можно дальше. – Оно все еще на другой руке, так что, очевидно, мотивом этого чудовищного деяния послужило не ограбление. Прошу вас, подойдите сюда.

Я подчинился, словно в трансе. Я не мог отвести взгляд от того, что лежало на столе. Пальто, перепачканное грязью. Темное пятно крови, распластавшееся на груди, словно нагрудник. Мне мерещилось, я вижу осколки обнажившихся костей черепа в красном месиве лица.

Казалось, единственный глаз следит за мною.

– Вот, возьмите конницу, – подал голос Ортон из своего темного угла рядом с печкой. – Когда всадники сбились в кучу так плотно, что лошадям некуда ступить, то помочь раненому, который лежит на земле, практически невозможно. Копыта разбивают головы всмятку только так, скажу я вам. Вы бы глазам своим не поверили.

– Замолчи, а? – устало попросил констебль.

– У этого хоть один глаз остался, – продолжил Ортон. – Обычно оба глаза выклевывают вороны, а вы не знали?

Констебль влепил Ортону оплеуху, чтобы тот умолк. Граут опустил фонарь так, чтобы я мог рассмотреть правую руку трупа. Как и левая, она превратилась в кровавую кашу, но на указательном пальце красовалось массивное золотое кольцо с печаткой.

– Мне нужно выйти проветриться, сэр, – сказал я.

Я прошел мимо Граута и констебля и ощупью двинулся на улицу. Секретарь последовал за мною. Я обозревал унылый вид заледеневшей грязи и необожженных кирпичей. Три голубя по тревоге взмыли с голых ветвей дуба, который остался здесь с той поры, когда землю еще не передали в аренду под фантастические проекты, ставшие причиной разорения.

Граут всунул мне в руку фляжку. Я сделал глоток бренди и поперхнулся, ощущая, как тепло потекло вниз, к желудку. Граут подскочил ко мне, хлопая руками, чтобы согреться:

– Ну, сэр? Каков ваш вердикт?

– Мне кажется, это мистер Франт.

– Но вы не уверены?

– Его лицо… сильно повреждено.

– Вы заметили отсутствующий палец.

– Да.

– Это помогает в опознании.

– Верно. – Я замялся, а потом выпалил: – Но кто мог сделать подобное? Жестокость переходит все грани разумного.

Граут пожал плечами. Его взгляд скользнул к ближайшему из недостроенных домов.

– Вы хотите осмотреть место преступления? Ничего тошнотворного – по сравнению с тем, что вы уже видели, просто пустяк.

– Я весь в нетерпении. – Бренди наделило меня ложной смелостью.

Он повел меня по деревянным мосткам, шатко извивающимся в грязи. Дом – одно название. Низкие стены окружали неглубокий подвальный этаж, уходивший где-то на два или три фута под землю. Граут спрыгнул вниз с проворностью воробья, охотящегося за хлебными крошками. Я последовал за ним, чуть было не угодив в свежую лужу мочи. Граут показал тростью в дальний угол. Несмотря на предостережение Граута, смотреть здесь особо было нечего, если не считать подернутых льдом лужиц и небольшого участка земли у кирпичной кладки в углу. Земля здесь казалась темнее, поскольку пропиталась кровью Генри Франта.

– А где следы? – спросил я. – Определенно, после подобной борьбы должны были остаться многочисленные следы.

Граут покачал головой:

– К несчастью, на месте преступления побывало много людей. Кроме того, земля заледенела.

– Когда Ортон сделал страшное открытие?

– Вскоре после рассвета. Ортон проснулся и обнаружил, что, пока он спал, кто-то закрепил клином дверь сарая снаружи. Ему пришлось выползти из окна. Пришел сюда, чтобы облегчиться, и тут наткнулся на труп. – Граут наморщил нос. – Сначала он сбегал за соседским фермером, который явился поглазеть на труп вместе с полудюжиной своих работников. Потом прибыли члены магистрата. Если и были отпечатки ног или другие следы, то непросто будет их отличить от тех, что оставили до или после.

– А где перчатки и шляпа мистера Франта? Как он приехал сюда? И почему в столь поздний час?

– Если бы мы знали ответы на ваши вопросы, мистер Шилд, то, вне сомнения, могли бы и личность убийцы установить. Мы нашли шляпу рядом с телом, а сейчас она в сарае, на ней вышито имя мистера Франта. А перчатки были под трупом.

– Странно, не правда ли, сэр?

– Почему же?

– С чего бы человеку снимать перчатки в такую холодную ночь?

– Все дело в целом представляется сплетением странных и противоречивых обстоятельств. У мистера Франта все вытащили из карманов. Но при этом кольцо осталось на пальце. – Граут потер длинный нос с красным от холода кончиком. – Орудием преступления мог быть молоток или подобный инструмент, – продолжил он, причем слова слетали с его уст с такой скоростью, что я понял: и Граута зрелище трупа на столе не оставило равнодушным. – Хотя, возможно, нападавший использовал кирпич.

Он выкарабкался из подвала, и мы медленно двинулись в сторону сарая.

– Они могли прийти сюда и пешком, – размышлял Граут. – Но скорее всего, приехали верхом или в экипаже. И кто-то видел их по дороге.

– Иногда банкроты идут на отчаянные поступки, и есть вероятность, что один из тех, кто пострадал по вине мистера Франта, тронулся рассудком и задумался о мести.

Граут смерил меня долгим взглядом:

– Или преступление может быть делом рук ревнивого любовника. Или сумасшедшего.

Мне больше нечего было делать на Веллингтон-террас. Пока мистер Граут вез меня обратно в школу, я молча сидел за его спиной, мне было не до разговоров. Мы передавали друг другу фляжку, и когда подъехали к воротам школы Мэнор-хаус, она опустела.

Я сказал:

– Могу ли я сообщить мистеру Брэнсби о случившемся?

Граут пожал плечами:

– Он или уже знает, или же догадывается о том, что мы с вами могли бы ему рассказать. А через пару часов о происшествии будет осведомлена вся округа.

– Но как быть с мальчиком? Сыном мистера Франта?

– Ах да! Мистер Брэнсби волен поступать по своему усмотрению. – Его нос качнулся в мою сторону. – Я не знаю, против кого магистрат возбудит дело, а если бы и знал, то мне не пристало сообщать вам. Однако состоится дознание, и, возможно, вас попросят поприсутствовать. Но… – Он развел руками. – Будет много сплетен. Это все, что я знаю.

23

Вечером того ужасного дня, когда ученики легли спать, мы с Дэнси спустились в сад выкурить по трубке. Мы расхаживали взад-вперед, закутавшись в пальто. Вскоре после моего возвращения мистер Брэнсби вызвал к себе Чарли Франта. С тех пор мы не видели мальчика. Эдгару Аллану передали просьбу собрать пожитки своего друга и перенести на половину мистера Брэнсби.

– Говорят, сегодня уже кого-то арестовали, – тихо сказал Дэнси.

– Кого?

– Не знаю.

Я наклонил голову:

– Но зачем убийце обезображивать тело?

– Когда человек мстит, он теряет разум. Если, конечно, это была месть.

– Да, но руки?

– В арабских странах ворам отрубают руки. У нас тоже практиковалось нечто подобное. Раздробление кисти, как вы описываете, может быть иным вариантом того же наказания. Вероятно, убийца мистера Франта полагал, что его жертва – вор.

Наши трубки шипели и булькали. Мы дошли до конца сада, развернулись и пару минут стояли под тенью деревьев, глядя на дом.

Дэнси вздохнул:

– Как бы то ни было, это происшествие наделает много шума. Не сочтите за наглость, если я дам вам дружеский совет. Помалкивайте о своем знакомстве с Франтами.

– Благодарю за участие, но почему вы так считаете?

– Да я и сам не знаю. Франты – важные шишки, и, как говорится, когда большое дерево падает, то оно подминает под себя и маленькие. – Он сделал затяжку. – Очень жаль, что именно вас привлекли к опознанию. Вам вообще не следовало ввязываться в это дело.

Я пожал плечами, безуспешно пытаясь выкинуть из головы окровавленный труп, который видел утром.

– Пойдемте внутрь? Холодает.

– Как скажете.

Мне показалось, что в голосе Дэнси прозвучали нотки сожаления. Мы медленно двинулись к дому, – медленно, поскольку Дэнси тащился позади меня. Луна сияла ярко, и под ногами хрустела посеребренная инеем трава. Впереди возвышался дом, и луна полностью освещала фасад.

Дэнси положил мне руку на плечо:

– Том… могу я вас так называть? Прошу вас, зовите меня Нед. Я не хотел бы…

– Тише! – перебил его я. – Посмотрите – кто-то следит за нами. Видите? Третье окно на чердаке слева.

Это было окно комнаты, в которой жили Морлей, Квирд и Чарли Франт. Мы ускорили шаг и через мгновение вошли в дом.

– Лунный свет порой причудливо отражается от стекол.

Я покачал головой:

– Я видел чье-то лицо. Буквально на мгновение.

В ту ночь мне не снились сны, хотя я и боялся, что после увиденного в каморке Джекоба Ортона ко мне вернется кошмар, в котором я наблюдаю кровавую бойню.

В часы же бодрствования школа сама по себе действовала лучше любого лекарства. Следующие несколько дней наша жизнь текла безмятежно, и казалось, ничего не изменилось. Тем не менее до нас по-прежнему доходили новости из внешнего мира. Арестованный оказался братом строителя, мистера Оуэнса, покончившего с собой. Поговаривали, что он подвержен приступам неконтролируемого гнева, и несколько свидетелей, пользующихся хорошей репутацией, слышали, как он угрожал Генри Франту, которого считал ответственным за уход брата из жизни. Подозреваемый был очень жесток и чуть не убил соседа, когда заподозрил беднягу в нежных чувствах к своей жене. Но на следующий день магистрат постановил отпустить арестованного на свободу. Стало известно, что ночь, когда было совершено убийство, он провел в доме своего дядюшки, напился там и его уложили в одну кровать с двоюродным братом, так что родственники могли подтвердить его алиби.

Расследование продолжалось. К моему величайшему облегчению и к облегчению мистера Брэнсби, меня не вызывали давать показания. У личного секретаря мистера Франта по фамилии Арндаль, прослужившего у Франта добрых двадцать лет, не возникло никаких сомнений, что тело принадлежит его хозяину. Жюри присяжных вынесло вердикт: убийство совершено неустановленным лицом или лицами.

Несмотря на ужасную смерть, мало кто расстроился по этому поводу или выразил сочувствие его вдове. Когда появилась информация о крахе банка Уэйвенху и причинах этого краха, газеты поспешили уличить Генри Франта.

Размер хищений не был доподлинно известен, но я слышал о суммах от двухсот тысяч до полумиллиона фунтов. Многие клиенты, уверенные в добром имени банка, назначили мистера Уэйвенху и мистера Франта доверительными собственниками своего имущества. В этой роли Франт вложил несколько сот тысяч фунтов в трехпроцентные консоли[17]. В последние три года он подделывал доверенности, позволявшие ему продавать эти ценные бумаги. Мистер Уэйвенху подписывал все документы, которые ему подкладывали, хотя вряд ли осознавал их значимость. Во всех случаях подпись третьего партнера, еще одного доверительного собственника, подделывалась, как и подписи нескольких заверителей. Вырученные от продажи консолей деньги мистер Франт присваивал, поддерживая достаточный капитал для выплаты дивидендов клиентам банка, тем самым не допуская возникновения подозрений.

Арндаль, секретарь мистера Франта, клялся и божился, что ничего не знал об этих махинациях. Дэнси считал, что он избежал судебного преследования, поскольку сотрудничал с властями. Арндаль подтвердил, что положение банка серьезно пошатнулось, когда мистер Карсуолл изъял свой капитал. Кроме того, он засвидетельствовал, что банк предоставлял многочисленные ссуды под спекулятивные постройки, была придумана система скидок и Франту пришлось и далее идти на уступки, предоставлять более выгодные условия данным клиентам для того, чтобы защитить предыдущие вложения в должников. Вдобавок по-прежнему ходили слухи, что Франт – игрок и что он проиграл огромные суммы в карты и кости в игральных домах.

– Кто бы ни убил его, он оказал палачу услугу, – заметил Дэнси. – Если бы Франт остался жив, то сейчас его судили бы за подделку документов и отправили бы на виселицу.

В то время было много предположений и о том, участвовала ли миссис Франт в махинациях мужа. Некоторые считали ее виновной: ведь она жена одного из партнеров и племянница другого. Но не все соглашались с этим.

– Мужчины не обсуждают свои дела с женами, – доказывал свою точку зрения Дэнси. – Нет, она виновата лишь потому, что ее имя ассоциируется с именем мужа. Обществу нужен живой козел отпущения, если это возможно.

Но хуже всего то, что за миссис Франт никто не заступался. Мистер Карсуолл приютил ее в своем доме, но не высказывался ни по этому вопросу, ни по какому иному. Говорили, что миссис Франт страдает от лихорадки и у нее помутилось сознание из-за двойной трагедии: убийства мужа и разоблачения его преступлений.

Что же до Чарли, то он, спотыкаясь, бродил по школе словно во сне. Я удивился, что мистер Карсуолл не забрал его от нас. Мальчишки – непредсказуемые существа. Я ожидал, что одноклассники загрызут Чарли, заставят страдать за грехи отца. Но вместо этого большинство оставило его в покое. На самом деле когда они не игнорировали Чарли, то относились к нему с грубоватой добротой. Он казался больным, и ребята обращались с мальчиком так, словно он и впрямь был болен. Эдгар Аллан почти всегда находился рядом. Маленький американец проявлял заботу и чуткость, необычные для столь юного создания.

Однако чуткость не была присуща ни Квирду, ни Морлею. Как и простая порядочность. Как-то раз я увидел, что они дерутся с Алланом и Франтом в углу классной комнаты. Морлей и Квирд были настолько старше и тяжелее, что назвать это дракой язык не поворачивался, скорее уж это было избиение. На сей раз я вмешался. Я высек Морлея и Квирда на месте и велел им дождаться меня вечером, чтобы выпороть их еще раз.

– Вы уверены, что хотите это сделать, сэр? – тихо спросил Морлей, когда они с Квирдом явились ко мне в назначенный час.

– Я выпорю вас еще сильнее, если вы не сотрете эту наглую ухмылку с лица.

– Только вот учтите, сэр, что я с Квирдом случайно видел вас вечером.

– Правильно говорить «мы с Квирдом», при этом глагол ставится во множественном числе. «Мы с Квирдом видели».

– Ага, как вы курили под деревьями.

– Ну, пеняйте на себя, шпионы чертовы! – рявкнул я, кипя от ярости. – И почему, скажи на милость, вы не спали?

Морлей имел наглость пропустить мой вопрос мимо ушей.

– Мы много раз вас видели, сэр.

Я внимательно посмотрел на Морлея, и мой гнев пошел на убыль. Когда имеете дело с мальчишками, то время от времени полезно демонстрировать свою злость, но необузданные страсти достойны сожаления.

– Нагнитесь, – велел я.

Морлей не шелохнулся.

– Возможно, сэр, мой долг – сообщить мистеру Брэнсби. Мы обязаны внимать голосу совести. А ведь мистер Брэнсби терпеть не может…

– Можете докладывать мистеру Брэнсби все что угодно, – сказал я. – Но для начала наклонитесь, и я выпорю вас так, как никто не порол раньше.

Ухмылка сползла с круглого злого лица Морлея.

– Очень неразумно с вашей стороны, сэр, если можно так выразиться.

Морлей говорил неторопливо, но в конце перешел на визг, когда я ударил его тыльной стороной ладони по губам. Он попытался возразить, но я схватил его за горло, резко развернул и швырнул на табурет, служивший для наказаний. Он не шевелился. Я задрал фалды сюртука и выпорол Морлея. Теперь в моих действиях отсутствовала злость, я был холоден и собран. Нельзя позволять мальчишке разговаривать таким надменным тоном. Когда я закончил, Морлей с трудом мог двигаться, и Квирду практически пришлось тащить его.

Хотя Морлей вполне заслужил порку, я был потрясен происшедшим. Раньше я никогда не наказывал мальчиков с подобной жестокостью и не давал воли чувствам. Неужели убийство Генри Франта повлияло на меня самым неожиданным образом?

Но еще меньше я предполагал, что Морлей знал Дэнси лучше меня и его слова означали совершенно иное, нежели я думал.

Через девять дней после убийства, в субботу, 4 декабря, меня вызвали в кабинет мистера Брэнсби. Он был не один. За столом в кресле неловко развалился мистер Карсуолл, а его дочь скромно присела на краешек дивана перед камином.

Когда я вошел, Карсуолл взглянул на меня из-под косматых бровей, а потом посмотрел на карманные часы.

– Поторопитесь, – сказал он, – а не то мы не успеем вернуться в Лондон засветло.

Я в удивлении переводил взгляд с мистера Карсуолла на мистера Брэнсби и обратно.

– Вы будете сопровождать Чарли Франта в особняк мистера Карсуолла, – объяснил мистер Брэнсби. – Похороны его отца состоятся в понедельник.

24

– Я незаконнорожденная, – призналась мне мисс Карсуолл в понедельник, после похорон мистера Франта.

Я был настолько потрясен сим нарушением приличий, что даже не нашелся, что ответить. Я посмотрел на дверь, испугавшись, что она может быть открыта и слова мисс Карсуолл кто-то подслушал. Мы с мисс Карсуолл сидели одни в гостиной в доме ее отца на Маргарет-стрит. Чарли побежал наверх за книгой.

Взгляд карих глаз Флоры застыл на мне.

– Давайте называть вещи своими именами. Именно это я хотела сказать вам тогда, на Альбемарль-стрит, когда нас прервал Чарли.

– Это не имеет значения, – промямлил я, чувствуя, что нужно что-то сказать.

Она топнула ножкой:

– Если бы вы были незаконнорожденным, то поняли бы, как глупо прозвучали сейчас ваши слова.

– Прошу простить меня. Я неправильно выразился. Я не хотел сказать, что это не имеет значения для вас или вообще. Просто… просто это не имеет значения для меня.

– Вы знали, сэр, признайтесь. Кто-то рассказал вам.

Мисс Карсуолл несколько секунд мерила меня взглядом. У нее была светлая прозрачная кожа, как часто бывает у рыжеволосых, и когда мисс Карсуолл сердилась, то выглядела очаровательно.

– Папа предпочитает не афишировать обстоятельства моего рождения, – продолжила она после минутной паузы. – Что само по себе вызывает у меня некоторое чувство неловкости. Ведь это может привести к ситуациям… как бы получше выразиться… когда люди попытаются втереться ко мне в доверие обманным путем.

– Не беспокойтесь на мой счет, мисс Карсуолл, – сказал я.

Она изучала носки своих очаровательных туфелек.

– Насколько я понимаю, моя мать была дочерью уважаемого фермера. Я не знала ее, она умерла, когда мне не исполнилось и года.

– Мне очень жаль.

– Не стоит. В возрасте шести лет отец отправил меня в пансион при семинарии в Бате. Я доучилась там до пятнадцати, а после поселилась у своей кузины миссис Франт. Тогда папа и мистер Франт еще были дружны. Мистер Франт жил в Америке в связи с делами банка, поэтому мы остались втроем: миссис Франт, маленький Чарли и я. Я хотела бы…

– Чего вы хотели бы?

– Хотела бы остаться с ними навсегда. Но жена отца умерла, и ничто более не мешало мне жить в его доме. Они с мистером Франтом повздорили, и я вынуждена была покинуть особняк на площади Рассела. Так я очутилась здесь. – Теперь мисс Карсуолл говорила отрывисто, словно слова вылетали из некоего тайника в глубине ее души. – Наподобие компаньонки. Или экономки. Или дочери. Или… даже не знаю кого. Все вместе и ничто из этого в отдельности. Когда отец приглашает своих друзей, они не знают, кто я. Я и сама не понимаю, кто я. – Она замолчала и присела на небольшой диванчик у камина. Грудь ее взволнованно вздымалась и опускалась.

– Я польщен тем, что вы сделали меня поверенным вашей тайны.

Она вскинула голову:

– Я рада, что все закончилось. Похороны на меня тоску нагоняют. Никто не пришел. Никто, кроме того джентльмена из Америки. Вы бы и не подумали сейчас, что при жизни Генри Франта многие люди с гордостью именовали его своим другом.

– Джентльмен из Америки?

– Мистер Ноак. Кажется, он знал мистера Франта, а нас с папой с ним познакомил несколько недель назад мистер Раш, американский посланник.

– Да, мы с ним встречались. Я имею в виду мистера Ноака.

Она нахмурилась:

– Когда?

– Однажды он при мне заезжал в особняк на площади Рассела по прибытии из Америки. А позднее я видел его на Альбемарль-стрит – в тот вечер, когда скончался мистер Уэйвенху.

– Но почему он пришел на похороны? По всей видимости, они с мистером Франтом не были близки, а преступления мистера Франта даже старых друзей превратили в посторонних.

– Я не знаю. – Я посмотрел ей в лицо. – А почему вы не спросите его сами?

Она покачала головой:

– Мы едва знакомы. Да, нас представили друг другу, но мы даже словом не обмолвились. И вообще, с чего он станет тратить время на пустую болтовню с девушкой?

Я не ответил, поскольку ответ не был нужен, по крайней мере словесный. Вопрос повис в воздухе, и мисс Карсуолл залилась румянцем. Наши глаза встретились, и мы улыбнулись друг другу. Флора никогда не была красавицей, но, когда она улыбалась, у собеседника трепетало сердце.

– Бедная милая Софи, то есть миссис Франт, – внезапно сказала мисс Карсуолл, вероятно пожелав сменить тему. – Знаете, у нее ничего, совершенно ничего не осталось. Мистер Франт даже все ее драгоценности забрал. Кузина и так бо́льшую часть украшений отдала ему сама, но в тот последний день мистер Франт взломал туалетный столик и взял оставшиеся – те, что были ей особенно дороги, – она надеялась сохранить их.

– Украшения не нашли?

– Нет. Полагают, их забрал убийца. Но все же Софи не одинока, мистер Шилд… пока я рядом. Я люблю ее как старшую сестру. Мой дом будет ее домом, сколько того потребуют обстоятельства.

На лестнице раздались чьи-то быстрые шаги. Мисс Карсуолл метнула взгляд в мою сторону, словно оценивала эффект своего благочестивого отношения к кузине, а потом отвернулась к рабочему столику и при свете свечи начала продевать нитку в иголку.

В комнату влетел Чарли, но тут же перешел на размеренный шаг, каким пристало ходить мальчикам, только что похоронившим отца. Он носил строгий траур, но в моменты, когда оставался без присмотра, выражение лица изобличало его во лжи, в том, что он не испытывает горя, которое проявляет. Я считал, что Чарли глубоко потрясен убийством мистера Франта – а как иначе? – но мне не казалось, что он скорбит по отцу. Чарли сел у камина. Мисс Карсуолл взяла вышивание. А я открыл томик Боэция «Утешение философией».

Время от времени шелестели страницы либо двигалась рука с иголкой, но не думаю, что кто-то из нас сосредоточился на своем занятии. В тот день было очень зябко, и я все еще ощущал, что холод пробирает до костей. Мрачное событие повлияло на всех по-разному. Панихида проходила в церкви Святого Великомученика Георгия, неподалеку от площади Рассела, после чего тело Генри Франта было предано земле на кладбище к северу от лондонского Приюта. Где-то наверху лежала миссис Франт, за которой ухаживала миссис Керридж. Вдова настояла на том, чтобы пойти на похороны мужа, и это вызвало новый приступ лихорадки.

По просьбе миссис Франт Чарли забрали из школы до конца семестра, а меня наняли, чтобы я обучал его и обеспечивал ему мужскую компанию. Мисс Карсуолл проговорилась, что сначала мистер Карсуолл воспротивился этому плану, но с миссис Франт случился припадок, и врачи всерьез опасались за ее жизнь.

Мы сидели молча, притворяясь, что заняты делом, а сами тем временем погрузились в размышления и ждали, когда лакей принесет поднос с чаем. Но моя жажда так и осталась неутоленной: явившийся слуга велел мне зайти к мистеру Карсуоллу.

Я спустился. Особняк располагался к востоку от площади Кавендиша, он оказался меньше и скромнее, чем я ожидал увидеть, учитывая благосостояние мистера Карсуолла. Я нашел хозяина дома в кабинете этажом ниже. Он сидел в кресле перед огромным камином с сигарой в руке.

– Шилд, быстро закройте за собой дверь, ладно? Чертовски холодно. У меня от похорон всегда озноб по коже. Встаньте там, на свету, чтобы я вас видел. – Он смерил меня взглядом. – Чарли говорит, что вы бывший солдат. Один из героев битвы при Ватерлоо.

– Да, я определенно был там.

Он залился резким смехом, то открывая, то захлопывая рот, словно ловил муху.

– Никогда не понимал, зачем становиться в очередь за смертью, да еще и самому. Но допускаю, что для страны полезно, если кто-то из юнцов станет думать иначе. – Он взял стакан со столика, стоявшего рядом, и отхлебнул. – А еще говорят, что вы видели тело Генри Франта.

– Да, сэр.

– Прямо на месте преступления, да? На Веллингтон-террас? Плохая идея, если можно так выразиться. Окончить свои дни в темном мрачном погребе.

– У этого погреба не было крыши, он находился под открытым небом. Стены дома возвышались над землей всего на каких-то пару футов. Кроме того, я видел лишь место, где убили мистера Франта, а само тело к моему приходу перенесли. Оно лежало в сарае по соседству.

– Ох… – Карсуолл громко откашлялся. – Этого мне не говорили. Насколько я понял, тело было сильно обезображено.

– Верно.

– Насколько сильно? Давайте начистоту, друг мой. Нечего церемониться. Может, я и не солдат, но и не трус.

– В газетах написано, что его ударили молотком.

– В точку. Молоток нашли рядом с живой изгородью. Как я понял, на нем остались кровь и волосы. Как по-вашему, судя по повреждениям, мог ли быть использован подобный инструмент?

– Очень вероятно, сэр. Мистеру Франту размозжили голову. И он потерял один глаз.

– Но вы считаете, что это он?

– Я не мог утверждать с уверенностью. Волосы, рост, костюм, даже руки – все подтверждает этот вывод.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

По традиции того времени, приветствуя равного, полагалось подавать два пальца; мистер Брэнсби не считает Шилда равным себе, потому подает один палец. – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться

2

Бедлам – изначально английский монастырь, впоследствии служил госпиталем, где нередко содержали и душевнобольных. В 1547 г. Бедлам был передан со всеми своими доходами Лондону в качестве психиатрической лечебницы.

Вернуться

3

По традиции, если посетитель паба выпивал кружку пива за счет короны и принимал от вербовщика шиллинг, это означало согласие с предложением о службе в армии.

Вернуться

4

«Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо» (лат.).

Вернуться

5

Циркулярное расстройство, состояние человека, когда мания и депрессия сменяют друг друга; один из видов маниакально-депрессивных психозов.

Вернуться

6

Имеется в виду Пиренейский полуостров, где Англия и Португалия воевали против Наполеона в 1808–1814 гг.

Вернуться

7

Мастер – обращение к юноше, старшему сыну в семье.

Вернуться

8

Фай – плотная шелковая или шерстяная ткань с тонкими поперечными рубчиками.

Вернуться

9

Проститутка (фр.).

Вернуться

10

Так называемый (фр.).

Вернуться

11

В 1807 г. работорговля была основательно подорвана запретом, введенным в этом же году в Англии. От перевозки рабов отныне был отлучен самый большой флот в мире.

Вернуться

12

Имеется в виду англо-американская война 1812–1815 гг. (Вторая война за независимость), явившаяся результатом стремления Великобритании к подрыву экономики и торговли США в период Наполеоновских войн.

Вернуться

13

Бробдингнег – вымышленная страна великанов из романа Дж. Свифта «Путешествия Гулливера».

Вернуться

14

Кодициль – дополнение к завещанию.

Вернуться

15

В русской версии Псалтирь, 50: 8–10.

Вернуться

16

Маршалси – лондонская тюрьма для должников.

Вернуться

17

То есть государственные долговые обязательства, с постоянной выплатой процентов (без срока погашения).

Вернуться