Кассиан Архивариус
Пометка на полях

Некоторые жизни не живутся. Они записываются.

Кассиан Архивариус

Глава 1. Циничное Рождение во Дворце

Во дворце, где мрамор сиял, а шепот заговорщиков был тише шелеста шелковых портьер, существовали и иные миры. В одном из таких – в сырой подсобке, куда свет проникал лишь скупыми лучами сквозь зарешеченное окно, – воздух был густым коктейлем из запахов терпкой дорогой мирры для алтарей, прокисшего дешевого вина из кухонных отходов и вездесущей, въедливой плесени, пожиравшей каменные стены. Здесь, на грубой дерюге, пахнущей овчиной и мышами, родился ребенок. Его появление на свет не было ознаменовано молитвами жрецов или благословением звезд. Это был плод мимолетной прихоти Короля Селима, монарха, чье тщеславие и безразмерное, обрюзгшее тело простирались дальше границ его королевства, а низменные страсти находили выход в темных закоулках его же владений.

Мать, одна из безымянных «цветов» дворцового дна, была устранена с безжалостной эффективностью, едва акушерка перерезала пуповину. Ее судьба растворилась в тумане небытия, словно ее и не было. Но слух, живой и ядовитый, пополз по коридорам, липнул к коврам, шептался в уши горничных и стражников, покуда не достиг наконец золоченых покоев самого виновника.

Селим явился не как отец, а как любопытствующий натуралист, изучающий странное насекомое. Его массивная фигура, отягощенная жиром и бархатным халатом, заслонила скудный свет. Лицо, отмеченное сеточкой морщин от постоянной игры в удовольствия и скуку и влажным блеском нездорового румянца на щеках, склонилось над колыбелью-корзиной. Взгляд его, мутный от вчерашних возлияний и постоянной скуки между войной и бильярдным столом, скользнул по личику, искаженному первобытным криком нужды. Ни тепла, ни сожаления – лишь холодная оценка и легкое, брезгливое презрение к этому живому свидетельству своей слабости. «Калим, – изрек он бархатным голосом, в котором звенела сталь и наглое сознание собственной безнаказанности. – От русского слова «кал». Ибо таково его естество. Рожден в грязи, из грязи. Пусть так и помнит».

Приказ последовал незамедлительно, не из страха перед будущими претензиями на престол, а из глубочайшего, почти физиологического отвращения к этому напоминанию о своей животной природе. Сверток в грубой холстине, пахнущий кровью и сыростью, выбросили из узкого окна в сырой, продуваемый всеми ветрами внутренний двор. Он приземлился в кучу опавших, гниющих листьев у стены. К пеленкам была приколота булавкой от собственного плаща королевского писца записка, выведенная дрожащей от страха рукой «His name is Kalim». Бумага была дворцовая, с едва заметным водяным знаком короны – последняя, ироническая связь с миром, который его отринул. Это были единственные слова проводов в жизнь, которая началась как отходы, оставленные на съедение осеннему холоду.

Глава 2. Выживание в Приемной Семье

Холодный осенний дождь, мелкий и назойливый, начал смывать дворцовую пыль с пеленок, когда во двор вошла она – Мария. Ее фигура, худая и угловатая, сливалась с сумерками. Глаза, быстрые и жадные, как у крысы, выхватывали любую возможность. Она возвращалась с «ловли» – ночных поисков того, что плохо лежит. И вот удача сверток. Первая мысль была мгновенной и чудовищной еда. Беззащитная, тихая еда. В памяти всплыли страшные сказки голодных лет, и слюна предательски наполнила рот.

Подняв сверток, она ощутила его жалкую легкость. Но бумажка, пришпиленная булавкой, заставила ее замереть. «His name is Kalim». Шепот сорвался с ее губ. Королевская кровь. Мысль о еде мгновенно вытеснилась другой, куда более жадной и расчетливой. Это был не кусок мяса. Это был потенциал. Лотерейный билет, пахнущий гнилью и властью.

Ее логово на окраине города было не домом, а норой. Воздух в нем был тяжелым от запахов немытых тел, тления и чего-то химически-резкого из забитой щели в полу. В углу, в кресле с протертой до дыр обивкой, из которой торчала бурая вата, похожая на старые бинты, сидел Старик. Его лицо было похоже на высохшую, сморщенную кожуру, а глаза видели не столько мир, сколько выгоду. Увидев Марию с младенцем и дикий блеск в ее глазах, он хрипло кашлянул.

«Брось, дура, – проскрипел он. – Мясо тощее, хлопот много. А вот раб… раб – это деньги. Вырастет – будет таскать, чистить, воровать для нас. Живой кошелек всегда полезнее мертвого жаркого. Подумай».

Так Калим обрел новую колыбель – грязь другого сорта. Его детство измерялось ведрами грязной воды, которые он с трудом таскал, и горстями объедков, которые ему бросали. Он рос тщедушным, бледным, как поганка, выросшая в темноте. Его единственной игрушкой был ржавый крысиный позвонок, который он иногда перекатывал в пальцах, представляя себе клавишу рояля. Мир для него ограничивался покосившимися стенами и злыми приказами. Бежать было некуда. Он был призраком, которого не видел никто, кроме его хозяев.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.