# Унесенные морем

Бет О'Лири

Лекси не нужны серьезные отношения, в то время как Зик ищет любовь. Во время случайной встречи в баре между ними вспыхивает искра, один страстный поцелуй сменяется другим и приводит к совместной ночи в плавучем доме. На следующее утро они готовы расстаться навсегда, но есть несколько проблем: плавучий дом унесло в море, вокруг только бескрайние водные просторы, запасы еды ограничены, и на них надвигается шторм. Зик и Лекси вместе должны найти способ вернуться на сушу. Дни напролет они находятся только в компании чайки Юджина, у них достаточно времени, чтобы получше узнать друг друга – или даже влюбиться.

Beth O'Leary

Swept Away

* * *

© Beth O'Leary Ltd., 2025

© Перевод. Л. Винокурова, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

* * *

> Посвящается моим родителям, которые всегда меня поддерживали, даже в самые бурные времена


## День первый

### Зик

Я просыпаюсь в плавучем доме. На мне фетровая шляпа.

Хм…

Обвожу взглядом комнату, осторожно поворачивая голову. С таким похмельем шутки плохи: никогда не знаешь заранее, насколько суровым оно будет. За последние пять лет лодка особо не изменилась: все тот же блеклый прямоугольник дневного света, все те же деревянные шкафчики, встроенные в наклонные стены. Хотя кое-что должно быть иначе – на этот раз в постели со мной должна быть Лекси. Роскошная, непредсказуемая, непростая Лекси.

Сдвинув шляпу на затылок, я смотрю на свет и хмурюсь. Она что… уже ушла? Я-то думал, мы хоть кофе выпьем, но, похоже, меня настигла карма. Ты можешь измениться, но прошлое всегда тебя настигнет, а я столько раз сбегал по утрам после бурной ночи, что настала и моя очередь проснуться в одиночестве.

Плавучий дом качается подо мной. Я хватаюсь за прикроватный столик. Наверное, одна из яхт проплыла мимо на большой скорости. За ночь это происходило не раз, да еще какой-то пьяный идиот швырнул чем-то в корпус лодки. Звук был настолько громким, что Лекси замерла подо мной и, едва переведя дух, спросила: «Может, пойдем посмотрим, что там?» Мы начали подниматься с кровати, потом опять поцеловались и в итоге вовсе забыли, что куда-то собирались. Это была восхитительная ночь – ради нее стоило нарушить все свои правила. Такой секс заставляет задуматься, почему ты в жизни занимаешься чем-то еще, кроме него.

Я снова закрываю глаза. Бог мой, она была так красива. Почему «была»? Она и сейчас красива, только где-то в другом месте. Я снова чувствую неприятный холодок в животе – какое-то тоскливое, печальное ощущение – и замираю на мгновение, чтобы осознать, что это. Думаю, я почти… скучаю по ней. Какая нелепость. Мы познакомились вчера. Говорят, когда «открываешь сердце» в поисках чего-то значимого, становишься ужасно уязвимым. Может, это мой случай? Пока не могу разобраться.

Я выскальзываю из-под одеяла, роняя шляпу, и тянусь за трусами. Открыв дверь спальни, я вижу Лекси, стоящую у раковины в крохотной кухоньке. Все с тем же пучком на голове и тем же раздраженным выражением лица, что и в момент нашего знакомства. При виде нее я улыбаюсь, и это сродни рефлексу – как вздрогнуть при громком звуке. Я рад, что она еще здесь. Она не улыбается в ответ.

– О, ты встал, – говорит она. – Я как раз пытаюсь сварить кофе.

– Привет. Ага. Извини, я должен был сам этим заняться, – рассеянно отвечаю я.

Позади Лекси вход в ванную, и дверь-гармошка, которую мой отец сделал своими руками, сейчас сложена, так что я зацепился взглядом за свое отражение в зеркале и кошмарную утреннюю прическу. Пытаюсь как-то пригладить волосы, хотя живу с этим проклятием уже двадцать три года и прекрасно знаю, что без мусса ситуацию не исправить. Одна прядь стоит торчком, словно у меня надо лбом завис знак вопроса.

– Чайника нет, – бормочет Лекси, по очереди открывая дверцы шкафчиков. Это не отнимает много времени – их всего четыре, – но она проверяет их снова, уже в другом порядке, словно забыла, где смотрела, а где – еще нет.

Похоже, для Лекси утро тоже не самое любимое время суток.

– Ну да, его нет, – говорю я, предпринимая еще одну попытку привести в порядок волосы. – Да и сомневаюсь, что лодка сейчас подключена к электросети, и… – Наклонившись, я открываю холодильник, встроенный под столешницу, и морщусь – из него пахнет испорченным сыром. – Так и есть, аккумулятор сел.

Но вот что странно – тут полно еды. Я просил купить всякие крепежи, удлинители и кое-что по мелочи, а еще бывшая хозяйка согласилась оставить мне постельные и кухонные принадлежности – все равно лодку она сдавала в аренду и сама ничем из этого не пользовалась. Но разве шла речь о продуктах?

– Холодильник не работает? – переспрашивает Лекси, наклонившись и сунув в него руку. – Черт. Я не заметила.

Она трет лоб. У нее на мизинце тонкое золотое кольцо, от которого отражается солнечный свет, проникающий в кухню через щель между занавесками. Кухня на этой лодке переходит прямо в гостиную зону размером примерно три на два метра: там есть дровяная печь, два стула, прикрученных к полу, и угловой диван. Стулья мне не нравятся, да и места для них маловато. Хмурюсь, заметив, что диванные подушки прошлой ночью каким-то образом перекочевали в противоположный конец лодки. И это… тоже странно. Неужели это мы их вчера перетащили?

– Что-то я сегодня не в форме, – говорит Лекси, тыльной стороной ладони проверяя, холодное ли молоко. – Похоже, предложить тебе кофе не получится.

– Тебе необязательно варить для меня кофе. Давай я сам схожу за ним. Принесу по стакану флэт уайт и что-нибудь из выпечки.

Она поднимает взгляд и смотрит неожиданно пристально. Интересно, какое слово привлекло ее внимание: «выпечка» или «флэт уайт»?

Окинув взглядом мою голую грудь, переключается на кошмарную прическу. У Лекси круглые, льдисто-голубые глаза. Есть в них какая-то акулья красота. Именно они привлекли меня в баре. Хотя нет, сначала я обратил внимание на ее реплику «суфражистки жизнь отдали за это дерьмо», потом на изгибы ее тела, а уж затем – на глаза. И именно из-за них я и решил нарушить свои правила.

– Вообще, у меня сегодня много дел, так что… – Она отводит взгляд.

Значит, кофе не будет. Ладно. Все в порядке. Может, так даже лучше.

– Можно проводить тебя до твоей лодки?

Она впивается в меня взглядом.

– Что?

– Э-э… Я просто… подумал, что могу тебя проводить… Или нет?

Она смотрит на меня как на полного идиота, хотя ночью сама же говорила: «А ты сообразительный. Не как школьник какой-нибудь, а реально умный». Я почувствовал себя до неловкости счастливым: меня ведь никогда никто не называл умным, разве что во фразах типа: «Думаешь, ты самый умный, да, Иезекииль?»

– Меня не нужно никуда провожать, – говорит она. – Я здесь живу. На этой лодке.

– Э-э, это как? Что ты имеешь в виду?

– Я живу на этой лодке, – медленно повторяет она. – В смысле, это плавучий дом моей подруги Пенни. А я здесь ненадолго остановилась.

– Что? Нет. Это мой плавучий дом, – отвечаю я, опираясь рукой на столешницу, потому что пол у меня под ногами качается. – Я купил его в среду.

Глаза Лекси округляются еще сильнее.

– Это что, шутка такая или как? – спрашивает она, выпрямляясь во все свои сто пятьдесят пять сантиметров. «Метр шестьдесят, если считать пучок», – как она сказала вчера в баре.

– Нет, – говорю я, пытаясь сосредоточиться. Мне нужна вода, жареная еда и такой крепкий кофе, который разъедает нёбо, когда его пьешь. – Эта лодка принадлежала моему отцу. Он жил здесь, когда я был ребенком. Несколько лет назад отец умер, и я продал лодку, но потом решил… В общем, ну, ты понимаешь. Я вернулся сюда, чтобы выкупить ее. Мы разве это не обсуждали вчера вечером?

Еще один пристальный взгляд.

– Мы вчера говорили о том, что ты покупаешь плавучий дом, да, – говорит она. – Но не этот. Потому что он принадлежит моей подруге Пенни.

Похоже, я что-то упускаю.

– Ты шутишь? – спрашиваю я.

Лекси лезет в задний карман джинсов и выуживает мобильник. Хмурится и засовывает его обратно.

– Ладно, у меня тут телефон не ловит, а то я бы показала тебе его на сайте аренды плавучих домов.

– Он и правда был на этом сайте, – признаю я. – Пока я его не купил. Твою Пенни зовут Пенелопа Мэнли?

Лекси замирает.

– Да, – отвечает она, недоверчиво понизив голос.

– Все правильно, – с облегчением говорю я. – Значит, это она только что продала мне эту лодку.

– Быть того не может, – после секундного замешательства говорит Лекси. – Ничего она не продавала. Она бы мне сказала. И объявления об аренде не было бы. – Она мрачно смотрит на меня, ее плечи напряжены. Все это ее расстраивает. – Ты поэтому увязался за мной? Чтобы пробраться сюда и заявить о своих правах?

– Нет! Что? Я даже не… – Я изо всех сил тру глаза. – Вчера вечером… – Я пытаюсь восстановить в памяти происшедшее. – Я открыл ворота в порт своим магнитным ключом. Мы поболтали с Пейдж, ты помогла ей распутать канат, а потом… мы вошли внутрь. Как ты не поняла, что это мой плавучий дом?

– Это ты помог Пейдж с канатом. А я открыла ворота.

Какое-то бессмысленное жонглирование словами, как сказала бы моя сестра Лира.

– Тебе не показалось странным, что Пейдж назвала эту лодку моей?

– Она этого не говорила, – возражает Лекси. – Только сказала… – Она прижимает ладонь ко лбу. – Я точно не помню, но я бы запомнила, если бы она такое сказала. Ерунда какая-то. Пенни не продала бы лодку, не сказав об этом мне. Ключ лежал на своем месте в сейфе, все было как обычно…

– Я забрал вчера ключи в офисе управляющей компании, – говорю я. Хотя, вообще-то, я не проверял, нет ли там запасных ключей, так что тут Лекси, может, и не врет.

– Что-то не сходится.

Лекси крутит головой, разглядывая горчичного цвета задернутые занавески, банальные морские пейзажи, пошловатые часы с орнаментом из корги, втиснутые в узкий проем между дверью в спальню и кухонным шкафчиком. Я смотрю туда же, куда и она, и отмечаю время – половина двенадцатого. Я вообще не прочь подольше поваляться в постели, но это поздно даже для меня. Затем я снова перевожу взгляд на Лекси – она вся как-то съежилась, словно кто-то только что сообщил ей по-настоящему плохие новости. На душе вдруг становится дерьмово, ведь этот кто-то, возможно, я.

– Давай все же сходим куда-нибудь за кофе, – предлагаю я, – и обсудим все.

Она снова хмурится, глядя в телефон.

– Лекси?

– Нет, – отвечает она, наконец подняв глаза. – Я отсюда не уйду. На мой взгляд, это было бы неразумно в сложившихся обстоятельствах. – Она улыбается мне, лучезарно и абсолютно не искренне. – А ты можешь идти, если хочешь.

Хм.

– Может, хотя бы присядем?

– Может, штаны наденешь, – говорит она, – если собираешься сидеть на диване Пенни.

– Это не…

Поразмыслив, я решаю, что лучше промолчать. По крайней мере пока не выпью кофе.

– Пойду, оденусь, – соглашаюсь я, разворачиваясь и направляясь обратно в спальню.

Моя сумка втиснута в небольшое пространство возле кровати, залитое солнечным светом. Похоже, сегодня идеальный июльский день: прямоугольник неба в окне окрашен в густой синий цвет.

Натягивая вчерашние брюки и единственную чистую футболку, которую я прихватил с собой, пытаюсь собраться с мыслями. Оказаться в старом плавучем доме отца уже само по себе странно, даже без учета красивой женщины, которая не разрешает мне сидеть на диване.

Когда я выхожу из спальни, Лекси неотрывно смотрит на маленькую дровяную печь – похоже, она крепко задумалась. Вид у нее немного пугающий: кожаная куртка, хмурый взгляд, устойчивая поза – словно она только и ждет, что я попытаюсь лишить ее равновесия. Она ведет себя так, что мне хочется разгадать ее как загадку, а у меня нет никакого права этим заниматься. Это была интрижка на одну ночь, пусть и слегка затянувшаяся. Она очень четко дала мне это понять, и…

– Я бы хотела, чтобы ты ушел, – говорит Лекси.

Она явно не передумала.

– Эта ночь была… Ну, ты сам знаешь, ты там был, – говорит она. – Но у нас была договоренность, так что… Вот. Спасибо. И до свидания.

Теперь настала моя очередь таращиться. Играет она жестко, но в глаза не смотрит. Меня пронзает воспоминание о том, как мы целовались вчера вечером, привалившись к забору порта. «Что же ты со мной делаешь, Зик? – спросила она. – Я вся дрожу».

– Я не уйду. Это моя лодка.

Я вынимаю телефон. Сигнала нет. Я знаю, что Гилмут – далеко не столица Нортумберленда, но почему они до сих пор не разобрались с дерьмовой сотовой связью?

– Уверен, я смогу найти в почте какое-нибудь подтверждение, что владелец – я.

Пролистываю ранее загруженные письма, стараясь не разозлиться. Люди часто считают меня простофилей – может, дело в одежде или «склонности витать в облаках», как говорит моя мама. Но если надо, я могу за себя постоять.

– Может, пойдем куда-нибудь, где ловит телефон? – предлагаю я, отчаявшись найти что-либо в электронной почте. Похоже, загрузились только рассылки от разных брендов, соревнующихся в заботе об экологии.

– Ладно. Ты первый, – говорит она, кивая в сторону двери.

– Серьезно?

Она лишь моргает, глядя на меня.

– Хочешь, чтобы я вышел первый? И ты смогла… запереться изнутри? На моей собственной лодке?

– У меня нет ни единой причины считать, что это твоя лодка.

– А как же ключ? – спрашиваю я, а сам уже хлопаю себя по карманам, понимая, что не знаю, куда он подевался. Может, лежит на прикроватном столике? Или в сумке? – Слушай, если хочешь, можем выйти одновременно.

Мы оба оборачиваемся и смотрим на низенькую, узкую дверь, ведущую на палубу.

– Что за бред, – бормочет Лекси.

– Ну да, согласен.

Мы молчим и внимательно разглядываем дверь. Лекси бросает на меня быстрый взгляд – проверяет, не пошевелился ли я. Я смотрю на нее в ответ, но никуда не иду.

– Ой, все, – бросает Лекси. – Я пойду первая.

Она рывком открывает дверь и замирает. Ее силуэт в дверном проеме четко очерчен на фоне неба.

Я позволяю себе рассмотреть ее. Фигура – песочные часы, пучок покачивается на макушке в такт волнам, ноги в массивных черных ботинках крепко стоят на ступеньке. Я никогда не встречал таких, как Лекси. В животе вдруг снова зарождается неприятный холодок, и мне не хочется, чтобы она выходила за эту дверь.

– Подожди, – прошу я ровно в тот момент, когда она оборачивается на меня.

Я делаю вдох. Выражение ее лица полностью изменилось. Вид у нее… крайне напуганный.

– Зик… – говорит она и, пошатываясь, поднимается на крошечную палубу.

Я неотрывно следую за ней и выныриваю из двери. Первым на обстановку реагирует мой нос, а не глаза – пахнет свежестью, солнцем и солью.

Я выпрямляюсь и устремляю взгляд на воду.

Вода. Только вода. Море и небо, и море, и небо, и море, и небо. Нет лодок. Нет порта.

Нет суши.

– Твою же мать, – бормочет Лекси, хватаясь за ограждение. – Зик, мы что, в открытом море?

## Накануне

### Лекси

Навалившись грудью на барную стойку, я протягиваю руку к бокалу, в который Марисса наливает красное вино. Она слегка отодвигает его, чтобы я не могла дотянуться, и, не глядя пошарив вокруг, я наконец поднимаю голову, чтобы определить его местоположение. Я смотрю на Мариссу волком, а она улыбается.

– В плавучем доме все готово?

– Ну, я затарилась углеводами, сыром и бухлом, если ты об этом.

– Пойдет. Мне правда очень жаль, что так вышло с комнатой, – говорит Марисса.

Я делаю глоток вина и снова ложусь на стойку, прильнув щекой к липкой столешнице. Мне так хорошо знаком запах паба: хмель, кипящее масло, легкий шлейф от пылесоса, которым прошлись по грязному ковру. Это запах моего детства – и моей жизни в целом. Я здесь выросла, здесь я и осталась.

– Все в порядке. Ты не виновата, что я именно на этой неделе решила выплеснуть эмоции, – отвечаю я и улыбаюсь рыбаку, который пялится на меня с другого конца барной стойки.

Что он рыбак, можно определить по непромокаемым штанам и морщинам. Ох и натерпелась я от них в детстве: вечно они пытались потрепать меня по волосам. «Какая милая малышка, – говорили они о пятилетней Пенни, когда она начала проводить время здесь, в пабе, – очаровательный котенок». Я же, со своей стрижкой «под горшок», квадратными плечами и угловатым лицом, слышала всегда только: «Привет, дружочек!» Этого рыбака моя мрачная ухмылка, кажется, напугала, и он снова принимается разглядывать содержимое своего стакана.

– Ну, мне все равно жаль, что я запланировала ремонт на ту неделю, когда на тебя все навалилось, – продолжает Марисса, похлопав меня по руке.

Теперь Марисса хозяйка «Якоря»: мы продали ей его, когда оказались практически на грани банкротства и решились навсегда отречься от маминой мечты. Я по-прежнему совладелица паба, но теперь я работаю на Мариссу, а не наоборот. Все жалели нас с Пенни, когда нам пришлось продать его и переехать в квартиру в новом доме за углом, но для меня это стало облегчением.

Марисса меняет отделку в спальнях на втором этаже, а значит, я не смогу тут перекантоваться. Неудачно получилось, учитывая, что я только что ушла из дома с большой спортивной сумкой, в которой уместилась половина моих вещей, а идти мне больше некуда.

Удача, что на этой неделе плавучий дом никем не занят. Я только с пятой попытки ввела верный код на сейфе, но в итоге добыла ключ.

– Тебе нужны новые друзья, – замечает Марисса.

Может, и так. Но я не из тех, у кого куча друзей. Есть мои люди, они все мне безмерно дороги, и они буквально выстрадали свое место в моей жизни. У меня есть семья. На этом все. Мне правда стоит попытаться завести новых друзей, но для этого придется выставить себя на всеобщее обозрение, а потом ждать – понравишься ли ты им. Вот это самое паршивое.

– И парень, – добавляет Марисса.

– Сейчас что, пятидесятые? Мне не нужен парень. Суфражистки отдали свои жизни за это дерьмо, Марисса.

– Тебе нужно хоть что-то, – возражает Мелисса, протирая пивной кран, – помимо работы, которая тебе даже не нравится.

– Я люблю свою работу! – протестую я, по-прежнему лежа лицом на барной стойке в пабе, где я работаю.

– Ты так говоришь только потому, что я тебе плачу.

– У меня была Мэй, – настаиваю я, и мне неловко оттого, что мой голос дрогнул при звуках ее имени. – Мне больше ничего не было нужно.

– Мэй никуда от тебя не делась, – мягко замечает Марисса. – Просто ты не можешь увидеть ее в любую минуту, как раньше.

Я поднимаю голову и ерзаю на сиденье, мое сердце сжимается. Я не могу об этом думать. Не видеть, как Мэй просыпается по утрам с торчащими в разные стороны косичками. Не видеть, как она шлепает вниз по лестнице в обнимку с кроликом Харви, когда не может уснуть. Не проживать ежедневно множество кратких, беспечных мгновений, наполненных присутствием Мэй, которые наполняют мою жизнь хоть каким-то смыслом.

Я делаю еще несколько глотков вина. Марисса критически разглядывает меня, потом поднимает очки на лоб – прядь волос застревает в оправе и встает торчком. Я ничего не говорю: ей все равно на это наплевать.

– Думаю, тебе действительно надо отвлечься, – заключает она, затем обводит паб внимательным взглядом и говорит: – Вон, мужчина у окна, с книгой.

– Много о себе возомнил, – бросаю я, не поворачивая головы.

– Крайне оценочное суждение, даже по моим меркам, – говорит Марисса, возвращая очки на переносицу. – Хотя, возможно, ты не так уж и не права. Он вырядился как для съемки в журнале. Но читает книгу о самопомощи. И пьет горькое пиво. Не знаю, как сложить это все воедино. И на нем что, бархатные брюки?

Ладно, мне стало любопытно. Я разворачиваюсь на барном стуле и смотрю на мужчину, сидящего в узорчатом кресле у окна, откуда открывается один из лучших видов на гавань.

Его наряд – первое, за что цепляется взгляд. Костюмный жилет серого цвета, шелковый, но рубашки под ним нет, а на треугольнике голой груди покоятся три тонких серебряных цепочки. Черные бархатные штаны заправлены в сапоги, ноги вальяжно вытянуты под столом. Вообще-то, в «Якоре» можно встретить мужчин в штанах, заправленных в сапоги, но это всегда какие-нибудь бродяги или любители пеших походов, а этот тип не похож ни на тех, ни на других.

У него пышная шевелюра из темно-каштановых кучеряшек, с пробором посередине. Он намного моложе, чем я ожидала, когда Марисса назвала его «мужчина с книгой», – ему, может, лет двадцать. Но в нем ощущается дух прошлого. Так и вижу его сидящим в баре в штанах с подтяжками в 1920-е, или, может, лучше представить его молчаливо стоящим у камина в какой-нибудь бальной зале в еще более давние времена, как в сериале «Бриджертоны».

Я сглатываю. Мне не нужен парень, который так выглядит. Если я хочу отвлечься, мне нужен кто-то, с кем мне будет комфортно. Кто-то среднестатистический.

– Да он почти подросток, – заявляю я.

Марисса искоса смотрит на него.

– О, точно, совсем молодой. Это меня бицепсы сбили с толку.

Вопреки желанию, я бросаю взгляд через плечо. Парень поменял позу, и теперь я вижу обложку его книги. И едва сдерживаюсь, чтобы не засмеяться. «Современная любовь. Гид по выживанию». Эта книга-инструкция по поиску партнера сейчас повсюду – Пенни несколько недель пытается заставить меня ее прочесть. Целевая аудитория – отчаявшиеся женщины вроде меня, которые вдруг начинают ощущать, что часики-то тикают, а вовсе не двадцатилетние парни, похожие на фронтмена в меру успешной поп-рок-группы. Если поп-рок еще актуален. Он поднимает глаза, и наши взгляды встречаются. По моему телу, как птица по воде, пробегает дрожь. Уголок его губ изгибается в заинтересованной улыбке, на щеке появляется едва заметная ямочка.

Я резко поворачиваюсь обратно к Мариссе. Мое сердце бешено колотится. С чего бы это?

– Сдается мне, я только что стала свидетелем того самого момента, – протягивает Марисса. – Взгляды встречаются, искры летят и все такое.

– Ты стала свидетелем того момента, когда мужчина задается вопросом, почему две женщины за стойкой открыто пялятся на его брюки.

– Этот парень привык к такому, – замечает Марисса, снова принимаясь изучать его поверх очков. – Так одеваются не для того, чтобы не выделяться. Погоди, Пенни звонит, – говорит она, взглянув на телефон.

– Не отвечай.

Марисса смотрит на меня.

– Тебе придется врать, когда она спросит, как я себя чувствую, – объясняю я. – А ты ненавидишь врать.

Она закатывает глаза, но дожидается, пока телефон перестанет звонить, а потом хмуро смотрит на него.

– Етить твою мать, – вздыхает она. Это ее любимое ругательство. Раньше она материлась как матрос, но в присутствии Мэй пришлось менять привычки. – Займись баром, ладно? Мне нужно позвонить поставщику.

Я пытаюсь определить уровень собственного опьянения. Средне. Что вполне приемлемо здесь, в «Якоре».

– Не вопрос, – соглашаюсь, уже соскальзывая с табурета.

Едва оказываюсь за стойкой и успеваю завязать на талии передник, как двадцатилетний с чем-то любитель чтения подходит ко мне. Бросаю на Мариссу злобный взгляд, а она самодовольно улыбается мне через плечо, направляясь к двери. Она все четко рассчитала. Позвонить поставщику, как же. Она просто увидела, что он допил свое пиво, и хотела, чтобы за кранами стояла я, когда он подойдет к бару за добавкой.

– Думала, ты ненавидишь врать! – кричу я ей, когда она открывает дверь.

– Ненавидеть не значит не уметь! – орет она в ответ.

И вот он уже стоит прямо передо мной.

– Привет, можно купить тебе выпить? – спрашивает парень, склонив голову набок.

Он выше, чем казался, когда сидел за столом. Он говорит тихо, положив локти на барную стойку и не отводя от меня взгляда. У него густые и широкие брови, едва ли не слишком массивные для таких тонких черт лица. Его красоту можно разглядеть только под определенным углом, но, когда разглядишь, она поражает воображение.

– Мне кажется, это моя реплика, – отвечаю я.

Он замолкает, обдумывая мои слова.

– Хм, – он бросает взгляд на узорчатое кресло, – когда я сидел там и думал, что сказать… ты не была барменом.

Я пытаюсь сдержать улыбку. Надеюсь, он не понял, как сильно меня удивил. Знаю, я должна верить, что такой мужчина спит и видит, как бы угостить меня выпивкой, но я не верю, уже не верю. С горечью думаю о том, что эта кожаная куртка появилась у меня, когда он, наверное, еще в началке учился.

Да еще эта непроходящая тоска у меня в груди. Ощущение потери. Может, проблема не в том, что мне тридцать один год, а в том, что я чувствую себя лет на сто.

– Что ж, все меняется, – констатирую я. – Что тебе налить?

– Может, большой джин-тоник?

Я беру чистый стакан. Он наблюдает за мной, слегка сдвинув брови. Марисса права: он не такой, как все. Я бы сказала, что он свободный художник – слегка задумчивый, слегка потерянный. Горячий парень-эмо, родившийся не в то десятилетие. Но это никак не бьется с новенькой книгой по саморазвитию у него в руке.

Он перехватывает мой взгляд.

– Читала? – спрашивает.

– Не-а. Как тебе?

– Многие считают, что книга стоящая, – замечает он, глядя на заднюю обложку. – Тут написано: «Это ответ на наши молитвы: инструкция по поиску подлинной близости в душном притворстве современности».

Я вскидываю брови:

– А сам что думаешь?

Он размышляет над ответом, склонив голову на другой бок. Взгляд у него слегка мечтательный, почти сонный. Это на удивление сексуально, как будто он предстал передо мной сразу после пробуждения.

– По-моему, полная хрень, – беззаботно заявляет он.

Я поджимаю губы, чтобы не улыбнуться.

– Девять пятьдесят, – говорю я, ставя перед ним стакан джин-тоника с лаймом.

Если бы я не узнала в нем жителя юга по говору, то поняла бы это по лицу: он на секунду оторопел, получив двойную порцию меньше чем за десятку. Он прикладывает телефон к терминалу, а потом подталкивает стакан обратно ко мне.

– Это тебе, – говорит он. – Ну как, угадал?

Если подумать, я ведь и правда люблю джин-тоник.

– Вполне, – признаю я и беру стакан.

Его лицо расплывается в первой настоящей улыбке. Передние зубы немного кривоваты – касаются друг друга, как скрещенные пальцы. Он прикусывает губу, не позволяя улыбке озарить лицо.

– Можно узнать, как тебя зовут? – спрашивает он.

Я заставляю себя отвести взгляд и осматриваюсь, примечая постоянных посетителей: Барни, Хаззер, женщина, которая всегда заказывает двойной виски. Не могу решить, хочу ли я, чтобы они подошли и спасли меня от этого разговора или чтобы оставались на своих местах.

– Лекси, – наконец говорю я, потому что не могу придумать веской причины не отвечать.

– А я Зик. Иезекииль Рэвенхилл. Говорю полное имя – на случай, если ты захочешь поискать меня в инете. – Он хлопает «Гид по выживанию». – Здесь говорится, что «прежде чем сделать следующий шаг в отношениях», нужно просмотреть страницы друг друга во всех доступных социальных сетях. Это в разделе, посвященном преимуществам современности.

Я в ужасе пялюсь на книгу.

– Ты это серьезно? – Я поднимаю на него глаза. – Люди реально так делают? – Я едва успеваю проглотить «сейчас», чтобы не сойти за древнюю старуху.

– Ну, точно не я, – говорит он. – Меня нет в соцсетях.

– Правда? Вообще ни в одной?

Для меня это непостижимо. Я порой сама не замечаю, как открываю приложение и пролистываю картинки из чужой жизни, предсказуемо становясь все печальнее и печальнее.

– Просто это не для меня. – Он пожимает плечами, устраиваясь на стуле. – В этой книге говорится, что ты обязан все это освоить, чтобы выжить, так что… наверное, я вымирающий вид.

На лице его читается неподдельная грусть, и мне так странно это видеть: сложно поверить, что такому мужчине нужны советы из книги по саморазвитию. Вообще-то, он очень умело и со знанием дела наблюдает за мной. Даже не глядя на него, я ощущаю на себе его невесомый, теплый взгляд.

Обычно мне не нравится, когда на меня смотрят. Если со мной рядом Мэй, все просто – никто не взглянет на тебя дважды, когда у тебя ребенок, как будто ты переходишь в категорию людей, играющих исключительно вспомогательную роль. То же самое происходит, когда ты стоишь за барной стойкой, – ты сливаешься с фоном. Меня это полностью устраивает.

Потом Зик отводит взгляд и оглядывается по сторонам. И, к моему удивлению, мне хочется, чтобы он снова посмотрел на меня.

– Извини, – говорит он, – у меня странное ощущение дежавю. Здесь когда-то был синий ковер?

– Вообще-то да. – Ковер мы поменяли, когда умерла мама. Затеяли большой ремонт, еще не понимая, что не потянем его. – Ты здесь уже бывал?

– Когда-то давно. Мой отец жил в плавучем доме в гавани, так что в детстве я частенько приезжал в Гилмут. Но с тех пор, как мне исполнилось тринадцать, я приезжал сюда лишь однажды – чтобы продать его лодку после его смерти.

– Ой, – вырывается у меня. – Как жаль.

– Да ничего. Вчера я снова ее купил.

– О, понятно… – говорю я, стараясь не потерять нить.

– За этим я сюда и приехал – чтобы купить старую лодку умершего отца, которую продал пять лет назад. Я взял на работе два выходных и разработал грандиозный план, как окончательно разобраться со своим прошлым и типа… с собственными мыслями. – Он трясет кудряшками, словно пытаясь вытряхнуть воду из ушей, и одаривает меня печальной улыбкой. – Как говорит мой брат, я переживаю кризис первой четверти жизни.

Я размышляю о том, что только что втихаря переехала в плавучий дом моей лучшей подруги с одной дорожной сумкой и двумя пакетами готовой еды. Может, у нас с Зиком больше общего, чем я думала.

– Так ты бывал в «Якоре»? – спрашиваю я.

Его слегка затуманенный взгляд снова останавливается на моем лице. Глаза у него светло-карие, почти янтарные.

– Папа в детстве никогда не приводил меня сюда, – отвечает он. – Но, может, я был здесь, когда приезжал продавать лодку. Этот бар кажется мне знакомым. А вот ты – нет, хотя… Я бы тебя запомнил. Ты работала здесь… – он смотрит в сторону, словно пытаясь вспомнить дату, – летом две тысячи девятнадцатого?

Поразмыслив, вспоминаю, что нет, не работала. То лето я провела в трейлере в Девоне, с мужчиной по имени Тео. У него было детское личико, и я надеялась, что он станет любовью всей моей жизни. Он набил на своем бледном плече татуировку «Лекси навсегда» – неслыханное бунтарство, которое совершенно ему не шло. Мне кажется, он сделал это, потому что бывшая сказала ему, что ей нравятся мужики с татухами. Мне же как-то не хотелось набивать «Тео навсегда». Он обвинил меня в страхе привязанности, но в итоге я оказалась права. Когда я сообщила Тео, что планирую остаться дома и помогать лучшей подруге растить ребенка, он сбежал так быстро, что даже не забрал свою любимую игровую приставку.

– Не-а. Я была в одном из немногочисленных летних отпусков. В единственном отпуске, на самом деле.

– Я так и знал, – говорит Зик. – Ты слишком красивая, тебя не забудешь.

Услышав это, я фыркаю.

– Думаешь, я шучу?

– Думаю, ты уже не раз использовал эту пошлую фразочку.

– Я серьезно. Ты правда красивая.

– Нет, не правда. Но спасибо.

Он замолкает; у меня такое чувство, что я его слегка отпугнула.

– Прости, что ты имеешь в виду, когда говоришь: «Нет, не правда, но спасибо»?

У меня в голове немного шумит от вина, а тело хочет отстраниться от его комплиментов, чтобы не испытывать таких невыносимых ощущений. Я перемшиваю лед в ведерке, чтобы немного прийти в себя.

– Итак, Зик Рэвенхилл, сладкоречивый ты мой, – произношу я, остервенело тыча совком в слишком крупный кусок льда, – откуда мне знать, что ты не полный мудак, если за тобой нельзя подглядеть в соцсетях?

Он переводит взгляд на книгу – и, как мне кажется, раздумывает, стоит ли позволять сменить тему.

– Вряд ли я бы выставлял свои недостатки напоказ, если бы они у меня были, – в конце концов отвечает он. – Но вопрос хороший. Если хочешь, можем, например, позвонить моей маме…

Я швыряю совок в ведерко и пытаюсь стоять спокойно, сложив руки на груди. Меня немного потряхивает. Я так давно не испытывала ничего подобного рядом с мужчиной – не испытывала такого волнующего, сладкого возбуждения от простого флирта.

– И что бы она сказала? – спрашиваю я.

Он едва заметно улыбается:

– Возможно, заявила бы, что я человек-загадка. Так она обычно говорит. «Понимаете, Иезекииль у нас белая ворона. Но он хочет как лучше, и когда он осозна́ет свой потенциал, то сможет достичь чего-то стоящего», и все такое. Все то, что люди обычно говорят о своем наименее успешном ребенке.

Интересно, он осознает, насколько это было откровенно и насколько более привлекательно, чем стандартный подкат? Я всегда испытывала слабость к слегка надломленным людям. Я снова размышляю над предложением Мариссы – просто отвлечься – и слышу шепот женщины, которой когда-то была, женщины, которая никогда не смотрела на парня с мыслью, что недостойна его.

– Она права? Ты хочешь как лучше?

– Я много чего делаю хорошо, – говорит он с непроницаемым лицом, но дразнящей интонацией.

Обычно, когда парень ко мне подкатывает, в разговоре ощущается какое-то давление, будто каждая реплика повышает планку ожиданий. Но Зик ведет себя так, словно… для него это игра. Это сбивает с толку.

– Ты флиртуешь, потому что хочешь заняться со мной сексом? – спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза.

И не могу считать реакцию. Я-то надеялась ошарашить его этим вопросом, но он лишь на мгновение опускает глаза, как будто собирается с мыслями или, может, прикидывает что-то в уме.

– Я флиртую с тобой, потому что ты мне кажешься интересной и красивой, – спокойно говорит он, снова глядя на меня. – И может, тебе немного…

Только не говори «грустно». Не говори «одиноко».

– …скучно?

Я моргаю.

– Разве ты сама этого не хочешь, Лекси? – спрашивает он, слегка понизив голос, и мой желудок совершает кульбит. – Не этого ты ищешь?

Я открываю рот, чтобы сказать «да», но в последний момент неожиданно выдаю:

– Мне тридцать один год.

– Ладно, – невозмутимо отзывается Зик. – А я – Рыбы. – И затем, когда я не реагирую, добавляет: – Разве мы тут не обмениваемся случайными фактами о себе? Я что, перепутал правила игры?

Я фыркаю:

– Тебе на вид лет двадцать. Это будет странно. Ты слишком молодой.

– Мне двадцать три. Не слишком молодой. В самый раз, – говорит он с какой-то новой, довольной улыбкой, от которой на левой щеке у него появляется ямочка.

Сама мысль о ночи с этим незнакомцем, который моложе меня на восемь лет, кажется порочной и запретной, но мне больше не нужно думать о раннем подъеме завтра утром. У меня нет маленького человека, ради которого надо спешить домой: Мэй сейчас с Пенни и Райаном. У нее все хорошо.

– Мне нужна одна ночь, – слышу я свой голос. – Одна ночь бездумного, безбашенного веселья. Я хочу напиться и получить удовольствие.

Он склоняет голову набок.

– И я могу тебе с этим помочь.

Тепло обволакивает мое нутро, словно змеящаяся веревка.

– Когда ты заканчиваешь? – спрашивает он, и в его голосе нет и намека на дрожь. – Я хочу с тобой выпить. Как следует, – говорит он, взглядом указывая на джин-тоник, к которому я едва притронулась, хлопоча за барной стойкой.

– Да я сегодня и не работаю. Официально. Так что… Освобожусь, как только в ту дверь войдет Марисса.

Я перевожу взгляд на вход в паб. Зик поворачивается, нарочито медленно, и тоже смотрит на дверь, время от времени бросая на меня через плечо страстные, восхищенные взгляды. Мы ждем. У меня все тело пульсирует. Не помню, когда я в последний раз вытворяла нечто подобное, вела себя так безответственно и импульсивно.

Дверь открывается. Моя рука уже на переднике, пальцы немного дрожат, пока я развязываю тесемки.

– Куда пойдем? – спрашивает Зик, когда я выхожу из-за стойки и оказываюсь перед ним.

– Никуда, – отвечаю я. – Это Гилмут. Если хочешь выпить, больше идти некуда.

### Зик

Вот вам и «стремление к долгосрочным отношениям и в мыслях, и в делах». Вот вам и «приверженность поиску истинного родства». Я оставляю «Современную любовь» на барной стойке, когда мы с Лекси перебираемся в кресла у окна: при взгляде на книгу у меня возникает чувство вины. Это самая тупая из подобных книг, которые я прочел до сих пор. Что вообще такое «притворство современности»?

По правде говоря, давненько со мной не случалось ничего подобного – наверное, мне этого не хватало. Не хватало легкомысленной болтовни с девушкой, которой, по факту, нужно от меня лишь одно – то, что я точно могу дать. А значит, придется нарушить все свои правила, но… подумаешь, еще одна связь на одну ночь. Кому от этого будет хуже?

На улице зажглись фонари; на фоне яркого золотого света темнеют силуэты мачт. Лекси закидывает уставшие ноги на старомодную батарею под окном, я делаю то же самое, и наши черные ботинки почти соприкасаются. Почти.

В воздухе между нами тихо кружит предвкушение предстоящей ночи. Чувствую, как подстраиваюсь под ритм всего происходящего. Наши взгляды встречаются, мы резко отводим глаза, потом снова смотрим друг на друга. Ее слова «мне нужна одна ночь» крутятся у меня в голове: когда она их произнесла, у нее был такой вид, словно сам факт, что она говорит это вслух, уже ее заводит.

– У нас что, одинаковая обувь? – замечает Лекси.

Я мягко толкаю ее ногу своей.

– А в чем проблема?

– Только в том, что ты явно ходишь аккуратнее.

Я смеюсь. Ее лицо остается непроницаемым – она толком не улыбнулась с тех пор, как я с ней заговорил. Даже вытянув ноги и развалившись в кресле, она продолжает прикрываться одной рукой, как щитом. Лекси вся такая – какая-то зажатая, приглушенная, словно в ней убавили звук. Сразу понятно, что она сложный человек.

А я просто обожаю сложности.

– Поверить не могу, что мы договорились провести вместе ночь, даже ни разу не поцеловавшись, – говорит она, не сводя с меня глаз. – Это совершенно на меня не похоже – просто чтоб ты знал.

– Поцелуи для тебя вроде тестирования? – изумленно спрашиваю я.

В ее взгляде, обращенном на меня, читается: «Ага, конечно, чем же еще они могут быть?» И я думаю: ясно, значит, никто никогда не целовал тебя так, как ты этого заслуживаешь.

– Иди ко мне, – зову я.

Она поднимает брови:

– Это ты иди сюда.

Я улыбаюсь. На самом деле, в ее присутствии я немного нервничаю – типа бабочки порхают в животе и все такое, – по ощущениям, сегодняшний вечер не такой, как все предыдущие. Может, это я меняюсь. Надеюсь.

Я сдвигаю кресло так, что наши подлокотники соприкасаются, потом поворачиваюсь и смотрю на нее. Она смотрит на меня в ответ, напряженно и в то же время дерзко, словно бросает вызов. Я ничего не говорю – просто жду и наблюдаю за ней с расстояния в несколько вдохов. Я хочу, чтобы она расслабилась, прежде чем дотронусь до нее.

Она делает глоток вина, не отводя глаз. У нее слегка сбилось дыхание, и я чувствую, как напрягается мое тело в ответ.

– Ну давай же, – подначивает она.

Я лишь склоняю голову и продолжаю смотреть на нее: невероятные льдисто-голубые глаза, резко очерченная челюсть. Замечаю, как приоткрываются ее губы, чувствую, как ее взгляд касается моего рта, и продолжаю ждать.

Она раздраженно выдыхает:

– Ладно. – И наклоняется, чтобы поцеловать меня.

Судя по тому, как она целуется, она считает меня юнцом, который толком не знает, что делать, и думает, что ей придется меня учить. Но уже скоро мне удается это исправить. Приникаю к ней губами, потом сбавляю натиск и нащупываю чувствительные точки. Она издает удивленный, горячий стон, когда я едва касаюсь ее языка своим, поэтому делаю это снова и улыбаюсь ей в губы, когда ее пальцы сжимаются у меня на предплечье.

– Ох, – выдыхает она, когда я немного отстраняюсь.

Теперь она иначе смотрит на меня. Я сглатываю, бросая взгляд в сторону бара.

– Сделай так еще раз, – просит она, протягивая руку и снова разворачивая меня лицом к себе.

Я притягиваю ее к себе и целую, снова и снова. Спустя несколько минут чувствую нетерпение в ее теле, сдерживаемое возбуждение.

– Идем, – выдыхает она.

Я качаю головой:

– У нас вся ночь впереди. – Я приглаживаю прядь волос, выбившуюся у нее из прически. – Я обещал тебе безрассудные глупости и веселье, так что… – Смотрю на нее, подняв брови, как бы вопрошая: «Что для тебя безрассудно, глупо и весело?»

Сверкнув глазами, Лекси говорит:

– Ну ладно, где наши рюмки?


Мы покидаем «Якорь» незадолго до закрытия, когда туда заваливается толпа ночных гуляк, приехавших на автобусе из Ньюкасла. Я прихватываю со стола чью-то коричневую фетровую шляпу, и Лекси смотрит на меня неодобрительно, хотя это всего лишь поношенный реквизит для маскарада, а парни в костюмах слишком бухие, чтобы переживать о потере.

– Воровать нехорошо, – замечает она, прижимаясь ко мне.

– Это не воровство, а перемещение, – отвечаю я. – Да и вряд ли он заплатил за нее больше пары фунтов.

Она смотрит на меня снизу вверх, сощурив свои круглые глаза.

– Вы что, сбиваете меня с пути истинного, молодой человек? Так это и происходит?

У меня что-то колет в груди, но я не обращаю на это внимания – я улыбаюсь и снова целую ее, пытаясь проникнуть руками под облегающую кожаную куртку. Мы отходим от бара, спотыкаясь на каждом шагу, но не в силах оторваться друг от друга. Дойдя до забора, ограждающего порт, мы вжимаемся в него – сначала я прислоняюсь спиной к проволоке, потом она. Мы касаемся друг друга каждым сантиметром тела. Я ощущаю ее так остро, что мне становится больно от желания, особенно после того, как мы весь вечер обжимались в пабе, словно подростки. Давно у меня такого не было, и эта женщина мне нравится. Очень.

Наконец отстранившись друг от друга, мы обнаруживаем, что оказались в облаке. Это предрассветный туман. Внезапно наползающая с моря водяная взвесь. Я вспоминаю, что уже видел нечто подобное, когда приезжал к папе в детстве. Словно кто-то взял и стер окружающий мир, и не осталось ничего, кроме нас.

Лекси отодвигается, и забор слегка пружинит под нашим весом.

– Я пьянее, чем думала, или… – говорит она.

– Дело не только в тебе. Мир исчез.

– Что ж, этим надо воспользоваться, – заявляет она и, ухватив меня за жилет, притягивает к себе для еще одного поцелуя. Туман клубится вокруг нас.

Губы у меня горят, а грудь сдавило так, словно кто-то дал мне под дых, и я только начинаю приходить в себя. Все остальное, что важно для меня – работа, все эти книги, проблемы в семье, – словно растворилось в туманной дали, и сегодня вечером для меня существует только Лекси.

Я люблю это чувство. Такое всеобъемлющее желание лучше всего способствует очищению разума.

– Что же ты со мной делаешь, Зик? – шепчет она. – Я вся дрожу.

– Пойдем ко мне на лодку? – предлагаю я, бросая взгляд на ворота порта и уже роясь в кармане в поисках магнитного ключа. Я впервые назвал эту лодку своей. Это так странно. Я не из тех, кто любит лодки. Мой отец любил их, а я стараюсь не быть похожим на отца.

Прильнув ко мне, Лекси предлагает:

– Давай лучше ко мне.

– Конечно, не вопрос.

Когда я снова приникаю губами к ее губам, она издает стон, который пронзает меня насквозь и тут же вызывает эрекцию. Дойдя до ворот, мы разрываем объятия. Я протягиваю руку, чтобы открыть ворота магнитным ключом. Мне кажется, что я промахнулся мимо сенсора, но тут ворота распахиваются, и мы ныряем в туман, тут же снова хватаясь друг за друга.

– Погоди-ка, – останавливает она меня, отстраняясь и вглядываясь в темноту.

Мы очутились как раз возле лодки моего отца – моей лодки, – ее синий корпус едва проступает сквозь туман. Я замечаю старомодный велосипед, пристегнутый к крыше, тонкую металлическую трубу от дровяной печи и надпись белой краской на носу: «Веселая соня». Я помню, как мама аккуратно выводила эти буквы кистью, – еще тогда, когда лодка была местом летнего семейного отдыха, до развода. Потом она стала папиным домом, где маму никто не ждал. Оглядываясь назад, я удивляюсь, что он ее не переименовал.

– Давай просто… – начинает Лекси, делая шаг в сторону лодки.

Я повторяю за ней, потом вспоминаю, что она хотела пойти к себе, и спрашиваю:

– Ты уверена?

– Да, я уверена, – хмурится она, глядя на меня.

– У вас порвался кормовой канат! – доносится голос с пирса.

Это Пейдж. Поверить не могу, что она до сих пор шатается по гавани: ее плавучий дом всегда стоял на якоре рядом с «Веселой соней». Она немного… назойлива. Постоянно забредала к нам во время наших семейных вечеров на палубе – «забегала» с чашкой травяного чая в руках и оставалась до тех пор, пока это едва не становилось неприличным. Она точно не из тех, кто умеет считывать реакции других людей. У нее умер брат, и после этого она «уже не была прежней», как говорил папа. Он бесконечно сыпал подобными бессмысленными фразами, а больше всего любил эту: «Разбитую чашку не склеить», – так он отзывался о разрыве с мамой.

– Порванный канат – это плохо? – интересуется Лекси, отстраняясь от меня, чтобы взглянуть.

– Эта лодка всегда была длинновата для этого причала. Но все поправимо – можно разделить носовой швартов на две части, – говорит Пейдж, внезапно выплывая из тумана прямо перед нами. – На ночь этого хватит. Если второй человек обернет середину каната вокруг столбика на причале, я смогу закрепить его на носу и на корме. Только придержите лодку немного. Вода сейчас спокойная, так что справимся быстро.

– Спасибо, – в унисон отвечаем мы с Лекси.

Если честно, я несколько в растерянности. Папа не особо владел морским жаргоном и никогда не учил нас подобным словечкам.

– Утром я зайду к вам, принесу запасной канат, чтобы пришвартовать вас как следует, – добавляет Пейдж. – Но пока и этого должно хватить.

Она широко улыбается. А она вроде ничего, довольно милая. Уверен, ей просто было одиноко, вот она и портила нам семейные вечера. Теперь-то я это понимаю, ведь мне уже не десять лет.

– Вы очень добры. Спасибо за помощь, – благодарит ее Лекси.

Я хватаюсь за борт лодки, а Пейдж суетится вокруг. В детстве отец часто просил нас с Джереми удерживать лодку на месте, пока он что-то делает. А вот от Лиры в принципе было сложно добиться какой-то помощи.

Мир кружится вокруг меня: может, я махнул пару лишних шотов. Я делаю вдох, пробуя туман на вкус; мое тело горит и изнывает от желания. Я даже не вижу Лекси – туман настолько густой, что видимость не больше метра, – и это странное, потерянное чувство меня немного пугает.

– Почти все! – где-то в тумане радостно кричит Пейдж.

Я смутно помню «Веселую соню» до развода родителей: мне было всего четыре года, когда папа переехал сюда жить. На мгновение у меня возникает впечатление, что я слышу, как он играет на своей дурацкой самодельной укулеле, или негромко напевает какую-то мелодию, шурша на кухне, или разгадывает судоку вместе с Лирой и Джереми. Я помню, как мы втроем сидели на палубе, а папа нависал над нами, разъясняя премудрости рыбалки. Даже в том возрасте я видел, как отчаянно он хотел, чтобы мы получили от этого удовольствие. На меня все это так давило, что я даже потел, потому что, разумеется, был паршивым рыбаком, в то время как остальные ловили столько рыбы, что ее даже приходилось замораживать.

– Похоже, Пейдж закончила, – слышу я за спиной ласковый, низкий голос.

Я оборачиваюсь и вижу выплывающую из тумана Лекси – губы припухли, щеки залиты румянцем. Она обо что-то запинается, едва не падает на меня – и вот мы уже снова целуемся. Через считанные секунды все мои мысли заняты только ей. Есть что-то… Не знаю… Есть что-то такое в этой женщине. Она не такая, как все, думаю я, а потом говорю себе, что это не так. Ей нужна всего одна ночь.

– Сладких снов вам обоим! – кричит Пейдж, и в темноте кажется, что ее голос доносится откуда-то издалека. Туман клубится, пелена водяного пара поглощает все звуки, и в гавани наступает тишина.

– Огромное спасибо, что выручили нас! – кричу я в ответ, по-прежнему держа Лекси за талию.

Я говорю себе, что надо не забыть принести Пейдж завтра бутылку вина, в качестве благодарности, хотя уже знаю, что обязательно забуду, даже на трезвую голову. Все буквально вылетает у меня из головы – я всегда был таким.

– Ну что, – выдыхает Лекси, немного отстраняясь, – в спальню? – Она выгибает шею, чтобы заглянуть в окна лодки.

– Да. Однозначно.

Я помогаю ей подняться на палубу. Она дергает за ручку, пока я ищу в кармане ключ, и дверь открывается. Наверное, я не запер ее, когда уходил, – похоже, перенял эту привычку у папы: он никогда не запирал лодку. Мы неуклюже спускаемся по ступенькам в гостиную. Когда я сегодня впервые сюда вошел, она поразила меня своими крошечными размерами – может, потому, что я тогда был намного меньше, а может, лодка и правда маленькая: двенадцать метров в длину, с низкими потолками и тесными комнатами. Ощущение покачивания пола под ногами вызывает тошноту, и мне приходится опереться о стену, входя в спальню. Опять возникает ощущение дежавю. Я поворачиваюсь к Лекси и отгоняю все мысли прочь.

Когда мы оказываемся в кровати, уже ничто не может оторвать меня от нее. Она чертовски красива. Я отстраняюсь, чтобы взглянуть на ее тело, и ощущаю ее неуверенность – даже в почти полной темноте. Мы щелкали выключателем, но свет не зажегся, поэтому все, что нам остается, – подернутые пеленой тумана фонари в порту и полная луна в центре небосвода над нашими головами.

– Ты необыкновенная, – говорю я ей, проводя рукой по роскошным изгибам тела – от груди до талии, от талии до бедра, от бедра до колена. – Ты знаешь об этом?

Она пытается прижаться ко мне – уверен, не только ради самой близости, но и чтобы я перестал ее разглядывать. Смотрит мне прямо в глаза, страстно и вызывающе, но я не забыл, как она сказала: «Нет, не правда. Но спасибо», – когда я назвал ее красивой. Одной ночи недостаточно, чтобы это изменить и заставить ее думать иначе. Я могу дать ей то, о чем она просила, – безрассудное веселье. Могу помочь сбежать из реального мира на одну ночь.

Я покрываю поцелуями ее ключицы и ложусь сверху. Выбрасываю из головы все лишнее. Она стонет, и мое тело воспламеняется в ответ. Пробую на вкус ее кожу, прикасаюсь к ней, пытаюсь показать, что я имею в виду, когда говорю, что она необыкновенная. Наши тела подстраиваются под ритм друг друга, и я уже знаю, как доставить ей удовольствие, как неспешно пройти по извилистой тропинке туда, куда мы оба хотим попасть. Я приникаю горячими губами к ее животу и чувствую, как она извивается подо мной.

Но потом я поднимаю голову. Вижу ее спутанные волосы, приоткрытый рот. Умные, большие, льдисто-голубые глаза. Наши взгляды встречаются, и меня словно ударяет током. Я весь горю. Это сбивает меня с ритма. Перехватывает дыхание. И я, похоже, никак не могу этим управлять.

«Непривычное ощущение», – слышу я голос в своей голове, но игнорирую его и, склонившись, целую нежную кожу бедра. Одна ночь, одна ночь, одна ночь. Уж в этом-то я профи.

## Снова день первый

### Лекси

В первую очередь мы начинаем паниковать.

– Мы что, в море? Не может быть, – твердит Зик, и это ужасно бесит, потому что вот тебе море, а вот мы. Разуй глаза. Солнце заливает воду ярким светом, лодка скрипит под ногами.

Я не хочу думать об этом скрипе. Я никогда не была особо привязана к этому плавучему дому: мама купила его меньше чем за год до своей смерти, а потом оставила в наследство Пенни, поэтому именно она всегда занималась обслуживанием и сдачей внаем. Но мне известно, что это «переоборудованный» голландский баркас, предназначенный скорее для использования в качестве жилища, а не судна. Мама купила его, чтобы сдавать, – она всегда называла это «разумной инвестицией», иронично намекая, что на самом деле просто влюбилась в симпатичные маленькие окошки и в саму идею владения плавучим домом. Этой лодке предназначено стоять на приколе с цветочными горшками на крыше. Одно название чего стоит – «Веселая соня». Шансы на то, что она приспособлена для хождения по морю, крайне малы.

– Кто-то… кто-то отвязал мою лодку? – спрашивает Зик.

Развернувшись, он кидается к противоположному борту и свешивается так далеко за ограждение, что мне приходится сдерживать порыв сделать шаг и схватить его.

– Лодку Пенни, – резко возражаю я.

Зик застыл в неестественной позе: кудри упали на лоб, взгляд устремлен на воду. Ограждение на палубе хлипкое и шаткое – всего несколько перекладин – и больше похоже на условное обозначение границы, чем на защитную конструкцию. На долю секунды я представляю, как Зик оступается и, проскользив под нижней перекладиной, оказывается за бортом. Если кто-то из нас упадет в море, он вообще сможет забраться обратно?

– Лекси, – говорит Зик, – вчера, когда мы закрепляли канат, что именно ты делала?

– Что? Да то, что сказала эта навязчивая соседка, – держала лодку, пока ты обматывал центр каната вокруг той штуковины, а она вязала узлы. Зик? Зик…

Его молчание пугает. Наконец, очень нескоро, он поворачивается ко мне. Волосы всклокочены, а глаза так вытаращены, что видно белок вокруг радужки. От страха у меня перехватывает дыхание.

– Пейдж сказала тебе обвязать середину каната вокруг «утки» на причале, – говорит Зик. Его голос звучит так тихо, что я его почти не слышу.

– Нет, она сказала тебе это сделать. Она сказала… – Я замолкаю. – Черт. Черт, черт, черт.

Я вижу, что Зик тоже об этом размышляет. Как мы оба восприняли эту фразу. Я думала, что Пейдж обращается ко мне как к владельцу лодки. Зик думал, что к нему. Мы сочли друг друга тем человеком, который должен закрепить канат на причале. Как просто было все перепутать ночью, в тумане.

Меня тошнит. Не просто подташнивает, а словно вот-вот вырвет. Я прижимаю ладонь к губам и, подбежав к Зику, свешиваюсь за борт – не так далеко, как он, но достаточно.

Лодка привязана сама к себе.

– Ты что, шутишь, мать твою? – вопрошаю я, вцепившись в перекладину. – Ты не обернул канат вокруг этой, как ее… на причале?!

– «Утки», – говорит он. Его голос по-прежнему тих, но тон стал более резким, – на причале. И нет, я не обернул канат вокруг нее, потому что это должна была сделать ты.

– Думаешь, я во всем виновата? – говорю я, повышая голос.

– Ну, думаю, точно не я.

Челюсть его напряжена, лицо искажено от страха – на вид ему сейчас около восемнадцати. В принципе, это недалеко от истины. Он ведь совсем молодой парень. А значит, взрослой придется быть мне, хотя мне хочется только паниковать.

– Мы должны сохранять спокойствие, – заявляю я, глядя на канат и испытывая еще один приступ тошноты. Он просто болтается вдоль борта, на круглых штуковинах вроде боксерских груш, висящих по бортам судна и защищающих при входе в док. Или подходе к причалу.

Зик медленно выдыхает через нос.

– Ты права. Неважно, как мы здесь оказались. Важно найти способ вернуться обратно.

– Наши телефоны, – говорю я, роясь в заднем кармане брюк. Никогда я не была так рада держать в руке телефон. Экран загорается, демонстрируя заставку: Мэй лучезарно улыбается, стоя на пляже с закатанными до колена штанами и воздетыми к небу руками.

Несколько непрочитанных сообщений от Мариссы и одно от Пенни: «Лекси, пожалуйста, просто позвони мне». В правом углу экрана я вижу пустой треугольник и восклицательный знак. Нет сигнала.

Если раньше мне было страшно, то сейчас я просто в ужасе, перепугана до смерти.

Нет сигнала? Совсем? И даже ни одной из тех случайных букв, которые порой появляются на экране, – типа E или H?

– Твой телефон…

– Нет связи. Не могу позвонить даже в экстренную службу, – полным ужаса голосом произносит Зик. – Я думал, в экстренную службу можно позвонить всегда.

– Подозреваю, сигнал пропадает, если оказываешься достаточно далеко от берега, – говорю я, копаясь в настройках телефона. Заряда батареи осталось тридцать шесть процентов. – Черт, придется его выключить, чтобы не сажать аккумулятор.

– Может, мы в какой-то мертвой зоне? Насколько далеко мы могли уплыть за… скажем, десять часов? – спрашивает Зик, убирая волосы от лица обеими руками, но при этом продолжая сжимать телефон. Потом выдыхает: – Километров на двадцать от берега…

– Двадцать километров?

– Ну да, далековато… – слабым голосом произносит Зик.

Я должна вернуться до того, как кому-то станет известно о случившемся: не могу допустить, чтобы Мэй узнала, что я в опасности. Я прислоняюсь к большому колесу, прикрепленному к корпусу лодки. Похмелье маячит на задворках сознания – липкие, потные руки, пересохшее горло, пульсирующая боль в голове.

– Тот удар, который мы слышали ночью, – говорит Зик, пристально глядя на меня, и я вижу свое отражение в его зрачках – крохотного человечка, маленького и потерянного, – готов поклясться, это мы ударились обо что-то, когда дрейфовали из порта в открытое море. Может, о волнорез.