# Смерть призрака

Марджери Аллингем

Марджери Луиза Эллингем – английская писательница, принадлежащая «золотому веку английской литературы», признанная «королева детектива» наряду с Агатой Кристи, Дороти Сэйерс и Найо Марш. Наибольшую известность приобрели книги Эллингем о сыщике-джентльмене Альберте Кэмпионе.

Джон Лафкадио, считавший себя величайшим художником после Рембрандта, перед кончиной упаковал и опечатал двенадцать своих картин и завещал торжественно предъявлять их публике по одной в каждую годовщину его ухода из жизни. Семь раз этот эксцентричный ритуал проходил гладко, но в восьмой он был прерван убийством, расследовать которое предстоит Кэмпиону.

Margery Allingham

Death of a Ghost

* * *

Copyright © 1934 by International Literary Properties UK Limited, through its subsidiary Worldwrites Holdings Limited

This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© М. Ш. Чомахидзе-Доронина, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

> Г. Дж. Эллингему с глубочайшим почтением от его усердной ученицы

> Все персонажи этой книги вымышлены; любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, совершенно случайно.

> ЛАФКАДИО, Джон Себастьян, член Королевской академии художеств, 1845–1912 гг. Живописец. Поступил в студию Уильяма Пакенхема, члена Королевской академии художеств, в 1861 г. Жил в Италии в 1865–1878 гг. Первая выставка состоялась в Королевской академии художеств в 1871 г.; член-корреспондент Королевской академии художеств с 1881 г.; действительный член Королевской академии художеств с 1900 г.; женился в 1880 г. на Арабелле Теодоре, дочери сэра Дж. и леди Рид из Вендон Парва, Суссекс. Сын, Джон Себастьян, 1890 г. р. Убит в бою в 1916 г. Среди наиболее известных работ: «Девушка у пруда» (Национальная галерея), «Группа в солнечном свете» (Тейт), «Прекрасная возлюбленная» (Лувр), «Портрет трех юношей» (Бостон), «Поклонение волхвов» и «Сатирический портрет» (Иокогама) и пр., а также собрание картин из частных коллекций в количестве сорока работ, уничтоженных в Москве в 1918 г. См. «Жизнь и труды Лафкадио», т. 1, 2 и 3, Макс Фустиан; «Викторианский иконоборец», миссис Бетси Фрагонар; «Московская трагедия», Макс Фустиан; «Лафкадио. Человек», Макс Фустиан; «Биография мэтра масляной живописи», Улисс Лафуршардьер; «Послесловие к каталогу избранных работ Джона Лафкадио», Гюнтер Вагнер. (Вебер. «Кто есть кто в искусстве»)

> ЛАФКАДИО, Дж., см. Чарльз Танкерей, Письма к Фелпсу, с. 15. («Справочник Дента: писатели»)

> «ЛАФКАДИО… человек, который считал себя первым художником Европы и которого мы, осиротевшие без него, признаем последним». (К. Дж. Р. для «Таймс», 16 апреля 1912 г.)


## Глава 1. Сцена с действующими лицами

К счастью, лишь немногие могли бы сказать, что им довелось присутствовать при самом настоящем убийстве.

Убийство, совершенное любым человеком, обладающим хоть каплей предусмотрительности, в цивилизованном мире, как правило, является делом частного характера. Возможно, именно этим и объясняется удивительный интерес общественности к подробностям даже самых гнусных и безнравственных убийств, позволяя предположить, что именно тайна, а не само преступление привлекает внимание.

Поэтому в свете исключительной редкости такого события весьма досадно, что бригадный генерал сэр Уолтер Файви, блестящий рассказчик и человек, который, безусловно, оценил бы по достоинству столь странное стечение обстоятельств, покинул прием в Маленькой Венеции в двадцать минут седьмого, миновав в дверях своего старого знакомого Бернарда, епископа Моулдского, и пропустив, таким образом, необыкновенное убийство, произошедшее там менее чем через семь минут.

Как впоследствии заметил генерал, это было тем более неприятно, что епископ, специалист по более тонким разновидностям греха, нисколько не оценил свою удачу.

В двадцать минут седьмого предыдущего дня, то есть ровно за двадцать четыре часа до того, как генерал миновал епископа в дверях, в гостиной на втором этаже Маленькой Венеции горел свет, и сама Белль (та самая «Прекрасная возлюбленная», что изображена на картине, представленной в Лувре) сидела у камина и беседовала со своим давним знакомым мистером Кэмпионом, заглянувшим на чай.

Дом знаменитого человека, давно покинувшего сей бренный мир, при условии, что жилище сохранили в том состоянии, в котором он его оставил, почти неминуемо превращается в музей, если, конечно, не обрастает увядшими венками и потрепанными гирляндами заброшенного святилища. И в этом, пожалуй, лучше всего отражался характер Белль – Маленькая Венеция в 1930 году по-прежнему оставалась домом Джона Лафкадио, словно он все еще находился в своей студии в саду, пыхтя, ругаясь и потея над красками, прежде чем швырнуть их на очередную из своих неистовых картин, которые так завораживали и раздражали его изнеженных и благовоспитанных современников.

Хоть Белль Лафкадио уже не была той Белль с картин, она все еще оставалась очаровательной. Ей, по ее словам, никогда не приходилось страдать от чрезмерной красоты, и сейчас, в семьдесят лет без двух месяцев, полная, в морщинках, поразительно напоминающая портрет матери Рембрандта, она обладала ослепительной живой улыбкой и жизнерадостностью человека, который всегда пребывает в отличной физической форме.

В тот вечер на ней был один из тех накрахмаленных до хруста чепчиков из белого муслина, без которых лет пятьдесят назад не мыслили свою жизнь крестьянки Нормандии. Она носила его, прекрасно сознавая, что это противоречит современной моде, оригинально и убийственно привлекательно. Воротник ее черного платья был отделан скромным белым кружевом, а домашние туфельки украшены своеобразными пряжками ручной работы.

Комната, в которой сидела Белль, отличалась тем же несоответствием какой-либо одной эпохе или стилю. Обладающее яркой индивидуальностью помещение совершенно очевидно являлось частью уютного дома, местом хранения причудливых диковинок и удобных кресел.

Комната имела L-образную форму и занимала весь второй этаж старого дома на Риджентс-канале, и, хотя со времен войны в ней ничего не обновлялось, ей удалось избежать элегантной банальности Морриса[1] и кошмаров эдвардианских условностей. Белль любила похвастаться, что они с Джонни покупали лишь то, что им нравилось, и поэтому комнату украшали дамасские шторы глубокого венецианского красного оттенка, хотя и выцветшие, но все еще прекрасные; на полу красовался потертый шелковый персидский ковер, а гигантская резная панель над камином, занимавшая всю узкую часть комнаты и являвшаяся фрагментом заалтарной перегородки из фламандской церкви, со временем приобрела более мягкий оттенок в тон бежевым стенам, как и положено вещам, привыкшим к совместной жизни.

Как ни странно, карандашный портрет Режан работы Фантен-Латура, небрежный гипсовый слепок ноги, выполненный Роденом, и чучело белого медведя, подаренное Лафкадио Йенсеном после того, как художник написал его портрет в 1894 году, тоже уживались в полной гармонии, как и сотни других диковинок, набившихся в комнату. Да, им это вполне удавалось, и эффект был приятным и на удивление впечатляющим.

Напротив миссис Лафкадио сидел персонаж, которого меньше всего ожидаешь увидеть в такой комнате и в таком обществе. Это был высокий, худощавый и бледнолицый молодой человек с гладкими светлыми волосами и очками в роговой оправе. Его пиджачный костюм являлся своего рода шедевром, но в целом гость производил впечатление хорошо воспитанного, хотя и чуточку рассеянного человека. Он смотрел на хозяйку, немного прищурясь, положив локти на ручки кресла и сложив свои длинные руки на коленях.

Они были давними друзьями, и разговор, затихший на несколько мгновений, вновь возобновился, когда Белль подняла голову.

– Что ж, – сказала она с усмешкой, которой так славилась в девяностые годы, – только посмотрите на нас, дорогой мой, мы с вами две знаменитости. Разве это не забавно?

– Я не знаменитость! – горячо возразил ее собеседник. – Боже упаси. Оставляю это баловство неугомонным пожилым леди, которым оно доставляет столько удовольствия.

Карие глаза миссис Лафкадио, радужка которых начала понемногу тускнеть, улыбнулись остроумной шутке, понятной лишь посвященным.

– Джонни это нравилось, – заметила она. – Во времена непопулярности Гладстона, после дела Гордона[2], Джонни предложили написать портрет политика. Он отказался от заказа и отписался Салмону, своему агенту: «Я не вижу причин, чтобы сохранить лицо мистера Гладстона для потомков».

Кэмпион задумчиво посмотрел на нее.

– В это время года всегда появляется новая история о Лафкадио, – обронил он. – Это вы их придумываете?

– Нет. – Старушка скромно опустила взгляд на носовой платок в своей руке. – Но иногда я их приукрашиваю, самую малость. – Она внезапно насторожилась. – Альберт, вы ведь пришли не по делу, правда? Вы ведь не думаете, что картину собираются украсть?

– Искренне надеюсь, что нет, – ответил он в некоторой тревоге. – Если, конечно, этот ваш непревзойденный коммерсант Макс Фустиан не замышляет устроить сенсацию.

– Макс! – рассмеялась миссис Лафкадио. – О, дорогой мой, в предприимчивости ему точно не откажешь. Его первая книга о Джонни, изданная после того, как в Москве было утеряно собрание картин из частных коллекций, называлась «Искусство Джона Лафкадио глазами того, кто его знал». Вчера вышла его восьмая книга о Джонни. Она называется «Макс Фустиан: взгляд на искусство. Критический обзор работ Джона Лафкадио от ведущего критика Европы».

– И вы не возражаете? – поднял брови мистер Кэмпион.

– Возражаю? Конечно нет. Джонни был бы в восторге. Он нашел бы это весьма забавным. Кроме того, подумайте, какой комплимент. Макс добился немалой известности исключительно благодаря книгам о Джонни. Я довольно известна благодаря тому, что являюсь супругой Джонни. Бедная дорогая Беатриче считает себя знаменитостью просто потому, что она «муза» Джонни, а моя драгоценная Лиза, которую это волнует меньше, чем любого из нас, знаменита как «Клитемнестра»[3] и «Девушка у пруда». – Белль вздохнула. – Полагаю, это радует Джонни больше всего на свете. – Она виновато взглянула на своего гостя. – Мне всегда кажется, что он откуда-то наблюдает за нами, понимаете?

Мистер Кэмпион кивнул с серьезным видом.

– Что касается славы, то тут ваш муж обладал феноменальным талантом, – сказал он. – Удивительно, что она до сих пор не покидает его. Если позволите, с точки зрения вульгарной рекламы, его поразительное завещание – гениальный ход. Согласитесь, еще ни одному художнику в мире не удалось представить двенадцать новых картин через десять лет после своей смерти и убедить половину Лондона приходить и смотреть их одну за другой в течение двенадцати лет!

Белль задумалась над его словами.

– Наверное, вы правы, – согласилась она. – Но знаете, на самом деле Джонни относился к этому иначе. Я совершенно уверена, что его волновало только одно – пустить парфянскую стрелу в бедного Чарльза Танкерея. В каком-то смысле, – продолжила она, – это было своего рода пари. Джонни верил в свои картины и предвидел, что после его смерти их популярность сначала взлетит, а потом они совершенно выйдут из моды, – так и произошло. Но он понимал, что, поскольку картины действительно хороши, то рано или поздно их снова обязательно признают, и он полагал, что общественному мнению потребуется для этого как раз десять лет.

– Гениальная идея, – повторил молодой человек.

– А знаете, он написал об этом не в завещании, – поведала старушка, – а в письме. Разве вы его не видели? Оно у меня здесь, в ящике.

Она поднялась и с удивительным проворством поспешила к большому секретеру, инкрустированному серпентином, и, выдвигая один ящик за другим – в каждом царил полнейший кавардак, – наконец достала конверт, с которым победоносно вернулась к камину. Мистер Кэмпион благоговейно принял реликвию и расправил тонкий лист бумаги, исписанный красивым почерком Лафкадио.

– Он написал это письмо незадолго до смерти, – пояснила старушка, стоя рядом и заглядывая молодому человеку через плечо. – Он любил писать письма. Прочтите вслух. Оно меня ужасно смешит…

> – Дорогая Белль, – начал читать Кэмпион. – Когда ты вернешься скорбящей вдовой из Аббатства, где десять тысяч кретинов будут (как я надеюсь) лить слезы над какой-нибудь высеченной в мраморе эпитафией, посвященной их герою (только не поручайте это старому Ффоллиоту – я не хочу, чтобы в память обо мне стояли пузатые путти[4] или плоскогрудые ангелы), – итак, когда ты вернешься, я прошу тебя прочесть это письмо и помочь мне снова, как и прежде. Оказалось, что этот болван Танкерей, с которым я только что разговаривал, с нетерпением ждет моей кончины – он моложе меня на десять лет, – чтобы беспрепятственно купаться в лучах славы, хвастаться своим отвратительным вкусом и кисельными мозгами, и никто не станет угнетать его сравнением со мной. Не то чтобы он не умел рисовать – ведь мы, академики, ничем не хуже пляжных фотографов, как ни крути. Дело в сюжетах картин, которые выбирает его ущербный мозг, в этой бесконечной веренице деревенских детей, собак, походящих на людей, и моряков, непременно терпящих кораблекрушение, – вот что вызывает у меня отвращение. Я сказал ему, что переживу его, даже если для этого мне придется умереть, и я придумал, как заставить его в кои-то веки понять смысл моей шутки.

> В подвале я оставлю двенадцать холстов, упакованных и запечатанных. Вместе с ними ты найдешь письмо к старику Салмону с подробными инструкциями. Не выпускай их из рук в течение десяти лет со дня моей смерти. Затем отправь их Салмону в том виде, в каком они есть. Он распакует их и вставит в рамы. По одной. Все они пронумерованы. И на Воскресном показе на одиннадцатый год после моей смерти я хочу, чтобы ты открыла студию, разослала приглашения, как обычно, и представила первую картину. И так далее в течение двенадцати лет. Всю грязную работу, то есть продажи и прочее, возьмет на себя Салмон. Мои картины к тому времени, вероятно, вырастут в цене, так что толпа соберется хотя бы из простого любопытства. (Если меня забудут, моя дорогая, устраивай показы в память обо мне и посещай их сама.)

> В любом случае еще по меньшей мере двадцать два года я буду висеть над головой старика Танкерея, а если он и это переживет, что ж, передай ему мои поздравления.

> Многие станут убеждать тебя вскрыть коробки до назначенной даты, утверждая, что я не был в здравом уме, когда писал это письмо. Ты, прекрасно понимая, что я никогда не был в здравом уме в общепринятом смысле этого слова, знаешь, как отнестись к подобным советам.

> Люблю тебя, моя дорогая. Если среди гостей на первом показе ты заметишь странную старушку, весьма похожую на покойную королеву (храни ее Господи!), это будет мой призрак в маскарадном костюме. Отнесись к нему с подобающим уважением.

> Ваш супруг, мадам,

> Джон Лафкадио.

> (Пожалуй, величайший художник со времен Рембрандта.)

Мистер Кэмпион сложил письмо.

– Вы действительно увидели это письмо впервые, только когда вернулись с похорон? – спросил он.

– Что вы, конечно же нет, – ответила миссис Лафкадио, пряча конверт обратно в ящик секретера. – Я помогала ему его сочинить. Мы засели за письмо как-то вечером после того, как Чарльз Танкерей и Мейнеллсы отужинали у нас. Но все остальное сделал он сам. То есть я ни разу не видела упакованные картины, а это письмо мне прислали из банка вместе с остальными бумагами.

– И идет уже восьмой год, как демонстрируются картины, – констатировал Кэмпион.

– Да, – кивнула она, и впервые в ее выцветших карих глазах мелькнула грусть. – И конечно, многое мы не могли предвидеть. Бедный старик Салмон умер через три года после Джонни, и через некоторое время Макс принял от его душеприказчиков галерею на Бонд-стрит. А что касается Танкерея, то он пережил Джонни всего на восемнадцать месяцев.

– Что за человек был Танкерей? – с любопытством поинтересовался мистер Кэмпион.

Миссис Лафкадио сморщила нос.

– Умный человек, – сказала она. – И его работы продавались лучше всех в девяностые годы. Но у него напрочь отсутствовало чувство юмора. Добросовестный и болезненно сентиментальный в отношении детей. Я часто думаю, что работы Джонни не были замараны условностями того времени во многом потому, что он испытывал совершенно необоснованную неприязнь к детям. Не хотите ли спуститься и посмотреть картину? Все готово к завтрашнему торжеству.

Мистер Кэмпион встал. Белль взяла его под руку, и они стали спускаться по лестнице.

– Похоже на сказку Андерсена, помните? – шепнула она, взглянув на него с очаровательно доверительной улыбкой. – Мы – фарфоровые фигурки, которые оживают только раз в году. Завтра мы вновь насладимся прежней славой. Я буду хозяйкой приема, донна Беатриче внесет декоративную нотку, а Лиза станет слоняться с несчастным видом, как она всегда делает, бедняжка. А потом гости разойдутся, картина будет продана – возможно, на этот раз в Ливерпульскую галерею, дорогой мой, – и мы снова уснем на целый год. – Миссис Лафкадио вздохнула и устало ступила на кафельный пол холла.

С этого места они видели дверь со стеклянной панелью, ведущую в сад, где находилась роскошная студия, которую Джон Лафкадио построил в восемьдесят восьмом году.

Дверь была открыта, и было прекрасно видно знаменитое «кресло мастера», которое, как говорили, бросалось в глаза гостям, как только они переступали порог студии.

Белль подняла брови.

– Свет? – удивилась она и тут же добавила: – Ах, конечно, это Теннисон Поттер. Вы ведь его знаете, не так ли?

Мистер Кэмпион ответил не сразу.

– Я слышал о нем и видел на частных просмотрах, но не припомню, чтобы нас представляли друг другу, – наконец сказал он.

– В таком случае… – Она отвела его в сторонку и понизила голос, хотя едва ли их могли услышать. – Дорогой мой, у него тяжелый характер. Он живет в саду со своей женой – это такое милое дитя. Джонни разрешил им построить студию в саду много лет назад, когда мы только приехали сюда, – ему было жаль этого человека. Они так и сделали. Построили студию, я имею в виду, и с тех пор живут здесь. Он художник, гравер по красному песчанику. Поттер изобрел особый процесс обработки камня, который, замечу, так и не прижился – чего еще ожидать от этих грубых каменных блоков, – и это сгубило беднягу. – Она сделала паузу, чтобы перевести дух, а затем снова заговорила своим тихим голосом, который так и не утратил юношеской взволнованности: – Он устраивает небольшую выставку своих гравюр, как он их называет, – на самом деле это литографии, – в углу студии, как обычно. Максу это не по душе, но Джонни всегда позволял Поттеру устраивать выставку, когда появлялась такая возможность, так что я самым решительным образом вступилась за Теннисона.

– Не могу себе этого представить.

– Поверьте, так и было. – Глаза миссис Лафкадио задорно блеснули. – Я заявила Максу, чтобы он не жадничал и вел себя, как подобает воспитанному человеку. Время от времени приходится сбивать с него спесь.

Кэмпион рассмеялся:

– И как же он поступил? Бросился к вашим ногам в приступе бурного самобичевания?

– Но на него подействовало! – Миссис Лафкадио улыбнулась с оттенком невиннейшего ехидства. – Боюсь, Джонни сделал бы его жизнь невыносимой. Макс напоминает мне мою милую бабушку: она носила столько оборок и рюшей, что невозможно было понять, что за ними скрывалось. В детстве я гадала, живой ли она человек или вся состоит из фиолетовой бумазеи. Ну вот мы и пришли. Милая студия, не так ли?

Они прошли по узкой, продуваемой сквозняками мощеной дорожке между дверью в сад и студией и вошли в огромный зал, в котором Джон Лафкадио работал и до сих пор принимал гостей. Как и большинство подобных сооружений, снаружи студия была совершенно невзрачной, в основном из гофрированного железа, но внутри она отражала блистательную личность своего владельца.

Это было колоссальное просторное помещение с до блеска отполированным деревянным полом, стеклянной крышей и двумя гигантскими каминами, по одному с каждой стороны. Вдоль северной стены тянулась невысокая галерея с перилами, под которой стояли шкафы с декоративными резными панелями, имитирующими льняную драпировку, – их спасли из перестроенного в девяностые годы фермерского дома. Над галереей возвышалось пять широких окон, каждое высотой около двенадцати футов, через которые открывался великолепный вид на Риджентс-канал. В дальнем западном углу под галереей находились комната для моделей и уборная, к которым вел небольшой сводчатый коридор.

Каркас студии, всегда заметный в сооружениях подобного рода, был гораздо массивнее, чем это принято, и, по сути, спасал пространство от атмосферы недолговечности и ненадежности, присущей армейской казарме.

В тот момент, когда Белль и Кэмпион вошли, горела только одна из больших подвесных электрических ламп, так что углы студии оставались в тени. За каминной решеткой напротив двери огня не было, но большой старомодный очаг в другом камине горел, и после прохладного сада в студии оказалось тепло и уютно.

На почетном месте над резной каминной полкой вырисовывался из тени знаменитый портрет Лафкадио работы Сарджента. Больше натуральной величины, он обладал всей силой, правдивостью и достоинством лучших работ художника, но в нем чувствовалась неожиданная хулиганистость, и зрителю требовалось некоторое время, чтобы понять, что она присуща, скорее, натурщику, а не автору. На этом портрете Джон Лафкадио предстал выдающейся личностью. Не облагороженное красками ничтожество, а запечатленная индивидуальность человека, достигшего величия в свое время.

Бесспорно, как отмечали многие критики, он походил на старшего брата «Смеющегося кавалера»[5], вплоть до самодовольства. Лафкадио было пятьдесят, когда писался портрет, но в темно-рыжей шевелюре, зачесанной назад, почти отсутствовала седина, а контуры лица казались совсем молодыми. Он улыбался, его губы обнажали ослепительно-белые зубы, а усы были точь-в-точь как у «Кавалера». Его студийный белый льняной халат был расстегнут и свисал небрежными живописными складками, а быстрые темные глаза, хоть и смеялись, выражали высокомерие. Портрет, безусловно, был уже настолько всем известен, что описывать его дальше не имело смысла.

Белль послала мужу воздушный поцелуй. Она всегда так делала, и ее друзья и знакомые относили этот жест к претенциозности, сентиментальности или милой супружеской привязанности – в соответствии с их собственным душевным складом.

Что же касается картины, подготовленной для завтрашнего показа, то она стояла на мольберте слева от камина, спрятанная под покрывалом.

Не успел Кэмпион оглядеть все это, как заметил, что они в студии не одни. В дальнем углу перед дюжиной или около того беленых рамок, расположенных на портьере, висевшей на панелях шкафов, высилась худая мужская фигура без пиджака.

Почувствовав, что на него смотрят, мужчина обернулся, и молодому человеку бросились в глаза тонкое красное меланхоличное лицо с огромным носом и влажные светлые глаза, слишком близко посаженные.

– Мистер Поттер, – обратилась к нему Белль, – вот и мистер Кэмпион. Вы знакомы, не так ли? Я привела его взглянуть на картину.

Мистер Поттер вложил свою тонкую холодную ладонь в руку Кэмпиона.

– В этом году она хороша, очень хороша, – произнес он глухим, невыразимо печальным голосом. – И все же… Не знаю, «хороша», пожалуй, не совсем подходящее слово. Сильна, возможно, исключительна, знаменательна… Даже не знаю, что выбрать. Все же, думаю, хороша. Искусству нелегко угодить. Всю прошлую неделю я занимался тем, что развешивал свои работы. Это очень тяжелый труд. Одна работа убивает другую, знаете ли. – Он бросил отчаянный взгляд в угол, откуда вышел.

Белль тихонько кашлянула.

– Это тот самый мистер Кэмпион, понимаете, мистер Поттер?

Мужчина поднял голову, и его глаза на мгновение оживились.

– Неужели тот… В самом деле? Не может быть! – воскликнул он и снова пожал руку Кэмпиона.

Однако его интерес тут же угас, и он бросил очередной страдальческий взгляд в сторону угла.

Кэмпион услышал рядом с собой легкий вздох миссис Лафкадио.

– Покажите свои оттиски мистеру Кэмпиону, – предложила она. – Он особенный гость, и мы должны провести его за кулисы.

– О, пустяки, сущие пустяки, – мучительно произнес мистер Поттер, но живо повернулся и повел их к своим работам.

При первом же взгляде на его коллекцию Кэмпион проникся унынием мистера Поттера.

Красный песчаник не поддается литографии, и весьма печально, что мистер Поттер, которому рисование на любой поверхности, очевидно, доставляло неимоверные трудности, выбрал столь неподатливый материал. Кроме того, в оттисках присутствовало удручающее однообразие, большинство из них представляло собой довольно неточные и сомнительные ботанические этюды.

Мистер Поттер указал на одну небольшую гравюру, изображавшую чашу с нарциссами и перевернутый винный бокал.

– Герцог Кейтнесский купил оттиск этой работы, один раз, – сообщил он. – Это было на второй год, как мы стали проводить посмертные выставки Лафкадио. Тысяча девятьсот двадцать третий год. Сейчас одна тысяча девятьсот тридцатый: получается, семь лет назад. И больше она не продавалась. С тех пор я каждый год выставляю один экземпляр, но продажи совсем никакие.

– Интересный материал вы выбрали, – заметил Кэмпион, чувствуя, что обязан что-то сказать.

– Мне он нравится, – просто отозвался мистер Поттер. – Нравится. Правда, работать с ним нелегко, – продолжил он, хлопнув в свои тонкие ладони, словно играл на тарелках. – Камни такие тяжелые. Трудно делать оттиски, понимаете ли, и опускать их в кислоту, и доставать обратно – та еще морока. Вон тот камень весил тридцать семь фунтов, и это еще пушинка по сравнению с другими. Я так устаю… Что ж, пойдемте посмотрим на картину Лафкадио. Она очень хороша; возможно, чуть-чуть ярковата по тону, но очень хороша.

Они повернулись и направились туда, где Белль, сняв покрывало с картины, возилась с устройством освещения вокруг рамы.

– Это идея Макса, – сказала она, освобождая себя от проводов. – Люди засиживаются допоздна, и становится очень темно. А вот и она.

Все глаза тут же обратились на картину. Это было большое полотно, изображавшее суд над Жанной д'Арк. Передний план занимали темные спины судей, а между их багряными рукавами виднелась девушка.

– Это моя жена, – неожиданно разоткровенничался мистер Поттер. – Он часто рисовал ее, знаете ли. Прекрасная работа, не находите? Какая концентрация цвета! Это типично для Лафкадио. И огромное количество краски. Я часто говорил ему в шутку, конечно: «Счастье, что вы сами изготавливаете свою краску, Джон, иначе она была бы вам не по карману». Видите синий оттенок на ее шарфе? Это особый синий цвет Лафкадио. Никто еще не разгадал его секрет. Секрет багряного цвета пришлось раскрыть, чтобы оплатить налог на наследство. Балморал и Хаксли раскошелились на него. Теперь каждый дурак может купить тюбик за несколько шиллингов.

Белль рассмеялась:

– Вы с Линдой ругаетесь на всех, кто владеет секретом красок Джонни. В конце концов, мир получил его картины, почему бы ему не получить и его краски? Тогда у них будет и образец, и материал, а если они не смогут повторить его успех, то тем больше чести для художника.

– А вспомните Колумбово яйцо, – парировал мистер Поттер. – Все смогли поставить его вертикально после того, как он объяснил им, что нужно разбить яйцо с одного конца. Секрет прост, понимаете, но Колумб догадался первым.

Белль усмехнулась:

– Альберт, как одному из самых востребованных детективов нашего времени, удалось ли вам разгадать истинный смысл Колумбова секрета?

Мистер Кэмпион покачал головой.

– Яйцо, конечно же, было вареным, – заключила Белль и направилась к выходу, смеясь так, что дрожали белые оборки ее чепчика.

Мистер Поттер посмотрел ей вслед.

– Она не меняется, – заметил он. – Совсем не меняется. – Он снова повернулся к картине. – Я прикрою ее. Лафкадио был одним из тех людей, прислуживать которым всегда доставляет большое удовольствие. Он был великим человеком, великим художником. Я с ним ладил. В отличие от некоторых. Помню, как он сказал мне: «Поттер, в твоей gluteus maximus[6] больше здравомыслия, чем в голове старика Чарльза Танкерея и его проклятого комитета по искусству, вместе взятых». Танкерей был популярнее в обществе, чем Лафкадио, как вы знаете, но Джон был выдающейся личностью. Теперь все это видят. Его работы хороши, очень хороши. Чуть ярковаты по тону, чуть ярковаты… Но очень, очень хороши.

Он все еще бормотал эту волшебную формулу, когда Кэмпион покинул его и нагнал Белль в дверях. Женщина снова взяла его под руку, и они вошли в дом.

– Бедный Теннисон Поттер, – проговорила она. – Он такой унылый. Лишь одно хуже художника, который не умеет рисовать и думает, что умеет, – это художник, который не умеет рисовать и знает, что не умеет. Такое никому не приносит счастья. Но Джонни он нравился. Думаю, все дело в камнях, которые использует Поттер. Джонни гордился своей силой. Он с удовольствием ворочал ими.

Когда они вошли в холл, ее слова были внезапно прерваны видением, возникшим на верхней площадке лестницы и облаченным, как поначалу решил Кэмпион, в маскарадный костюм.

– Белль! – проверещал трагический женский голос. – Я прошу вас вмешаться. Лиза… О, вы не одни?

Видение спустилось по ступеням, и Кэмпион смог разглядеть его. Он узнал донну Беатриче, даму, которая вызвала определенный ажиотаж в артистических кругах в 1900 году.

Тогда, в возрасте тридцати лет, она обладала той возвышенной красотой, которая, по-видимому, была характерна для того времени, и она вошла в общество избранных лиц, окружавших Лафкадио, вдова со скромным доходом и безграничной способностью сидеть, не шелохнувшись, и выглядеть мило. Лафкадио, который мог мириться с чем угодно, лишь бы это было по-настоящему красиво, приходил в восторг от нее, и молодую женщину стали называть «его музой» те романтические пустоголовые люди, чуждые всякой недоброжелательности и в то же время неспособные понимать факты.

С донной Беатриче было связано две легенды. Согласно первой, в те дни, когда все только и говорили что о прекрасной райской птичке, гордо расхаживающей по студии, она обратилась к миссис Лафкадио и своим милым беззаботным голоском произнесла: «Белль, дорогая, вы, должно быть, неподражаемая личность. Когда мужчина велик, как Мастер, ни одна женщина не в силах заполнить его жизнь. Давайте разделим его, дорогая, и будем вместе трудиться во имя бессмертного Искусства».

И Белль, пухленькая и улыбающаяся, похлопала ее по красивому плечу и прошептала в очаровательное ушко: «Конечно, дорогая, конечно. Но давайте сохраним это в тайне от Джонни».

Другая легенда гласила, что Лафкадио никогда не позволял ей говорить в его присутствии, вернее, убедил не говорить с помощью простой уловки: он сказал, что ее красота достигает своего апогея, когда ее лицо абсолютно неподвижно.

На самом же деле она была англичанкой, совершенно не претендующей на звание донны или имя Беатриче, которое она произносила на итальянский манер, с «е» на конце. Лишь немногие знали ее настоящее имя – этот секрет она ревностно оберегала. Но если при жизни Лафкадио она довольствовалась тем, что оставалась прекрасной, но бессловесной, то после его смерти в ней проявилась неожиданная сила характера, и она ясно дала понять, что не намерена отказываться от славы Мастера, в сиянии которой жила так долго. Никто не знал, какими доводами она убедила Белль разрешить ей поселиться в доме, но, во всяком случае, ей это удалось, и теперь она занимала две комнаты на третьем этаже, где предавалась своему увлечению – изготовлению «художественных» ювелирных украшений – и практиковала различные виды полурелигиозного мистицизма, к которому с недавних пор пристрастилась.

Сейчас на ней было длинное флорентийское платье из парчи цвета увядшей розы, сильно напоминавшее Берн-Джонса, но скроенное в духе модерна, так что истинный характер платья терялся, и оно превратилось в странное невзрачное одеяние, скрывавшее ее тощую фигуру от горла до щиколоток. В завершение туалета она накинула на плечи длинный серебристо-розовый шарф, и его концы развевались за спиной с неряшливым изяществом, словно у нимфы с обложки «Панча».

Ее прическа была явно из 1900-х. Жесткие золотистые пряди потускнели, и среди них появились широкие серебряные полосы, но прическа все еще была как у гибсоновской девушки, совершенно неуместная в обществе, которое еще не доросло до того, чтобы считаться романтичным.

Диссонанс вносил черный шнур, тянущийся из-под волос к аппарату на груди, так как ее слух, никогда не отличавшийся остротой, с годами ухудшился, и теперь она была практически глуха, за исключением тех случаев, когда вооружалась этим устройством, оскорбительным для ее тщеславия. Вокруг ее шеи красовалась кованая серебряная цепочка собственного изготовления, свисавшая до колен под тяжестью эмалевого креста в стиле барокко.

Она отличалась горячностью чувств, вызывавшей смутную неловкость у окружающих, сильно напоминая Кэмпиону высушенную розу, чуть побуревшую по краям и едва ли имевшую хоть какую-то сентиментальную ценность.

– Мистер Кэмпион?

При этих словах он почувствовал решительное пожатие на удивление твердой костлявой руки.

– Вы, конечно же, пришли взглянуть на картину? – Голос донны Беатриче был мягким и нарочито трепещущим. – Я пришла в ужасное волнение, когда увидела ее снова после стольких лет. Я помню, как лежала на шезлонге в студии, пока Мастер писал ее.

Она опустила глаза при упоминании своего кумира, и у Кэмпиона возникло неприятное ощущение, что она вот-вот перекрестится.

– Он любил, чтобы я была рядом, когда он работал, знаете ли. Теперь я понимаю, что в те дни у меня всегда была синяя аура, и это его вдохновляло. Я думаю, что цвет очень важен, вы согласны? Конечно, он сказал мне, что это нужно хранить в секрете – даже от Белль. Но Белль никогда не возражала. Дорогая Белль. – Она улыбнулась ей c нежностью, граничащей с превосходством. – Знаете, я обсуждала Белль с доктором Хильдой Байман, мистиком. Она сказала, что Белль, похоже, древняя душа, то есть, как вы понимаете, она уже много раз воплощалась на Земле.

Кэмпион ощутил смущение, которое мистические откровения донны Беатриче неизменно вызывали у ее более рассудительных знакомых. Избалованное тщеславие и культ непомерного эгоизма вызывали у него отвращение.

– Я очень рада, – рассмеялась Белль. – Древняя добрая душа, как я надеюсь. Точно старая королева Коул[7]. Линда еще не приходила? Она ушла к Томми Дакру, – добавила миссис Лафкадио, обращаясь к Кэмпиону. – Вчера он вернулся из Флоренции после трех лет работы над фресками. Трагично, не правда ли? Раньше студенты расписывали своды соборов, а теперь – потолки кинотеатров.

Лицо донны Беатриче, все еще не утратившее своей красоты, приняло капризно-презрительное выражение.

– Мне ничего не известно о Линде, – проворчала она. – Меня беспокоит Лиза. Поэтому я и хотела с вами поговорить. Эта особа решительно отказывается надевать завтра платье Клитемнестры. Я велела припустить в нем швы. Должна же она хоть немного считаться с обстоятельствами! А без этого платья она похожа на простую итальянскую кухарку. В конечном итоге все мы становимся отражением собственных мыслей… Белль, чему вы смеетесь?

Миссис Лафкадио сжала руку мистера Кэмпиона.

– Бедная Лиза, – сказала она и снова захихикала.

На скулах донны Беатриче выступили два ярких красных пятна.

– Право, Белль, я и не ожидала, что вы оцените сакральность этого события, но, по крайней мере, не усложняйте мою задачу, – изрекла она. – Завтра мы должны послужить Мастеру. Мы обязаны сохранить его имя в памяти потомков, сохранить пламя его искусства неугасимым.

– И поэтому бедной Лизе придется втиснуться в облегающее пурпурное платье и покинуть свою любимую кухню. Вам не кажется, что это слишком сурово? Будьте осторожны, Беатриче. Лиза по материнской линии происходит из рода Борджиа. Как бы вы не обнаружили мышьяк в вашем минестроне, если будете надоедать ей.

– Белль, как вам не стыдно! Да еще в присутствии детектива. – Два красных пятна на щеках донны Беатриче стали еще ярче. – К тому же, хотя мистеру Кэмпиону об этом известно, я думала, мы договорились держать в секрете положение Лизы. Это так ужасно, – продолжила она, – что любимая модель Мастера опустилась до положения кухарки в его доме.

Белль смутилась, но неловкая минута была прервана звоном колокольчика на парадной двери и почти мгновенным появлением самой Лизы в дверях кухни.

Лиза Капелла, обнаруженная Лафкадио на склонах в окрестностях Веккьи однажды утром 1884 года, была привезена им в Англию, где она занимала должность главной модели до тех пор, пока ее красота не увяла, и тогда она взялась за домашнее хозяйство вместо Белль, к которой была глубоко привязана. Теперь, в возрасте шестидесяти пяти лет, она выглядела намного старше – довольно страшная старуха с морщинистым коричневым лицом, быстрыми, темными, злыми глазами и ослепительно-белыми волосами, гладко зачесанными назад. Одета Лиза была во все черное, и безжизненные, словно намертво впившиеся в нее складки, замуровывавшие ее с ног до головы, оживляли лишь золотая цепочка и брошь.

Бросив на Беатриче угрюмый злобный взгляд, она поспешила мимо нее, бесшумно ступая в войлочных тапочках по цветной плитке, и распахнула входную дверь.

Поток прохладного, чуть промозглого воздуха с канала ворвался в холл навстречу им, и мгновенно новое действующее лицо заполнило собой все пространство, столь живо и ощутимо, словно это был запах, а не человек.

Макс Фустиан[8] вторгся в дом без нахальства и шума, но с неотвратимостью судьбы и той осознанной властью, с какой успешный актер – и антрепренер в одном лице – появляется в первом акте новой пьесы. С порога раздался его голос, глубокий, тягучий, невообразимо манерный.

– Лиза, сегодня вечером вы выглядите умопомрачительно зловеще. Когда Геката откроет адские врата, она будет выглядеть именно так. А, дорогая Белль! Мы готовы? И донна Беатриче! И сыщик! Мое почтение всем.

Он вышел из тени и с нежностью положил свою очень белую руку на плечо Белль, а другую руку распростер так, словно хотел заключить в объятия мистера Кэмпиона, донну Беатриче и незаметно ретировавшуюся Лизу.

Принимая во внимание внешность Макса Фустиана, поразительно, что его личность, при всей своей экзотичности и фантастичности, никогда не казалась до нелепости смешной. Он был небольшого роста, темноволосый, бледный, с посиневшими брылами и большим носом. Его глаза, яркие и гипнотизирующие, выглядывали из глубоких глазниц, настолько темных, что казались нарисованными. Волосы без капли бриолина являли собой традиционную для того времени копну, достаточно обширную, чтобы походить на парик. Одежда на нем отличалась той же смесью тщательности и экстравагантности. Его двубортное черное пальто было небрежно распахнуто, а мягкий черный галстук ниспадал из-под белого шелкового воротничка.

Он бросил свою широкополую черную шляпу и пальто на сундук в холле и теперь стоял перед ними, сияя улыбкой, с приветственным жестом, как человек, осознающий, что появился эффектно. Ему уже исполнилось сорок, но выглядел он моложе и ценил свою удачу.

– Все ли готово? – Ленивая вялость в его голосе оказывала усыпляющее воздействие, и не успели они опомниться, как он снова привел их в студию.

Поттер ушел, и в зале было темно. Макс включил свет и огляделся быстрым, всевидящим взглядом фокусника, проверяющего свой реквизит.

– Дорогая Белль, – нахмурив лоб, обратился он к хозяйке, – почему вы настаиваете на этих тошнотворных литографиях? Вы превращаете торжественное событие в церковный базар. – Макс презрительно указал на злосчастную выставку мистера Поттера. – Ларек с поделками.

– Правда, Белль, я думаю, он прав. – В низком певучем голосе донны Беатриче прозвучали жалобные нотки. – Здесь будет мой маленький столик с украшениями Гильдии, и мне кажется, этого вполне достаточно. В самом деле, чужие картины в Его студии – это же святотатство! Пойдут негативные вибрации.

Вспоминая тот вечер в свете последующих событий, Кэмпион часто ругал себя за отсутствие объективности. Оглядываясь назад после трагедии, он не верил, что мог провести столько времени в самом сердце спящего вулкана и не услышать рокота грядущего извержения. Но в тот вечер он не заметил ничего, кроме того, что лежало на самой поверхности.

Макс не обратил ни малейшего внимания на старания своей союзницы и продолжал вопросительно смотреть на миссис Лафкадио.

Белль покачала головой, точно он был непослушной собачонкой, и оглядела студию.

– Паркет выглядит очень красиво, вы не находите? – заметила она. – Фред Ренни выскоблил его, а Лиза отполировала.

Макс пожал плечами, словно по его телу прошла судорога, но, выразив свой протест, милостиво уступил. В следующее мгновение он снова стал самим собой, и Кэмпион, наблюдая за ним, понял, как этому человеку удалось вкрасться в доверие и стать антрепренером Лафкадио.

Фустиан прошелся по комнате и, откинув покрывало с картины, отпрянул, зачарованный.

– Иногда красота подобна голове горгоны. Душа превращается в камень, когда созерцаешь ее, – изрек он.

Голос его был поразительно непринужденным, и этот контраст придавал экстравагантной фразе страстную искренность, которая изумила всех, включая, похоже, самого говорившего. К удивлению мистера Кэмпиона, маленькие темные глазки Макса Фустиана вдруг наполнились слезами.

– Должно быть, все мы вибрируем зеленым цветом, когда думаем об этой картине, – пробормотала донна Беатриче с обескураживающим идиотизмом. – Прекрасным яблочно-зеленым цветом, цветом земли. Думаю, без покрывала нам не обойтись.

Макс Фустиан тихонько рассмеялся.

– Зеленый – цвет денег, не так ли? – подмигнул он. – Плесните на картину зеленого цвета, и она будет продаваться. Что ж, свою часть работы я выполнил. Завтра здесь соберутся все: военные, поэты, жирные мэры, приобретающие картины для своих городов, интеллигенция, дипломаты – приедут послы, как я слышал сегодня вечером, – и, конечно, церковь. – Он вскинул руку. – Церковь, толстобрюхая, в пурпурном одеянии.

– Епископ всегда приезжает, – мягко пояснила Белль. – Добрая душа, он посещал нас еще до того, как появились картины.

– Пресса, – продолжил Макс, – и критики, мои коллеги.

– Надеюсь, вы посадите их на цепь, как собак, – бросила Белль, теряя терпение. – Напомните мне положить шиллинг в счетчик, иначе после шести весь зал погрузится во мрак. Зря мы установили счетчик для того дрянного танцевального кружка во время войны.

– Белль, вы обещали никогда больше не упоминать об этом. – Донна Беатриче шумно перевела дыхание. – Это было едва ли не кощунством.

Белль фыркнула самым решительным образом.

– Капитал, оставленный Джонни, почти исчерпался, мы сидели без гроша в кармане, и деньги были очень кстати, – отрезала она. – Если бы я не поставила счетчик, мы никогда не смогли бы так быстро оплатить счета за электричество. А теперь… – Она осеклась на полуслове. – О, Линда! Дорогая моя, как ты бледна!

Они тут же обернулись и увидели внучку Джона Лафкадио, которая шла к ним. Дочь единственного сына Белль, погибшего в битве при Галлиполи в 1916 году, была, по словам донны Беатриче, «типичным Овном».

При дальнейшем рассмотрении оказалось, что это определение означает нечто нелицеприятное – дочь Солнца, юная душа, занимающая весьма скромное положение в астрологическом космосе. На непросветленный взгляд, она была крепко сложенной, темпераментной молодой женщиной двадцати пяти лет, имевшей заметное сходство со своим дедом.

Такая же, как он, темно-рыжая, с широким ртом и высокими скулами, она была красива лишь по самым современным меркам, а ее беспокойный буйный нрав проявлялся в каждом движении. Они с Белль понимали друг друга, и между ними существовала сильнейшая привязанность. Остальные немного побаивались ее, за исключением, пожалуй, мистера Кэмпиона, у которого было немало странных друзей.

Сейчас ее бледность почти пугала, а глаза под густыми бровями пылали не иначе как яростью. Она кивнула в сторону Кэмпиона и бросила ледяной, едва ли учтивый взгляд на Макса и донну Беатриче.

– Томас в холле, – объявила она. – Он только что пришел и принес несколько фотографий своих работ для библиотеки Пуччини. Они очень красивы. Полагаю, вы так не считаете, Макс?

Вызов был необоснованным, и в старых глазах Белль мелькнула тревога, как когда-то давно в дни закрытых просмотров.

– У Дакра есть все задатки великого человека. – Макс улыбнулся. – Но ему следует придерживаться одной техники. В темпере ему вполне удается выразить себя. Временами он напоминает мне Ангелику Кауфман.

– Панно для библиотеки выполнены темперой.

– О? Правда? Я видел фотографию фрагмента с фигурой и подумал, что это рекламный плакат для минеральной воды. – В голосе Макса виртуозно прозвучало невозмутимое ехидство. – Я видел и модель. Он привез ее с собой из Италии. В подражание Лафкадио, я полагаю.

Девушка обернулась к нему, инстинктивно принимая столь любимую современниками неестественно угловатую позу, выставив вперед одно бедро. Ее бледность усилилась. Было очевидно, что взрыв неминуем.

– Где же он, кстати? – вмешавшись, спросила Белль. – Я не видела его уже три года, а ведь мы с ним давно знакомы. Помню, как он пришел к нам маленьким мальчиком, такой чопорный, такой серьезный. Он высказал Джонни все, что думал об одной из картин, а Джонни положил его на колено и отшлепал за дерзость, чем ужасно рассердил мать Томми. Но потом Джонни все же переделал картину.

Донна Беатриче тихонько засмеялась из вежливости при упоминании о столь постыдном поведении Джона Лафкадио. И тут в комнату вошла его жертва.

# Примечания

1

Уильям Моррис (1834–1896) – поэт, прозаик, художник, один из величайших оформителей Викторианской эпохи, создавший сотни узоров для обоев и текстиля.

2

Чарльз Гордон (1833–1885) – британский генерал, национальный герой; погиб при осаде Хартума в ходе англо-суданской войны. Британская общественность обвинила правительство Гладстона в том, что оно не сумело спасти генерала.

3

Клитемнестра – дочь спартанского царя Тиндарея и Леды, жена микенского царя Агамемнона, возглавлявшего греческое войско при осаде Трои.

4

Путти – изображения амуров и ангелов.

5

«Смеющийся кавалер» – портрет фламандского художника Золотого века Франса Халса (1624).

6

Ягодичная мышца (лат.).

7

Королева Коул – персонаж английской детской песенки.

8

Fustian (англ.) – бумазея; напыщенные, высокопарные речи.