Кристина Стед
Человек, который любил детей

Copyright © Christina Stead 1940 This edition is published by arrangement with Peters, Fraser and Dunlop Ltd. in association with Pollinger Limited and The Van Lear Agency LLC

© Новоселецкая И., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Глава 1

1. Хенни приходит домой

В тот июньский субботний день дети Сэма Поллита с обеда до самого вечера гоняли на роликах по грязным тротуарам и старому залатанному асфальту на улицах Р-стрит и Резервуар-роуд, пролегавших вдоль их семейных владений – большого участка земли с высокой травой, где стоял Тохога-Хаус – их дом, а сами все время высматривали отца. Обычно им не дозволялось беспечно носиться по улицам, но Сэм с группой натуралистов на Потомакских скалах искал ящериц и саламандр, и дома его ждали поздно; их мать, Генриетта, была в городе; Бонни, их молодая тетя и служанка в одном лице, на полдня взяла выходной. Они были оставлены на попечение Луизы, их единокровной сестры одиннадцати с половиной лет, самой старшей из детей в семье. Строгая и заботливая с братьями и сестрой при родителях, Луиза, когда оставалась за старшую, не слишком донимала младших своим вниманием, предпочитая слушать их крики издалека, – читала книжку, лежа на животе в саду, или слонялась по дому, предаваясь мечтам.

Солнце, видневшееся в просвете между облаками, нырнуло в виргинский лес; затарахтел узкорот[1]; воздух напитался влагой. С трамвайной остановки, нагруженная пакетами, шла мама. Потные, раскрасневшиеся дети, углядев мать с разных углов, тотчас же кинулись к ней, обступили со всех сторон, сопровождая домой. Весело щебеча, они на роликах выписывали вокруг нее разные фигуры, хватались за ее юбку, на что она реагировала с чинным раздражением:

– Приехала домой и что я вижу?! Мои дети носятся по улицам сломя голову, как бесенята!

Вслед за матерью они влетели в дом, натащили грязи, гомоня на все лады – строили догадки, задавали вопросы, пересказывали истории, услышанные от других детей, делились своими планами на следующий день. Луи, внезапно вспомнив про картошку с фасолью, прокралась в дом через «черный ход». На тумбочке в прихожей лежало письмо, адресованное Генриетте – «Миссис Сэмюэль Клеменс Поллит». Хенни взяла его, вскрыла и пошла читать в вытянутое помещение столовой, пробормотав с улыбкой:

– Придурок!

– Мама, от кого это? От кого? – спросил Сол, старший из семилетних двойняшек, свесившись со спинки стула. Его брат-близнец Сэмюэль, с соломенными волосами, стал выдергивать сумочку из руки матери, приговаривая:

– Дай сумку посмотреть, дай сумку посмотреть!

Хенни наконец услышала его, выпустила из руки старую потертую сумочку из воловьей кожи и углубилась в чтение письма, не обращая на сыновей ни малейшего внимания. Те издавали возбужденные возгласы, рассматривая ее ключи и косметику, а десятилетний Эрнест, ее первенец, пересчитав и разложив по маленьким кучкам деньги матери, проницательно заявил:

– У мамы два доллара восемьдесят два цента. Мама, когда ты уходила, у тебя было пять долларов шестнадцать центов и марка. Что ты купила?

– Горячий чай, горячий чай! Посторонись! – услышали они напевный голос Луизы и чуть сдвинулись за столом. Луи осторожно обошла братьев и поставила перед мачехой большую чашку чая.

– Никто не приходил, не звонил?

– Краску принесли, мама. – Луиза остановилась в дверях. – В прачечной стоит.

– Он что, красить завтра собирается, бардак хочет устроить? – возмутилась Генриетта.

Не ответив, Луи медленно пошла из комнаты.

– Мама, ты потратила два доллара тридцать четыре цента. Что ты купила?

– Ма, а что в этом пакете? – полюбопытствовала Эви.

– Ой, отстаньте. Вы еще хуже, чем ваш отец.

Генриетта сняла перчатки и принялась маленькими глоточками пить чай. Стул, на котором она сидела, был ее стулом, и гости тоже всегда старались его занять. Стул этот имел прямую спинку, но был удобным, не очень низким и стоял между угловым окном и скамейкой с мягким сиденьем вдоль западной стены. Дети усаживались в ряд на этой скамейке и словно завороженные внимали гостю или гостье, которые рассказывали что-нибудь о своей жизни. Любой из гостей, сидя на этом стуле, неизменно тушевался, когда делился своими невзгодами и тревогами. Бывало, глупо пошутив, неожиданно разражался грубоватым смехом, сыпал пошлыми банальностями. Однако при этом их гости, все как один, мнили себя важными особами, жили, как они считали, в самой гуще событий – с кем-то ссорились, бранились, с любимыми ворковали, вставляли зубы, носили очки, делали операции… Дети сидели на скамье и слушали гостей, раскрыв рты, пока Хенни их не одергивала:

– Мух, что ли, ловите?

А вот когда там сидела Хенни, все было чин чином, и создавалось впечатление, как будто в доме никого нет, как будто это – потемневшая от времени старая добрая картина, которая висела на стене на протяжении многих поколений. Если Сэма не было дома, особенно в послеполуденные часы, Хенни усаживалась на стул, возле кухни, где у нее всегда под рукой был горячий чай, и следила за плитой, на которой готовилась пища. Дети, примчавшись из школы или сада, заставали ее на этом стуле. Худенькая, усталая, она тихо сидела, обхватив руками горячую чашку; пальцы у нее были длинные, а на тыльной стороне ладоней из-под оливковой кожи проступали вздувшиеся вены. Или, ловко орудуя спицами, вывязывала шерстью свои узоры на чепчиках и башмачках для младенцев, которые постоянно появлялись на свет в этом отдаленном мире. При виде детей она веселела и выпаливала скороговоркой с присущей ей девчачьей манерностью: «Дураку – удача, бедняку – дети, Восточному побережью – крабы, неграм – собаки». И добавляла: «Удивляется мышонок, глазки лапой трет спросонок. Вкус хорош, но столько дыр! Очень странный этот… что?» Задавая им загадку, она озорно улыбалась, хотя любой из них ответ мог дать с ходу, не раздумывая, ибо арсенал головоломок у Хенни был невелик. Однако такую милую болтовню они слышали от матери лишь тогда, когда папы не было дома.

Но бывало, они заставали маму некрасивой – с собранными на затылке волосами, в очках. Склонившись над белой льняной скатертью (другие Хенни не признавала, считая, что цветное столовое белье – это пошлость) с пятнами от кофе, она штопала дырки на одежде или чинила кружевные накидки, которые привезла из Монокаси – из дома в Балтиморе, где жила раньше. И она, подняв голову от шитья, рявкала: «Чего вытаращились? Вот сейчас отшлепаю, будете тогда знать!» или: «И слышать ничего не желаю про ваших благословенных змей. От них одни несчастья, а он сюсюкает с ними, как с детьми малыми».

Сейчас Хенни послала маленькую Эви за кремом для рук и пилкой для ногтей. Та кинулась исполнять мамино поручение, а Хенни принялась с недовольным видом рассматривать свои роскошные отполированные ногти, сетуя, что на них крапинки, а одна лунка поранена.

– И зачем только я пошла к той женщине в пассаже? Она порезала мне кутикулу.

– Мама, у тебя на чае деньги! – радостно сообщил ей Сол.

– Ой, здорово. – Хенни осторожно зачерпнула чайной ложкой кружочек пены и поднесла ее ко рту, но пузырьки рассеялись, и она раздраженно воскликнула: – Ну вот, денег теперь не будет. – Чашка, из которой она пила, была старинная, из тяжелого фарфора, с надписью «Мама» в обрамлении розовых кустов. Эту чашку отец увидел в лавке старьевщика близ Пи-стрит и настоял, чтобы они купили ее Хенни на прошлый день рождения.

Хенни сидела с мечтательным видом, держа письмо на коленях. Она никогда не выказывала нервного возбуждения, подобно Поллитам, родственникам мужа, которые, по ее словам, «вечно метались, будто куры с оторванными головами». Грациозная, томная, сидела в полнейшем спокойствии и разве что водила пальцами по скатерти, очерчивая узоры на дамастной ткани, или, поменяв позу, подпирала ладонью голову и смотрела куда-то перед собой – привычка, свойственная многим, но у Хенни это получалось излишне театрально, а все из-за того, что у нее были большие ясные глаза и тонкие, высоко изогнутые черные брови. Чем-то она напоминала высокого журавля, который стоит у реки, поджав одну ногу, и прислушивается. Обычно она неотрывно смотрела на некое свое видение, а потом вдруг закрывала глаза. Наблюдавший за матерью ребенок (а кто-нибудь из детей всегда находился рядом) видел только зачехленное в кожу выпуклое глазное яблоко, утопающее в сгибах глазницы, которую окольцовывал темный круг, и над ним – высоко расположенную бровную дугу. Сама кожа, не озаряемая блеском глаз, имела свой естественный тон – жженой оливки. Сложенные в сердитую складку обесцвеченные губы и тонкий непрямой нос с презрительно раздувающимися трепещущими ноздрями, как у азартного игрока, удлиняли овал ее лица, так что казалось, будто сухая кожа натянута на нем донельзя. В такие мгновения, когда Хенни уходила в себя и сидела, словно изваяние, она выглядела грозной, неприступной. Потом она открывала глаза, а в них сквозили ненависть, ужас, страсть или насмешка. И дети (хорошие дети, по мнению окружающих) на цыпочках подходили к ней сбоку, стараясь не разгневать мать, и спрашивали: «Ма, можно Уайти к нам придет?» или что-нибудь такое, а она, вздрогнув, вскрикивала: «Вы зачем подкрадываетесь?! Шпионите за мной, как ваш отец?!», или: «Ух, дьяволята! Уйдите с глаз моих, пока не отшлепала!», или: «Зачем вы пытаетесь меня напугать? Думаете, это смешно?»

А в другой раз, как теперь, она сидела и скользила взглядом по комнате, переводя его с пыльной лепнины на рваные занавески, с гвоздя под оконным переплетом, оставшегося с минувшего Рождества, на ободранную клеенку у двери, протершуюся от маленьких ног, которые тысячи раз наступали на нее. И в лице ее не читалось беспокойства. Каждый столь хорошо знакомый предмет она рассматривала с интересом, почти с любовью, словно раздумывала, как бы все починить, привести в порядок, когда усталость пройдет, а чай и отдых вдохнут в нее новые силы.

Хенни никогда не жила в квартире. Она была женщина старомодная, придерживалась старомодных идеалов. Здесь она была в своей стихии. Хенни принадлежала этому дому, а этот дом принадлежал ей. Она была одновременно его пленницей и хозяйкой. С этим домом она была связана узами брака. Въелась в каждую его половицу, в каждый камень. Каждая складка на шторах содержала в себе определенный смысл (возможно, они были присборены так, а не иначе, специально, – чтобы спрятать заштопанную дыру или грязное пятно). Каждая комната служила сосудом откровения, изливавшимся порой лихорадочными ночами в тайных лабораториях ее решений, где бурлили воспаленные раковые опухоли обид, лепрозные язвы разочарований, нарывы недовольства, гангрена зароков – «никогда больше», горячка развода, повторяющаяся каждые пять дней, и все множащиеся болячки, гнойники и струпья, из-за которых плоть супружества укутывают в плотный покров и, как монашку, изолируют от внешнего мира (а вовсе не из страха, что кто-то позавидует ее неземным радостям).

Чашка с чаем дымилась в руках Хенни, на его поверхности по краям пузырилась коварная пена, которую никак было не собрать, и вместе с паром, рассеивающим иллюзии, перед глазами проносились тысячи ураганов, что сотрясали ее обособленное бытие. Она не смеялась над фразой «буря в чашке чая». Несколько резких жестоких слов о растраченных пяти центах для женщины имеют столь же большое значение, как и дебаты об ассигнованиях на военные нужды в Конгрессе: все десять лет гражданской войны бушевали в дымных речах конгрессменов, когда те осатанело визжали друг на друга; все змеи ненависти разом шипели, выплевывая яд. Стены камер исписаны стишками узников, так и стены дома, где Хенни отбывала свое пожизненное заключение, покрывали надписи, невидимые, но выпуклые, подобно плетеным узорам на ткани. Здесь она сидела и раскладывала пасьянс. Солнце светило на карты и на зелено-красные квадраты линолеума. В отсутствие Сэма, если Хенни вдруг овладевала неуемность, она брала двойную колоду карт, тасовала их с шумом, напоминающим отдаленную автоматную очередь, беспокойно хмурилась, снова тасовала и затем нетерпеливо раскладывала карты по четыре штуки. Все дети наблюдали, подсказывали, куда класть ту или иную карту, пока она добродушно не говорила: «Идите посмотрите, что в сумке!» Она и Луизу учила раскладывать пасьянс, предупредив, чтобы девочка не трогала карты, если отец дома.

Сэм пытался передать детям все свои знания и ворчал, что мать совершенно ничему их не учит. Тем не менее оба родителя в одинаковой мере влияли на сыновей и дочерей. Дети перенимали хитрости и понятия в соответствии с потребностями своего существования, даже не задумываясь о том, откуда им известно то или это, и уж тем более не обременяя себя чувством благодарности. И Хенни, видя, сколь они сообразительны, не брала на себя труд что-либо им объяснять. Она и сама была из той породы людей, которые все схватывают на лету. Хенни и гадала на картах, обычно за чаем, но только не детям. Предсказывая судьбу тете Бонни (двадцатипятилетней сестре Сэма, которая бесплатно помогала им по дому) или мисс Спиринг (своей незамужней школьной подруге), Хенни, пока раскладывала карты, всегда сопровождала свое действо увлекательной историей о том, как однажды она поехала в город, «ни жива ни мертва, с десятью центами в кошельке, хоть чужой сейф взламывай», и в трамвае с ней ехал «мужчина-замухрышка с рыбьим лицом и все норовил прижаться ко мне, а стоявшая с ним рядом вульгарная женщина-простолюдинка, великанша, бегемотиха с толстым задом и акульей улыбкой, все пыталась привлечь его внимание». И это чудесное приключение длилось часами, неизменно с участием все новых и новых ужасных персонажей. В их числе обязательно были женщина с коровьим лицом; и девушка, пугливая, как кролик; и хрычовка с соломенными волосами, которые торчали во все стороны, все равно что разворошенное сено; и женщина, замучившая Хенни своей глупой болтовней, и нахальные взбалмошные продавщицы; и воняющие дубильней (или рыбным рынком) официантки, которые так разозлили ее своим хамством, что она «показала им, где раки зимуют». На пути ей попадались мужчины и женщины, ее старые знакомые или друзья Сэма, которые мнили, будто они с ней на «ты», а она либо просто проходила мимо, либо демонстративно не замечала, либо кивала издали, либо вежливо приветствовала, либо награждала хмурым взглядом, а иногда и злобным. Ей встречались смешные старые селадоны, меланхолики, и мерзкие распутники, и тошнотворные юнцы из Христианской ассоциации молодых людей; и женщины, худые, как палка; и мужчины, толстые, как бочка с салом; и женщины в блузках до того пышных, что ей хотелось проткнуть их иголкой, как воздушный шарик; и мужчины, ходящие на бровях; и женщины, пьяные вдрызг и ужасно неопрятные, будто их вываляли в муке. И все эти удивительные существа на улицах, в магазинах и ресторанах Вашингтона, которые нагло глазели или искоса поглядывали, толкались, пихались, источали вонь или удушающие парфюмерные ароматы, кричали, хвалились, бледнели от гневных взглядов Хенни, уклонялись и уворачивались, петляли и возвращались, составляли зримую вселенную их матери.

Какой же унылый, безотрадный мир взрослых представал взорам детей, когда они путешествовали с Хенни! И какой высоконравственный благородный мир окружал их отца! Но для Хенни существовал некий особый чудесный мир, и дети, когда ходили куда-то с матерью, тоже видели и рыбьи глаза, и крокодильи улыбки, и всклокоченные волосы, напоминавшие березовый веник, и гнусных людишек, ползающих, как гусеницы, и детей, вертлявых, как угри. Видели все то, что видела она. Правда, Хенни предпочитала гулять одна: посещала барахолки, спрашивала молодого человека в библиотеке, что он посоветует почитать, пила чай в каком-нибудь захудалом ресторане, рассматривала витрины, бесцельно бродила по улицам, задаваясь вопросом, на какой из них, на той или этой, ей, «дряхлой карге», суждено сгинуть с лица земли. Потом она ехала домой, сидя в трамвае с какой-нибудь «фабричной девчонкой, которая внешне была что бутон лилии, но смердела, как тухлая капуста», и кокетничала со всеми мужчинами напропалую, даже с каким-нибудь грубым грязным вонючим работягой, протискивавшимся мимо нее, или похотливым громилой, норовившим заплатить за ее проезд.

Луи сидела на конце скамьи и, рисуя в воображении эти картины, силилась представить, как бы она сама пережила позор, если бы какой-нибудь похотливый громила вызвался оплатить ее проезд. Она восхищалась Хенни, проявлявшей недюжинную силу духа в скандальных ситуациях, и, слушая мачеху, лишний раз убеждалась в том, что низменный мир полон оскорбительных ужасов. Однако не одной Хенни приходилось отбиваться от оскорбительных мерзостей низменного мира. Такова была участь всех женщин. Взять хотя бы миссис Уилсон, каждый понедельник приходившую к ним стирать белье. Миссис Уилсон, «рослая, крепкая, как вол», терпела оскорбления от грубиянов-работяг с потными подмышками, бросавших на нее похотливые взгляды. Миссис Уилсон приходилось давать отповедь забывшимся бакалейщикам и ставить на место тощих полуголодных девиц, которых из-за палки не видно. Именно миссис Уилсон стала свидетельницей непристойного поведения Шарлотты Болтон (дочери адвоката, жившей в чудесном бунгало на противоположной стороне улицы): «миледи стояла подбоченившись, вертела задницей и, болтая с мужчиной, хохотала, как самая обычная уличная девка», а этот мужчина был «черный, как шляпа с изнанки, и с такой же черной кровью как пить дать». Луи, Эви и услужливые малыши, тягавшие ворохи грязной одежды по понедельникам и пыхтевшие под тяжестью стопок выглаженного белья по вторникам, на долгие часы умолкали, созерцая этот мир трагической феерии, в котором жили все их взрослые друзья. Сэм, их отец, бесконечно потчевал детей рассказами о друзьях и врагах, но в большинстве своем зачастую это все были порядочные граждане, женатые на порядочных женщинах, воспитывавшие хороших детей (хоть и невежественных). Никогда Сэм не встречал никого из вселенной Хенни – людей гротескных, зловонных, шумных, грубых, необразованных и лицемерных, возмутительных, безнравственных и лживых, финансово неблагополучных и физически безобразных, людей сомнительного происхождения, которые всегда идут по кривой дорожке и плохо кончают.

Порой, излив душу сестре, тете Хасси, или даже Бонни (хотя всех Поллитов она презирала), или своей близкой подруге мисс Спиринг, Хенни уходила, и наступала тишина, но через некоторое время по комнатам прислушивающегося дома начинали порхать ноты, округлые, как голуби, что кружат над крышами домов в сонные послеобеденные часы, – мелодии Шопена или Брамса, извлекаемые медлительными твердыми пальцами Хенни. Сэм, бывало, вел себя нечестиво, но лишь в шутку. Хенни же в свою нечестивость вкладывала всю душу, добиваясь в этом своеобразной красоты: она не просила пощады, не умоляла о сострадании и сама никого не щадила в этом порочном мире. Рассказывая детям истории о мерзостях, доступных их разумению, она вовсе не стремилась их развратить – просто таково было ее восприятие окружающего. Как отец может дурачить детей, возмущалась она, подобной ложью и чепухой?

Стул, косо падающий дневной свет, бесконечное раскладывание пасьянса успокаивали ее растрепанные нервы, дарили ощущение умиротворения, как уютное пуховое одеяло. И она нежилась в тепле послеполуденных часов, по три-четыре раза раскладывая карты, выпивая по три-четыре чашки чая. И пока ждала, когда в прихожей раздастся знакомое шарканье ног, мыслями переносилась в прошлое, и ей казалось, что она купается в теплой влаге летних месяцев давно минувших лет. Воображение рисовало сутолоку или далекое мерцание медленно движущегося потока на крутых подъемах и впадинах Норт-Чарльз-стрит; почти высохший фонтан с корабликом на Юто-плейс, который виден из фасадных окон дома Хасси, сложенного из бурого песчаника; прослои горных пород розового цвета, издающие запах жара, на краях оврага; мачты маленьких суденышек и барж; мерцание одинокой машины на мосту; окна ателье с раскаленными на солнце чистыми стеклами и шторы с кисточками в каком-то клубе; дремлющие ступеньки маленьких ночных баров; желто-розовые интерьеры кафе, куда она захаживала с Хасси в свою бытность школьницей. Или, если дул сильный ветер и головная боль еще не вернулась, она ощущала слабый солоноватый запах Чесапикского залива, вспоминая, как скользила по его водам на двенадцатифутовом шверботе своего кузена или на папиной моторной лодке; улавливала звуки и ароматы субботних дней, давно унесенных на волнах времени в далекое прошлое, когда у нее, хрупкой кокетки, от волнения носом шла кровь, когда она закатывала истерики, катаясь по газону Монокаси, изрыгала свою ярость на слуг, улещивала отца, чтобы тот купил ей какие-нибудь дурацкие игрушки; ждала, что ей внезапно повезет и в нее влюбится аристократ, что она будет помолвлена с богачом, выйдет замуж за знаменитость, родит мальчика и девочку, которых будет модно одевать в голубое и розовое и отдавать заботам нянек, а сама будет вести светскую жизнь. Все это всплывало из глубин памяти, пока она сидела на том стуле, раскладывала пасьянс и пила чай, но сами картины были столь же смутные, едва различимые, как колыхание воздуха, взбаламученного случайным порывом ветра, который дул где-то в десяти милях от нее. И если вдруг эти воспоминания обретали четкость на радужной бахроме ее сознания, она кусала губу, краснела, возможно, злясь на своего снисходительного отца за то, что он отдал ее в жены тому, кому отдал, злясь на себя за собственную слабость.

«Сейди была леди, – внезапно произносила Хенни, нарушая тишину безмолвия, и добавляла: – Хм-м!» или: «Попадись мне такая фифа, утопила б еще щенком». К тому же она до сих пор не могла забыть унижение от того, что ее имя пять или шесть лет фигурировало в списке «завидных невест», который печатали в старом светском календаре, а в итоге она вышла замуж за скучного чиновника самого мелкого пошиба, который не имел высшего образования, на службу в госорганы попал благодаря незначительному опыту работы в Комитете по охране природы штата Мэриленд и своему поразительно быстрому карьерному росту был обязан влиянию ее отца в правящих кругах.

Вскоре в дом влетал запыхавшийся Эрни, ее любимец, и с ходу спрашивал:

– Появлялась, да, ма?

Хенни еще и поэтому здесь сидела. Бывало, пока она раскладывала пасьянс или кропотливо штопала, какая-нибудь маленькая мышка прошмыгивала мимо или даже смело останавливалась и пытливо смотрела на нее. Хенни, спокойно глянув на заостренную мордочку маленького чудовища, продолжала заниматься своим делом, а мышка, притворившись, будто убежала, перемещалась к другой ножке стола или стула и все с тем же неизменным любопытством наблюдала за ней. Жившие у них мыши всегда были сыты. Они регулярно расставляли мышеловки, но мыши в доме не переводились. Хенни к этим черноватым существам относилась, как к гостям, и вставала на тропу войны только ночью, когда внезапно просыпалась от одуряюще резкого мускусного запаха, который мыши оставляли в зале или даже в ее собственной спальне, или когда, взглянув на свою маленькую зрительницу, замечала, что та беременна. Хенни могла бы мириться со сквозняками, дребезжанием и скрипом старого дома, с зубными и головными болями, с изнуряющим страхом заболеть раком или туберкулезом, со всеми их «гостями», если б, наряду с этими наваждениями, у нее была хоть какая-то своя жизнь. Но у нее были дети – свои и падчерица, а денег не было, и ей приходилось жить с человеком, который мнил себя публичной фигурой, да еще и глубоко добродетельным, почти что праведником. И этот праведник заявлял, что мыши разносят заразу, посему она была вынуждена гонять ту мышь и всех ее сородичей. Тем не менее, при всей ее нелюбви к животным, Хенни, сама того не желая, симпатизировала этой маленькой мародерше, которая пыталась выжить любой ценой. В этом мышь очень напоминала ее саму. Хенни принадлежала к той великой породе человеческих существ, которые жизнь воспринимают как череду захватов всех видов власти.

Хенни раскладывала и раскладывала пасьянс, пока щеки не начинали гореть. И тогда она просила принести ей еще чаю или, сдвинув карты в сторону, сама клала себе на тарелку сыр чеддер с вустерским соусом.

– Лучше б ваша мама не раскладывала пасьянс, а то она похожа на старую ведьму или на старого опоссума, – говорил Сэм мягким благодушным тоном, если по приходе домой заставал жену с картами в руках. Вроде бы обращался к детям, но так, чтобы Хенни тоже его слышала. В конце концов пасьянс изматывал ее. Она раскладывала карты как заводная, лихорадочно, до помутнения сознания, пока воспоминания и ощущение легкости не покидали ее. Все это время дети вертелись вокруг матери, возились, дрались между собой, но, стоило отцу прийти домой, они покидали ее так же быстро, как вода сбегает в слив раковины. И она оставалась одна, сидела с почерневшими глазами, желтой кожей и натянутыми морщинами и, подумав про раковину, бормотала, как сейчас:

– Грязная растрескавшаяся тарелка, вот кто я такая!

– Мама, что ты сказала? – спросил Малыш Сэм. Она взглянула на сына, а он был копией своего отца, и повторила:

– Я – старая грязная суповая тарелка. – Дети рассмеялись, и она рассмеялась вместе с ними.

– Мама, ты такая смешная, – заметила Эви.

Хенни встала и пошла в свою комнату – большую, занимавшую четверть всего нижнего этажа, с двумя окнами, выходящими на восток, и одним – на газон перед домом, который от Р-стрит закрывал двойной ряд живой изгороди. Несмотря на гарнитур из орехового дерева, который Хенни перевезла сюда из отчего дома, и двуспальную кровать (в ней теперь она спала одна), в комнате оставалось много свободного места, где дети могли играть.

Хенни села за туалетный столик и сняла шляпку. Дети обступили столик, на котором в беспорядке лежали разнообразные серебряные вещицы, и стали хватать ее кольца.

– Мама, а что ты купила? – все донимал ее кто-то из них.

– Мама, а можно мне взять монетку?

– Я попросила у мамы денег, чтоб посмотреть на слона, а он прыгнул через забор, вот это красота, – скороговоркой произнесла Хенни, взбивая свои тронутые сединой локоны, что обрамляли ее лицо. – Кыш отсюда, приставушки! Ни минуты от вас покоя.

– Мама, можно взять пять центов? Ну пожа-алуйста.

– Мама, а что ты купи-ила? – пропел маленький Томми, смуглый четырехлетний малыш с блестящими миндалевидными глазами и шапочкой кудряшек на голове. Забравшись на туалетный столик, он долгое время рассматривал мамино отражение в зеркале, а потом поцеловал его.

– Ма, смотри, Томми поцеловал тебя в зеркале! – засмеялись над братишкой остальные дети. Польщенный, Томми покраснел, наклонился к матери и смачно ее расцеловал, любуясь на свое отражение в зеркале.

– Ах ты маленький клопик! Нельзя вдвоем смотреться в одно и то же зеркало. Удачи не будет. Давай слезай, и кыш все отсюда! Идите покормите своих противных животных, но потом перед ужином не забудьте вымыть руки.

Вода схлынула, и Хенни снова осталась одна на берегу. Вздохнув, она достала полученное днем письмо, внимательно прочитала его, сложила и с усмешкой произнесла:

– За столом друг против друга его длинные одутловатые набожные щеки и ее жирное красное лицо, а прямо в середине сальный отпечаток, оставленный его лицемерной сальной лапой…

Какое-то время она задумчиво смотрела на письмо, вертя его в руках, потом взяла авторучку и начала писать ответ. Разорвала листок наискось, плюнула на грязное письмо, затем взяла его щипчиками и сожгла вместе со своим недописанным ответом в маленькой кастрюльке, что сушилась на радиаторе.

Письмо прислал ее старший брат, Норман Кольер. Он отказался одолжить ей деньги и примерно в середине письма, там, где красовался оскорбительный отпечаток пальца, заявлял:

«Странно, что тебе не хватает денег. Твой муж зарабатывает около $8000 в год, и тебе, поскольку ты любимица отца, всегда что-нибудь да перепадает. Я лишь могу дать тебе хороший совет, которому, я уверен, зная тебя, ты не последуешь. А совет мой такой: умерь свой пыл, экономь, не трать больше того, что имеешь, и не занимай у ростовщиков. Моя семья сама живет впроголодь. Сколько, по-твоему, я получаю за ту работу, что дает мне отец? Сама выпутывайся из своих неприятностей. Беда в том, что прежде тебе никогда не доводилось расплачиваться за свои ошибки».

Хенни открыла окно, чтобы дым выветрился из комнаты, и затем принялась перебирать безделушки, лежавшие в серебряной шкатулке. Вытаскивала их одну за другой и рассматривала с досадливым видом. После распахнула дверцы платяного шкафа и, порывшись за стопками белья, извлекла на свет сначала библиотечную книгу, затем два тяжелых серебряных суповых половника и шесть серебряных чайных ложек. С минуту безучастно разглядывала их, потом снова сунула в тайник.

Детей Хенни предоставила заботам Луи. Та накормила их. Сама Хенни поела с подноса в своей спальне, рассеянно делая расчеты на клочке от конверта. Когда понесла поднос в кухню, увидела, что Луи моет посуду.

– Убери от раковины свой толстый живот! – вскричала Хенни. – Посмотри на свое платье! О боже! Теперь придется к понедельнику дать тебе другое чистое сухое платье. За пьяницу выйдешь замуж, когда вырастешь, раз вечно ходишь с мокрым передом. Эрни, помоги Луи с посудой, а вы, малышня, быстро все отсюда. И выключите это чертово радио. Достаточно того, что мистер Великий Я-Я выпускает здесь пар, когда бывает дома.

Дети убежали, радостно вереща. Луи, надув губы, завязала на поясе полотенце. Хенни, вздохнув, взяла чашку чая, что налила для нее Луи, и пошла в свою комнату, расположенную рядом с кухней.

– Эрни, – крикнула она оттуда, – дай свои штаны, я их починю!

– Время еще есть, – отозвался он, проявляя заботу о матери, – их необязательно чинить сегодня. Завтра воскресенье – день веселья, и мы будет красить дом. Я надену комбинезон.

– Слышал, что я сказала?

– Ладно. – Эрни вмиг снял брюки и, держа их на вытянутой руке, кинулся в комнату матери. Постоял немного рядом, наблюдая, как она латает прореху. – Мам, я бы сам запросто мог это делать. Научи меня, а?

– Спасибо, сын мой. Но мама сама будет чинить одежду, пока у нее есть силы.

– Тебе сегодня нездоровится, да, мама?

– Мама всегда нездорова и утомлена, – мрачно ответила Хенни.

– Давай принесу тебе свою шаль? – Это была его детская шаль, которую он всегда брал с собой в постель, когда был болен или пребывал в плаксивом настроении.

– Не надо, сынок. – Она открыто взглянула на него, как на незнакомца, а потом притянула к себе и поцеловала в губы.

– Ты – мамино счастье. Иди помоги Луи. – Радостно гикая, Эрни вприпрыжку бросился из комнаты. Через полминуты Хенни услышала, как он дружелюбно болтает со своей единокровной сестрой.

– Но я жила бы куда более припеваючи, если б никогда в глаза их не видела, – проворчала Хенни, надевая очки и вглядываясь в переплетения нитей на темной шерстяной ткани.

2. Сэм приходит домой

Сэм возвращался домой затемно. На этом маленьком островке улиц между рекой и парками лампы фонарных столбов заслоняла листва, и потому казалось, что звезды на небе колышутся в неких световых расщелинах. Джорджтаунские дети, обитатели отдельных маленьких домиков, с криками носились по улицам, сталкиваясь друг с другом. Сэм насвистывал, глядя на бледнеющие в темноте лица и летящие коленки вокруг, на огни и звезды, омывавшие его сверху своим сиянием. Он мог бы вернуться домой сразу же после захода солнца, когда его шумное вертлявое потомство все еще высматривало отца, и он так и собирался сделать, ибо никогда не нарушал обещаний, которые давал детям. И вернулся бы, как обещал, если бы «взял ноги в руки». О своих ногах как средстве передвижения Сэм с любовью говорил, что они «всюду меня носят, ведут в самые дальние дали, в мир чудес, что лежит вокруг нас; ведут по дорогам, шоссейным и проселочным, доставляя в дома богатых и бедных, к порогу каждого, кто любит ближнего своего – и мужчин, и женщин, конечно, – к эшафотам, на которых распинают слуг дьявола и искореняют разоблаченное зло».

«На своих двоих» он мог бы добраться из Рослина до дома еще засветло, меньше чем за час, перейдя по мосту Ки-бридж, – сразу же, как только ученые-натуралисты покинули новый птичий заповедник на острове Аналостан. Но сегодня Сэма чествовали как героя сотрудники департамента, где он работал, а также натуралисты, потому что он получил долгожданное назначение в Антропологическую миссию на Тихом океане. Мало того что, помимо жалования, ему теперь полагались деньги на дорожные расходы, его назначение вообще можно было расценивать как смелый шаг вперед на пути к славе.

Взгляд Сэма упал на обветшалый домик, подобный той жалкой трущобе в Дандоке в предместьях Балтимора, где когда-то он ютился вместе с братом, и его зубы сами собой обнажились в широкой улыбке.

– Скоро я прославлюсь, – произнес Сэм. – Как же долго я к этому шел, брат! Восемь тысяч в год плюс командировочные – и даже Тохога-Хаус в Джорджтауне (округ Колумбия), чудесном предместье американской столицы. И дети бедняка Сэма Поллита, сына каменщика, бросившего школу в двенадцать лет, скоро будут учиться в университете, под сводами сверкающих колоннад величайшего американского города, в самом сердце демократических Афин, более великих, чем жалкие Афины античного мира. Я уравновешен, рассудителен. Старое сердце не трепещет, ибо рано еще почивать на лаврах. Нельзя суетиться, нельзя успокаиваться на достигнутом! Я чувствую себя свободным. – И тут Сэм задумался. А откуда, собственно, у него взялось это острое ощущение свободы? Ведь он и так всегда был свободным человеком, вольнодумцем, обо всем имел собственное мнение. – Трамба-дубамба! – подумал он вслух, сделав глубокий вдох. – Именно так чувствуют себя люди, которые пользуются данной им властью.

Сэм огляделся. Впереди прямо перед ним находилась Вольта-плейс, где жил Слюнтяй Смит, его приятель из министерства финансов. Он усмехнулся, услышав, как Слюнтяй играет гаммы, а дочь делает ему критические замечания. Идя мимо живой изгороди, за которой стоял дом Смита, Сэм произнес вслух:

– Вот бы познать вкус верховной власти!

Он вспомнил свою давно почившую мать. Она родилась еще в те старые добрые времена, когда матери мечтали о том, чтобы их сыновья заняли пост президента страны. Бедная женщина, добропорядочная женщина, разве могла она подумать, когда со слезами на глазах посылала меня трудиться на рыбный рынок, что там я встречу свою судьбу? Впереди, недалеко на холме, находилась его гавань, его судьба.

– И еще, – рассуждал сам с собой Сэм. – Уехать теперь – значит дать нам с Мадлен время подумать, выправить положение: любовь, заставляющая страдать другого, это не любовь. Однако какие желания одолевают человека! Их не записывают в ежедневнике, они – часть его тайной жизни. Порой тайная жизнь вздымается и захлестывает, как приливная волна. Но нельзя терять голову. У нас обоих слишком многое поставлено на карту. Забудь! Забудь! – восклицает он в такт своему шагу. Силится вспомнить что-то еще, что-то более отрадное. Отмечать назначение его повели домой к Грязному Джеку, где они здорово повеселились. Сэм был на высоте, в своей лучшей форме. И там он увидел юное создание – застенчивую, серьезную большеглазую девушку с коротко остриженными черными волосами, которая оказалась единственной дочерью Грязного Джека (Старины Робака); она создавала очаровательные картины с изображением цветов. Какое целомудренное, внимательное лицо! Оно вспыхивало от восхищения. Звали эту девочку-женщину Джиллиан. Сэм сразу же сочинил про нее стишок:

Джиллиан прекрасна,
Словно маков цвет.
И прелестней девочки
В целом свете нет.

– Трамба-дубамба! – воскликнул теперь Сэм. Ругательства у него были странные, поскольку он не позволял себе сквернословить. – Тяжело быть гением: успех за успехом – поди совладай! А как смотрел на меня Грязный Джек! Откинул назад голову, да так и впился в меня своими шарами. Думал, запугает. А сам он всем вообще до лампочки. Хоть бы кто обратил на него внимание. Эх, бедняга Грязный Джек. – И Сэм тихо запел себе под нос: – Милая, милая Нелли Грей, тебя увезли, и о-хе-хей. Э-эх! – громко воскликнул он. – Как же меня распирает! Жаль, что дома все спят. Ну а кто ж в этот час не спит? Разве что сам дьявол во плоти. А мы, Поллиты, народ боевой, жизнерадостный. Однако посмотрим, как мои маленькие бандиты отреагируют, когда узнают, что им придется расстаться с папой на целых девять месяцев! Выть будут, рыдать, зубами скрежетать! – Сэм хлопнул в ладоши. Он шел к дому своей любимой дорогой – в горку по 34-й улице, мимо тихих домов, под сенью деревьев. Первый раз он шел здесь, исследуя округу, когда был еще молодым отцом и вдовцом. Тогда на руках у него сидела, болтая голыми пухлыми ножками, годовалая Луиза; рядом со скучающим видом ступала элегантная мисс Генриетта Кольер – его невеста, с которой ему предстояло через несколько месяцев сочетаться браком. Это было десять лет назад. С тех пор не счесть, сколько раз он ходил этой дорогой туда-сюда вместе с детьми – водил их в обсерваторию, в парк, к реке, в лес у канала Чесапик-Огайо или в парк Кэбин-Джон, рассказывая про птиц, цветы и всех прочих обитателей лесного массива.

И вот в поле его зрения вплыл Тохога-Хаус – дом, некогда принадлежавший старику Дэвиду Кольеру. Теперь это был его дом. Сэм называл Тохога-Хаус своим небесным островом. На скопление звезд, мерцавших в вышине над темным пространством на середине холма – двухакровым участком, на котором стоял Тохога, – медленно наползало облако.

Сэм поднимался в горку неспешно, не отдуваясь, а вдыхая жар ночных улиц, и все смотрел вверх на большой дом, который заслоняли деревья. Наконец он пересек Пи-стрит, и вот перед ним холм, на котором раскинулись его владения. С одной стороны длинный забор из оцинкованного железа тянулся к 35-й улице и к стоявшим в ряд убогим кирпичным домам, больше похожим на трущобы. Над забором нависали подрезанные ветки гигантских кленов и дубов. Справа находился старый пруд. Заметив слабое сияние, Сэм понял, что в длинной столовой горит свет. Он взбежал по боковой лесенке и крадучись пробрался по траве к заднему фасаду дома, правой рукой раздвигая знакомые растения, левой – касаясь невысокой колорадской голубой ели, которую он посадил для того, чтобы у детей было свое древо желаний. Теперь эта ель уже достигала в высоту пяти футов.

Будучи шести футов ростом, Сэм спокойно заглянул через заднее окно в длинную комнату, которая тянулась через весь дом. Еще одно окно выходило на Р-стрит. В центре зала стоял раскладывающийся дубовый стол, за которым, лицом к нему, сидела на украшенном резьбой отцовском стуле Луиза, старшая из его детей (ей скоро исполнится двенадцать), и единственный ребенок от его первой – почившей – жены, Рейчел. Луи горбилась над книгой, застыв в неподвижной позе, так что казалось, будто она одна во всем доме. За все то время, что он наблюдал за ней, она лишь переворачивала страницы, накручивая на палец золотистую прядь длинных волос, – эту привычку Луи переняла у отца. И вдруг, хоть Сэм ничего не услышал, девочка резко вскинула голову и замерла, вытаращив серые глаза. Затем встала неловко и украдкой глянула на окно у нее за спиной. Ухо Сэма не улавливало ничего, кроме потрескивания ветвей окутанных ночной мглой деревьев. Потом он заметил, что створка подъемного окна медленно опускается. Луиза стремительно шагнула к этому ожившему окну, словно движимому некой волшебной силой, проследила за тем, как створка вошла в подоконник. Тряхнув головой, девочка повернулась лицом к комнате, словно к собеседнику, и рассмеялась. Никакой магии – просто крепления разболтались. Луи открыла окно, потом тихо его закрыла и прислонилась лбом к стеклу, вглядываясь в плывущие по небу облака, высматривая что-то на улице. Он делала это не в первый раз, и Сэм, тихо насвистывая мелодию гимна «Понесем снопы», уже хотел было войти в дом, но тут в дверях комнаты появилось костлявое темное пугало в застиранном белом халате – его жена Генриетта.

– Ночь на дворе, а ты книжку читаешь, свет везде повключала, – услышал Сэм ее бесцветный голос через неплотно закрытое окно. – Все равно что полуночная сова! Отец вернулся?

– Нет, мама.

– Почему у тебя кровь на коленке? Опять болячки сдираешь?

Луи покраснела, опустила голову, глядя на коленку, исчерченную старыми шрамами и новыми ссадинами и ушибами. Растрепанные волосы упали ей на лицо.

– Отвечай, отвечай, хмурая дикарка!

– Ударилась.

– Опять лжешь.

Девочка выпрямилась, со строптивым видом завела за спину руки, угрюмо глядя на мачеху во все глаза. Хенни кинулась к ней, вытянув вперед руки, тонкими костлявыми пальцами обхватила ее шею, впиваясь в горло и приговаривая:

– У-у-у! У-у-у!

Луиза, корчась, смотрела в лицо мачехи, но не пыталась вырваться. Во взгляде ее сквозил вопрос, потребность понять, что нашло на Хенни, в которой она видела товарища по несчастью. Генриетта резко уронила руки и с выражением отвращения на лице обхватила себя за шею. Затем оттолкнула девочку обеими руками и бросилась вон из комнаты с криком:

– Я должна положить конец нашим страданиям!

Луиза вернулась к своему стулу и встала рядом, глядя на книгу. Потом села и, опустив подбородок в ладони, снова погрузилась в чтение.

Сэм повернулся спиной к дому и сквозь темноту и шелестящий сад устремил взгляд на юг, в сторону далеких огней Рослина. Ласковый легкий ветерок, кравшийся вверх по склону, словно ночной зверь, окутывал Сэма привычными запахами домашнего хозяйства, даря ощущение покоя. В самом доме бушевала гроза: день и ночь, неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом длилась нескончаемая война с передышками и перемириями. А здесь, в темноте, его окружали безмятежность и любовь.

– Мать Земля, – прошептал Сэм, – я люблю тебя, люблю все человечество – мужчин и женщин, люблю маленьких детей и все непорочное. Я – само воплощение любви. Как мог я выбрать женщину, которая так сильно меня ненавидит?!

Решительным шагом он направился к клеткам с животными.

– Процион! Процион! – позвал он енота. – К тебе пришел малыш Сэм!

Но енот не пожелал подойти к ограждению, и он снова стал подниматься по склону, размышляя: судьба усеяла мой путь терниями, камнями, даже наслала на меня Владычицу морскую, чтобы испытать, ибо я создан для великих дел.

Когда Сэм вошел в прихожую, свет на нижнем этаже уже нигде не горел. В темноту гостиной сочилась оранжевая мгла с лестничной площадки второго этажа. Значит, Луи была в своей комнате. Услышала его насвистывание и умчалась наверх со своей книжкой.

«Почему, почему? – сетовал Сэм про себя. – Могла бы дождаться меня, послушала бы о том, чем ее папа занимался целый день. Упрямая девчонка. Но ей тоже нелегко». Он тихо поднялся по лестнице и заглянул в комнату дочерей. Кровать Луи стояла у задней – южной – стены; маленькая Эвелин спала у передней стены. Луи соорудила колпак из оберточной бумаги вокруг лампы, и свет от нее не падал на лицо младшей дочери. Луи, в нижней юбке и одном носке (второй она уже сняла), повернулась к нему с виноватым видом.

– Ты что так поздно не спишь, а, Лулу?

– Читала.

– У тебя бывают видения, да, Лулу?

– Ты это про что? – насторожилась девочка.

– То есть видения тебя не посещают? – хмыкнул Сэм.

Луиза задумалась.

– Мой разум мне подсказывает, что сердитую малышку Лулу посещают видения и что она несчастна.

Девочка понурилась.

– Что ты видишь во мраке ночи, а, Лулу?

– Ничего!

– Совсем ничего? Ты правду говоришь своему бедняжке Сэму?

– Я никогда не лгу, – сердито отозвалась Луи.

– Ни пирзаков (призраков), ни духов, ни незримых рук, вообще ничего?

– Нет. – Но она сконфуженно заулыбалась.

– Ладно, Лулу. А теперь спать! Завтра рано вставать. – Сэм раздвинул в улыбке красные губы, сверкнув белыми зубами. Его синие глаза сияли.

– Папа, краску привезли. Ты завтра будешь красить? – взволнованно спросила девочка.

– А как же! Первым делом! Кстати, Лулу, пришла важная новость, потрясающая новость! Тсс! Все, ухожу!

– Когда? – Она шагнула к отцу. Он был очень счастлив.

– Вы на многие-многие месяцы останетесь без вашего бедняжки Сэма.

– А кто же будет о нас заботиться?

– Мама и тетя Бонни, как и теперь. И ты сама, Лулук! После каникул ты станешь ученицей старшей школы!

Девочка неохотно вложила книгу в твердые настойчивые руки отца. Это была «Ронсевальская легенда»[2]. Сэм немного полистал книгу и вернул ее дочери со словами:

– Да, из этой книги ты узнаешь, Лулук: там, где есть короли, всегда будут войны. И не заблуждайся, Лу: в тех дикарях и в помине нет рыцарского духа. Впрочем, ты у меня умница. Все поймешь правильно. Я знаю свою девочку.

С этими словами Сэм покинул комнату дочери и спустился в столовую, поздравляя себя:

– Даже не упомянула про тот мелкий инцидент! Молодец! И ничего ужасного в этом нет! Меньше говоришь – меньше согрешишь!

Он сел перед накрытым подносом, который Хенни, как обычно, оставила для него, и принялся жевать тонко нарезанные бутерброды, запивая их молоком. Занял он тот самый стул, который недавно освободила Луиза.

– В принципе, – продолжал рассуждать сам с собой Сэм, – подобный рано полученный негативный опыт в известной мере даже полезен для моей дочери. Он способствует формированию характера и позже будет ей бесценным подспорьем в постижении человеческой природы и побуждений, что двигают людьми. Может быть, она, подобно мне, далеко продвинется на пути осмысления человеческой натуры. Научится контролировать себя и критически оценивать чужие поступки. Жаль, что она нехороша собой, – торопливо закончил Сэм. Забыв про Луи, он переключился на Мадлен.

Мадлен – Мадлен Вайнс – занимала должность его секретаря. Ему не составило труда ее завоевать – проявил капельку настойчивости, дружелюбно улыбнулся в нужный момент. А ведь Мадлен слыла Еленой Прекрасной Министерства торговли, которое того и гляди начнут осаждать «армии» Госдепартамента, финансового, военного и военно-морского министерств, как еженедельно пророчили ее поклонники. Сэм и Мадлен – видный мужчина, очаровательная женщина – являли собой красивую пару, однако не один месяц прошел, прежде чем он внезапно заметил, что она излучает свет. В тот день – как-то во вторник утром в конце зимы – она сказала ему простые слова: «Мистер Поллит, мне ужасно нравится вас слушать!»

– И все, я был покорен, – восторженно произнес теперь Сэм. – Да, покорен. Однако какой же ты все-таки болван, Сэмюэль Поллит!

Неожиданно от приятных воспоминаний его отвлекло постукивание в окно. Это тарабанил дождь, а час был очень поздний.

Сэм дождался, когда ливень утихнет, и только потом пошел спать, но дождь снова зарядил. Просыпаясь ночью, Сэм видел в окне клубящиеся облака и вспышки на небе, налипший на стекло лист дерева и мигающий свет уличного фонаря. Пахло мокрой хвоей. Какой-то пернатый хищник беспокоил птенцов. Сэм, выглянув в окно, крикнул: «Кыш! Кыш!», водворяя тишину в древесном мире. Ближе к утру он позакрывал окна в своем кабинете, на чердаке, в спальне дочерей и в комнате близнецов, находившейся рядом с его комнатой. Кое-кто из детей проснулся и, пребывая в полудреме, услышал, как отец сказал:

– Завтра день будет ясный, дети! Я велел дождю прекратиться к восходу солнца! А завтра у нас воскресенье – день веселья.

Луи, уже несколько часов пребывавшую в безмолвном мире, разбудил цокот копыт: по улицам снова разъезжал ночной всадник. На протяжении многих лет слышала она по ночам, как он часами скачет галопом туда-сюда – порой где-то вдалеке, но обычно вокруг их дома. И она подолгу, силясь не засыпать, прислушивалась к его «цок-цок-цок!», «цок-цок-цок!», «цок-цок-цок!».

Часто, прежде чем лечь спать, она, как и сегодня, выглядывала в окно, высматривая всадника, но не видела его. Он выезжал на прогулку на своей тонконогой гнедой кобыле, как ей представлялось, лишь после того, как все засыпали. Цок-цок-цок! Цок-цок-цок! Однажды она спросила: «Кто этот всадник?», а ее подняли на смех: «Тебе приснилось!» Но это был не сон, ибо она слышала цоканье копыт его лошади – порой далекое, порой близкое – только в состоянии бодрствования. И нынешней летней душной ночью всадник опять галопировал по улицам. Ей казалось, она даже увидела, как он проехал под уличным фонарем и сенью листвы, отбрасывавшей на него пятнистые тени. Она встала и высунулась из южного окна, так что коса свесилась над подоконником. Но цокот стих – должно быть, всадник завернул за угол. И стоило ей лечь в постель, он опять появился где-то рядом. Луи нравилось лежать в ночи с открытыми глазами и слушать, как гарцует на лошади этот дружелюбный наездник. Возможно, думала она, это мчится в ночи Пол Ривер, пока все остальные дрыхнут без задних ног, Пол Ревир[3]. Только Луи и всадник на гнедой кобыле полуночничали.

3. Воскресенье – день веселья

В воскресное утро выспавшееся солнце бодро выскочило из салатовых вод Атлантики, и его красный диск вприпрыжку покатил к ним по небесному желобу над Чесапикским заливом. Перед тем как рассвело, на старом вязе, стоявшем на противоположной стороне улицы, затянул свою песню дрозд, нерешительно, пугливо, вопрошающе издавая ангельски щемящее квирт-квирт. Сэм отозвался на его пение свистом, а потом птенцы затрепыхали крыльями, какая-то тварь упала на землю, ранние птахи засуетились и вскоре общими усилиями, голося на все лады вместе с Сэмом, они прогнали ночную тьму: небо просветлело и на нем взошла утренняя звезда. Сэм всегда с нетерпением ждал утра. Его манил дневной мир, потому как лихорадочное возбуждение, что донимает человека в темноте, бьющиеся в агонии чудища, которых он шестым чувством осязает в три часа ночи, улетучиваются на заре. С первым лучом солнца он вступал на глиняных ногах в зыбкий мир, и страшные другие вселенные его кошмаров чудесным образом рассеивались. Летом, свежим утром, подобным этому (а на холме было свежо), когда земля покрывается обильной испариной, Сэм зачастую вставал до рассвета. В одних только плавках, он босиком шлепал вниз, выходил на газон, готовый приняться за работу, будил животных или стоял под деревьями и пересвистывался с птицами. Но не сегодня. Из-за того, что он почти всю ночь не спал.

Стрелки будильника показывали шесть тридцать. Сэм принялся тихо насвистывать сквозь зубы мелодию:

Как-то майским вечером
(Джонни хватай ружье!)…

Он умолк, замер в ожидании. Из комнаты двойняшек донеслось бормотание. Мальчики ворочались, не желая отрывать головы от подушек, и затыкали уши. Сверху его пение подхватил Эрни:

Дьявола я встретил…

Послышался шум скользящих ног, словно рыбешка извивалась на лестнице: это четырехлетний Томми спешил в спальню матери.

– Тише! Тише! Рано еще! – сонно откликнулась со своей кровати Луиза, спавшая в комнате напротив гостиной.

Сэм немного подождал, размышляя: «Кого разбудить: близнецов или мою черноглазку?» Из всех своих маленьких привязанностей он больше всего был уверен в Эвелин. Чудаковатая крошка, его любимица, в свои восемь лет она никогда не капризничала и заливисто смеялась, если он улыбался ей, или сникала и плакала, когда ловила на себе его сердитый взгляд. Сэм называл ее Леди-Малюткой.

– Леди-Малютка! – начал он. – Леди-Малютка, подъем, подъем!

– Да тише ты! – крикнула Луиза, в комнате которой спала Эвелин. Сама девочка не отозвалась.

– Леди-Малютка, ты проснулась или все еще нежишься в объятиях Морфея?

Его вопрос остался без ответа, но, судя по едва уловимому шуму возни, все в доме уже проснулись и прислушивались. В комнате его жены на нижнем этаже раздалось восклицание. Генриетта, как и сам Сэм, давно не спала – вязала, читала, ждала завтрака.

– Леди, Леди, вставай, уважь своего бедняжку Сэма.

Эвелин рассмеялась.

– Вставай, Леди, вставай, – не унимался Сэм, прекрасно расслышав ее смех. – Причеши меня скорей. Вставай, причеши, причеши меня скорей. Вставай, Гаичка. Гаичка, вста-вай.

Его пронизанный томлением голос упал до самой низкой чарующей ноты. Эви хихикнула – одновременно недоверчиво и радостно. У нее было много уменьшительно-ласковых имен, таких как Гаичка (буроголовая синица) или Орешек (домовый крапивник). Их придумывал Сэм, давая ей прозвища в честь милых пташек и зверушек. Сол, более уравновешенный из близнецов, позвал Эвелин; Малыш Сэм, вылитый отец, крикнул, что он проснулся. Их мать в своей комнате снова заворчала. Довольный Сэм захныкал:

– Леди не идет почесать мне голову. Леди не любит своего бедного папочку.

Эви соскочила с кровати и кинулась в комнату отца. В дверях она захихикала, прикрывая темный рот пухлыми смуглыми ладонями с растопыренными пальцами. А взгляд ее так и шнырял по комнате.

– Папуся, я сразу тебя услышала.

– Иди, иди сюда, – взмолился Сэм, млея от переполнявшей его любви к дочери. Она запрыгнула к нему на кровать, уселась на подушке у него за головой и принялась массировать ее, теребя его густые шелковистые волосы. Сэм закрыл глаза от наслаждения.

– Лулу уже встала? – поинтересовался он тихим голосом, вкладывая в свой вопрос скрытый смысл.

– Нет, папуся.

Сэм просвистел по восходящей хроматическую гамму, имитируя свист Луизы, и затем эту же гамму просвистел по нисходящей, как обычно свистел Эрнест.

– Она спит, папуся, – урезонила его Эви, подражая матери. – Не трогай ее. Ей нужно выспаться.

Но Сэм, пропустив ее слова мимо ушей, продолжал звать старшую дочь елейным поддразнивающим тоном:

– Лулалу! Лу-ла-лу! Лузи! Чай!

Луиза хоть и не отвечала, но уже в этот самый момент бесшумно вставала с кровати и слышала, как отец подначивал Эви:

– Давай, Леди, ну-ка скажи: Лузи.

– Нет, папуся, ей не нравится, когда ее так называют.

– А ты позови! Что я тебе горовю (говорю)?!

– Нет, папуся, Она услышит.

– Лу-у-узи! Лузи! Чай-яй-яй!

Краем глаза Эвелин заметила, как Луиза промелькнула на лестничной площадке и побежала вниз по ступенькам.

– Она встала, она встала, – пропела Эви увещевающим тоном.

– Это воскресенье – день веселья долго к нам добиралось,– тихо заговорил Сэм.– Весь вчерашний день и всю ночь. От Тихого океана, Пекина и Гималаев, от рыболовецких угодий древнего племени лени ленапе[4] и глубин утонувшей Саскуэханны[5]. Летело над поздними соснами, увязшими в торфянике, и лилейными прудами Анакостии[6], мимо обнесенных лесами мраморных и обшитых досками сооружений, надвигалось с северо-востока и северо-запада, через Вашингтон-Серкл, Тракстон-Серкл и Шеридан-Серкл, оседая в Рок-Крик и на округлых плечах нашего Джорджтауна. И что оно видит на середине склона? На нем сегодня утром, как и каждое утро, стоит Тохога-Хаус, маленькая хижина Гулливера Сэма и его семейства Лилипутов Поллитов, в которой живут сам Гулливер Сэм, миссис Гулливер Хенни, Печальная Луиза с несклоненной, хоть и окровавленной головой, Эрнест-счетовод, Леди-Малютка… – Эви рассмеялась, – близнецы Сол и Сэм, Томас-фантазер, все лучезарные души, которых оно спешит навестить.

– Оно не к нам спешит, – возразила Эви.

– Увы, не к нам. Оно вполне могло бы обойтись без нас, – согласился Сэм, открывая глаза. – Где моя красная книжка? – Его прикроватная тумбочка была завалена брошюрами Фонда Карнеги, научными изданиями и проспектами гуманитарных организаций. Сверху лежали три журнала. Сэм взял один, раскрытый на определенной странице, и приставил указательный палец к фото симпатичной серьезной женщины над заголовком. – Я тут прочитал чудесную исто-о-рию, Леди-Малютка, – сообщил он, – о чудесной женщине и чудесной маленькой девочке. Очень милая история. Твой бедняжка Сэм даже прослезился.

– Очень грустная история, да, папуся?

– Грустная и радостная. Как и все в нашей глупой забавной человеческой жизни. Но кончается эта история хорошо, потому что они, при всей их несговорчивости и слепоте, по сути своей хорошие люди. На самом деле их связывает взаимная любовь, хоть временами они готовы прямо-таки выцарапать друг другу глаза, но потом понимают, что вовсе не ненавидят друг друга так, как им казалось. Люди они такие, мой маленький Орешек. Люби людей, маленькая Черноглазка, всегда люби людей, и ты будешь счастлива. Более того – и это главное – своей любовью ты будешь творить добро.

– Папуся, – нерешительно начала Эви, – а можно Изабель к нам сегодня придет?

– Может, и можно, – ответил Сэм. – О, чмок, чмок! – Он поцеловал девушку, рекламирующую корсеты. – Я женюсь на ней! Привет, красавица. А эта девушка со спагетти! Посмотри какая… чмок, чмок, чмок! Я ее обожаю. На ней я тоже женюсь. Чмок!

О женщина, в часы отдохновенья
Порой капризна ты и предана сомненьям.
Но лишь придет обеда час,
Ты кормишь и спасаешь нас.

А вот эта, с майонезом, смотри какая. Чмок! Сногсшибательная красотка. Чмок!

– Папуся, ты вон ту пропустил.

– Ну уж нет! Страхолюдина, каких свет не видывал. Нет, нет, нет, мэм. Я люблю женщин, но только красивых. А на эту взгляни! Святой Мафусаил! Видать, у него тогда теща гостила. Эта ночью и сову напугает на Медвежьей горе. Вопрос лишь в том, что сова увидит. Чмок! О еноты и гремучие змеи! Эта вышибла мне глаза! У меня теперь один остался. Невыносимо. Я должен сразу жениться на ней, чтобы вернуть себе свой глаз!

Эви хохотала, ежась от удовольствия. Близнецы и Эрнест прибежали в комнату, столпились у кровати, тянули шеи, заглядывая в журнал и приговаривая:

– О, только не эта. Фу, уродина.

– А эта – персик, – сказал Эрнест. Ему было почти десять лет.

– Да, эта – красотка. Нектаринчик. Она – моя, – заявил Сэм. Он несколько раз поцеловал «звезду» коктейльной вечеринки. – Молодая, сочная, как зрелый помидорчик, – озорно продолжал Сэм, улыбаясь сыновьям, в то время как Эви внимательно разглядывала изображение. – Чмок! Ах, какая маленькая уточка. На вид капризуля, но на самом деле хорошая девочка.

– Откуда ты знаешь? – Эви смотрела на девушку с худыми ногами в шелковых чулках, которой фоном служили летящие штрихи, исполненные цветными карандашами.

– О плохих девушках истории не пишут, – озорно отвечал Сэм. – Запомни это, Леди-Малютка. И плохих девушек никогда не изображают красивыми, даже если пишут о них во имя истины. Ведь издатели хотят, чтобы люди были счастливыми и хорошими. Хотят, чтобы мы верили: прекрасное – это хорошее и наоборот. Ибо то, во что мы верим, всегда сбывается…

– Папа, – взволнованно вскричал Сол, – а вот еще одна красавица, которую можно поцеловать.

– Па, а мы сегодня будем соскабливать краску и красить заново? – спросил Эрнест.

– За чаем я сообщу вам важную-преважную новость. – Сэм поднялся с постели и огляделся. Дети стояли вокруг кровати, таращась на него с любопытством.

– Купишь новую машину? – осмелился предположить Сол, но Эрнест догадывался, что дело в другом.

В кухне, они слышали, прыгает, как угорелая, крышка чайника на плите. Сэм издал свист Луизы и крикнул:

– Лу-узи! Чайник кипит!

Ему вторил еще один крик снизу, его жены. С чердачного этажа им откликнулось сопрано младшей сестры Сэма, Бонни, которая все еще была в постели.

– Потерпите немного! – пропела она. – Иду.

– Нас ждет прекрасное будущее. – Сэм подмигнул детям. Чайник перестал пыхтеть.

– Де-ети! Луи! – крикнула Бонни.

– Не спеши, Бон, – отозвался Сэм. – Лулу приготовит завтрак. Пусть Бонифация неводня (сегодня) поспит на часик дольше: воскресенье – день веселья для всех трудяг-работяг.

– Но Лулу-то трудится, – заметил Эрнест.

– Лулу тоже спит, только стоя, – улыбнулся Сэм.

– Чай наверх нести или внизу будете пить? – раздался снизу крик.

– Наверху.

В следующую минуту они услышали позвякивание чашек и кряхтение Луи. Она была полноватой девочкой, рослой для своих лет. С раскрасневшимся лицом, с которого не сходило угрюмое выражение, Луи вошла в комнату, поставила поднос на кровать у ног Сэма и разлила всем чай. После понесла чай на чердак тете Бонни, и когда стала спускаться оттуда, Сэм напевно крикнул ей:

– А где твой чай, Скорбная Лулу?

– На кухне.

– Почему не принесла его сюда? Эрнест-Непоседа! Иди принеси Лулу ее чай.

– Мне овсянку нужно сварить, – отозвалась девочка и пошла дальше, но на лестничной площадке споткнулась о клеенку.

– Джонни-Ротозей![7] – позвал ее Сэм. – Сейчас же иди сюда, послушай, какую важную новость сообщит-протрещит всем твой отец! Дети, ваш Сэм едет в Малайю в составе Смитсоновской экспедиции. И я всегда вам говорил, что меня ждут великие дела.

– Когда? – хмуро спросила Луиза.

– Пока не знаю, – отвечал он. – Лулу, ты рада, что твой бедняжка Сэм отправится в дальние края?

– Нет.

– Ты будешь скучать по своему бедному папочке?

– Да. – Девочка в смущении потупила взор.

– Неси сюда свой чай, малышка Лулу. Меня мучат тошнота, жар, головная боль-соль, рези-крези в животе. Я хочу, чтобы моя маленькая семья-бадья была со мной сегодня утром. А когда мне станет лучше, мы устроим бам-тарарам. А овсянку мама сварит. – Он упрашивал ее, умолял.

– Кашу сварить мама велела мне, – упрямилась Луиза.

Сэм метнул на нее раздраженный взгляд.

– Тогда иди вари! В жизни еще не встречал более строптивой девчонки!

Насупившись, Луи повернулась и поплелась из комнаты. Но на лестнице улыбка осветила ее лицо: она предоставлена самой себе! Наверху отец пел и балагурил с ее братьями и сестрой; мама с тетей читали в постели; утро зачиналось неторопливо; и ее книга, та самая «Ронсевальская легенда», к которой она питала неукротимую страсть и которую перечитывала уже в третий раз, лежала раскрытая на полочке раковины возле плиты. Луи ничто не мешало читать, пока она просеивала овсяную муку. Утро выдалось теплое, восхитительное; птицы уже оглашали округу пением. Тени смягчали яркий свет. Жаркий влажный воздух полнился благоуханием цветов, запахами гумуса и хвои. Старая древесина дома источала изысканный аромат, и даже от овсянки, которая медленно варилась на плите, исходил аппетитный дух.

Сварив кашу, Луи вместе с книжкой переместилась в душевую, построенную в конце веранды. Там она водрузила книгу стоймя на поперечную балку и встала под холодный душ. Вода мягко струилась по ее телу, а она, чуть поводя плечами, переворачивала страницы мокрыми пальцами, от чего бумага размокала. А дом уже полнился гвалтом и гамом.

Бонни – ее короткие серебристо-золотистые волосы были пострижены «под пажа» – суетилась на кухне, готовя завтрак и напевая: «Deh, vieni, non tardar»[8]. Сэм с сыновьями в прачечной смешивал краску; Эви накрывала на стол в длинной столовой. Из дверей вырвался взрыв поющих голосов: отец и его отпрыски затянули песню «Дом, милый дом»[9]. Эви звонко подпевала хору слившихся голосов: «Ах, дом! Милый дом! Лучший в мире дом!» Приободренные птицы оглушительно заверещали, будто тысячи безобидных дерзких дьяволят, притаившихся в листве. Услышав это, Луи обычно тотчас же ставила пластинку, и их верещание начинало звучать как писклявый призывный клич: «Папагено, Папагена!»[10]

– Он глаз открыть не может, если вокруг него не крутится и не гудит целое племя мелюзги! – напевно крикнула Генриетта.

Выйдя из душа, Луи в открытую дверь увидела, что Томми сидит в мамином кресле и играет с ее колодой карт для пасьянса. Из комнаты Генриетты всегда исходил мускусный дух – сочетание пыли, пудры, благовоний и запахов тела, будораживших кровь детей. Спальня матери была столь же привлекательна для них, как и радостное пение Сэма, и если им дозволялось, они, пользуясь случаем, толпились в комнате Генриетты, бегали на кухню, чтобы принести ей что-то, спрашивали, не нужно ли подать ей ее вязание или книгу, кубарем вылетали в коридор, снова возвращались, сновали туда-сюда, так что казалось, будто у нее не шестеро детей, а все двадцать. Их такие разные голоса дымились, булькали, схлопывались, трещали, словно неугомонный, но безобидный вулкан. Правда, забираться к ней на постель Генриетта не разрешала. В старой ночной сорочке, в очках, с заплетенными в тугую косу тронутыми сединой черными волосами, она сидела на кровати одна, в самом центре, подложив под спину две или три подушки. Рядом лежала какая-нибудь вещь, которую она штопала, или, чуть дальше, книга, которую она отшвырнула в сердцах, воскликнув с омерзением: «Боже, какая чушь!»

Но порой она позволяла им кутаться в ее шали и старые халаты, примерять грязную одежду, приготовленную для стирки, устраивать посиделки на цветастом зеленом ковре возле ее большого мягкого кресла, на которое они накидывали одеяла, или разглядывать вещи на ее туалетном столике и в так называемых – по определению детей – сокровищных ящиках. А в комнате Хенни все выдвижные ящики были «сокровищными». В них лежали внавалку всевозможные кружева, ленты, перчатки, цветы, жабо, ремни, воротники, булавки для волос, пудра, пуговицы, бижутерия, шнурки и – о, диво дивное!– баночки с румянами и тушью для ресниц – сущее проклятие в восприятии Сэма, а для них – чудесное таинство. Нередко, в качестве подарка, детям дозволялось заглянуть в сокровищные ящики, и тогда они погружали руки в мешанину различных текстур и поверхностей, с горящими глазами и восхищенными лицами щупали, угадывали, строили предположения, пока пальцы не натыкались на что-то незнакомое, и тогда их лица становились серьезными, удивленными, малыши принимались тянуть, вытаскивать загадочную вещь и в результате вываливали на пол все содержимое ящика, на что мама реагировала возмущенным криком: «Ах, негодники!»

Детям было радостно и весело с обоими родителями. И мать и отец в одинаковой степени волновали их воображение и даже завораживали. Вопрос был лишь в том, что кому хочется: петь, носиться туда-сюда или производить впечатление («Позерствовать, как все Поллиты», – язвила Хенни) или выискивать что-то загадочное («Комната Хенни – первозданный хаос», – саркастически замечал Сэм). Любой из детей мог спросить о чем-то отца и мать и получить ответы. Только ответы Сэма всегда были по существу, содержали конкретные факты. А Хенни своими ответами лишь интриговала детей: чем дольше они ее слушали, тем больше не понимали. За Сэмом стоял физический мир, а за Хенни… что? Одно сплошное великое таинство. Даже комнаты родителей являли собой две разительные противоположности. Все знали, что находится в комнатах Сэма, в том числе, где хранятся полис страхования жизни и банковские документы. Но никто (и меньше всего Сэм – всезнайка и всевидящее око) не знал наверняка, что именно лежит хотя бы в одном из шкафов или столов Генриетты. Мать запирала шкафчики с лекарствами и ядами, запирала ящики, в которых лежали письма и старинные монеты из Калабрии и Южной Франции, шкатулка с драгоценностями и все такое. Детям разрешалось в них копаться лишь от случая к случаю, а Сэму в комнату жены вход и вовсе был воспрещен. Посему даже Луи временами воспринимала Хенни как островок услады, пещеру Аладдина; Сэм же был больше подобен музею. Генриетта кричала, Сэмюэль ворчал; Хенни ежедневно уличала Сэма в лицемерии, а Сэм, как ему это было ни мучительно, считал своим долгом заметить, что Хенни прирожденная лгунья. Каждый из них старался удержать при себе детей, не отдать их в руки врагу. Но дети не принимали сторону ни одного из родителей. Их подлинные чувства зиждились на впечатлениях, которые они получали, распевая песни с отцом и выискивая сокровища в комнате матери.

Луиза приходилась Хенни падчерицей. Все это знали, и никто – меньше всего сама Луи – не ждал, что она будет любить ее как родных детей. Но хотя Хенни с годами заметно подурнела, ее сокровища, физические и духовные, чувственный привычный образ жизни, какой она вела дома, доброта, какую проявляла к тем, кто был болен, эксцентричные фольклорные присказки, светские манеры, привитые ей в престижной частной школе, и женственность находили отклик в душе Луи. Непритязательная, она не имела большого опыта общения с другими женщинами, не знала материнской любви и потому сумела принять Хенни со всеми ее особенностями – важничаньем, беспорядком в шкафах, разбросанными шляпками и туфлями, необычными красивыми вещами, что ей доставались из вторых рук – от ее богатых кузин, подарками, подачками и искусной ложью, которой она потчевала дам во время послеполуденного чая. Что касается любви – Луи не тосковала по тому, чего никогда не знала. В действительности утонченная, анемичная Хенни испытывала неприязнь к сбитой неуклюжей здоровой девочке и по возможности старалась избегать с ней общения. А Луизе только этого и надо было: она жаждала одиночества. Дети, и Луиза тоже, принимали как должное, что взрослые бесцеремонно вторгаются в их жизнь, и Луи с ранних лет проникалась благодарностью к Хенни за то, что та порой нарочито обходила ее вниманием, отказывалась наставлять ее и рассказывать о ней гостям.

В смутных воспоминаниях раннего детства Луи Хенни была прекрасной стройной темноволосой молодой леди в шелковом халате с оборками – мать крупного рыжего младенца, спавшего в ворохе оборок в плетеной колыбели. Она устроила торжественный прием, принимая очень красивых и нарядных молодых леди. Все связанное с Хенни после того дня оказалось вычеркнутым из памяти Луи. В ее воспоминаниях Хенни появилась уже только через несколько лет. И теперь она была совсем другая: темноволосая леди в оборках исчезла, ее место заняла неопрятная сердитая Хенни, которая, до хрипоты навизжавшись, наоравшись на них всех, падала без чувств на пол. Поначалу Сэм бросался за подушками. Позже в отношениях между родителями наступил период, когда Сэм обычно говорил: «Не обращай внимания, Лулу. Она притворяется!» Но Луи все равно мчалась за подушками, а потом, пыхтя, подсовывала их под голову мачехи с мертвенно бледным осунувшимся лицом в обрамлении черных волос. После Луи бежала на кухню и просила Хейзел – их худую неприветливую служанку – приготовить для Хенни чай. Когда Луи была поменьше, ей доверяли открыть заветный шкафчик с аптечкой и взять оттуда лекарства Хенни – фенацетин, аспирин или запретный пирамидон – или нюхательные соли; а один раз она даже принесла бутылку спиртного, которая была спрятана в глубине за пузырьками с лечебными препаратами. Все дети знали про эту бутылку, и никто из них ни разу не проболтался о ней отцу. И они не считали это обманом. Отец для них олицетворял писаный закон, а мать – естественный. Сэм был повелителем в своем семействе по праву помазанника Божьего, а Хенни – вечным противником повелителя, домашним анархистом волею Божьей.

Однако начиная с прошлого дня рождения Луи стала более пристально наблюдать за родителями, хотя это происходило урывками и оставляло гнетущее впечатление. Казалось, вся жизнь родителей перед ней как на ладони – никаких секретов. Хенни не стеснялась в выражениях, комментируя поступки мужа; а Сэм в подходящий момент отводил в сторону каждого из своих детей, но чаще старших, и на простом понятном языке рассказывал им подлинную историю крушения своих иллюзий. В этом свете Луи и умница Эрни, который все подмечал, но держал язык за зубами, словно являлись зрителями некоего необычного ярмарочного представления о Панче и Джуди: неузнаваемые Сэмы и Хенни двигались в ящике времени c занавесочками, которые то поднимались, то опускались.

– Вечером того дня, когда мы поженились, я понял, что обречен на несчастье!

– Я не хотела выходить за него, он умолял меня на коленях!

– Мы еще трех дней не были женаты, а она уже начала мне лгать!

– Мы и недели не прожили вместе, а я уже хотела вернуться домой!

– О Луи, я думал, что буду жить в раю, но моя жизнь – сущий ад!

– Но он по рукам и ногам связал меня своим отродьем, чтобы я не ушла от него.

Дети пытались осмыслить пагубную значимость этих фраз, которые были сформулированы в горниле мертвого прошлого и теперь тупой холодной тяжестью обрушивались на их головы. Почему с родительского Олимпа на них сыпались эти откровения? Луи силилась на основе этих заявлений составить некую цельную картину; Эрни пришел к выводу, что взрослые – существа неразумные.

На одиннадцатый день рождения Луизы, в феврале, Хенни подарила падчерице старую серебряную сетчатую сумочку, о которой та мечтала много лет. Луи захлестнули любовь и благодарность к мачехе, тем более что Сэм не взял на себя труд подойти к выбору подарка с выдумкой и вручил дочери обычную чистую тетрадку, которая нужна была ей для школы. Луи это навело на определенные мысли, и с тех пор она нередко задумывалась о том, что Хенни, возможно, не так уж и виновата перед Сэмом и в ее защиту есть что сказать. Всегда ли она лгала, когда жаловалась на страдания и несчастья и пыталась закатить скандал, обвиняя мужа в интрижках и бытовых преступлениях? В глазах Луи Хенни из полусумасшедшей тиранши, одолеваемой расстройствами и приступами помешательства, с которыми по силам справиться лишь суровой мускулистой медсестре, из истерички, никчемной капризной светской девицы, которую Сэм надеялся перевоспитать, несмотря на ее враждебность и такие дурные привычки, как пристрастие к карточным играм, алкоголю и табаку, постепенно превращалась в существо из плоти и крови, почти такое же, как сама Луиза, непослушная девочка-бунтарка, заслуживающая порицания. Пару раз, слушая ругань мачехи, Луи (хоть она и дрожала, горько плача) сумела понять, что вспышки гнева Хенни происходят от какой-то болезни, связанной с нервами, или от того, что у нее холодные руки и ноги, или от копящихся неоплаченных счетов, или от шумного веселья, которое Сэм вечно затевал с детьми, и от его неиссякаемых пафосных речей во славу человечества.

Луи шел двенадцатый год, она заметно повзрослела, уже была маленькой женщиной, но Сэм не подозревал о переменах, что происходили в дочери. Он продолжал поверять ей свои беды, плакаться на ее маленькой груди. А вот Хенни, существо с потрясающе развитой интуицией, мятежница со стажем, почти сразу узрела в Луи сподвижницу. Нет, даже не так. Хенни была из тех женщин, которые втайне симпатизируют всем женщинам, выступающим против власти мужчин. Быть придатком мужчины, пользующегося всеми преимуществами, отвратительная участь для женщины. Мачеха не делала ничего экстраординарного, чтобы завоевать расположение падчерицы: она оставила позади слишком много, ушла слишком далеко на своем пути, и потому ее не заботило даже мнение тех, кто был плоть от плоти ее самой. Однако теперь казалось, что в доме витает непреоборимый дух женской солидарности. Он был как невидимый зверек, которого можно лишь учуять. Затаился в одном из уголков дома, в котором разыгрывалась незримо и громогласно ужасающая, остервенелая драма. Сэм обожал Дарвина, но не умел распознавать невидимых зверьков. Противостоя ему, мачеха и падчерица невольно стали союзницами. Их интуиции объединились, порождая новое детище, которое обретало телесное начало, костную структуру, сердце и мозг, наполнялось кровью. Это существо, формировавшееся в противовес кипучему великодушному красноречивому доброхоту, было ершистым, мерзким, вонючим, как гиена. Оно ненавидело женщину, что была скована детьми и жила в доме-тюрьме – бледная тень на фоне шумного говорливого тюремщика, придумывающего прозвища детям. Теперь, бывало, на губах Хенни появлялась коварная улыбка, когда она слышала, как та блеклая тварь, тупорылая дочь Сэма противопоставляет его живости свое ослиное упрямство, проявляет бессмысленное необъяснимое непослушание. У Сэма были свои способы борьбы со строптивостью дочери, но у Хенни его потуги вызывали лишь жалость. Он выводил Луи во двор, зачастую ставил на обозрение всей улицы, чтобы «придать своему уроку общественное звучание», и говорил выразительным надменным тоном:

– Понимаешь, я не сержусь: наказываю тебя не от негодования. Я восстанавливаю справедливость. Ты знаешь, почему я тебя наказываю? За что?

– Ни за что.

– Не упрямься. – Он легонько шлепал ее. – Ты знаешь за что!

И продолжал в том же духе, пока Луи, сдавшись, не выкрикивала:

– Да, знаю!

Тогда он требовал, чтобы она вытянула перед собой руки, и принимался ее бить.

– Чуть подрастешь, сама поймешь, почему мне приходится наказывать тебя.

– Я никогда этого не пойму.

– Поймешь и еще спасибо мне скажешь! – И с каким удовлетворением в голосе он это произносил!

– Никогда не пойму и не прощу тебя!

– Лулу! Девочка моя! – жалобно восклицал он.

– Я никогда тебя не прощу!

Сэм смеялся. Хенни, с любопытством и возмущением наблюдая эту сцену из-за шторы, думала про себя: «Подожди, подожди, дьявол! То ли еще будет!» Хенни стала меньше бить Луизу, и Луи не ошиблась, усмотрев в поступке мачехи извращенное сочувствие к ней, когда та минувшим вечером пыталась ее задушить.

Глава 2

1. Ясным утром

Луи шла к лестнице мимо комнаты мачехи. И думать забыв о вечернем инциденте, она вдруг резко свернула в покои Хенни и в смущении остановилась у ее кровати.

– Мама, как думаешь, шея у меня очень длинная? – Хенни уставилась на падчерицу, словно не видела ее несколько месяцев.

– Вовсе нет.

– Мама, платье у меня совсем старенькое, шея в нем кажется очень длинной.

– Нет у меня денег на новые платья. Посмотрим, может, в следующем месяце купим.

– Мам, спой песенку, ну, мам, спой, – прохныкал Томми. Генриетта взглянула на него, сдвинула на нос очки и запела:

Как и папа, как и папа,
Он похож на кенгуру,
Кривоногонький и рыжий.
И с таким огромным носом,
Что вкруг шеи обернуть,
Как у папочки его!

– Мам, спой еще!

– Ой, ну тебя!

Томми был чрезвычайно польщен.

– Мама, – не унималась Луи, – когда мисс Банди в следующий раз будет шить мне платья, можно, она сошьет что-нибудь особенное?

– Особенное! Особенное! – воскликнула Хенни, одарив ее сердитым взглядом.

– Спой «Дядю Джона», – потребовал Томми.

– Ей, видите ли, нужно нечто особенное, когда он выделяет мне десять центов! – возмущенно воскликнула Хенни.

– Ма, ма-ма! Спой!

– Помолчи! Особенное! Такая же чванливая и спесивая, как все Поллиты!

Луи тихо заплакала, пятясь из комнаты.

– Ма-ма!

– Ой, как же ты мне надоел!

– Ну ма-а!

Из дальнего плаванья дядюшка Джон
Мне в подарок привез попугая.
Умел он смеяться и петь он умел.
И целыми днями болтал он:
«Красавица Полли, красотка моя!»
И так целый день – бла-бла-бла, бла-бла-бла.

– Мама, как здорово, мне нравится!

– А мне нет. Иди к папе, ему надоедай.

– Мам, а можно мне кусочек сахара?

– Иди, малыш, принеси маме гренок.

– А тогда можно мне твой кусочек сахара?

– Дай, дай, дай, забирай.

– Можно?

– Можно, сынок.

– Правда, можно?

– Мам, можно я пойду купаться? Да, доченька.

– Мам!

– Попроси у Луи, она даст тебе сахар.

– Нет, не да-аст, не даст.

– А ты попроси.

– Не да-а-аст.

– Скажи, что я разрешила.

– Ладно.

Томми выбежал из комнаты Хенни, где ему уже надоело торчать, как всегда, с небольшим трофеем. Он еще в чреве матери усвоил одну великую мудрость: «Проси – и получишь». Широкая хитрая неотразимая улыбка и «кивающие» кудряшки не позволяли усомниться в его искренности.

– Завтрак готов! – раздался зазывный крик тети Бонни. – Идите к столу! Бегом! Бим-бом! – Эви и Томми, подскочив к гонгу, принялись отталкивать друг друга: каждому хотелось подать сигнал к завтраку. Бонни схватила палку и на правах старшей несколько раз размеренно ударила в гонг, мелодичным боем оглашая округу. Из постирочной высыпала мужская братия в рабочих комбинезонах. Сэм засвистел на все лады, призывая каждого из детей, его или ее, индивидуальным свистом. Особый сигнал означал команду садиться за стол, еще один – «сейчас же в дом».

Дети столпились в холле, свистом откликаясь на призыв отца: в столовую не полагалось входить, пока не прозвучит соответствующий сигнал.

– Ты всем сообщил? – вполголоса спросил Сэм Эрнеста.

Эрнест взглянул на него и ринулся в кухню, крича на бегу:

– Папа уезжает в Малайю! – Потом бросился к лестнице и снова крикнул: – Луиза, папа уезжает в Малайю!

Луи на верхней площадке ожидала своего позывного, но, услышав новость, побежала вниз по лестнице. На клеенке она споткнулась, упала и приземлилась на три ступеньки ниже. Она ушиблась, но сейчас она воспитывала в себе спартанский дух, поэтому терпела молча.

– Джонни Ротозей! – прокомментировал Эрни.

Луиза с достоинством сошла с лестницы. Близняшки, которых отцовский свист застал у клеток с животными, вбежали в холл и стали пихаться у лестницы.

– Лулу, Лулу! Папа уезжает в Манилу! [В Малайю, дурачок! В Манилу и Малайю!] Луи, папа уезжает с экспедицией!

– Да, с экспедиционной армией, – подтвердил Эрнест.

– Знаю! – громко заявила Луи. – Раньше тебя узнала.

– Скажи Томасу Вудро, чтоб сообщил маме, – шепнул Сэм Эрнесту. Сэм и Хенни не разговаривали друг с другом, и даже столь важную новость он был вынужден передать жене через посредника. Эрнест уже не раз помогал выходить из затруднительных ситуаций. Он встал у северной – парадной – двери холла, которая находилась ближе остальных к комнате Хенни, и крикнул с важностью в голосе:

– Томкинс, папа скоро поплывет на Тихий океан и в Малайю, с экспедицией Смитсоновского института!

Хенни, разумеется, поняла, что эта информация предназначалась ей. Они услышали, как она сказала Эви, которая с опаской приблизилась к кровати матери:

– Передай ему, пусть хоть на костре сгорит, мне все равно.

Но Сэм, верный своим намерениям, послал к Хенни ее любимца, Томми. Тот тоже робко подошел к матери и еще раз передал это известие.

– Хорошо, сынок, – сухо ответила она.

Но Хенни нервничала. Она велела Эви сбегать на кухню и принести ей свежего чаю с тостом. Сегодня в доме проводились масштабные, незапланированные малярные работы. Хенни не выносила шума паяльной лампы, а от запаха краски – старой или новой – ее мутило. Обычно, когда в доме что-то красили, ей удавалось уехать в гости к сестре Хасси, жившей в Балтиморе, или пойти к портнихе, чтобы обсудить наряды для дочерей или просто посплетничать. Но этот ремонт свалился на нее неожиданно; к тому же, если Сэм действительно собрался ехать в экспедицию, ей надо было с ним переговорить, обсудить вопросы, касающиеся денег и детей. Сэм был просто фанатик в вопросах воспитания своего потомства; на этот счет он имел собственные идеи и требовал, чтобы все соответствовало его представлениям, до мелочей. Своим детям Хенни, если хочет, может делать прививки, это пожалуйста, но Луи – ни в коем случае; он не считал, что детей следует регулярно водить на осмотр к стоматологу и другим врачам, но и в школе, и в департаменте с пеной у рта доказывал, что детей всюду должны пускать бесплатно, поскольку сами они пока еще не зарабатывают; и так далее и тому подобное. Хенни возмущало, что Сэм вечно стремился демонстрировать свое превосходство над окружающими.

А еще нужны были средства на содержание большого старого дома с неухоженным участком, где имелся не только мини-зоопарк Сэма, но и прочие его постройки и сооружения: пруд, рокарий, аквариумы, музей и другие. Сколько же всего ему требовалось для собственного развлечения! Что касается одежды, продуктов питания, кормов, предметов домашнего обихода, у них все было на исходе: вещи поизносились, запасы были израсходованы до последней унции, до последнего зернышка, до последнего куска мыла. Сэма бы удар хватил, если б он увидел, какие огромные у них расходы; и это при том, что Хенни приходилось подделывать счета, либо это делал снисходительный продавец из уважения к ее отцу, которому принадлежал Тохога-Хаус. И если когда-нибудь правда откроется, подумала она, Сэм придет в ярость, скорей всего, попытается развестись с ней или добиться раздельного проживания.

Прикусив губу, она встала, надела красный халат и домашние тапочки, что Томми подарил ей на день рождения, и стала судорожно искать свою авторучку. Это была красивая и дорогая вещь, папин подарок, и она всегда куда-то пропадала.

– По-моему, он ее берет и где-то прячет! – раздраженно заявила Хенни – вопреки всякому здравому смыслу. Наконец, она вызвала Эви из-за стола и велела ей принести ученическую ручку и чернильницу, потом села писать мужу записку на белом листе бумаги, на котором были вытеснены ее инициалы «Г.К.П.» – Генриетта Кольер Поллит. Начеркав несколько строк, она окликнула Луи, которая в этот момент несла в столовую овсяную кашу, и сказала ей: – Положи это отцу на стол, на видное место.

– Ложки наголо! – крикнул Сэм, что на его придуманном языке означало «все за стол». Бонни стала вносить остальные тарелки с овсяной кашей.

– А Томкинс менял местами камни на дорожке, чтобы они что-нибудь новенькое увидели, – выпалил Сол, и все дети весело завизжали, а Томми покраснел.

Первому кашу подали Сэму, затем поставили тарелку у пустого места Луи, затем – перед Эрнестом и далее по возрасту в порядке убывания. Было заведено, что тарелки Сола и Малыша Сэма ставили на стол одновременно.

– А фалсетки? – сказал Сэм Луи укоризненным тоном, имея в виду салфетки. Луи принесла ему одну. Как только тарелки опустели – у всех, кроме Малыша Сэма, – Эрнест слегка толкнул отца локтем, и тот скомандовал: – Давай, Лулу!

«Мир расступается перед человеком, который знает, куда идет».– Дэвид Старр Джордан[11].

– Это короткая фраза, – заметил Эрнест. Сэм кивнул Луизе, и она продолжила:

«Пожалуй, не существует более важной черты характера, чем твердая решимость. Человек, который хочет стать великим или, так или иначе, оставить след в этой жизни…»

– Это относится и к мужчинам, и к женщинам, – заметил Сэм.

– Дело не в этом, – возразила Луи и закончила:

«…должен решиться не только преодолеть тысячу препятствий, но и победить, несмотря на тысячу неудач и поражений». – Теодор Рузвельт. «Напряженная жизнь».

Декламация завершилась, а Малыш Сэм все еще уныло ковырялся в своей каше, которая вызывала у него отвращение. Пунцовый, он сидел в поле зрения отца (как, впрочем, и все остальные), и Сэм не заставил себя ждать:

– Давай, Сэм-Сэмик, доедай!

Шестилетний мальчик, набравшись духу, спросил, нельзя ли не доедать. Хотя бы раз в неделю он обязательно восставал против овсянки, но неизменно с одним и тем же результатом.

– Кто попусту не тратит, тому всегда хватит, – сурово отрезал Сэм.

Малыш Сэм, подавленный, снова принялся за кашу, кончиком ложки поддевая остывшие комочки. Стремясь сгладить свою резкость, Сэм бодро продолжал:

– Тедди был великим славным человеком, добропорядочным гражданином, замечательным президентом, естествоиспытателем и отцом. Были у него некоторые неверные идеи, но он слыл великим американцем. А что может быть лучше этого, дети мои!

– А сколько изречений Лулу выучила в этом году? – невинным тоном, но с коварным блеском в глазах поинтересовался Эрнест.

Сэм сразу уловил его настроение:

– Уйму. Только вот понимает ли она хоть одно из них? Нет. Лулу упрямая, строптивая девчонка. И совсем не ценит своего бедного папочку.

– Я знаю наизусть больше, чем ты, – бросила отцу Луи, сильно покраснев.

Сэм заговорщицки осмотрел всех сидевших за столом и ехидно хохотнул. Эрнест тут же ответил на собственный вопрос:

– Лулу выучила наизусть сто шестьдесят пять изречений, в январе только тридцать, потому что в Новый год она не учила, а в феврале – двадцать девять, ведь сейчас високосный год, а сегодня 14 июня, значит, в 1936 году она выучила сто шестьдесят пять изречений.

Сэм наградил Эрнеста ослепительной улыбкой, а тот, довольно улыбаясь, продолжал:

– Сколько балясин в балюстраде?

Все принялись гадать, но, Эрнест, разумеется, знал точно.

– Ура, мне уже лучше!– воскликнул Сэм.– А то у меня урчало в животе, поясница ныла, как у орегонского дровосека. Эх, видели бы вы, как в прежние времена семейство Поллитов собиралось за столом в доме дедушки Чарли. Мы устраивали представления, исполняли хор цыган под стук молота по наковальне[12]. И раз мы сейчас все вместе за столом, давайте тоже споем, детки: ваш папа достаточно музыкален! Бонифация! – крикнул он. – Брось ты свою кухню, иди сюда, споем, а потом за работу.

Бонни тотчас же прибежала. Глаза ее сияли.

– Мне приснился странный сон, – затараторила она, усаживаясь за стол, – будто я дровосек и мы тащим деревья по саванне. У меня семь слонов… или девять? – Она замолчала и с беспокойством обвела взглядом сидящих за столом. – Нет, девять… девятый свалился в грязь, в какую-то топь, и мы все пытались его вытащить. Представляете, какая нелепость? Я сижу на слоне! Такая глупость только во сне может привидеться!

– А мне приснилось, будто я в лесу, полном змей, – сказал Сэм. – А это плохой знак! Змеи – символ недоброжелателей. Всякий раз, когда я вижу во сне змей, мне встречаются один или несколько недоброжелателей. Это знамение. И вот вчера ночью мне снилось, что я пробираюсь через мангровые заросли, земля под ногами зыбкая, а с каждого дерева свисают змеи, шипят на меня, извиваются передо мной – берегись! Утром я проснулся в жару, в животе урчит. Но ничего. Здесь мы все вместе. Лулу, – сердечно обратился он к старшей дочери, – сходи позови Душеньку, пусть придет и сядет с нами. Хочу, чтобы сегодня вся семья была в сборе. Хочу, чтоб вы все были со мной, ведь я уезжаю далеко, – пропел он.

– В Малайю, где водятся жако, – подхватил маленький Сэм, радуясь тому, что наконец-то доел всю кашу. Все рассмеялись, довольные тем, что он попал в рифму.

Они услышали, как Луиза передает мачехе просьбу Сэма.

– У него достаточно зрителей, а я уже поела, – донесся до них резкий, как выстрел, ответ Хенни.

Луи возвратилась в столовую с растерянно-глупым выражением на лице.

– Хенни! – возмущенно заорал Сэм.

Никто не обратил на его крик особого внимания, только Бонни сказала умоляющим тоном:

– Но если ей нездоровится, Сэмюэль.

– Хенни! – снова рявкнул Сэм.

– Передайте отцу, чтоб оставил меня в покое! – крикнула Хенни из кухни.

– Сэм-Сэмик, – обратился Сэм к одному из близнецов, сдерживая гнев, – иди и скажи маме, что я велю ей прийти сюда и сесть с нами: сегодня воскресенье, мы завтракаем вместе. Вечно она обособляется от семьи. Я этого не потерплю! – закончил он яростным криком.

– О, устала я с ним воевать,– послышался из кухни голос Хенни. Раскрасневшаяся, с потемневшим взором, она не торопясь пришла в столовую и, прямая как палка, чопорно опустилась в свое кресло, которое никто никогда не занимал. Потом в присущей ей манере тряхнула головой и одарила мужа своим знаменитым мрачным взглядом.

– Побудем вместе, Хенни, – ласково обратился к жене Сэм через стол. Она наградила его еще более свирепым взглядом.

– Передай отцу, – обратилась она к сидевшей рядом Эви, – что я не намерена терпеть его насмешки. Хватит с меня того, что он помыкает мною, как собакой.

Эви обратила на отца умоляющий взгляд, как бы говоря: ты ведь сам все слышал, не надо тебе ничего передавать. Сэм смотрел в тарелку, силясь сохранять самообладание, и лишь все больше багровел с каждой минутой.

– Папа, мама просит не разговаривать с ней, – охотно доложил Эрнест. Никто не рассмеялся. Только Бонни постаралась разрядить обстановку.

– Так, дети, доедайте тосты, допивайте сок и брысь отсюда! – оживленным тоном произнесла она. – У всех масса дел!

Дети послушно снова принялись за еду. Несколько минут спустя Хенни встала из-за стола, чтобы налить себе чаю. Сэм, не сдержавшись, с мягкой укоризной заметил ей:

– Генриетта, нельзя пить столько чаю. Твой желудок от танинов, наверное, уже задубел.

Тряхнув головой, она исчезла за дверью. Остальные молча воздавали благодарственную молитву.

– Ну а теперь, мальчики и девочки, давайте споем, – вкрадчивым голосом сказал Сэм и пропел первые ноты. Дети мгновенно подхватили пение отца:

«Иди, иди, иди к Иисусу!»

2. Унитарный человек и изгои

– Сэмми-и! – внезапно вторгся в их пение дрожащий голосок с улицы.

Близняшки и Томми сорвались со своих мест и помчались на заднюю веранду, за ними сразу последовал и отец.

С веранды они выглянули на идущую под уклон 34-ю улицу, которой почти не было видно из-за деревьев и кустов. Через дорогу наискось от нижнего забора теснились дома Резервуар-роуд, в которых жили некоторые из их друзей и соседей – удивительное собрание человеческих особей, волею судьбы оказавшихся в одном человеческом улье. Наблюдательный Сэм, умевший быстро подмечать чужие изъяны и несовершенства, знал их как облупленных, хотя его общение с ними обычно ограничивалось приветствиями «Доброе утро!» и «Добрый вечер!» на пути к трамваю на Висконсин-авеню. «Как же смеялся весь караван-сарай над их недостатками и глупостями», – говорила Бонни. Все они, по мнению Поллитов, были чудаковатые, слегка помешанные, злонамеренные, невежественные, суеверные, жадные, – в общем, форменные придурки. Однако их отпрыски, как считали дети Сэма, были заурядными дружелюбными созданиями, да и сам Сэм старался завлечь маленьких мальчиков и девочек в Тохога-Хаус. Девочки-малышки нравились ему больше, чем школьницы.

Нередко можно было видеть, как из окон мансарды он украдкой оглядывает улицы в надежде узреть кого-нибудь из соседских малышей, идущих в Райский сад – Тохога-Хаус или со страхом рассматривающих отвесные стены дома Поллитов, огромные деревья с птичьими гнездами на их участке и высокие живые изгороди. Порой ребенок едва заметно улыбался или даже махал тоненькой, будто щупальце актинии, ручкой, когда замечал среди птичек и листвы яркую соломенную шевелюру Сэма. И тогда он расплывался в улыбке, его раздувало от радости, если он видел, как малыши с опаской и восторгом таращатся на его большой дом. В последнее время он подумывал переименовать свой дом в особняк. Благодаря своим чудаковатым соседям (у которых жилища были меньше) и их детям, благоговевшим перед Тохога-Хаусом, Сэм любил свой дом еще больше. Ведь он был из тех осторожных, боязливых людей, которые хорошо помнят менее благополучные времена и твердо намерены ни за что не допустить возврата к былому. Некогда он снимал маленькую каморку, куда никогда не заглядывало солнце, в ветхом домишке, построенном в псевдотюдоровском стиле. Этот дом, принадлежавший его брату, располагался в комплексе ленточной застройки в Дандоке, неподалеку от верфей, где брат работал маляром; но даже эта каморка стала для Сэма шагом вверх по сравнению с домом его отца. Тохога-Хаус, который, немного подкрасив, Сэм теперь хотел переименовать в особняк (за него он платил тестю всего пятьдесят долларов в месяц, включая налоги), по-прежнему доставлял ему радость, столь огромную, что он готов был забыть мрачные дни своего супружества, угрозы Хенни убить детей, покончить с собой, поджечь дом. Ведь по природе своей Сэм был человеком жизнерадостным, симпатичным, великодушным и отзывчивым. Он был не способен на бесчестный поступок, что непременно испортило бы ему жизнь, не вынашивал злых помыслов, опасаясь неприятных последствий, не предавался печали или унынию, и даже трагедия не могла прокрасться в его сердце. От такого он бы заболел или сошел с ума, а Сэм был поборником физического и психического здоровья, ратовал за успех и любовь к людям.

Малыш Сэм с малюткой Роджером Уайтом обсуждали игрушечный грузовик Поллитов. Сэм сам его смастерил и дал ему название Лейкосома.

– Уайти! Уайти! – слащавым, зазывным тоном окликнул он соседского мальчика. – Давай заходи к нам, и я разрешу покататься на моем грузовике. – Уайти хихикнул. – Это моя машина, – продолжал соблазнять малыша Сэм, – ты должен спросить у меня разрешения. Правда, мальчики?

Эта комедия продолжалась при довольно вялой поддержке со стороны детей Поллитов. Сэм настойчиво завлекал грузовиком маленького Роджера, даже упомянул зачем-то козла Уайтов, который как-то забрел к ним в сад и съел сон-траву. Отец явно валял дурака, но дети относились к этому великодушно: пусть развлекается. Вскоре Уайти удалось заманить к крыльцу, посулив ему стакан апельсинового сока. Все уселись рядком на самодельной скамейке у стены дома.

– Ну вот, теперь у меня пятеро сыновей, – сказал Сэм, – надо завести еще пятерых. – Его сыновья смущенно заулыбались.

– У, папа, – с беспокойством пробормотала Эви. – Это слишком много: на всех еды не хватит.

– Десятерых сыновей я прокормлю. Сами будем выращивать продукты питания. Мы раздадим нашу землю в аренду, по грядке на человека, сами будем выращивать хлеб, овощи и все прочее. Найму еще нескольких женщин, будем печь собственный хлеб и все остальное. Как думаешь, Уайти?

– Конечно, а еще можно вырастить коров и получать молоко, – возбужденно ответил Уайти. Сэм был польщен.

– Хотел бы я иметь сто сыновей и дочерей, – не менее взволнованно продолжал Сэм, – тогда мне совсем не пришлось бы работать. Вы, детишки, работали бы за меня. Для мальчиков я организовал бы лагерь Гражданского корпуса охраны природы, а для девочек – колонию по пошиву одежды. А маме, папе и Бонни работы не останется. Да, мормины [мормоны] правильно придумали: пятьдесят женщин с детьми на одного мужчину, и ему самому можно не работать. – Он озорно улыбнулся Луизе, наблюдавшей за ними из окна кухни.

– Мой папа уезжает в Манилу и Малайю, – доложил Малыш Сэм маленькому гостю.

Дети загомонили, обсуждая, как он будет путешествовать – поедет на автобусе, поплывет на корабле или полетит на самолете. Сэм дал им немного поспорить, а затем стал излагать подробности, с мечтательностью во взоре увлеченно описывая предстоящее путешествие по суше и по морю, общение с представителями разных народов. И дети вместе с ним уносились в неведомые дали, слушали его, раскрыв рты, с затуманенными глазами, а он самозабвенно вещал:

– …начинают сбываться мои самые сокровенные мечты, исполняется одно из моих самых страстных желаний. Лулу о нем знает, и Эрни тоже. Я стремлюсь максимально познать ближнего своего – однажды и вам это предстоит, и малышу Уайти, быть может, тоже, – проникнуть в сердца людей чернокожих, смуглых, желтых, с татуировками. Ибо я верю, что в существе своем они все одинаковы, все хорошие люди; что рано или поздно с помощью более развитых собратьев они объединятся во всемирное сообщество, в котором все различия, связанные с гражданством, верой и образованием, будут уважаться и постепенно стираться, и в результате возникнет единая для всех религия – мир во всем мире, всемирная любовь, всеобщее взаимопонимание. И религия эта будет зиждиться на науке и соответствующем воспитании даже самых негодных и скверных индивидов. Речь не о нынешних идеях коммунизма; коммунизм – политическая доктрина, проповедующая – не ненависть, нет, я бы так не сказал, – но войну, классовую войну, как ни ужасно это произносить. Сторонники этой доктрины заблуждаются, но действуют они, несомненно, из лучших побуждений; я знаком с некоторыми из них, и это очень хорошие люди, хоть и не способны быть лидерами в силу того, что им чуждо такое понятие, как любовь к человеку. Коммунизм – это, скажем так, доктрина заблуждения, а заблуждение не основано на науке. Для каждого человека он сам важнее всего остального, но мы являемся лишь особями определенного биологического вида. И мы должны заботиться о сохранении своего вида. Мы – не животные: особи одного вида не должны воевать с особями других видов до полного взаимного уничтожения. Мы – люди, мы должны сплотиться ради благополучия нашего рода, ради сохранения естественного порядка вещей, так сказать. – Сэм широко улыбнулся, будто выступал на публичном мероприятии.

Дети таращились на него во все глаза, словно смотрели кино. Они будто впали в транс, слушая про цветных людей, о которых он рассказывал, но уже начинали ерзать, и Сэм, заметив это, прервал свою речь.

Луиза удобнее оперлась на ограждение крыльца, глядя на отца с отсутствующим выражением на лице. Утро выдалось жарким, и Сэм надел свой малярный комбинезон прямо на голое тело. Разглагольствуя, он взмахивал не тронутыми пушком мускулистыми золотисто-белыми руками, и все видели мокрые от пота пучки желто-рыжих волос у него под мышками. Его задубелая упругая кожа являла разительный контраст с матовым шелком детских щек, из больших пор проступала испарина. Но Сэм не стеснялся своей потливости, считая, что обильное потоотделение – это его особый дар, что это «естественно». Женщины пользуются духами, нередко говаривал он, дабы затушевать запах немытого тела!

– Моей системе, – продолжал Сэм, – которую я сам разработал, можно дать название «унитарный человек» или «унитарность».

Эви робко хихикнула, не зная, можно ли смеяться.

– То есть универсальность? – уточнила Луиза.

Эви снова засмеялась, но тут же, придя в ужас от своей оплошности, побледнела, стала бесцветной, как тусклая оливка.

– Не умничай, Лулу,– надменно одернул Сэм старшую дочь.– А то, когда умничаешь, ты на крысу помойную похожа. Мир придет к унитарности лишь после того, как мы искореним всех изгоев и дегенератов.– В его голосе слышалась угроза.– Для этого будут использовать камеры смерти, или даже люди сами будут просить о том, чтобы им дали возможность умереть без боли, подвергли их, так сказать, добровольной эвтаназии.

Тут Луиза не удержалась, расхохоталась от этой идеи и заявила:

– Не будут.

– Людям внушат эту идею, и они сами будут стремиться к созданию нового человека, а с ним и нового идеального устройства общества.

– О, прошу вас, убейте меня, я ни на что не гожусь, – пропищал вдруг Эрни. Разумеется, его выходка имела успех, Сэм довольно усмехнулся. Но на том все закончилось, больше никто ничего не сказал об идеальном государстве Сэма.

И вдруг раздался некий странный хриплый присвист: «Фи-би! Фи-би!» Все вздрогнули от неожиданности, стали озираться по сторонам. Но поблизости не было никакой Фиби, да и сам бряцающий клич лишь отдаленно напоминал имя Фиби, а больше походил на сипение дряхлого старика, испускающего последний вздох. И тут они увидели своего друга. Это был кошачий пересмешник, мистер Думетелла. Он вернулся к ним, сидел на голой ветке вяза, на которой обычно качался все лето, и просто отрабатывал крик мухоловки для своего репертуара. Похрипев немного, он прекратил имитировать чужое пение и завел собственную трель.

– Как он поет, как ему нравится, что его слушают! – с восторгом воскликнул Сэм и засвистел, привлекая внимание птички. Пересмешник умолк, слушая его. Месяцами они учили мистера Думетеллу различным мелодиям, надеясь, что он включит их в свои попурри. Сэм и мальчишки отлично умели свистеть. – Ну а теперь, – скомандовал Сэм, – за работу, мальчики, за работу. Уайти, ты пока готовь замазку. – Он вприпрыжку сбежал с веранды, и дети последовали за ним. Сэм затянул песню «Есть одно место на берегу», и все подхватили.

3. Что дóлжно делать поутру?

Все семейство трудилось. Луи заправляла постели; Эви из остатков еды замешивала корм для животных; мама решила испечь пирожки с малиной, а тетя Бонни чистила картофель. Бурливое воскресное утро полнилось одуряющими запахами стряпни. Бонни то и дело заводила какую-нибудь песню, Луи наверху тоже вполголоса распевала: «Велите жить – я буду жить, молиться и любить…»[13] Из прачечной несся мощный хор голосов. Хенни, погруженная в свои мысли, не обращала внимания на домашний концерт: она была настолько привычна к так называемому, по ее определению, «гудежу Поллитов», что вполне спокойно мирилась с ним, если день был чудесный. От дум она очнулась лишь тогда, когда смолкла песня Луи. Обычно это означало, что Луи уже не трудится, а слоняется без дела или читает. На самом деле Луи смотрела в чердачное окно. Оно выходило на юг, и вдалеке она видела силуэты каменных сооружений столицы, проступавших в дымке смрадных испарений, поднимавшихся от реки. Устремив взгляд вдаль, она думала – точнее, цитировала строки из Торо: «Труд поутру! Что дóлжно делать поутру?»[14] А про труд она вовсе не думала. Сияя от удовольствия, девочка представляла, как она, Луи, блистает в сценах арлекинады, выступая (не чета всем Поллитам, в том числе тете Бонни, вечно напевавшей какую-нибудь опереточную арию) перед неразличимой с подмостков огромной публикой, до отказа заполонившей огромный, как мир, оперный театр с ярусами лож под самый потолок, высокий, словно свод собора. Пару ей составлял актер, исполнявший главную роль – гигантский силуэт, подобный Мефистофелю, но он был не в счет. На сцене царствовала она одна, отбрасывая тень своей души на воображаемых зрителей, которые время от времени разражались овациями, и шум их аплодисментов напоминал шорох листьев, гонимых ветром по земле, – точно так, как они шуршали в этот самый момент на бетонных дорожках Тохога-Хауса и на асфальте уличных тротуаров, которые периодически открывались ее взору в просветах колышущихся ветвей.

В это самое время, когда ее мачеха внизу, заметив, что на верхнем этаже наступила тишина, думала: «Нужно написать Сэму, чтобы провел с дочерью воспитательную беседу, отчитал ее за неряшливость и леность (только она чертовски непрошибаема, даже его не слушает…)», Луи, стоя у окна, пробормотала себе под нос:

– Если бы я не знала, что я – гений, точно бы умерла. А зачем тогда жить?

– Луи, что ты сказала? – спросила Эви, появляясь в дверях чердачной комнаты братьев.

– Ничего. Закончила с объедками?

– Снеси, пожалуйста, вниз ведро тети Бонни.

– Снесу, – сердито буркнула Луи.

Обиженная Эви сникла:

– Мама сказала, ты всегда его выносишь.

– Я знаю, что мама сказала! – заорала Луи, поворачиваясь к сестренке.

Эви вздрогнула, съежилась, широко распахнув глаза с расширившимися от страха зрачками. Ей уже доводилось видеть Луи в ярости. В такие моменты ничто не могло ее остановить, ничто, кроме нее самой, но еще страшнее было наблюдать, как она злодейски сдерживала в себе зверя, готового выпустить когти. Однажды Луи набросилась на Эви, принялась таскать ее за волосы. В другой раз раздавила чирей на виске Эрни. Эви побледнела, а ее светлые глаза, напротив, потемнели, и волосы как будто встали дыбом.

Луи со своей стороны расстроилась. Она никогда еще не видела такого ужаса на лице сестренки и почувствовала себя неким чудовищем. Решила, что больше никогда не станет срывать на Эви свой гнев. У Эви мог случиться припадок. Однажды, когда на закате они возвращались из своей традиционной поездки в Балтимор, им пришлось выйти из машины и отнести вытянувшуюся в струнку побелевшую Эви в какой-то дом у дороги. И по вине Луи с Эви подобное могло повториться. Приласкать сестренку она не могла себя заставить, но сказала мягко:

– Снесу, конечно, не переживай!

Разумеется, нынешнее утро, как и любое другое, было соткано из подобных инцидентов. В большой, многодетной семье это неизбежно. Но им всем удавалось пережить день без серьезных травм. Каждое такое происшествие оставляло крошечный шрам, но на детской коже раны заживали поразительно быстро.

Снизу донесся рев. Это бушевала паяльная лампа, с помощью которой их отец начал снимать краску с перил крыльца. Девочки высунулись в окно и увидели замерших в благоговении мальчишек – маленьких Поллитов, Уайти и его брата Бордена, которого родители прислали за Уайти, чтобы увести его домой.

Сол задрал голову, глядя на самолет в небе.

– Папа работает с паяльной лампой! – крикнул он, заметив сестер. – Идите посмотрите!

– Это ты там, Лулук?– пронзительно заверещал Малыш Сэм, перекрикивая рев паяльной лампы.– Лулук, скоро утренник!– Под утренником подразумевалась одиннадцатичасовая трапеза с чаем, сэндвичами и фруктами, которую дети не пропускали. Обычно им подавали бутерброды либо с нарезанными бананами, либо со сливочным маслом и сиропом. Луи поспешила вниз готовить перекус. А из кухни неслись восхитительные ароматы жарящегося мяса и румянящейся выпечки, к которым примешивался запах чуть подгорелого белья. Бонни гладила блузки – свою и невестки, – которые они собирались надеть после обеда. Спустившись почти до конца лестницы, Луи остановилась на третьей ступеньке снизу и обратила взгляд на тусклый, пожухлый и цветущий мир, видневшийся в арочном окне холла с синими, желтыми и зелеными стеклами. Затем глянула на аквариум с огненнобрюхими тритонами. И тут из кухни раздался визгливый крик Хенни:

– Бонни, смотри, что делаешь!

– О боже!

Быстрый топот ног. Луи тоже бросилась на шум. Только подскочила к двери, мачеха мгновенно повернулась к ней и с яростным ожесточением в голосе воскликнула:

– Посмотри, что натворила твоя бестолковая тетка! Вон, смотри! Моя лучшая блузка! Очевидно, теперь я должна выходить из дома голой! Как будто сговорились!– И она ринулась из кухни в свою комнату. Сэм, с ошметками старой краски на щеках, смотрел в окно, застыв в оцепенении с разинутым ртом. Бонни, с взлохмаченными влажными волосами, беспомощно держала в руках, показывая всем, блузку, из которой был напрочь выжжен кусок ткани. А это была красивая батистовая блузка с вышивкой, которая Хенни досталась от ее богатой кузины Лори из Роланд-Парка[15].

– Я лишь на секунду отвернулась, – стала объяснять перепуганная Бонни, глянув сначала на брата, потом – на Луи. – Выглянула в окно, хотела позвать всех на утренник, так как Душенька сказала, что не выносит запаха паяльной лампы. А потом мне показалось, будто я учуяла что-то… что – не поняла… что-то знакомое. Тут столько запахов смешалось, трудно определить. Я обернулась и увидела, что блузка дымится на доске. Ах, какая жалость! Так и знала. Утром сшибла вазу, что подарила мне миссис Роуингз. Лучше бы чашку разбила. Ведь это лучшая блузка Душеньки! До слез обидно. – И Бонни заплакала. – Бедная Душенька. Ты не сердись на нее, – умоляла она брата. На подоконнике лежали в ряд, словно кокосы, детские головы. Брат Уайти, Борден, даже вошел в кухню, чтобы поглазеть на испорченную блузку. Все взгляды были прикованы к виновнице происшествия.

– О боже! – причитала Хенни в своей комнате. – Что за народ! Лучше застрелиться, чем жить в доме с такими идиотами! Я, должно быть, умом тронулась, не иначе!

Эрнест, с серьезным выражением лица наблюдавший за происходящим, вдруг разразился воем, смешно так заревел, зажмурив черные раскосые глаза и широко раскрыв рот:

– Ауа-ауа, – всхлипывал он.

– Вы, женщины, вечно делаете всякие глупости! – пробормотал Сэм, отогнав мальчишек от окна. – Кухня – это лаборатория. Что можно сказать о лаборанте, у которого из рук все валится? Учености женщинам не хватает. – Вдруг услышав что-то, он отвел взгляд, подскочил к Малышу Сэму и ущипнул его за ухо. Тот, будто зачарованный, все ходил вокруг паяльной лампы, а потом взял ее в руки – просто из любопытства, чтобы понять, насколько она тяжелая. – Ах ты неслух! – вскричал Сэм в страхе и расстройстве. Малыш Сэм захныкал. Братья Уайты, стоя бок о бок, завороженно наблюдали этот странный спектакль. Хенни, перестав причитать, вплыла в кухню, где Бонни все еще суетилась, пытаясь оправдаться:

– Я отвлеклась всего на секунду… Сама не понимаю, как так получилось!

От брата, вечно находившегося в стесненных обстоятельствах, Бонни получала на карманные расходы всего пять долларов в месяц, и она не представляла, как сумеет возместить Хенни ущерб – купить подобную блузку. Хенни – трагическая фигура в грязном длинном халате, с растрепанными косами, из которых выбивались тонкие пряди, – вскричала:

– Иди наверх, с глаз моих долой. Убирайся. Я устала мириться с тобой и твоей никчемностью.

Бонни, пережившая много подобных сцен, трусливо взмолилась:

– Душенька, я куплю тебе другую… не знаю как… но ты не сомневайся…

– Не называй меня Душенькой. Я не желаю тебя здесь видеть. Я терпела тебя, твои вечные сплетни и жужжание лишь потому, что такую бестолочь, как ты, никто другой на работу не возьмет, а твой брат не хочет, чтобы ты оказалась на панели.

Бонни покраснела:

– Я не иждивенка. Отрабатываю свое содержание и свои… пять долларов.

– Твои пять долларов, твои пять долларов… засунь их себе в глотку! – заорала Хенни. – А мне он хоть раз заплатил пять долларов за все прожитые вместе годы? Он только и делает, что наказывает меня, детей, всех нас. Что ты тычешь мне в нос эти свои пять долларов? Я платила бы тебе больше.

– Лучше бы я язык свой откусила, – пробормотала Бонни.

– Думаешь, я получаю пять долларов за то, что горбачусь на него и его выводок, а сама живу впроголодь и хожу в обносках? Думаешь, я переживала бы из-за этой дурацкой вшивой блузки, будь у меня в гардеробе еще хоть что-то приличное, чем можно спину прикрыть? Тогда черт бы с ней и с тобой тоже! – нетерпеливо закончила Хенни. – Сгинь с глаз моих. Луи поможет мне с обедом, а потом я уйду, и пусть меня запрут в психушке, если я когда-нибудь еще раз ступлю ногой в этот дурдом.

– Душенька, что с тобой? – спросила Бонни. – Ты на себя не похожа. Конечно, для тебя это не самый лучший день…

– Проваливай. Иди собирай свои вещи! – завизжала Хенни. – Я не хочу, чтобы ты и твоя гнусь мозолили глаза моим детям! Собирай вещи и выметайся, или я криком ославлю тебя на всю округу!

Пунцовая, оскорбленная Бонни вышла в холл. Сэм стоял у южного входа с выражением любопытства и смущения на лице. Хенни, выскочив из кухни, заметила мужа и наградила его злобным взглядом.

– Душенька, ну что ты такой шум подняла из-за пустяка? – робко произнес Сэм. – Кузина Лори наверняка даст тебе другую блузку, – с усмешкой закончил он. Хенни, обрадовавшись этой провокации, снова взвилась:

– Я не потерплю здесь твою мерзопакостную сестру. Она вешается на каждого гнусного проходимца, что встречает в притонах, шатается бог весть где допоздна со своими коммивояжерами, ходит к ним в номера, курит. Сегодня утром в ее комнате я унюхала запах табака.

Бонни, побелев от унижения, молча поднималась в свою комнату. Хенни решительно проследовала за ней к лестнице, сознавая, что Сэм по-прежнему стоит в дверях.

– Хенни, как ты можешь? – укорила ее Бонни, остановившись на пятой или шестой ступеньке. – Ведь я всегда была тебе верным другом.

– Иди, иди, не задерживайся, не то я всем расскажу, что ты кладешь в стирку. – На щеках у Хенни из-под румян проступали красные пятна. Она распахнула дверь во двор. – И соседу нашему, Баннистеру, что живет через улицу, тому, на которого ты заглядываешься, вечно ноги ему свои показываешь, тоже расскажу, с чем мне приходится мириться.

Бледная Бонни глянула через перила на брата. Тот молчал, покрывшись красными пятнами. Полуголый, в одном лишь рабочем комбинезоне, вид он имел довольно глупый и беспомощный. Бонни пошла дальше по лестнице.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Узкорот (микроквакша)– относится к семейству бесхвостых земноводных. (Здесь и далее примечания переводчика).

Вернуться

2

Ронсеваль – перевал в Пиренеях на французско-испанской границе, между деревушкой Ронсесвальес (Испания) и городком Сен-Жан-Пье-де-Пор (Франция). Согласно легенде, в битве в Ронсевальском ущелье 15 августа 778 г. погибли Роланд и его друг Оливье, герои средневековой французской поэмы «Песнь о Роланде».

Вернуться

3

Пол Ревир (1734–1818) – ремесленник, серебряных дел мастер во втором поколении, ювелир, гравировщик, промышленник и патриот. Один из самых прославленных героев Американской революции (1775–1783). В ночь с 18 на 19 апреля 1775 г., накануне сражений при Лексингтоне и Конкорде, Ревир верхом проскакал к позициям повстанцев, чтобы предупредить их о приближении британских контингентов.

Вернуться

4

Лени ленапи («настоящие люди») – самоназвание делаваров, коренного индейского народа в США и Канаде. Название племени «делавар» происходит из французского языка. Английские колонисты назвали реку Делавэр в честь первого губернатора провинции Вирджиния барона де Ла Варра, а потом стали так называть и местных жителей.

Вернуться

5

Саскуэханна – река в северо-восточной части США, самая длинная среди североамериканских рек, впадающих в Атлантический океан между устьем реки Святого Лаврентия и Миссисипи.

Вернуться

6

Анакостия – историческая часть Вашингтона, а также река на северо-востоке США, левый приток реки Потомак.

Вернуться

7

Джонни-Ротозей (Johnny-head-in-the-air) – герой одного из десяти детских назидательных стихотворений франкфуртского психиатра и писателя Генриха Хофмана (1809–1894). Мальчик вечно витал в облаках, не смотрел под ноги и оттого постоянно падал, или с ним случались другие смешные казусы и неприятности. На английский язык этот сборник стихов с немецкого перевел Марк Твен.

Вернуться

8

«Deh, vieni, non tardar» («Приди, мой милый друг») – речитатив и ария Сюзанны из оперы В.А. Моцарта «Свадьба Фигаро».

Вернуться

9

«Home, Sweet Home» (с англ. «Дом, милый дом»)– песня английского композитора Генри Бишопа (1786–1855) на стихи работавшего в Лондоне американского актера и драматурга Джона Говарда Пейна (1791–1852). Была написана для оперы Бишопа и Пейна «Клари, или девушка из Милана» (англ. «Clari, or the Maid of Milan»), премьера которой состоялась 8 мая 1823 г. в лондонском театре Ковент-Гарден.

Вернуться

10

Папагено, Папагена – персонажи оперы В.А. Моцарта «Волшебная флейта». Папагено – птицелов, Папагена – его возлюбленная.

Вернуться

11

Дэвид Старр Джордан (1851–1931) – американский биолог, просветитель, ихтиолог.

Вернуться

12

Хор цыган из оперы Дж. Верди «Трубадур», знаменит тем, что пение сопровождают удары молота по наковальне.

Вернуться

13

Первые строки стихотворения английского поэта XVII в. Роберта Геррика (1591–1674) «To Anthea, Who May Command Him Any Thing» («Антее, завладевшей им безраздельно»).

Вернуться

14

Генри Дэвид Торо (1817–1862) – писатель, философ, натуралист и поэт. Видный представитель американского трансцендентализма. Основной его труд – «Уолден, или Жизнь в лесу» (Walden, or Life in the Woods), из которого взяты цитируемые здесь строки.

Вернуться

15

Роланд-Парк – престижный район в Балтиморе (штат Мэриленд, США).

Вернуться