# Демократия в Америке

Алексис де Токвиль

Алексис Шарль Анри Клерель, граф де Токвиль (1805–1859) – французский политический деятель, писатель, философ, социолог. Один из родоначальников социологии и политических наук во Франции.

«Демократия в Америке» – историко-политический трактат А. де Токвиля, написанный им по следам поездки в США и Канаду в 1831 году. Считается классическим изложением идеологии либеральной демократии и первым глубоким анализом американской политической жизни.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет.

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

Перевод с французского В. Линдта

Серийное оформление А. Фереза, Е. Ферез

Дизайн обложки В. Воронина

## От Переводчика

Сочинение А. Токвиля «Демократия в Америке», во втором русском переводе[1], написано было около шестидесяти лет назад[2], но и в настоящее время оно сохранило свое значение. Разумеется, в нем никто не станет искать описания современной Америки. Жизненное развитие Соединенных Штатов идет так быстро, что шестидесятилетий период для них соответствует целым векам для большинства других народов. Насколько изменились с того времени фактические условия, видно хотя бы из того, что во времена, описываемые Токвилем, не существовали еще ни Калифорния с Сан-Франциско, ни Чикаго с его миллионным населением. Обе эти местности представляли собой тогда пустыни. Сильно изменилась бытовая сторона жизни, и теперь даже странно читать, например, замечание Токвиля об отсутствии богатых людей в Америке. Наконец, в общественном строе и в законодательстве с тех пор произошло такое важное изменение, как уничтожение рабства. Таким образом, книга Токвиля, поскольку она касается собственно Америки и американской жизни, в настоящее время имеет значение исключительно историческое, давая нам верную и беспристрастную картину того, чем были Северо-Американские Штаты шестьдесят лет назад. Читать ее и изучать следует приблизительно так же, как мы изучаем описание Германии, сделанное Тацитом, в котором можем найти основные черты дальнейшего развития германского народа, но никак не сведения о настоящем его состоянии. Даже те выводы автора, которые позднее не были подтверждены историей (например, относительно дальнейшей судьбы вопроса о невольничестве) и должны быть признаны неверными, имеют свое, опять-таки, историческое значение, представляя отражение тогдашних мнений и ожиданий по этим проблемам, характерным для состояния американского общества того времени. Такой взгляд на сочинение Токвиля заставил нас перевести его безо всяких примечаний и дополнений относительно произошедших с того периода изменений. А изменения эти столь велики, что такого рода примечания свелись бы к написанию новой книги, подобной книге Токвиля, чего, конечно, мы не могли иметь в виду. Желающие познакомиться с последующей историей Соединенных Штатов и современным их положением могут обратиться к следующим сочинениям, существующим на русском языке: Брайс Д. «Американская республика», перев. В. Н. Неведомского. М., 1890г. (Цена 10 р. 50 к.)– наиболее обширное и серьезное сочинение по истории и политическому устройству Соединенных Штатов; Чаннинг Э. История Северо-Американских Соединенных Штатов. М., 1897 (1 р.). Другие существующие на русском языке сочинения об Америке имеют более отрывочный или монографический характер. Таковы: Циммерман. «Соединенные Штаты Северной Америки. Из путешествий 1857–58 и 1869–70гг.». М., 1873. (Ц. 1 р. 50 к.); Диксон. «Борьба рас в Америке». СПб., 1877 (2 р. 50 к.); его же «Новая Америка» пер. Зайцева. СПб., 1867 (2 р.). Мекри. «Американцы у себя дома». СПб., 1876 (3 р. 50 к.); Владимиров. «Русский среди американцев» СПб., 1877 (2 р.); Курбский. «Русский рабочий у американского плантатора». СПб., 1874г.; Паевская А. «Год в Америке. Из воспоминаний женщины врача». СПб., 92 (1 р.); Тверской. «Очерки Северо-Американских Соединенных Штатов». СПб., 1895 (2 р.); Макгахан. «Письма из Америки». «Сев. В.» 86г. 1–2; 92г. 1–12; 93г. 1–4, 6–12; его же «Пауперизм в Соединенных Штатах» В. Е., 91г., 7, 8; Е. Ковалевский. «Народное образование в Соединенных Штатах». СПб., 1895г. (2 р.); Быкова. «Северо-Американские Соединенные Штаты» М., 1896г. (50 к.). Очень короткое, но довольно обстоятельное изложение политического устройства в брошюре Шенбах А. «Государственный строй Северо-Американских Соединенных Штатов», Международная библиотека, 1894, № 5 (15 к.).

Но кроме этого специально-исторического значения, книга Токвиля имеет и другое, более общее. Пользуясь данными, взятыми из наблюдения над американским общественным строем, автор исследует формы проявления основного демократического принципа во всех странах и явлениях политической и общественной жизни как в сфере государственной со всеми ее подразделениями на законодательную, административную и судебную, так и в сфере религии, умственной деятельности и нравов, и дает широкие общие формулы, из которых логически вытекают самые разнообразные практические применения. Поэтому Ройе-Колар до известной степени прав, сравнивая сочинение Токвиля с «Духом законов» Монтескье. Подобно последнему «Демократия в Америке» представляет собой логически стройное и целостное выражение общих принципов, лежащих в основе всякого общественного устройства. Многие положения, высказанные Токвилем, стали в настоящее время азбучными истинами в политическом учении Западной Европы, и в этом смысле, пожалуй, нужно заметить, что сочинение это не представляет теперь прелести новизны. Одним из важнейших его достоинств должно быть признано постоянно выдержанное, беспристрастное отношение к рассматриваемым в нем весьма актуальным вопросам. Ни по своему воспитанию, ни по характеру Токвиль не был ни предвзятым сторонником демократии, ни вообще горячим и увлекающимся новатором. Поэтому, если он выражает предпочтение американскому демократическому режиму, то не потому, что личная симпатия к нему заставляла его забывать о его недостатках; напротив, он по всякому вопросу указывает как на выгоды, так и на проблемы демократического устройства. Токвиль сам говорит о своей книге, что она «не следует ни за кем». «Сочиняя ее, – продолжает он, – я не собирался ни помогать, ни противодействовать какой-либо партии; я лишь хотел видеть иначе, чем видят партии, но дальше их. В то время как они заботятся о завтрашнем дне, я желал подумать о будущности». Это спокойное изложение делает его речь порой слишком холодной; но, с другой стороны, это беспристрастное отношение невольно вызывает доверие к выводам автора даже у людей, не склонных симпатизировать демократическим принципам. Читая Токвиля, вы чувствуете, что это пишет не проповедник известного учения, а просто умный человек, который, так сказать, поневоле приходит к известным заключениям, потому что к ним приводит его логика.

Если в чем книга Токвиля может быть признана не отвечающей требованиям настоящего времени, то это в недостаточной разработке экономических вопросов. Экономическая сторона народной жизни в тот период еще не подвергалась таким глубоким и всесторонним исследованиям, какие были в этой области произведены в последнее время. Да и вопросы эти стали более сложными, а их разрешение сделалось необходимым. Но, не требуя от книги Токвиля того, чего она не могла дать в силу своего времени, мы полагаем, что это обстоятельство не лишило ее актуальности. Признавая важность экономических вопросов, мы, вопреки взглядам, высказывавшимся многими писателями новейшего времени, не считаем, что вопросы политические должны быть отодвинуты на второй план. Факты истории всегда многопричинны, и если причины экономические в большинстве случаев составляют естественную основу исторических явлений, то окончательная форма, в которую они выливаются, дается взаимодействием факторов не только экономических, но и других, имеющих преимущественно интеллектуальный и моральный характер.

В заключение мы хотим рассказать о некоторых моментах биографии автора. Токвиль родился в 1805 году и был сыном графа де Токвиля и госпожи Розамбо, внучки Мальзерба, следовательно, принадлежал к аристократии и даже к легитимистам. До 1830 года он занимал незначительные судейские должности. Затем ему было дано поручение изучить в Америке устройство тюрьмы. Для этого Токвиль отправился в сопровождении своего друга де Бомона в Соединенные Штаты. Итогом этой поездки стала написанная ими совместно книга «О пенитенциарной системе в Соединенных Штатах и ее применении во Франции», вышедшая в 1832 году. В ней рассказывается о системе тюремного заключения, при котором узники никогда не видятся друг с другом и с посторонними людьми. Однако их обучают религии, чтению и ремеслу. Против этой системы впоследствии были высказаны весьма веские возражения, но в то время она все-таки представляла первую серьезную попытку к упорядочению тюремного дела и к улучшению положения заключенных. Помимо исследования о тюрьмах, путешествие Токвиля в Америку имело и другие, более важные результаты. Его интересовало, каким образом в Америке уживаются вместе два принципа: свободы и равенства, которые в теории находятся рядом, а на практике существуют отдельно во Франции. Для достижения этой цели он побывал в значительной части Соединенных Штатов, везде знакомясь с людьми самых разных взглядов, партий и общественного положения, и, вернувшись во Францию, результаты своих наблюдений и размышлений изложил в вышедшем в 1835 году двухтомном сочинении о демократии в Америке, к которому через пять лет присоединил еще третий том. Книга эта произвела большое впечатление во Франции и открыла Токвилю доступ в академию. В 1839 году он был избран членом Академии нравственных наук, а в 1841 году – в члены Французской академии. Во вступительной речи, говоря о своем предшественнике де Сессаке, ставленнике Наполеона, Токвиль дал строгую характеристику императорского режима с точки зрения того же вопроса о свободе и равенстве: «Революция стремилась к первой, учреждая конституционный порядок, и ко второму, устанавливая централизацию власти. Наполеон поставил свой гений только на службу равенству и в качестве представителя всего народа, избравшего его своим главой, уничтожил свободу. Он был велик, насколько человек может быть велик без добродетели».

Не довольствуясь теоретическим изучением вопросов политики, Токвиль пожелал применить свои идеи и на практике, заняв место в парламенте. Живя с рождения в своей провинции в отцовском поместье и будучи с детства знаком с местными жителями и любим ими, в 1839 году он был избран в палату, не принимая на себя никаких обязательств и должностей. Еще раньше Токвиль отказался от судейского звания. Ему необходимо было быть свободным, чтобы всецело посвятить себя развитию своих идей.

Выяснилось, как это часто бывает, что глубокий и всесторонний теоретический мыслитель не всегда мог выказать необходимые для практического деятеля качества. Беспристрастие и отсутствие одностороннего увлечения, составляющие непременные условия правильного теоретического мышления, на практике иногда могут привести к недостаточной энергии и нерешительности. В качестве депутата Токвиль во время министерства Гизо почти всегда находился в оппозиции. Он не был человеком партии и не поступался своими взглядами, а они тогда были не популярны. Он был противником централизации, видя в ней опасность для свободы, а общественное мнение того времени желало сохранить ту же централизацию, какая была при империи, придав ей лишь внешний вид свободы. Впрочем, и будучи в меньшинстве, Токвиль пользовался большим уважением всех партий, и палата давала ему самые серьезные поручения. В 1840 году он был докладчиком комиссии, подготовившей ликвидацию невольничества во французских колониях. События 1848 года не удивили его, поскольку он предвидел и даже предсказывал их, но они вызывали у него недоверие и опасение за будущее. Однако, будучи выбранным в учредительное собрание, Токвиль искренне готов был служить республике. Во время июльских дней, находясь на стороне правительства и признавая необходимость подавления народного восстания, он тем не менее подал голос против введения осадного положения. Токвиль был одним из членов комиссии для составления конституции, но не мог внести в нее своих идей.

В 1849 году он был избран в законодательное собрание, которое позднее сделало его своим вице-президентом. Вскоре президент республики пригласил Токвиля занять место министра иностранных дел. В этом звании ему пришлось иметь дело с римским вопросом. Рим был взят и папа восстановлен французскими войсками в своих правах и при молчаливом согласии Токвиля, рассчитывавшего, по-видимому, на то, что понтифик будет править на либеральных началах, провозглашенных им в 1847 году. Как известно, надежды эти не оправдались. Впрочем, Токвиль оставался в министерстве только четыре месяца. Понимая невозможность соглашения президента с палатой, он вышел в отставку, сохранив звание депутата. Время его деятельности с 1848 по 1850 год описано было им самим в очень интересных воспоминаниях[3]. В 1851 году ему был поручен доклад о пересмотре конституции. В нем он указал на опасность положения, вытекающую из того, что вследствие ошибок законодателей 1848 года управление Францией было ненормально и не удовлетворяло страну; но, будучи докладчиком комиссии, в которой мнения были разделены, он не высказал определенного заключения. Поскольку в палате не было получено требуемых двух третей голосов за пересмотр, то он, как известно, и был отвергнут. Затем произошли события 2 декабря 1851 года, после которых Токвиль навсегда удалился от государственной деятельности, снова занявшись своими историко-политическими исследованиями, результатом которых стало новое, может еще более важное произведение L’ancien régime et la révolution[4]. В коротком биографическом очерке сложно анализировать столь серьезное сочинение, поэтому мы ограничимся лишь указанием на его основную мысль, заключающуюся в том, что революция изменила старый строй, но в действительности это изменение было далеко не таким радикальным, как казалось, потому что касалось лишь того, чем нарушалось равенство, каковы были личные сословные и местные привилегии. Но уничтожение последних и введение одного для всех закона еще более усилило объединение всей общественной деятельности в правительстве и ослабило личную деятельность граждан, то есть вело к уменьшению свободы. Таким образом, и здесь главной задачей Токвиля был анализ того же вопроса об отношениях между равенством и свободой. К сожалению, это превосходно изложенное сочинение не могло быть завершено вследствие болезни и смерти автора. Оно останавливается именно в том пункте, когда старый порядок заканчивается. Токвиль умер в 1859 году, не дожив до пятидесяти трех лет. Лабулэ написал его некролог[5], которым мы преимущественно и пользовались при составлении этого биографического очерка.

## Часть первая

### Введение

В числе новых предметов, обративших на себя мое внимание во время пребывания в Соединенных Штатах, более всего поразило меня равенство общественных положений. Я без труда усмотрел, какое чрезвычайное влияние имеет этот первичный факт на ход общественной жизни. Он дает направление духу общества и известный характер законам, новые правила для управляющих и особые привычки для управляемых.

Вскоре я понял, что значение этого факта распространяется далеко за пределы политических обычаев и законов и что господство его проявляется с такой же силой в гражданском обществе, как и в управлении; он создает мнения, порождает чувства, устанавливает обычаи и вносит изменения и во все то, что не им произведено.

По мере изучения мной американского общества я все более убеждался, что равенство общественных положений есть та первопричина, из которой вытекают, по-видимому, все другие частные факты и которую я постоянно встречал перед собой, как центральный пункт, куда сводились мои наблюдения.

Тогда я мысленно обратился к нашему полушарию, и мне показалось, что я и в нем могу различить нечто аналогичное тому, что представлялось для меня в Новом Свете. Я заметил, что и здесь равенство общественных положений не достигает своего крайнего предела, как в Соединенных Штатах, но постоянно к нему приближается, и что та самая демократия, которая господствует в американских обществах, быстро, как мне кажется, движется к власти и в Европе.

С этой минуты я задумал написать книгу, которая предлагается читателю.

Великий демократический переворот совершается между нами; все его видят, но не все одинаково судят о нем. Одни видят в нем новость и, считая его случайностью, надеются еще остановить его, а другие признают его неотвратимым, потому что он кажется им фактом – самым древним и постоянным из известных в истории.

Переносясь на минуту к тому, чем была Франция семьсот лет назад, я нахожу ее разделенной между немногими семьями, которые владеют землей и управляют жителями; право передается от поколения к поколению вместе с наследством; люди могут воздействовать друг на друга только одним способом – силой; для власти можно усмотреть лишь одно происхождение – обладание собственностью.

Но вот устанавливается и скоро распространяется политическое могущество духовенства. Оно открывает свои двери для всех богатых и бедных, для лиц из правящего класса и из простого народа. Посредством церкви равенство начинает проникать в правительственную среду, и тот, кто в качестве крепостного всегда влачил бы жалкое существование, в качестве священника занимал место наряду с членами благородного сословия, а часто садился и выше королей.

По мере того как общество делается более цивилизованным и устойчивым, отношения между людьми становятся сложнее и многообразнее. Сильнее ощущается потребность в гражданских законах. Тогда появляются законоведы; они выходят из темных помещений судов, из пыльных убежищ канцелярий и заседают при дворе государей, рядом с феодальными баронами, одетыми в горностаевые мантии и железные латы.

Короли разоряются на обширных предприятиях; дворянство истощает себя частными войнами; простолюдины обогащаются торговлей. В государственных делах начинает чувствоваться значение денег. Денежные обороты являются новым источником для власти – и финансисты становятся политической силой, их презирают, но к ним прислушиваются.

Постепенно распространяется просвещение, пробуждается вкус к литературе и искусствам, и тогда ум становится одним из элементов успеха; наука является средством управления, умственные способности делаются общественной силой; образованные люди входят в сферу социальной деятельности.

Однако по мере открытия новых путей для достижения власти ценность преимуществ, даваемых рождением, снижается. В XI веке дворянское звание было выше всякой цены, в XIII веке его уже можно купить; первое возведение в дворянское звание было в 1270 году, и равенство стало проникать в управление через аристократию.

В течение семисот лет порой случалось, что в видах борьбы против королевской власти или лишения могущества своих соперников дворяне предоставляли политическую силу народу.

Еще чаще бывало, что короли позволяли низшим классам государства участвовать в управлении, желая унизить аристократию.

Во Франции короли являлись самыми деятельными уравнителями. Когда они были властолюбивы и сильны, то они старались поднять народ на один уровень с дворянством; когда же они были умеренны и слабы, то допускали, что народ становился выше их самих. Одни помогали демократии своими талантами, другие – своими пороками. Людовик XI и Людовик XIV постарались уравнять все, что было ниже трона, а Людовик XV и сам со своим двором снизошел наконец во прах.

Как только граждане стали владеть землей в другом праве, кроме феодальной зависимости, и как только движимое богатство начало признаваться и получило возможность иметь влияние и давать власть, так ни одно открытие в искусстве, ни одно усовершенствование в области промышленности не делалось без того, чтобы этим не создавались как бы новые элементы человеческого равенства. С этого момента все вновь открываемые способы, все нарождающиеся потребности, все желания, требующие удовлетворения, представляют собой поступательные шаги к общему уравнению. Вкус к роскоши, страсть к войне, господство моды, все как самые поверхностные, так и самые глубокие страсти человеческого сердца, словно сговорившись, стремятся к обеднению богатых и к обогащению бедных.

С того времени, как умственный труд сделался источником силы и богатства, следовало смотреть на каждое научное усовершенствование, каждую новую идею как на зачаток силы, предоставленный народу. Поэзия, красноречие, память, изящество ума, огонь воображения, глубина мысли – все эти дары, распределенные небом случайно, шли на пользу демократии, и даже тогда, когда ими обладали противники, они все же служили ее целям, выдвигая вперед естественное величие человека. Таким образом, завоевания демократии распространялись вместе с цивилизацией и просвещением, и литература сделалась открытым для всех арсеналом, в котором слабые и бедные постоянно искали себе оружие.

В истории нельзя найти ни одного значительного события, которое бы в последние семьсот лет не способствовало успехам равенства.

Крестовые походы и войны с англичанами ведут к уменьшению числа дворян и к разделу их земель; учреждение общин вводит демократическую свободу в среду феодальной монархии; изобретение огнестрельного оружия уравнивает крестьянина и дворянина на поле битвы; книгопечатание дает равные средства для их ума; почта приносит свет на порог хижины бедняка, как и к дверям дворца; протестантизм утверждает, что все люди равно способны найти дорогу к небу. Вновь открытая Америка представляет тысячи новых путей для достижения успеха и дает в руки неизвестных авантюристов богатство и власть.

Если начиная с XI века вы будете всматриваться в то, что происходит во Франции в течение пятидесятилетних периодов, то в конце каждого из них непременно увидите, что в состоянии общества произошел двойной переворот: дворянин понизился на общественной лестнице, а простолюдин возвысился на ней; один сходит вниз, другой идет кверху. Каждое полстолетие сближает их, и скоро они будут соприкасаться.

И так не только во Франции. Куда бы ни обратили наш взгляд, всюду мы видим такую же революцию, простирающуюся на весь христианский мир.

Различные обстоятельства, случавшиеся в жизни народов, обращались на пользу демократии; разные люди помогали ей своими усилиями: как те, которые способствовали ее успехам, так и те, кто вовсе не думал ей содействовать; как те, которые боролись за нее, так даже и те, кто заявлял себя ее врагом, – все, беспорядочно перемешиваясь, работали сообща, одни против своего желания, другие бессознательно, как слепые орудия в руках Бога.

Таким образом, постепенное развитие общественного равенства есть факт провиденциальный и имеет все главнейшие признаки такового: оно существует во всем мире, постоянно и с каждым днем все более ускользает из-под власти человека, и все события, как и люди, служат этому развитию.

Разумно ли будет предполагать, что социальное движение, идущее столь издалека, может быть приостановлено усилиями одного поколения? Можно ли думать, что, разрушив феодальный строй и свергнув королей, демократия отступит перед буржуазией и богатым классом? Остановится ли она теперь, когда она сделалась столь сильной, а ее противники слабыми?

Куда же мы идем? Никто не в состоянии этого сказать, потому что мы уже не имеем оснований для сравнения. Общественное равенство между христианами в настоящее время больше, чем оно было когда-то, в какой-либо стране; таким образом, величина того, что уже сделано, не позволяет предвидеть того, что может быть еще сделано позднее.

Книга была написана под впечатлением своего рода религиозного ужаса, возникшего в душе автора от вида этой неудержимой революции, идущей в течение стольких веков через все препятствия, которая и теперь двигается вперед среди производимого ею разрушения.

Нет необходимости слышать голос самого Бога, чтобы видеть несомненные признаки Его воли; для этого достаточно наблюдать привычный ход природы и постоянное направление событий; и не слыша голоса Творца, я знаю, что светила движутся в пространстве по орбитам, начертанным Его перстом.

Если бы долгие наблюдения и искренние размышления привели людей нашего времени к сознанию того, что постепенное и прогрессивное развитие равенства составляет как прошедшее, так и будущее их истории, то одно это открытие дало бы этому развитию священный характер воли Высшего Владыки. Желание удержать демократию представилось бы тогда борьбой против самого Бога, и народам оставалось бы только смириться с социальным положением, созданным для них Провидением.

В настоящее время христианские народы являют собой, как мне кажется, страшное зрелище: несущее их движение уже достаточно сильно для того, чтобы его можно было приостановить, и еще не настолько быстро, чтобы им нельзя было управлять. Судьба людей находится в их руках, но скоро она уйдет от них.

Дать образование демократии, оживить, если возможно, ее верования, очистить нравы, упорядочить ее движения, заменить постепенно ее неопытность в делах знанием, ее слепые инстинкты – пониманием ее действительных интересов; применить ее управление соответственно условиям места и времени, поменять его сообразно с обстоятельствами и характерами людей – такова в наше время главная обязанность тех, кто дает направление обществу.

Совершенно новому обществу нужна и новая политическая наука.

Но об этом-то мы вовсе и не думаем. Находясь посреди стремительной реки, мы упрямо направляем наш взор на какие-нибудь останки, еще видные на берегу, в то время как течение увлекает нас и несет к пропасти.

Ни у одного из европейских народов описанная мной великая социальная революция не сделала таких быстрых успехов, как у нас, но движение ее часто имело случайный характер.

Никогда главы государства не думали о том, чтобы подготовить к ней что-нибудь заранее; она делалась вопреки им или помимо их. Наиболее могущественные, интеллигентные и нравственные классы народа не старались овладеть движением, чтобы направить его. Демократия, следовательно, была предоставлена своим диким инстинктам; она выросла, как те дети, лишенные родительской заботы, которые сами собой воспитываются на улицах наших городов и знают из общественной жизни только ее пороки и слабости. Казалось, еще никто не знал о ее существовании, когда она неожиданно захватила власть. Тогда все рабски подчинились ее малейшим желаниям; перед ней преклонялись как перед образом силы; и когда наконец она была ослаблена собственными излишествами, то законодатели задались безрассудной целью уничтожить ее, вместо того чтобы постараться научить ее и исправить, и, не желая обучить ее управлению, думали лишь о том, чтобы удалить ее от него.

Результатом этого было то, что демократическая революция произошла в составе общества, а между тем ни в законах, ни в понятиях, ни в нравах и обычаях не возникло перемены, необходимой для того, чтобы сделать эту революцию полезной. Таким образом, у нас есть демократия, но без того, что могло бы ослабить ее пороки и выдвинуть вперед ее естественные преимущества; поэтому, уже видя причиняемое ею зло, мы не знакомы еще с тем добром, какое она нам может дать.

Когда королевская власть, опираясь на аристократию, мирно управляла европейскими народами, в то время общество, при всем своем жалком состоянии, пользовалось многими видами счастья, которые в наше время трудно представить и оценить.

Могущество нескольких подданных воздвигало непреодолимые преграды тирании государя, и короли, сознавая, что в глазах толпы они облечены почти божественными свойствами, в самом возбуждаемом ими почтении черпали решимость не злоупотреблять своей властью.

Находясь на бесконечном расстоянии от народа, члены благородного сословия относились, однако, к нему с тем благосклонным и спокойным участием, с каким пастырь обращается к своему стаду, и, не считая бедняка себе равным, они заботились о его судьбе, как о вкладе, переданном им на хранение Провидением.

Не имея никакого понятия о другом общественном строе, кроме существующего, не воображая когда-нибудь сравняться со своими господами, народ принимал их благодеяния и не рассуждал об их правах. Он любил их, когда они были великодушны и справедливы, и без труда, без унижения подчинялся их суровым требованиям, глядя на них как на бедствие, посылаемое Богом; кроме того, нравы и обычаи установили пределы для тирании и основали своего рода право в среде, где господствовала сила.

Когда дворянин не имел и мысли, чтобы кто-нибудь хотел у него отнять его привилегии, признаваемые им законными, а крепостной смотрел на собственное низкое положение как на следствие неизменного природного порядка, то ясно, что между этими двумя классами, участь которых была столь различна, могло установиться взаимное доброжелательство. В обществе существовало тогда неравенство, разные недостатки и бедствия, но в душе людей не было унижения.

Ни пользование властью и ни привычка к повиновению развращают людей, а употребление такой силы, которую они признают незаконной, и повиновение такой власти, на какую они смотрят как на произвол и угнетение.

С одной стороны, было богатство, сила, свободное время, а вместе с тем стремление к роскоши, утонченность вкуса, умственные наслаждения, поклонение искусству.

С другой – труд, грубость и невежество.

Но в среде этой грубой и невежественной толпы встречались страсти, великодушные чувства, искренние верования и первобытные добродетели.

Организованный таким образом общественный строй мог обладать прочностью, силой и особенно славой.

Но вот ряды смешиваются, установленные между людьми преграды падают, земельные владения делятся, власть распределяется, просвещение распространяется, умственное развитие уравнивается, строй общества становится демократическим и наконец господство демократии мирно устанавливается в учреждениях и нравах.

При подобных условиях можно бы представить такое общество, все члены которого, смотря на закон как на свое творение, будут любить его и без труда подчиняться ему, общество, где власть правительства будет уважаться в силу ее необходимости, а не божественности, где любовь, обращенная к главе государства, будет иметь характер не страсти, а рассудительного и спокойного чувства. Поскольку все будут обладать правами и будут уверены в сохранении за ними их прав, то между классами должно установиться взаимное доверие и определенная взаимная снисходительность, далекая как от гордости, так и от уничижения.

Осознав правильно свои интересы, народ понял бы, что для пользования благами общества необходимо подчиниться налагаемым им обязанностям. Свободная ассоциация граждан тогда могла бы заменить собой личное могущество благородного класса, и государство было бы защищено и от тирании, и от своеволия.

В демократическом государстве, устроенном таким образом, общество не останется неподвижным; но движения социального организма могут в нем сделаться правильными и прогрессивными. Если в нем окажется меньше блеска, чем в среде аристократии, то в нем будет меньше недостатков и страданий, в нем будет меньше крайностей относительно пользования благами и более равное общее благосостояние; науки не будут стоять так высоко, но и невежество станет встречаться реже; чувства будут менее энергичны и привычки мягче, в нем заметно будет больше пороков и меньше преступлений.

За недостатком энтузиазма и горячности в верованиях граждане будут иногда приносить большие жертвы ради просвещения и приобретения опыта; каждый человек, будучи одинаково слабым, будет чувствовать одинаковую потребность в себе подобных, и зная, что может оказывать им содействие, он легко убедится в том, что для него личная выгода совпадает с пользой общественной.

Нация будет иметь менее блеска, менее славы, может, и менее силы; но большинство ее граждан будет иметь более счастливую участь, и народ в ней станет вести себя спокойно не потому, чтобы он отчаялся в возможности для себя лучшего, но потому что чувствует себя нормально.

Если бы в подобном порядке вещей не все было хорошо и полезно, то общество по крайней мере восприняло бы из него все то, что в нем было бы хорошего и полезного, и люди, отказавшись навсегда от общественных преимуществ, даваемых аристократией, взяли бы от демократии все то хорошее, что она могла им доставить.

Но мы, отказавшись от общественного устройства наших предков, бросив в беспорядке позади себя их учреждения, идеи и нравы, что получили вместо них?

Обаяние королевской власти исчезло, не будучи заменено величием закона; в наше время народ презирает власть, но боится ее, и страхом можно от него взять больше, чем в прежнее время давалось уважению и любви.

Я вижу, что мы уничтожили личности, которые могли, каждая в отдельности, бороться с тиранией; но я замечаю, что государство одно наследует все прерогативы, отнятые у семейных союзов, корпораций и отдельных лиц; таким образом, сила небольшого числа граждан, имевшая порой притеснительный, но часто и охранительный характер, заменилась слабостью всех.

Раздробление имущества уменьшило расстояние, отделявшее бедного от богатого; но, сделавшись ближе друг к другу, они как будто нашли новые основания для взаимной ненависти и, бросая один на другого взгляды, полные страха и зависти, отталкивают друг друга от власти; для одного, как и для другого, не существует понятия о праве, и сила представляется им обоим как единственное основание для настоящего положения и единственная гарантия для будущего.

Бедный человек сохранил большую часть предрассудков своих отцов, но без их верований, их невежество без их добродетелей; за правило для своих действий он принял учение о выгоде, не зная его научных оснований, и эгоизм его остается столь же мало просвещенным, как в прежнее время его преданность.

Общество спокойно не потому, что оно сознает свою силу и благосостояние. Наоборот, оно считает себя слабым и немощным; оно боится умереть, сделав усилие; каждый чувствует, что ему плохо, но ни у кого нет необходимого мужества и энергии, чтобы искать лучшего. Люди имеют желания, сожаления, печали и радости, не приводящие ни к чему видимому и прочному, подобно старческим страстям, результатом которых является лишь бессилие.

Таким образом, мы отвергли то, что в прежнем порядке могло быть хорошего, и не приобрели того полезного, что мог доставить новый порядок; мы уничтожили аристократическое общество и, оставаясь самодовольно на развалинах старинного здания, как будто хотим поселиться в них навсегда.

То, что происходит в интеллектуальном мире, не менее прискорбно.

Стесненная в своем поступательном движении и предоставленная беспорядочным страстям, французская демократия опрокинула все попадавшееся ей на пути, пошатнув то, что не удалось уничтожить. Она не захватывала общество постепенно, чтобы мирно утвердить в нем свое господство, она все время двигалась вперед, посреди беспорядка и волнения битвы. Под влиянием оживления, производимого горячностью борьбы, побуждаемые мнениями и крайностями противников, все выходят из естественных границ своих представлений, и каждый теряет из виду предмет собственных стремлений и говорит языком, не соответствующим его действительным чувствам и скрытым инстинктам.

Из этого возникает та странная сумятица, свидетелями которой мы поневоле становимся.

Я напрасно ищу в своих воспоминаниях; я не нахожу ничего более достойного горя и жалости, как то, что происходит перед нашими глазами; по-моему, в наше время разорвана естественная связь, соединяющая мнения со склонностями и действия с верованиями; симпатия между чувствами и идеями людей, похоже, оказывается уничтоженной, и можно сказать, что все законы моральной аналогии подверглись отмене.

Среди нас еще встречаются ревностные христиане, религиозная душа которых любит питаться истинами иной жизни; такие люди, конечно, воспламеняются на пользу человеческой свободы, которая есть источник всякого морального величия. Христианство, сделавшее всех людей равными перед Богом, не будет возражать, чтобы все граждане стали равными перед законом. Но по стечению странных обстоятельств религия в настоящий период находится в среде тех властных сил, которые демократия стремится сокрушить, а потому ей часто приходится отталкивать равенство, какому она сочувствует, и проклинать свободу, как своего противника, хотя, подав ей руку, она могла бы освятить ее усилия.

Рядом с религиозными людьми я нахожу других, их взоры обращены более к земле, чем к небу. Будучи сторонниками свободы не только потому, что они видят в ней начало более благородных добродетелей, но особенно потому, что они признают ее источником большего благосостояния, они искренно желают упрочить ее господство, чтобы все люди пользовались ее благодеяниями. Я понимаю, что такие люди поспешат призвать к себе на помощь религию, поскольку они должны знать, что нельзя установить царство свободы без господства нравственности, ни добрых нравов без верований; но они видят религию в рядах своих противников и этого довольно для них; одни из них нападают на нее, а другие не смеют защищать ее.

Прошлые века были свидетелями того, как низкие и продажные души превозносили рабство, тогда как люди с независимым умом и великодушным сердцем безнадежно боролись за спасение человеческой свободы. Но в наше время часто встречаются люди по природе своей благородные и с чувством собственного достоинства, мнения которых находятся в противоположности с их склонностями и которые восхваляют дух рабства и уничижения, не испытанных никогда ими самими. Есть, напротив, другие, они говорят о свободе, словно могут понимать ее святость и величие. Они громко требуют для человечества тех прав, какие они сами никогда не уважали.

Я знаю добродетельных людей, которым их чистая нравственность, спокойные привычки, богатство и образованность естественным образом дают место во главе окружающего их народонаселения. Искренно любя свое отечество, они готовы для него на значительные жертвы, однако цивилизация часто видит в них своих противников; они смешивают ее злоупотребления с ее благодеяниями и в их уме понятие зла неразрывно связано со всяким новшеством.

Рядом с ними я вижу тех, кто во имя прогресса, стараясь материализовать человека, хочет отыскать полезное, не заботясь о справедливом, найти науку, далекую от верований, и благосостояние, не связанное с добродетелью. Эти называют себя борцами за новейшую цивилизацию и дерзко становятся во главе ее, захватывая не по праву место, которое им уступают, но какое они недостойны занимать.

Где же мы находимся?

Религиозные люди ведут борьбу со свободой, а друзья свободы нападают на религию; благородные и великодушные умы прославляют рабство, а низкие и рабские души восхваляют независимость; честные и просвещенные граждане являются врагами всякого прогресса, тогда как люди, не имеющие ни патриотизма, ни нравственности, становятся апостолами цивилизации и просвещения.

Неужели же все века были похожи на наш? Неужели человек всегда имел перед собой, как и в наше время, мир, в котором нет никакой связи, где добродетель бывает без гения, гений без чести, где любовь к порядку смешивается со склонностью к тирании и священный культ свободы – с презрением к законности, где совесть лишь бросает сомнительный свет на человеческие дела, где нет более ничего, что признавалось бы запрещенным или дозволенным, честным или постыдным, верным или ложным?

Могу ли я думать, что Творец для того создал человека, чтобы он бился постоянно посреди окружающих его умственных бедствий? Я не могу в это верить. Бог предназначает европейским обществам более определенную и спокойную будущность. Мне неизвестны Его предначертания, но я не перестану верить в них оттого, что я не могу их постичь, и предпочту скорее сомневаться в своем понимании, чем в Его справедливости.

Существует страна, где та великая социальная революция, о какой я говорю, уже почти достигла своего естественного предела; она произошла там просто и спокойно, или, лучше сказать, страна эта пользуется результатами той же демократической революции, которая происходит и у нас, не испытав самой революции.

Эмигранты, поселившиеся в Америке в начале ХVII века, высвободили принцип демократии от всех других, с которыми он должен был бороться в среде старинных европейских обществ, и пересадили его в чистом виде на берега Нового Света. Там он мог свободно расти и, видоизменяясь вместе с нравами, получить спокойное развитие в законодательстве.

Мне кажется несомненным, что рано или поздно мы, подобно американцам, придем почти к полному общественному равенству. Я не заключаю из этого, что мы когда-нибудь обязательно выведем из такого общественного строя те же политические следствия, которые вывели из него американцы. Я далек от мысли, что они нашли единственную форму правления, которую может установить для себя демократия. Но достаточно того, чтобы в обеих странах существовала одна и та же производящая причина для законов и нравов, чтобы знание того, что она произвела в каждой стране, представляло бы для нас величайший интерес.

Я исследовал Америку не из одного лишь любопытства, которое, впрочем, было бы понятно; я желал найти в ней подсказки, которыми мы могли бы воспользоваться. Ошибочно было бы думать, что я хотел написать похвальные слова; всякий, прочитавший эту книгу, убедится в том, что не таково было мое намерение; я не имел в виду и выставлять преимущества той или иной формы правления вообще, потому что принадлежу к числу тех, кто полагает, что в законах нет совершенства. Я даже не берусь судить о том, полезна или вредна для человечества общественная революция, ход которой я считаю неудержимым; я признал эту революцию, как факт, и из народов, в среде которых она происходила, я выбрал такой, у какого она достигла наиболее полного и спокойного развития, в тех видах, чтобы ясно различить ее естественные последствия и, если возможно, отыскать средства для того, чтобы сделать ее полезной людям. Сознаюсь, что в Америке я видел больше, чем только Америку; я искал в ней образ самой демократии, с ее склонностями, характером, предрассудками и страстями. Я хотел познакомиться с демократией хотя бы для того, чтобы узнать по крайней мере, должны ли мы на нее надеяться или бояться ее.

Поэтому в первой части этого сочинения я желал указать то направление, которое демократия, предоставленная в Америке собственным склонностям и почти без всякого стеснения повинующаяся своим инстинктам, естественно дает законам тот путь, по которому заставляет идти правительство, и вообще силу, проявляемую ею в общественной деятельности. Я хотел выяснить, какое получалось от нее добро и зло. Исследовал, какие предосторожности употреблялись и упускались из виду американцами, чтобы управлять демократией, и я поставил себе задачей определить те причины, которые давали ей возможность править обществом.

Во второй части я намеревался оценить то влияние, которое общественное равенство и демократическое управление оказывает на гражданское общество, на обычаи, понятия и нравы; но я начинаю чувствовать в себе меньше желания к исполнению данной задачи. Прежде чем я буду в состоянии выполнить свое предположение, труд мой уже сделается почти бесполезен. Другой автор скоро должен изобразить перед читателями главнейшие черты американского характера и, скрыв под легким покровом серьезность своих картин, придать истине ту прелесть, которой я не мог бы ее украсить[6].

Не знаю, удалось ли мне передать все то, что я видел в Америке, но я уверен в том, что таково было мое искреннее намерение и что только невольно я мог уступить желанию приложить факты к идеям, вместо того чтобы подчинить идеи фактам.

Когда какой-нибудь пункт мог быть установлен с помощью письменных документов, то я старался пользоваться оригинальным текстом или сочинениями самыми достоверными и пользующимися наибольшим уважением[7]. Я указывал свои источники в примечаниях, так что каждый может проверить их. Когда речь шла о мнениях, политических обычаях или о наблюдении нравов, я обращался за советом к самым просвещенным людям. Если вопрос был важный или сомнительный, я не довольствовался одним свидетельством, но делал вывод на основании совокупности всех показаний.

Необходимо, чтобы читатель поверил мне на слово. Я бы мог в подтверждение сказанного мной привести авторитетные имена, известные ему или по крайней мере достойные быть известными, но я этого не делаю. Иностранец узнает часто в доме своего хозяина такие важные истины, которые последний, не исключено, не сообщил бы и другу; с иностранцем вознаграждают себя за вынужденное молчание; его нескромности не боятся, потому что он остается не надолго. Каждое из полученных мной сообщений было тотчас же записано, но они останутся в моем портфеле. Лучше я наврежу своему рассказу, чем присоединю свое имя к списку путешественников, уплачивающих неудовольствиями и затруднениями за полученное ими великодушное гостеприимство.

Я знаю, что несмотря на мои старания ничего не будет легче, как критиковать эту книгу, если только кто-нибудь займется этим.

Те, кто внимательно в нее всмотрится, найдут, полагаю, во всем сочинении одну основную мысль, которая связывает, так сказать, все ее части. Но разнообразие предметов, о которых мне пришлось говорить, так велико, что желающий без труда может противопоставить отдельный факт совокупности приводимых мной фактов, или мысль – общности идей. Я бы поэтому желал, чтобы мне оказано было то снисхождение, что меня читали бы в том же духе, который давал направление моему труду, и судили бы о книге по оставляемому ею общему впечатлению, так же как и я делал свои заключения не на основании одной причины, а всей массы причин.

Не следует также забывать, что автор, желающий, чтобы его поняли, бывает вынужден доводить каждую свою мысль до всех ее теоретических последствий и часто до пределов ложного и неисполнимого; так как если порой и бывает необходимо уклониться от правил логики в практической деятельности, то этого нельзя сделать в словесном рассуждении, и человек встречает почти столько же трудностей, желая быть непоследовательным в словах, как и в том случае, когда он старается быть последовательным на деле.

В заключение укажу на то, что значительной частью читателей будет признано за существенный недостаток этого труда. Эта книга стоит несколько особняком; писав ее, я не имел в виду ни служить какой-либо партии, ни бороться с ней; я отнюдь не стремился стать на особую точку зрения, но только хотел видеть дальше, чем видят партии, и в то время, как они заботятся о завтрашнем дне, я желал порассуждать о более отдаленном будущем.

### Глава I. Внешние формы Северной Америки

Северная Америка разделена на две обширные области, из которых одна спускается по направлению к полюсу, а другая к экватору. Долина Миссисипи. Следы геологических переворотов. Берега Атлантического океана, где были основаны английские колонии. Различие между Северной и Южной Америкой во время ее открытия. Леса Северной Америки. Травяные степи. Бродячие туземные племена. Их внешний вид, нрав, язык. Следы неизвестного народа

В своей внешней фигуре Северная Америка представляет общие черты, которые легко отличить с первого взгляда.

Разделение суши и вод, гор и долин в ней следует правильному порядку. Простое и величественное расположение замечается в ней, несмотря на смешение отдельных предметов и чрезвычайное разнообразие картин.

Две широкие области делят ее между собой почти пополам.

Одна из них имеет своими пределами на севере Северный полюс, на востоке и западе два больших океана, затем она направляется к югу, образуя треугольник, которого неправильно очерченные стороны сходятся ниже Канадских озер.

Вторая часть начинается там, где заканчивается первая, и распространяется на всю остальную поверхность материка.

Первая имеет легкий склон к полюсу, вторая – к экватору.

Местность, входящая в состав первой области, понижается к северу таким незаметным уклоном, что, можно сказать, образует почти совершенную плоскость. Внутри границ этой громадной площади нет ни высоких гор, ни глубоких долин.

Воды струятся по ней как бы по случайным направлениям; реки переплетаются, соединяются, разделяются, опять встречаются, теряются во множестве болот, постоянно скрываясь в образованном ими влажном лабиринте, и лишь после бесчисленных поворотов доходят до полярного моря. Большие озера, заканчивающие эту первую область, не заключены, как большая часть озер Старого Света, в рамку из скал и холмов. Берега их плоски, и только на несколько футов возвышаются над уровнем воды. Таким образом, каждое из них представляет как бы обширную чашу, наполненную до краев; малейшие изменения в структуре земного шара заставили бы их воды излиться или в сторону полюса, или к тропическим морям.

Вторая часть представляет больше неровностей и лучше подготовлена к тому, чтобы сделаться постоянным жилищем человека; две длинных горных цепи тянутся по ней во всю ее длину: одна, называемая Аллеганами, идет вдоль берега Атлантического океана, другая направляется параллельно берегу Южного моря.

Пространство, заключенное между этими горными цепями, занимает 228843 квадратных льё (3987102 кв. версты)[8]. Следовательно, его поверхность приблизительно в шесть раз больше Франции[9].

Однако эта обширная территория образует только одну долину, которая, спускаясь от округленной вершины Аллеганов, снова возвышается, не встречая преград, до вершин Скалистых гор.

В глубине долины протекает гигантская река; к ней со всех сторон стремятся воды, бегущие с гор.

Некогда французы назвали ее рекой Святого Людовика (Saint-Louis) в память о покинутом отечестве, а индейцы на своем высокопарном языке назвали ее Отцом Вод, или Миссисипи.

Миссисипи берет свое начало на границе двух великих поясов, о которых я уже говорил, около высшей точки, разделяющей их плоской возвышенности.

Возле ее истока вытекает также другая река[10], она изливается в полярное море. Сама Миссисипи сначала как бы не решается, по какому пути ей двигаться, много раз она поворачивает обратно и, только уменьшив силу своего течения переходом через озера и болота, наконец медленно направляет свой путь на юг.

Она тихо течет в глинистом русле, вырытом для нее природой, вздуваясь иногда от грозовых ливней, и орошает более 1000 льё[11].

На шестистах льё[12], выше своего устья, Миссисипи имеет уже среднюю глубину в 15 футов, и суда в 300 тонн могут ходить по ней на расстоянии около двухсот льё.

Пятьдесят семь больших судоходных рек несут в нее свои воды. В числе притоков Миссисипи есть одна река в 1300 льё длины[13], одна в 900[14], одна в 600[15], одна в 500[16], четыре в двести[17], не говоря уже о бесчисленном множестве ручьев, отовсюду бегущих, чтобы исчезнуть в ее лоне.

Долина, орошенная Миссисипи, словно создана исключительно для нее; от нее зависит там добро и зло; она есть как бы ее божество. Вблизи реки природа проявляет неисчерпаемое плодородие; по мере удаления от ее берегов растительные силы истощаются, почва оскудевает, все чахнет или умирает. Нигде великие потрясения земной коры не оставили следов столь очевидных, как в долине Миссисипи. Весь вид страны указывает на деятельность в ней вод. Как бесплодие, так и плодородие ее произведены их действием. Воды первобытного океана отложили в глубине долины громадные слои растительной земли, для нивелирования которых они имели достаточно времени. На правом берегу реки встречаются обширнейшие равнины, ровные как поверхность поля, по которому земледелец прошел с катком. Напротив, по мере приближения к горам почва становится все более неровной и бесплодной; верхний слой почвы там, так сказать, продырявлен в тысяче местах и первобытные горные породы показываются то тут, то там, как кости скелета, мускулы и мягкие части которого уничтожены временем. Гранитный песок и неправильные каменные обломки покрывают поверхность земли; немногие растения с трудом пробиваются своими ростками сквозь эти препятствия; местность имеет вид как бы плодородного поля, покрытого обломками обширного здания. В самом деле, анализируя этот песок и камни, легко заметить совершенную аналогию их состава с составом бесплодных и изломанных вершин Скалистых гор. Снеся землю в глубину долины, воды, конечно, увлекли туда же и часть основной горной породы; они катили обломки ее вдоль ближайших склонов и, раздробив их одни об другие, усеяли подошву гор этими обломками, оторванными от их вершин (А).

Долина Миссисипи – великолепнейшее место, когда-либо уготованное Богом для жилища человека; а между тем можно сказать, что она представляет собой еще только обширную пустыню.

На восточном склоне Аллеганских гор, между ними и Атлантическим океаном, простирается длинная полоса, покрытая обломками скал и песком, которые как бы оставлены удалившимся морем; эта территория имеет только 48 льё ширины (200 верст[18]) но в ней считается около 390 льё длины (1628 верст[19]). В этой части американского материка почва с трудом поддается культурной обработке. Растительность в ней слабая и однообразная.

На этом негостеприимном берегу сосредоточились прежде всего усилия человеческой промышленной деятельности. На этой бесплодной полосе земли родились и выросли английские колонии, из которых должны были позднее образоваться Американские Соединенные Штаты. И поныне эта местность представляет собой центр деятельной силы, тогда как позади нее почти втайне группируются настоящие элементы великого народа, которому, без сомнения, принадлежит будущее материка.

Когда европейцы высадились на берегах сначала Антильских островов, а потом Южной Америки, они сочли себя перенесенными в сказочные страны, воспетые поэтами. Море светилось тропическим блеском, необыкновенная прозрачность его вод в первый раз открывала глазам пловцов глубину бездны[20]. Повсюду виднелись маленькие, благоухающие острова, будто корзины с цветами, плавающие по спокойной поверхности океана. Все, что в этой очарованной местности представлялось взорам, казалось приготовленным для нужд человека и рассчитанным на его удовольствие. Большая часть деревьев была покрыта питательными плодами, и даже наименее полезные человеку услаждали его взгляд блеском и разнообразием своих красок. В рощах из душистых лимонных деревьев, диких фиговых деревьев, круглолистных мирт, акаций и олеандров, переплетенных цветущими лианами, множество неизвестных в Европе птиц сверкали своими пурпурными и лазуревыми крыльями и присоединяли концерт своих голосов к общей гармонии природы, полной движения и жизни (В).

Под этим блестящим покровом скрывалась смерть, но тогда ее не было видно, и, кроме того, в воздухе и условиях этих мест было какое-то неведомое, обессиливающее действие, которое привязывало человека к настоящему и делало его беззаботным относительно будущего.

Северная Америка представилась в другом виде: все в ней было строго, серьезно, торжественно; можно было сказать, что она создана, чтобы стать сферой разума, так же как другая – областью чувств.

Бурный и пасмурный океан окружал ее берега; гранитные утесы или песчаные, плоские прибрежья опоясывали ее; леса, покрывавшие берега, отличались листвой темной и меланхолической; в них росли сосны, лиственницы, дуб, дикая олива и лавр.

За этой первой опушкой начинались тенистые срединные леса, в которых перемешивались самые большие деревья обоих полушарий: явор, катальпа, сахарный клен и виргинский тополь сплетали свои ветви с ветвями дубов, буков и лип.

И здесь, как и в лесах, подчиненных владению человека, смерть поражала безостановочно, но никто не заботился об уборке мертвых останков, поэтому они нагромождались одни на другие; времени не хватало, чтобы превратить их в прах и подготовить новые места. Но и посреди этих останков дело воспроизведения продолжалось безостановочно; ползучие растения и травы пробивались сквозь препятствия; они извивались около упавших деревьев, забирались в их пыль, приподнимали и разрывали еще покрывавшую их увядшую кору и пробивали дорогу своим молодым росткам. Таким образом смерть здесь как бы помогала жизни. Та и другая были вместе и стремились к тому, чтобы перемешать и соединить свои действия.

В недрах этих лесов царила глубокая темнота; тысячи ручьев, течение которых еще не было направляемо человеческим искусством, поддерживали в них всегдашнюю сырость; изредка лишь можно было в них видеть какие-нибудь цветы, или дикие плоды, или заметить птиц.

Падение дерева, свалившегося от старости, шум речного водопада, мычание буйволов и свист ветра нарушали безмолвие природы.

К востоку от великой реки леса частично исчезали, вместо них расстилались безграничные травяные степи. Природа ли в своем бесконечном разнообразии отказала этим плодородным пространствам в семенах деревьев, или же покрывавший их лес был когда-то истреблен рукой человека? Ответа на это не могли дать ни легенды, ни научные исследования.

Эти обширные пустыни не были, однако, совершенно лишены присутствия человека; несколько племен в течение веков бродили в тени лесов или по степным лугам. От устья реки Святого Лаврентия до дельты Миссисипи и от Атлантического океана до Южного моря эти дикари представляли признаки сходства, доказывавшие общность их происхождения. Но они отличались от всех известных рас[21]. Они не были ни белые, как европейцы, ни желтые, как большинство жителей Азии, ни черные, как негры. Кожа их была красноватая, волосы длинные и блестящие, губы тонкие и скулы очень выдающиеся. Наречия, на которых говорили дикие племена Америки, различались одно от другого словами, но все они были подчинены одним грамматическим правилам. Эти правила во многих пунктах отличались от тех, которые, как до того времени представлялось, управляли образованием человеческого языка.

Язык американцев казался продуктом новых комбинаций; он доказывал присутствие у его изобретателей таких усилий ума, к каким нынешний индеец, по-видимому, мало способен (С).

Общественное устройство этих народов также во многих отношениях отличалось от того, какое существовало в Старом Свете. Казалось, они свободно размножались среди своих пустынь, не соприкасаясь с расами более цивилизованными, чем они сами. Поэтому между ними не встречалось тех сомнительных и бессвязных понятий о добре и зле и той глубокой испорченности, которая обыкновенно примешивается к невежеству и грубости нравов у более цивилизованных народов, вернувшихся снова к варварству. Индеец был всем обязан только самому себе; его добродетели, пороки и предрассудки были его собственным делом; он вырос в естественной дикой независимости.

Грубость людей низшего класса в цивилизованных странах зависит не только от того, что они невежественны и бедны, но и оттого, что, будучи такими, они ежедневно находятся в отношениях с людьми образованными и богатыми.

Сознание своего несчастного положения и слабости, которые ежедневно противопоставляются ими счастью и могуществу иных подобных им людей, вызывают в то же время в их сердце гнев и страх; чувство их подчиненного положения и зависимости раздражает и унижает их. Это внутреннее состояние души отражается в их нравах и языке, которые в одно и то же время и дерзки, и низки.

Справедливость этого легко доказывается наблюдением. Низший класс грубее в аристократических странах, чем во всех других местах, и в богатых городах, чем в деревне.

В этих местах, где встречаются люди столь сильные и богатые, слабые и бедные чувствуют себя словно подавленными своим унижением. Не видя никакого способа, посредством которого они могли бы достигнуть равенства, они отчаиваются и падают ниже человеческого достоинства.

Этого печального результата противоположности общественных положений не существует в жизни дикарей: все индейцы невежественны и бедны, и в то же время все они равны и свободны.

Во время прибытия европейцев туземцы Северной Америки не знали еще цены богатства и оставались равнодушными к тому благосостоянию, которое вместе с богатством приобретается цивилизованным человеком. Однако же в них не замечалось ничего грубого; напротив, в их обращении наблюдалась привычная сдержанность и своеобразная аристократическая вежливость.

Кроткий и гостеприимный во время мира, безжалостный во время войны, переходя в этом даже за известные пределы человеческой свирепости, индеец готов был умереть с голоду, чтобы помочь чужому человеку, который стучался вечером в двери его хижины, и он же собственными руками раздирал трепещущие члены своего пленника. Никогда в самых известных древних республиках не проявлялось, к удивлению, более непоколебимого мужества, гордого духа, неодолимой любви к независимости, чем тогда в диких лесах Нового Света[22]. Высадившиеся на берег Северной Америки европейцы произвели мало впечатления. Их присутствие не возбудило ни зависти, ни страха. Какое влияние могли они иметь на подобных людей? Индеец умел жить без потребностей, страдать, не жалуясь, и умирать с песней[23]. Впрочем, подобно всем другим членам великой человеческой семьи, эти дикари верили в существование лучшего мира и поклонялись под различными именами Богу, творцу вселенной. Их понятия относительно великих умственных истин были вообще просты и философичны (D).

Каким бы, однако, первобытным ни казался народ, характер которого мы здесь описываем, но, несомненно, в той же стране ему предшествовал другой народ, более цивилизованный и во всех отношениях более его подвинувшийся вперед.

Темное предание, распространенное между большей частью индейских племен, живущих около Атлантического океана, сообщает нам, что когда-то местожительство этих самых племен находилось на запад от Миссисипи. Вдоль берегов Орио и во всей центральной долине еще и теперь ежедневно находят холмики, насыпанные руками человека. Когда раскапывают эти памятники до их середины, то всегда, говорят, находят человеческие кости, странные орудия, оружие и всякого рода утварь, сделанные из неизвестного металла или напоминающие обычаи, не знакомые нынешним расам.

Индейцы не могут дать никакой информации об истории этого народа. Жившие триста лет назад, во время открытия Америки, также не оставили сведений, на основании которых можно было бы выдвинуть какую-либо гипотезу. Предания, эти исчезающие и вновь постоянно возрождающиеся памятники первобытного мира, не приводят никаких объяснений. Однако же там жили тысячи нам подобных людей: сомневаться в этом невозможно. Когда они пришли туда, какое было их происхождение, их судьба, история? Когда и каким образом они погибли? Никто не может на это ответить.

Странно, но существуют народы, которые совсем исчезли с лица земли, уничтожилось даже воспоминание об их имени; язык их потерян, их слава померкла, как звук без эха; но я не знаю, есть ли хотя один, который не оставил бы по крайней мере могилы в воспоминание о своем временном существовании. Таким образом, из всех произведений человека дольше сохраняется то, которое лучше всех выражает его ничтожество и слабость.

Хотя описанная сейчас обширная страна и была населена многочисленными племенами туземцев, но нужно заметить, что в эпоху ее открытия она еще представляла собой пустыню. Индейцы занимали ее, но не владели ею. Только посредством земледелия человек присваивает себе землю, а первые обитатели Северной Америки жили продуктами охоты. Их непримиримые предрассудки, неукротимые страсти, пороки и еще более дикие добродетели отдавали их в жертву неизбежному истреблению. Упадок этих народов начался с того дня, когда европейцы высадились на их берегах, и с тех пор постоянно продолжался; он заканчивается в наше время. Провидение, поместив их посреди богатств Нового Света, словно дало им их только в короткое пользование; они оставались там только как бы в ожидании других. Эти берега, хорошо приспособленные для торговли и промышленности, глубокие реки, неистощимая долина Миссисипи, весь этот материк – тогда представляли собой пустую еще колыбель великого народа.

В этих местах цивилизованные люди должны были сделать опыт постройки общества на новых основаниях и, применив теории до того времени неизвестные или считавшиеся неприменимыми, дать миру зрелище, к которому он не был подготовлен прошлой историей.

### Глава II. Исходная точка и ее важность для будущего англо-американцев

Полезно знать исходную точку народов, чтобы понимать их общественный строй и законы. Америка – единственная страна, где можно знать начало великого народа. В чем все люди, заселившие Английскую Америку, были похожи друг на друга? В чем они отличались друг от друга? Замечание, относящееся ко всем европейцам, поселившимся на берегах Нового Света. Колонизация Виргинии. Колонизация Новой Англии. Своеобразный характер первых обитателей Новой Англии. Их прибытие. Их первые законы. Общественный договор. Уголовный кодекс, взятый из Заповедей Моисея. Религиозное усердие. Республиканский дух. Тесная внутренняя связь между духом веры и свободы

Родится человек; первые его годы проходят в неизвестности между забавами и занятиями детства. Затем он растет, наступает период зрелого возраста. Мир открывается, чтобы его принять, и человек входит в соприкосновение с себе подобными. Тогда впервые начинают изучать его и думают, будто знают, как возникают в нем пороки и добродетели зрелого возраста.

В этом, если не ошибаюсь, заключается большая ошибка.

Надо рассмотреть ребенка, когда он еще находится на руках матери; увидеть, как в первый раз внешний мир отражается в неясном еще зеркале его ума; наблюдать, какие примеры поражают его взор, слышать первые слова, возбуждающие в нем дремлющую силу мысли; наконец присутствовать при первой борьбе, которую ему придется выдержать, – тогда только мы будем в состоянии понять, откуда происходят предрассудки, привычки и страсти, которые будут управлять его жизнью. Можно сказать, что человек весь уже находится в своих колыбельных пеленках.

Нечто похожее происходит и с нациями. В каждом народе всегда остается след его происхождения. Обстоятельства, сопровождавшие его рождение и содействовавшие развитию, сохраняют свое влияние на весь дальнейший ход его жизни.

Если бы мы имели возможность проникнуть в прошедшее до основных элементов обществ и исследовать первые памятники их истории, то я не сомневаюсь, что мы могли бы в них открыть первую причину предрассудков, привычек, господствующих страстей, вообще всего того, что составляет так называемый национальный характер. Мы могли бы найти там объяснение таких обычаев, которые в настоящее время находятся в противоречии с господствующими нравами, таких законов, какие противны общепринятым принципам, тех бессвязных мнений, что встречаются в обществе и напоминают собой те обрывки разорванных цепей, которые иногда свисают со сводов старинных зданий и ничего уже более не поддерживают. Таким образом, можно бы было объяснить судьбу народов, которых неведомая сила словно влечет к цели, не сознаваемой ими самими. Но до сих пор для подобного изучения не было фактов; дух исследования являлся у народов только по мере того, как они старели, и когда они наконец вздумали оглянуться на свою колыбель, то время уже скрыло ее в тумане, а невежество и гордость окружило ее легендами, за которыми была скрыта истина.

Америка – единственная страна, где можно было присутствовать при естественном и спокойном развитии общества и имелась возможность определить влияние отправной точки на будущность государств.

В эпоху прибытия европейских народов к берегам Нового Света черты их национального характера были уже совершенно определены; каждый из них имел свою особенную «физиономию»; и поскольку они дошли уже до такой ступени цивилизации, на которой люди обращаются к изучению самих себя, то передали нам верную картину их мнений, нравов и законов. Люди XV века нам почти так же хорошо известны, как и нынешние. Америка, следовательно, показывает нам, что невежество или варварство первобытных веков скрыли от наших взоров.

Живя в эпоху достаточно близкую к той, когда основались американские общества, чтобы в подробности знать их составные элементы, и достаточно далекую от нее для того, чтобы уже иметь возможность судить о том, что произвели эти зачатки, люди нашего времени предназначены, вероятно, к тому, чтобы видеть дальше своих предшественников в событиях человеческой истории. Провидение дало нам светоч, которого не было у наших предков, и мы имеем возможность различить в судьбе народов первоначальные причины, скрытые от них во мраке прошлого.

Если внимательно изучить историю Америки, рассмотреть основательно ее политический и общественный строй, то возникает убеждение в следующей истине, что нет ни одного мнения, ни одного обычая или закона, – я бы мог сказать ни одного события, которое не объяснялось бы точкой отправления. Поэтому тот, кто будет читать эту книгу, найдет в настоящей главе зачатки всего, что произойдет дальше, и ключ почти ко всему сочинению.

Эмигранты, прибывавшие в различные периоды времени для занятия той территории, на которой в настоящее время находится Американский Союз, во многих отношениях отличались друг от друга; их цели были не одинаковы, а управление было основано на разных принципах.

Но они имели и общие всем им черты, и все находились в сходном положении.

Связь по языку – самая сильная и прочная из всех связей, соединяющих людей. Эмигранты говорили на одном языке, все были детьми одного народа. Они родились в стране с постоянной борьбой партий, вынужденных поочередно становиться под защиту законов; их политическое воспитание совершилось в этой суровой школе и потому между ними понятия о праве и принципы истинной свободы оказывались более распространенными, чем у других народов Европы. В эпоху первых эмиграций общинное управление, этот плодотворный зародыш свободных учреждений, уже глубоко вошло в английские обычаи, а с ним вместе и догмат верховной власти народа проник в самое сердце монархии Тюдоров.

Это было в самый разгар религиозных разногласий, волновавших христианский мир. Англия активно вступила на этот новый путь. Характер ее обитателей, бывший всегда серьезным и рассудительным, сделался суровым и склонным к спорам. Образование значительно возросло в этой умственной борьбе; ум приобрел в ней глубокую культуру. Пока вели разговоры о религии, нравы сделались чище. Эти черты, общие всей нации, находились и в «физиономии» тех из ее детей, которые явились искать для себя новое будущее по ту сторону океана.

Между прочим одно замечание, к которому мы еще вернемся, должно быть применено не только к англичанам, но также и к французам, испанцам и ко всем европейцам, последовательно водворявшимся на берегах Нового Света. Новые европейские колонии заключали в себе если не в развитии, то в зародыше, вполне демократическое устройство. Две причины вели к данному результату. Можно сказать, что, покидая родину, эмигранты не имели представления о каком-либо превосходстве одних из них над другими. Конечно, не сильные и счастливые удаляются в изгнание, а бедность, как и несчастье, лучшие принципы равенства, известные между людьми. Случалось, однако, несколько раз, что и знатные господа переселялись в Америку вследствие политических или религиозных разногласий. В ней были установлены законы, учреждавшие иерархию общественных степеней; но вскоре увидели, что американская почва отвергает земельную аристократию. Выяснилось, что для обработки этой земли едва достаточен постоянный труд самого заинтересованного в деле владельца. Выходило так, что, образовав основной фонд, нельзя было получить с него достаточно большой доход, чтобы он мог сразу обогатить и хозяина земли, и фермера. Поэтому земля дробилась на мелкие владения, обрабатываемые одним лишь собственником. Между тем аристократия основывается на земельном владении; она держится за почву и на нее опирается; ее устанавливают не одни привилегии и состоит она не в праве рождения, а в передаваемом по наследству праве владения земельной собственностью. В народе могут существовать огромные богатства и полная нищета, но если эти богатства не земельные, то в среде такого народа будут богатые и бедные, в нем, в сущности, не будет аристократии.

Таким образом, в эпоху возникновения английских колоний все они имели между собой большое фамильное сходство. Все с самого начала были предназначены к тому, чтобы проявить развитие свободы, – не аристократической свободы их родины, а буржуазной и демократической свободы, для которой мировая история не представляла еще совершенного образца.

Посреди этой общей окраски замечались, однако, очень насыщенные оттенки, на которые необходимо указать.

В большом англо-американском семействе можно различить две главные ветви, которые до сих пор росли, не сливаясь воедино, – одна на севере, другая на юге.

Первая английская колония была основана в Виргинии. Эмигранты прибыли туда в 1607 году. Европа в эту эпоху еще была занята идеей, что золотые и серебряные рудники составляют богатство народов; это была гибельная идея, которая способствовала обеднению преследовавших ее европейских наций и больше истребила народа в Америке, чем война и все плохие законы вместе взятые. Поэтому в Виргинию отправили искателей золота[24], людей без средств и дурного поведения, которые своим беспокойным и буйным нравом возмутили колонию[25] и сделали неверными ее успехи. Потом прибыли промышленники и земледельцы, представлявшие собой более нравственную и спокойную расу, но которые почти ни в каком отношении не были выше уровня низших классов Англии[26]. Никакая благородная мысль, никакая нематериальная система не влияли на устройство новых учреждений. Только что колония была создана, как в ней введено было рабство[27]. Это был серьезный факт, который должен был иметь огромное влияние на характер, законы и всю будущность юга.

Рабство, как это мы объясним дальше, бесчестит труд; оно вводит в общество праздность и с ней невежество и гордость, бедность и роскошь; оно обезличивает умственные способности и ослабляет деятельность людей. Влиянием рабства, соединенного с английским характером, объясняются нравы и общественный строй юга.

Те две или три главнейшие идеи, которые в настоящее время служат основанием для социальной теории Соединенных Штатов, сформулированы были в северных английских колониях, более известных под названием штатов Новой Англии[28].

Принципы Новой Англии распространились сначала в соседних штатах, потом, переходя от одного ближайшего штата к другому, достигли самых отдаленных и, наконец, ими, если можно так выразиться, пропитался весь Союз. Теперь влияние их распространяется за пределы Союза на весь американский мир. Цивилизация Новой Англии была подобна огням, зажженным на высотах, которые, распространяя тепло вокруг них, окрашивают своим светом последние пределы горизонта.

Основание Новой Англии представило новое зрелище, все в нем было необыкновенно и своеобразно.

Первые обитатели почти всех колоний были люди без воспитания и без средств, которых нищета и порочное поведение выталкивали из страны, бывшей их родиной, или же алчные спекулянты и промышленники. Есть колонии, которые не могут претендовать и на такое происхождение. Сен-Доминго было основано пиратами; и в наше время английские уголовные суды поставляют население для Австралии.

Эмигранты, поселившиеся на берегах Новой Англии, принадлежали к зажиточным классам своей родины. Их собрание на американской почве с самого начала представляло необыкновенное явление: общество, где не было ни вельмож, ни простого народа и, можно сказать, ни богатых, ни бедных. Между этими людьми просвещение было больше распространено, чем в среде какой-либо европейской нации нашего времени. Все до одного получили хорошее образование, и многие из них сделались известны в Европе своими талантами и знаниями. Другие колонии были основаны бессемейными авантюристами; эмигранты Новой Англии принесли с собой важные элементы порядка и нравственности – они явились в пустые места в сопровождении своих жен и детей. Но особенно отличала их от других колонистов цель их предприятия. Не бедность вынуждала людей покидать свою страну; они оставляли в ней общественное положение, которого стоило пожалеть, и надежные средства существования. Они не для того переселялись в Новый Свет, чтобы улучшить свою жизнь или увеличить богатства; они отрывались от родины, чтобы удовлетворить чисто духовные потребности; подвергаясь неизбежным неудобствам переселения, хотели добиться торжества идей.

Эмигранты, или, как они хорошо себя называли, странники (pilgrims), принадлежали к той английской секте, которая за строгость своих нравственных правил названа была пуританами. Пуританство не было только религиозным учением; оно, кроме прочего, сливалось во многих пунктах с самыми крайними демократическими и республиканскими теориями. Этим оно настроило против себя самых опасных противников. Преследуемые правительством своей родины, оскорбляемые в собственных суровых нравственных правилах ходом повседневной жизни того общества, в среде которого они жили, пуритане искали такую варварскую и заброшенную страну, чтобы в ней позволялось жить по-своему и молиться Богу свободно.

Приведя несколько цитат, мы лучше уясним дух этих благочестивых авантюристов, чем мы могли бы сделать это, дополняя что-либо от себя.

Натаниель Мортон, историк первых лет Новой Англии, так начинает свое изложение[29]: «Я всегда считал священным долгом для нас, отцы которых получили столь многие и столь памятные знаки благости Божией при основании этой колонии, увековечить память о них. То, что мы видели и что нам было рассказано нашими отцами, то мы должны передать нашим детям, чтобы будущие поколения научились прославлять Господа, дабы потомство Авраама, его служителя, и сыны Израиля, его избранника, всегда сохраняли память о чудесных делах Божиих (Псал. СV, 5, 6). Надо, чтобы они знали, как Господь перенес виноград свой в пустыню, как Он насадил его и отстранял от него язычников; как Он приготовил ему место, глубоко внедрил его корни и оставил его, чтобы он распространялся и далеко покрывал землю (Псал. LXXX, 13, 15); и не это одно знали бы, а также и то, как Он указывал своему народу путь к своей святой скинии и водворил его на горе Его наследия (Исход XV, 13). Эти дела должны быть известны, чтобы Бог прославился ими, как подобает Ему, и чтобы часть лучей Его славы могла пасть на почитаемые имена святых, бывших Его орудиями».

Невозможно читать это вступление, не проникнувшись невольно религиозным и торжественным настроением; кажется, в нем дышит дух древности и библейский аромат.

Вера, одушевляющая писателя, возвышает его речь. На взгляд читателя, как и на его, это уже не маленькая компания авантюристов, отправляющаяся за море искать счастья; это – семя великого народа, посеянное рукой Бога в предназначенной для него земле.

Затем автор продолжает и таким образом описывает отъезд первых эмигрантов[30]:

«Так, – говорит он, – оставили они этот город (Дельфт-Галефт), бывший для них местом отдыха; однако они были спокойны, ибо знали, что они странники и чужеземцы на этом свете. Они не прикреплялись к земным вещам, но возводили глаза свои к небу, их дорогой родине, где Бог приготовил для них святой город. Наконец они прибыли в гавань, где их ожидал корабль. Большое число друзей, которые не могли последовать за ними, желали по крайней мере проводить их до этого места. Ночь протекла без сна, она проведена была в излияниях дружбы, в благочестивых разговорах, в выражениях, исполненных искренней и нежной христианской любви. На другой день они перешли на корабль; их друзья пожелали проводить их и туда; тогда послышались глубокие вздохи, видно было, как слезы текли из всех глаз, слышны были долгие объятия и горячие молитвы, которыми даже иностранцы были тронуты. Когда был подан сигнал к отплытию, они упали на колени, и их пастор, подняв к небу глаза полные слез, поручил их милосердию Господа. Они наконец расстались друг с другом, произнося слово прощания, которое для многих из них должно было быть последним».

Число эмигрантов было приблизительно около ста пятидесяти человек, считая мужчин, женщин и детей. Цель их была основать колонию на берегах Гудзона, но после долгого блуждания по океану они вынуждены были наконец пристать к бесплодным берегам Новой Англии в том месте, где находится сейчас город Плимут. И теперь еще показывают ту скалу, на которую высадились странники[31].

«Но прежде чем идти далее,– говорит приведенный уже мной историк,– остановимся на минуту, чтобы посмотреть на настоящее положение этого бедного народа, и подивимся милосердию спасшего его Бога[32].

Они переплыли теперь обширный океан, достигали цели своего странствия; но не видели друзей, которые бы их встретили, ни жилища, которое дало бы им приют; это было в середине зимы, и те, кому известен наш климат, знают, как суровы наши зимы и какие жестокие ураганы свирепствуют тогда у наших берегов. В это время года трудно передвигаться даже по знакомым местам, тем более устраиваться на неизвестных берегах. Вокруг них видна была лишь ужасная и печальная пустыня, полная диких людей и зверей, число их и степень свирепости были для них неизвестны. Земля была мерзлая, почва покрыта лесом и кустарниками; все имело дикий вид. Позади себя они видели бескрайний океан, отделявший их от цивилизованного мира. Чтобы найти сколько-нибудь мира и надежды, они могли только обращать свои взоры к небу».

Не нужно думать, что благочестие пуритан имело лишь умозрительный характер и не касалось человеческих проблем. Пуританизм, как я уже выше сказал, был почти столько же политической теорией, как и религиозным учением. Поэтому эмигранты, высадившись на негостеприимный берег, описанный Натаниелем Нортоном, прежде всего позаботились о том, чтобы объединиться. Они сразу составили акт такого содержания[33]: «Мы, нижепоименованные, которые ради славы Божией, процветания христианской веры и чести нашего отечества, решили основать на этих далеких берегах первую колонию, сим заявляем, что по взаимному и торжественному нашему соглашению и перед Богом мы договорились соединиться в одно политическое общество с той целью, чтобы управлять нами и трудиться для достижения наших предположений, почему в силу этого договора мы условились издавать законы, акты и приказы и, смотря по надобности, назначать должностных лиц, которым мы обещаем подчиняться и повиноваться».

Это происходило в 1620 году. С этого периода эмиграция уже не прекращалась. Религиозные и политические страсти, раздиравшие британское государство в течение всего царствования Карла I, ежегодно направляли к берегам Америки новые партии сектантов. В Англии главный очаг пуританизма продолжал находиться между средними классами; из средних классов была и значительная часть эмигрантов. Население Новой Англии быстро возрастало, и тогда как в метрополии люди еще деспотически распределялись по иерархической лестнице, колония все более представляла собой структуру общества, однородного во всех частях. Демократия, о какой не смела и мечтать древность, целиком и во всеоружии выдвигалась из среды старого феодального общества.

Английское правительство, довольное исчезновением источников беспокойства и элементов новых революций, внимательно смотрело на эту многолюдную эмиграцию. Оно даже способствовало ей всеми средствами и, вероятно, мало заботилось об участи людей, отправлявшихся искать на американской земле убежище от суровости его законов. Оно словно глядело на Новую Англию как на страну, принадлежавшую грезам воображения, которую следовало предоставить для свободных опытов новаторов.

Английские колонии, – и в этом заключалась одна из главных причин их процветания, – всегда пользовались внутренней свободой и большей политической независимостью, чем колонии других народов; но нигде этот принцип свободы не был применен в такой полноте, как в штатах Новой Англии.

В то время вообще признавалось, что земли Нового Света принадлежали той европейской нации, какая первая их откроет.

Таким образом в конце XVI века почти все берега Северной Америки стали английскими владениями. Средства, использовавшиеся британским правительством для заселения новых мест, были различного рода: иногда король подчинял известную часть Нового Света избранному им губернатору, который должен был управлять страной от имени короля и по его непосредственным указам[34]; это – колониальная система, принятая всей остальной Европой. В других случаях он уступал в собственность части стран одному лицу или компании[35]. Тогда вся власть гражданская и политическая оказывалась сосредоточенной в руках одной или нескольких личностей, которые под наблюдением правительства продавали земли и управляли жителями. Наконец третья система состояла в предоставлении известному числу эмигрантов права образовать политическое общество под протекторатом метрополии и управлять самим в пределах того, что не противоречило ее законам.

Данный способ колонизации, столь благоприятный для свободы, был применен на практике только в Новой Англии[36].

Уже в 1628 году[37] хартия этого рода была дана Карлом I эмигрантам, основавшим колонию Массачусетс.

Но вообще хартии были дарованы колониям Новой Англии только после того, как их существование сделалось уже свершившимся фактом. Плимут, Провиденс, Нью-Хейвен, штаты Коннектикут и Род-Айленд[38] были основаны без содействия и как бы без ведома метрополии. Не отрицая ее главенства, новые поселенцы не почерпнули из нее источники своей власти; они сами установили собственное управление, и только через тридцать или сорок лет их существование было узаконено королевской хартией.

Пересматривая первые исторические и законодательные памятники Новой Англии, часто бывает трудно заметить связь, соединяющую эмигрантов со страной их предков. Оказывается, что они совершают какой-нибудь акт верховной власти, назначают своих должностных лиц, объявляют войну и заключают мир, устанавливают правила благоустройства и издают для себя законы, словно они зависели от одного Бога[39].

Нет ничего более странного и поучительного, как законодательство этой эпохи; именно здесь по преимуществу надо искать ключ к великой социальной загадке, которую представляют для мира современные Соединенные Штаты.

В числе этих памятников мы особо укажем, как на один из самых характерных, на свод законов, изданный для себя маленьким штатом Коннектикут в 1650 году[40].

Законодатели Коннектикута[41] сначала обратили внимание на уголовные законы и для сочинения их задались странной идеей почерпнуть их из текста Священного Писания.

«Кто будет поклоняться другому богу, кроме Господа, – говорят они в начале, – будет подвергнут смерти».

Затем следуют десять или двенадцать статей такого же рода, буквально взятые из книг Исход, Левит и Второзаконие.

Богохульство, волшебство, прелюбодеяние[42] и изнасилование наказываются смертью; оскорбление, нанесенное сыном одному из родителей, подлежит тому же наказанию. Таким образом законодательство грубого, полуцивилизованного народа переносилось в среду общества, просвещенного умом и кроткого нравами. Никогда поэтому смертная казнь не была так распространена в законах и не применялась к меньшему числу виновных.

В этом своде уголовных законов главной заботой законодателей было поддержание морального порядка и добрых нравов в обществе; они постоянно вторгались в область совести, и почти нет таких грехов, которых бы им не удалось подвести под судебную кару. Читатель мог заметить, с какой строгостью эти законы наказывали прелюбодеяние и изнасилование. Даже простая связь между лицами, не состоящими в браке, строго ими преследовалась. Судье предоставлялось выбрать для виновных одно из трех наказаний: пеню, наказание розгами или брак[43]. И если верить реестрам старинных судов Нью-Хейвена, подобные процессы были не редки; от 1 мая 1660 года в реестре находится решение, которым присуждена к штрафу и выговору молодая девушка, обвинявшаяся в произнесении нескольких нескромных слов и в том, что она позволила себя поцеловать[44]. Свод 1650 года изобилует предупредительными мерами. Праздность и пьянство строго им наказывались[45]. Трактирщики не имели права поставлять больше известного количества вина на каждого потребителя; штрафом или розгами наказывается даже простая ложь, если она может нанести ущерб[46]. В других местах законодатель, совершенно забывая великие начала религиозной свободы, требуемой им самим в Европе, заставляет под угрозой пени присутствовать при божественной службе[47] и доходит до того, что угрожает строгими наказаниями[48] и даже смертью христианам, желающим молиться Богу по иным канонам, чем он[49]. Порой чрезмерное желание все урегулировать заставляет его заниматься вещами, недостойными его. Так, в том же своде есть закон, запрещающий употребление табака[50]. Не следует, впрочем, думать, будто эти старинные или тиранические законы не вводились насильственно, что они были приняты при свободном участии всех заинтересованных лиц и что нравы были совсем строгие и имели еще более пуританский характер, чем законы. В 1649 году в Бостоне образовалась серьезная ассоциация, ставившая своей целью предупреждение мирской роскоши, заключавшейся в ношении длинных волос[51] (Е).

Подобные вещи, конечно, составляют стыд для человеческого ума; они указывают на низкую степень развития нашей природы, которая, будучи не способна осознать истину и справедливость, чаще всего бывает вынуждена выбирать между двумя крайностями.

Рядом с этим уголовным законодательством, проникнутым узким сектантским духом и религиозными страстями, усиленными преследованием и еще бродившими в душах, находится и определенным образом связан с ним свод политических законов, который, будучи сочинен двести лет назад, кажется еще очень далеко ушедшим вперед по сравнению с современным духом свободы.

Общие основания, на которых построены новейшие конституции и которые едва были понятны для европейцев XVII века и еще не вполне восторжествовали в Великобритании, были все признаны и установлены законами Новой Англии, а именно: участие народа в общественных делах, свободное вотирование налогов, ответственность правительственных агентов, свобода личности и суд присяжных, – все это было установлено в них бесспорно и на деле.

Эти основные принципы получили там такое применение и развитие, какого не осмелился им дать ни один из народов Европы.

В Коннектикуте избирательное собрание сначала состояло из всей совокупности граждан, что совершенно понятно[52]. В зарождающемся народе тогда главенствовало почти полное равенство имущественных состояний и еще большее равенство умственного развития[53].

В Коннектикуте в эту эпоху все агенты исполнительной власти были выбранные, до губернатора штата включительно[54].

Все граждане старше шестнадцати лет обязаны были призываться на военную службу; они образовывали национальную милицию, которая избирала своих офицеров и должна была быть готова защищать страну.

В законах Коннектикута, как и вообще Новой Англии, можно видеть, как зарождается и развивается та общинная независимость, которая еще в наше время составляет основной и жизненный принцип американской свободы.

В большей части европейских наций политическая самостоятельность получила начало в высших классах общества и постепенно распространялась, и притом никогда не в полной мере, на различные части социального организма.

Напротив, об Америке можно сказать, что община в ней была организована ранее округа, а округ ранее штата и штат ранее Союза.

В Новой Англии с 1650 года община уже вполне и окончательно организовалась. Вокруг общинной единицы группируются и прочно к ней прикрепляются всякие интересы, обязанности и права. В среде общины господствует реальная и деятельная политическая жизнь, имеющая вполне демократический и республиканский характер. Колонии признают еще верховенство метрополии; общий основной закон государства есть монархия, но в общине существует уже республика.

Община назначает своих должностных лиц, она сама распределяет и взимает с себя подати[55]. В общине Новой Англии представительство не допускается. Как в Афинах, дела, касающиеся общих интересов, обсуждаются на площади собранием граждан.

Если внимательно изучить те законы, которые были обнародованы в течение этого первого времени существования американских республик, то нельзя не удивиться ясным пониманием задач управления и передовым теориям законодателей.

Очевидно, что идея об обязанностях общества относительно своих членов более возвышенна и полна, чем та, какую выдвигали европейские законодатели того времени, и что они предъявляют к нему такие требования, от которых оно еще уклонялось в других местах. В штатах Новой Англии участь бедных была обеспечена[56]: были приняты строгие меры для поддержания дорог; назначены были чиновники для надзора за ними[57]. Общины имеют у себя общественные реестры, куда записываются результаты обсуждения общих вопросов, смерть, брак и рождение граждан[58]; ведение этих реестров поручено особым регистраторам[59]. Существуют чиновники, в обязанности которых входит надзор за поместьями при отсутствии наследников, другие наблюдают за охраной границ наследственных владений; многие имеют главной своей обязанностью поддерживать общественную тишину и спокойствие в общине[60].

Закон прописывает тысячу различных подробностей в видах предупреждения и удовлетворения множества общественных потребностей, о которых во Франции еще в наше время имеют смутное представление.

Но в полном своем виде оригинальный характер американской цивилизации проявляется в правилах, относящихся к общественному образованию.

«Принимая во внимание,– говорится в законе,– что сатана, враг рода человеческого, находит в невежестве людей свое самое могущественное оружие и что надлежит, чтобы принесенное нашими отцами не было погребено с ними в могиле,– воспитание детей есть одна из главных забот государства, с помощью Божией…»[61] Следуют постановления об открытии школ во всех общинах и об обязанности жителей, под страхом большой пени, обложить себя налогом на их содержание. Таким же образом в наиболее многолюдных округах основываются высшие училища. Городские власти должны следить за тем, чтобы родители посылали в школы своих детей; они имеют право налагать штраф на тех, кто отказывается; если же неповиновение продолжается, то общество становится на место семьи, берет ребенка в свое распоряжение и отнимает у родителей права, данные им природой, но какими они так дурно пользовались[62]. Читатель, без сомнения, заметил вступление, которым начитаются эти постановления; в Америке религия ведет к просвещению, исполнение божеских законов, направляет человека к свободе.

Когда, бросив беглый взгляд на американское общество 1650 года, начинаешь анализировать состояние Европы, особенно ее материка, то с удивлением замечаешь, что на материке Европы в начале XVII века всюду торжествовала неограниченная монархия на развалинах олигархической и феодальной свободы Средних веков. В этой блестящей литературной Европе никогда идея права не была до такой степени забыта, умы не заботились меньше о понятии истинной свободы и в это-то время те же самые принципы свободы, не известные европейским народам или презираемые ими, провозглашались в пустынях Нового Света и становились в будущем исповеданием великого народа. Самые смелые теории человеческого разума проводились на практике в этом обществе, с виду столь скромном, которого никакой государственный человек в то время, конечно, не удостоил бы своего внимания; человеческое воображение, предоставленное оригинальности своей природы, импровизировало небывалое законодательство. В среде этой незаметной демократии, которая еще не произвела ни полководцев, ни философов, ни великих писателей, человек мог встать в присутствии свободного народа и, при общих выражениях одобрения, высказать следующее прекрасное определение свободы[63]:

«Не будем обманываться насчет того, что мы должны считать нашей независимостью. Существует действительно испорченная свобода, применение ее свойственно животным, как и человеку. Она состоит в том, чтобы делать все, что нравится. Такая свобода есть враг всякой власти; она нетерпеливо переносит всякие правила; с ней мы делаемся ниже самих себя; она враг правды и мира, и Бог счел нужным восстать против нее. Но есть свобода гражданская и нравственная, она находит свою силу в единении, и охрана ее составляет предназначение самой власти. Это – свобода делать без страха то, что справедливо и правильно. Эту святую свободу мы должны защищать от всяких случайностей и, если нужно, жертвовать за нее нашей жизнью».

Я сказал уже достаточно, чтобы прояснить характер англо-американской цивилизации. Она – произведение (и эта исходная точка должна быть всегда в нашей мысли) двух совершенно различных элементов, которые в других местах часто воевали между собой, но в Америке их удалось, так сказать, внедрить один в другой и соединить вместе: я говорю о духе веры и духе свободы.

Основатели Новой Англии были одновременно и горячими сектантами и восторженными новаторами. Сдерживаясь самыми тесными оковами известных религиозных верований, они были свободны от всяких политических предрассудков.

Из этого произошли два направления, различные, но не противоположные, следы которых легко найти повсюду как в нравах, так и в законодательстве.

Люди приносят в жертву религиозному убеждению друзей, семью, отечество; можно подумать, что они вполне поглощены преследованием этого духовного блага, которое купили столь дорогой ценой. Оказывается, однако, что они почти с равной горячностью стремятся как к нравственным наслаждениям, так и к материальным богатствам, отыскивая небо на том свете и благосостояние и свободу на этом.

В их руках политические принципы, человеческие законы, учреждения представляются такими мягкими предметами, которые могут по желанию изменять свою форму и комбинироваться друг с другом.

Перед ними падают преграды, удерживавшие то общество, в каком они родились; старинные взгляды, в течение веков управлявшие миром, исчезают; открывается почти безграничное поле для деятельности, пространство без горизонта; человеческий ум устремляется на него и проходит его по всем направлениям; но, дойдя до пределов политического мира, он сам собой останавливается; он со страхом отказывается от своих самых важных свойств; он отрекается от сомнения, от потребности создавать новое; не решается даже поднять завесу святилища; он почтительно преклоняется перед истинами, которые признает, не рассуждая.

Таким образом, в моральном мире все оказывается на своем месте, все приведено к соответствию, предвидено и решено заранее. В политическом мире все волнуется, все недостоверно и подлежит спору; в одном – пассивное, впрочем, добровольное, повиновение, в другом – независимость, пренебрежение к бывшим опытам и ревнивое отрицание всякого авторитета.

И эти два направления, столь противоположные, не только не вредят одно другому, но даже как будто взаимно помогают друг другу.

Религия видит в гражданской свободе благородное выражение человеческих способностей, в политическом мире – область, предоставленную Создателем деятельности ума. Пользуясь в своей сфере свободой и могуществом и довольствуясь отведенным ей местом, она сознает, что господство ее тем более обеспечено, что она царствует лишь посредством собственной силы и властвует над сердцем без внешней поддержки.

Свобода видит в религии свою спутницу в борьбе и в торжестве, колыбель своего детства, божественный источник собственных прав. Она считает религию охраной добрых нравов, а нравы – гарантией законности и залогом собственной ее прочности (F).

#### Причины особенностей, представляемых англо-американскими законами и обычаями

Остатки аристократических учреждений в среде полнейшей демократии. Откуда они? Нужно старательно различать то, что имеет пуританское, а что английское происхождение

Читатель не должен делать из всего предыдущего слишком общие и абсолютные выводы. Конечно, социальное положение, религия и нравы первых эмигрантов имели огромное влияние на судьбу их нового отечества. Тем не менее они не могли создать такого общества, истоки которого находились бы исключительно в них самих; никто не может полностью освободиться от прошедшего, поэтому им случалось то сознательно, то невольно примешивать к понятиям и обычаям, принадлежавшим им лично, другие обычаи и иные понятия, полученные ими или из их воспитания, или из национальных преданий страны.

Поэтому, желая знать и судить о современных англо-американцах, следует различать, что в них имеет пуританское, а что английское происхождение.

В Соединенных Штатах часто встречаются законы и обычаи, находящиеся в противоречии со всем окружающим. Они представляются составленными в духе, противоположном господствующему духу американского законодательства; эти нравы кажутся противными совокупности общественного строя. Если бы английские колонии были основаны в не имевшем просвещения веке или если бы их происхождение терялось бы уже во мраке времен, то вопрос этот был бы неразрешим.

Я приведу один пример, чтобы пояснить свою мысль. Гражданское и уголовное законодательство американцев знает только два способа ведения дел: заключение в тюрьму или поручительство. Первое действие судебного процесса состоит в получении поручительства от обвиняемого или ответчика, или, если он отказывается его представить, то в заключении его под стражу; после этого подвергается рассмотрению значение документов или важность улик.

Очевидно, подобные законы направлены против бедных и покровительствуют богатым. Бедный редко находит поручительство даже в гражданском деле, и если он принужден ожидать в тюрьме судебного решения, то вынужденное бездействие скоро доводит его до нищеты. Богатый, напротив, всегда имеет возможность избежать заключения в гражданском деле, даже более: в случае совершения им проступка он легко может избежать грозящего ему наказания, представив залог. Таким образом, можно сказать, что для него все наказания, налагаемые законом, сводятся к штрафам[64]. Что может быть аристократичнее подобного законодательства?

В Америке, однако, законы издаются бедными, которые обыкновенно предоставляют самим себе наибольшие общественные преимущества. Объяснения этого явления следует искать в Англии. Законы, о которых я говорю, английские[65]. Американцы не изменили их, хотя они и противоречат совокупности их законодательства и общему составу их понятий.

После обычаев народ меньше всего меняет свое гражданское законодательство. Гражданские законы близко знакомы только юристам, то есть людям, имеющим прямой интерес в сохранении их в таком виде, как они есть, будут ли они хороши или плохи, по той лишь причине, что они им известны. Большинство нации едва знает о них, оно видит действие их только в частных случаях, с трудом понимает их значение и направление и без размышления подчиняется им.

Я привел один пример, но мог бы привести много других.

Картина, представляемая американским обществом, покрыта, если можно так выразиться, слоем демократического лака, из-под которого порой проступают старинные аристократические краски.

### Глава III. Общественный строй англо-американцев

Общественный строй обыкновенно бывает продуктом факта, иногда законов, а чаще всего соединения этих двух причин; но раз он существует, то на него, в свою очередь, уже можно смотреть как на первопричину для большей части законов, обычаев и понятий, управляющих действиями народов; чего он не производит, то изменяется им.

Следовательно, чтобы ознакомиться с законодательством и нравами народа, нужно начать с изучения его общественного строя.

#### Самый выдающий пункт англо-американского строя состоит в том, что он имеет демократический характер

Первые эмигранты Новой Англии. Они были равны между собой. Аристократические законы, введенные на юге. Изменение в законах наследования. Результаты этого изменения. Равенство, доведенное до крайних своих пределов в новых западных штатах. Равенство образованности

Можно бы сделать много важных замечаний относительно общественного строя англо-американцев, но одно из них самое важное.

Общественный строй американцев в высшей степени демократичен. Таков был его характер при основании колоний, таков он и в настоящее время.

В предыдущей главе я рассказывал, что между эмигрантами, поселившимися на берегах Новой Англии, существовало равенство. В этой части Союза никогда не было даже зародыша аристократии; там могли упрочиться только духовные влияния. Народ привыкал почитать некоторые имена как эмблемы просвещения и добродетели. Голос нескольких граждан приобрел над ним такую власть, которую, вероятно, следовало бы назвать аристократической, если бы она могла неизменно передаваться от отца к сыну.

Все это происходило к востоку от Гудзона, к юго-западу от этой реки и далее до Флориды дело обстояло иначе.

В большей части штатов, находящихся к юго-западу от Гудзона, водворялись крупные английские помещики. Они принесли с собой аристократические принципы и вместе с ними английские законы о наследстве. Я уже высказал причины, которые препятствовали тому, чтобы в Америке стало когда-нибудь возможным установление могущественной аристократии. Эти причины, хотя и существовали к юго-западу от Гудзона, но там они имели меньшее значение, чем к востоку от этой реки. На юге один человек с помощью невольников мог обрабатывать обширное пространство земли. Поэтому в этой части материка были богатые земельные собственники, но значение их не было аристократическим в том смысле, как это понимается в Европе, потому что они не пользовались никакими привилегиями и, обрабатывая землю трудом невольников, не отдавали ее съемщикам, а следовательно, не могли иметь относительно их ленных прав. Однако же крупные помещики к югу от Гудзона образовали высший класс, имевший свои понятия и вкусы, сосредоточивший в себе вообще политическую деятельность. Это был род аристократии, мало отличавшейся от массы народа; эта аристократия легко разделяла его интересы и не возбуждала к себе ни любви, ни ненависти, в общем она была слабая. Этот-то класс и стал на юге во главе восстания: американская революция обязана ему своими величайшими людьми.

В эту эпоху все общество было потрясено. В народе, во имя которого велась война и который сделался силой, возникло желание действовать самому; демократические инстинкты обострились; сломив иго метрополии, все получили вкус ко всякого рода независимости; индивидуальные влияния постепенно сделались нечувствительными; привычки и законы стали согласно действовать, направляясь к одной цели.

Но последний шаг к равенству был сделан законом о наследствах.

Странно, что старые и новые публицисты не придавали законам о наследовании[66] важного значения. Правда, эти законы относятся к отделу гражданских, но их следовало бы поместить во главе всех политических установлений, потому что они имеют сильное влияние на общественный быт народов, которого политические законы представляют собой лишь внешнее выражение. Кроме того, они обладают верным и однообразным средством действовать на общество. Посредством их человек облекается почти божественной властью над будущностью себе подобных. Законодатель определяет порядок наследования граждан и успокаивается на этом; дав движение своему творению, он может отнять от него свою руку: машина будет действовать собственной силой и направится как бы сама собой к назначенной цели. Устроенная известным образом, она соединяет, сосредоточивает, группирует вокруг нескольких лиц сначала собственность, а потом и власть; она словно заставляет аристократию вырастать из земли. Если она движима другими принципами и направляется на иной путь, то действие ее становятся еще энергичнее; она разделяет, раздробляет, размельчает имущество и власть; тогда случается порой, что она наводит страх быстротой своего движения; отчаявшись остановить ее ход, стараются по крайней мере поставить ей затруднения и преграды, хотят уравновесить ее действие усилиями, направленными в противоположную сторону, – тщетные старания: она разбивает на куски все, что встречает на своем пути, беспрестанно подымаясь и падая на почву, пока последняя не превратится в мельчайшую, сыпучую пыль, на которой устанавливается демократия.

Когда закон о наследовании позволяет, а тем более требует равного раздела отцовского имущества между всеми детьми, то действие его бывает двух видов, которые необходимо различать, хотя они и стремятся к одной и той же цели.

В силу закона о наследовании смерть каждого собственника производит переворот в собственности; имущества не только меняют владельца, но они, так сказать, изменяют и свою природу; они постоянно дробятся на части, все более мелкие.

Это есть прямой и материальный результат закона, следовательно, в тех странах, где закон устанавливает равенство в разделе наследства, имущества, а особенно земельные поместья, должны иметь постоянную тенденцию к уменьшению. Однако действие такого законодательства становилось бы заметным только через долгое время, если бы закон был предоставлен собственным силам, так как если бы в семье было не более двух детей (а среднее число детей на семью во Франции, равняется, говорят, только трем), то эти дети, разделив между собой поместье отца и матери, не сделались бы беднее, чем был каждый из их родителей.

Но закон равного дележа оказывает влияние не только на судьбу имущества, он действует и на душу владельцев, призывая себе на помощь их эмоции. Эти-то его косвенные действия и уничтожают крупные состояния и особенно большие земельные владения.

У тех наций, у которых закон наследования основан на праве первородства, земельные владения переходят от поколения к поколению, не разделяясь. Дух семьи определенным образом материализуется в земле. Семья – представитель земли, а земля – представитель семьи; она увековечивает ее имя, ее происхождение, славу, силу и добродетели. Это вечный свидетель прошедшего и драгоценный залог будущего существования.

Когда закон наследования устанавливает равный раздел, он уничтожает тесную внутреннюю связь между духом семьи и сохранением земельного владения; земля перестает представлять семью, потому что, делясь неизменно через одно или два поколения, она должна постоянно уменьшаться и наконец совершенно уничтожиться. Сыновья крупного землевладельца, если число их невелико и если счастье им благоприятствует, могут, конечно, надеяться быть не менее богатыми, чем их отец, но не владеть тем же имуществом, как он; богатство их необходимо будет состоять из других элементов.

Но если вы отнимете у земельных собственников стимул сохранения земли, обусловленный чувством, воспоминаниями, гордостью и честолюбием, то можно быть уверенным, что рано или поздно они ее продадут, потому что важный денежный интерес заставляет их продать ее, поскольку движимые капиталы приносят лучший процент, чем другие, и удобнее применяются к удовлетворению желаний данной минуты.

Будучи разделенными, крупные земельные поместья уже не образуются вновь, так как мелкий землевладелец получает относительно больший доход со своего поля[67], чем крупный со своего; поэтому первый продает его дороже, чем последний. Таким образом, экономические расчеты, заставившие богатого человека продавать свои обширные поместья, тем более воспрепятствуют ему купить мелкие, чтобы вновь образовать из них большие.

То, что называется духом семьи, часто бывает основано на иллюзии личного эгоизма. Желают продолжить и увековечить собственное существование в правнуках. Там, где кончается дух семьи, там личный эгоизм реально проявляет свои наклонности. Поскольку семья уже представляется уму лишь в виде чего-то неясного, неопределенного, неверного, то всякий сосредоточивается на удобствах настоящего. Думают только об устройстве следующего поколения, и все.

Поэтому никто не заботится о сохранении своего рода, или если об этом и заботятся, то иными средствами, а не через владение земельной собственностью.

Таким образом, закон о наследстве не только затрудняет семьям сохранение в неприкосновенности тех же самых земельных владений, но отнимает у них и желание стремиться к этому, привлекая их к содействию ему в их собственном разорении. Закон равного раздела проявляет себя двумя способами: действуя на вещь, он влияет и на человека, а действуя на человека, он влияет и на вещи.

Обоими способами он достигает того, что наносит большой вред владению земельной собственностью и ведет к быстрому уничтожению как семьи, так и состояния[68].

Не мы, конечно, французы XIX века, ежедневно присутствующие при политических и социальных переменах, порождаемых законом о наследствах, будем сомневаться в его значении. Каждый день мы видим, как он беспрестанно проходит по нашей земле, опрокидывая на своем пути стены наших жилищ и уничтожая ограды полей. Но если закон о наследствах многое уже сделал у нас, то ему и остается еще многое сделать. Наши воспоминания, убеждения и привычки чинят ему препятствия.

В Соединенных Штатах его разрушительная деятельность уже почти закончена. Там можно проанализировать его главные результаты.

Английские законы о переходе имуществ почти во всех штатах были отменены в эпоху революции.

Закон о субституциях был изменен таким образом, чтобы он лишь нечувствительно стеснял свободное обращение имуществ (G).

Первое поколение прошло; земли стали делиться. С течением времени движение становилось все более быстрым. Теперь, по прошествии шестидесяти лет, вид общества сделался уже неузнаваемым; почти все семьи крупных землевладельцев были поглощены в общей массе населения. В штате Нью-Йорк, где их насчитывалось очень много, осталось только две, в ожидании того, что и они потонут в бездне. Сыновья этих богатых граждан работают теперь торговцами, адвокатами, врачами. Большая часть их впала в полную неизвестность; последний след наследственных степеней и отличий уничтожен; закон о наследстве провел повсюду свой уровень.

Это не значит, что в Соединенных Штатах, как и в других местах, нет богатых; я даже не знаю ни одной страны, в которой бы любовь к деньгам занимала более широкое место в человеческом сердце и где бы заявлялось большее презрение к теории постоянного равенства имуществ. Но богатство там обращается с невероятной скоростью, и опыт показывает, что редко когда два поколения подряд пользуются его плодами.

Эта картина, как бы ни казались сгущенными ее краски, дает еще только неполное представление о том, что происходит в новых западных и юго-западных штатах.

В конце последнего века смелые авантюристы начали проникать в долины Миссисипи. Это было как бы вторым открытием Америки; скоро основная масса эмигрантов направилась туда; тогда вдруг неведомые общества стали появляться посреди пустыни. Штаты, имени которых еще не существовало несколько лет назад, заняли место в Американском Союзе. На Западе можно видеть, как демократия достигает своих крайних пределов. В этих штатах, импровизированных, так сказать, в силу счастливой случайности, жители лишь со вчерашнего дня прибыли на ту землю, какую они занимают. Они едва знают друг друга, и никому не известна история его ближайшего соседа. Поэтому в этой части американского материка население не только ускользает от влияния всяких имен и богатств, но и от той естественной аристократии, которая происходит от просвещения и добродетели. Никто не обладает там той достойной уважения властью, которую люди дают тем, о ком они помнят, что жизнь их на виду у всех вполне посвящена была добрым делам. В новых западных штатах есть уже жители, но в них нет пока общества.

Но в Америке равны не только состояния, равенство до известной степени простирается и на умственные качества.

Я не думаю, что в мире была другая страна, где пропорционально количеству населения было бы так мало невежд и меньше ученых, чем в Америке.

Первоначальное образование доступно в ней каждому, высшее образование недоступно почти никому.

Это понятно и составляет необходимый результат того, о чем мы говорили выше.

Почти все американцы довольно зажиточны, поэтому они легко могут приобрести первые основания человеческого знания.

В Америке мало богатых, поэтому почти все американцы вынуждены приобретать какую-нибудь профессию. Но всякая профессия требует обучения, следовательно, американцы могут посвящать общему образованию ума только первые годы жизни: в пятнадцать лет они начинают свою карьеру, таким образом, их воспитание чаще всего заканчивается в ту пору жизни, когда наше начинается. Если оно продолжается дальше, то направляется уже только на специальные и прибыльные предметы; наука изучается как ремесло, и в ней знакомятся лишь с ее приложениями, признаваемыми непосредственно полезными.

В Америке часть богатых начала с того, что были бедными; почти все праздные люди были в молодости людьми занятыми; из этого следует, что когда могло бы быть желание учиться, тогда нет времени заниматься ученьем, а когда появляется для этого свободное время, исчезает уже желание.

Таким образом, отсутствует и желание посвятить себя умственному труду, отсутствует и возможность.

В Америке относительно человеческих знаний установился определенный средний уровень; все умы приближаются к нему, одни возвышаясь, а другие понижаясь.

Поэтому встречается множество людей, которые имеют приблизительно одинаковое количество сведений по предметам религии, истории, естественных наук, политической экономии, законоведения и науки управления.

Умственное неравенство происходит прямо от Бога, и человек не может помешать тому, чтобы оно не возобновлялось постоянно.

Но из того, что было сказано, получается, что умственные способности, хотя и остаются неравными, как то угодно было Создателю, однако имеют в своем распоряжении равные средства.

В наше время в Америке аристократический элемент, всегда бывший с самого начала слабым, если не уничтожен, то настолько ослаблен, что трудно предположить, что он мог бы иметь какое-нибудь влияние на ход общественных событий.

Наоборот, время и законы сделали демократический элемент не только преобладающим, но, можно сказать, единственным. Никакого влияния семейного или классового невозможно там заметить; часто даже нельзя отыскать сколько-нибудь продолжительного личного влияния.

Таким образом, американский общественный строй представляет собой весьма странное явление. Люди оказываются там более равными по своему богатству и умственному развитию, то есть обладают более равными силами, чем в какой-либо другой стране и чем в каком-либо ином веке, сохранившемся в памяти истории.

#### Политические следствия общественного строя англо-американцев

Легко вывести политические следствия такого общественного строя.

Было бы непонятно, если бы равенство не проникло наконец и в политическую сферу, как и в другие. Нельзя представить, чтобы люди вечно были неравны в одном пункте и равны в других; поэтому в течение известного времени они дойдут до того, что будут равны во всех отношениях.

Но мне известны только два способа водворить равенство в политическом мире: или дать права каждому гражданину, или не давать их никому.

Следовательно, для народа, дошедшего до такого общественного строя, как англо-американцы, очень трудно найти среднее положение между верховной властью всех и неограниченной властью одного.

Тот общественный строй, который был мной описан, почти одинаково способен примениться и к тому и к другому из этих выводов.

Существует законное стремление к равенству, которое заставляет людей желать, чтобы все были сильны и уважаемы. Оно направлено на то, чтобы низших поднять на уровень высших, но в человеческом сердце бывает и извращенная склонность к равенству, вследствие которой слабейшие желают низвести до своего уровня более сильных и которая ведет людей к предпочтению равенства в рабстве неравенству при свободе. Это не значит, что народы, имеющие демократический социальный строй, пренебрегают свободой, напротив, они стремятся к ней. Но свобода не есть главный и постоянный предмет их желаний; то, что они любят вечной любовью, это – равенство; они устремляются к свободе быстрыми порывами и внезапными усилиями, и если не достигают цели, то безропотно покоряются судьбе; но ничто не могло бы удовлетворить их без равенства, и они согласились бы скорее погибнуть, чем его лишиться.

С другой стороны, когда все граждане почти равны между собой, им становится трудно защищать свою свободу против захватов власти. Поскольку никто из них в таком случае не оказывается достаточно сильным, чтобы успешно бороться в одиночестве, то свобода может быть сохранена только соединением силы всех, но подобное редко встречается.

Народы, значит, могут вывести два великих политических результата из одного и того же социального строя; эти результаты чрезвычайно разнятся между собой, но оба проистекают из одного факта.

Поставленные перед необходимостью разрешить данную альтернативу, англо-американцы довольно счастливо избежали неограниченной власти. Обстоятельство, происхождение, образованность и особенно нравы дали им возможность основать и сохранить верховную власть народа.

### Глава IV. Принцип верховной власти народа в Америке

Он господствует во всем американском обществе. Как применялся этот принцип американцами еще до революции. Развитие, данное ему революцией. Постепенное и неудержимое понижение ценза

Говоря о политических законах Соединенных Штатов, следует всегда начинать с догмата верховной власти народа.

Этот принцип, более или менее существующий в глубине почти всех человеческих учреждений, обычно заключается в них как бы в скрытом виде. Ему повинуются, не признавая его, или если иногда случается, что его выдвигают на свет, то тотчас же спешат снова скрыть во мраке святилища.

«Народная воля» – то понятие, которым интриганы всех времен и деспоты всех столетий часто злоупотребляли. Одни видели ее в купленных голосах нескольких агентов власти, другие – в голосовании заинтересованного и боязливого меньшинства; некоторые даже полагали, что она вполне выражается молчанием народов, и считали, что из самого факта повиновения вытекало для них право повелевать.

В Америке принцип верховной власти народа не скрыт и не бесплоден, как в других нациях, он признается в нравах и провозглашается в законах, он свободно расширяется и беспрепятственно достигает своих крайних результатов.

Если есть страна, в которой можно надеяться правильно оценить значение догмата верховного народовластия, изучить его в применении к общественной деятельности и обсудить его выгоды и опасности, то эта страна – Америка.

Я раньше говорил, что с самого начала принцип народовластия был основным принципом большей части английских колоний в Америке.

Однако в то время он далеко не так преобладал в общественном управлении, как в настоящее время.

Два препятствия: одно – внешнее, другое – внутреннее, задерживали его захватывающее движение.

Он не мог открыто выразиться в законах, поскольку колонии еще вынуждены были повиноваться метрополии, поэтому ему приходилось скрываться в провинциальных собраниях и особенно в общине. Там он распространялся втайне.

Американское общество того времени не было подготовлено к восприятию этого принципа со всеми его последствиями. Просвещение в Новой Англии, богатство к югу от Гудзона долго, как это было мной указано в предыдущей главе, проявляли определенного рода аристократическое влияние, стремившееся к сосредоточению общественной власти в немногих руках. Еще далеко не все общественные должности замещались по выбору, и далеко не все граждане являлись избирателями. Выборное право было заключено в известные границы и подчинено требованию ценза. Этот ценз был весьма небольшой на Севере и более значительный на Юге.

Произошла американская революция. Догмат верховенства народа вышел из общины и овладел правлением, все классы приняли участие в его защите, во имя его сражались и побеждали, он стал законом всех законов.

Почти такое же быстрое изменение произошло внутри общества. Закон о наследстве окончательно разрушил местные влияния.

В то время как этот результат законов и революции начинал делаться ясным для всех, победа уже бесповоротно склонилась на сторону демократии. Фактически власть находилась в ее руках. Даже не позволялось более бороться с ней. Поэтому высшие классы без борьбы и безропотно подчинились злу, сделавшемуся уже неизбежным. С ними произошло то, что обыкновенно случается с падающей властью. Личный эгоизм овладел ее членами. Поскольку вырвать силу из рук народа было уже нельзя и они не настолько питали отвращение к толпе, чтобы ею пренебрегать, то стали думать только о том, чтобы заслужить ее благосклонность. Поэтому самые демократические законы были вотируемы людьми, интересы которых они наиболее нарушали. Действуя подобным образом, высшие классы не возбудили против себя народных страстей, но сами ускорили торжество нового порядка. Поэтому – странное дело! – всего неудержимее демократический порыв проявился в тех штатах, где аристократия пустила наиболее глубокие корни.

Штат Мэриленд, основанный знатными дворянами, первый провозгласил общую подачу голосов[69] и ввел в строй своего управления самые демократические формы.

Если какой-нибудь народ начинает делать изменения в избирательном цензе, то можно предвидеть, что через больший или меньший промежуток времени он придет к тому, что и вовсе его уничтожит. Это одно из самых неизменных правил, управляющих обществами. По мере того как отодвигаются границы избирательных прав, чувствуется потребность отодвинуть их еще дальше, потому что после каждой новой уступки силы демократии возрастают и требования ее увеличиваются вместе с расширением ее прав. Властолюбие тех, кто оказывается ниже ценза, раздражается соответственно увеличению числа тех, кто выше его. Наконец исключение делается правилом, уступки постоянно следуют одна за другой, и это завершается только тогда, когда доходят до всеобщей подачи голосов.

В наши дни принцип верховной власти народа получил в Соединенных Штатах все развитие, какое можно представить. Он выделился из всех фикций, которыми старались окружить его в других местах, он принимает постепенно всякие формы, смотря по надобности, являющейся в каждом данном случае. Порой народ в полном составе устанавливает закон, как это было в Афинах, иногда всеобщее голосование бывает представлено созданными им депутатами, которые действуют от его имени и почти под непосредственным его надзором.

Есть страны, где власть, находясь как бы вне общественного организма, влияет на него, направляя его по известному пути.

Есть другие, в которых сила разделена, находясь одновременно в обществе и вне его. Ничего подобного нет в Соединенных Штатах. Общество в них действует само собой и для себя; всякая власть существует только в его среде; невозможно даже найти никого, кто бы осмелился вообразить или высказаться о возможности искать ее где-нибудь в другом месте. Народ участвует в составлении законов выбором законодателей, а в их исполнении – выбором агентов исполнительной власти. Можно сказать, что он сам управляет, так слаба и ограниченна часть управления, предоставленная администрации, так отражается на последней ее народное происхождение и так она повинуется силе, от которой исходит. Народ доминирует в американском политическом мире, как Бог во вселенной. Он – причина и цель всех вещей, все исходит от Него и к Нему возвращается (Н).

### Глава V. Необходимость изучить то, что происходит в отдельных штатах, прежде чем говорить о союзном управлении

В следующей главе предполагается исследовать, какая существует в Америке форма правления, основанного на принципе верховной власти народа, каковы его способы действия, затруднения, преимущества и опасности.

При этом прежде всего представляется следующее затруднение: Соединенные Штаты имеют сложное устройство; в них замечается два общества, введенные или, если я могу так выразиться, вставленные одно в другое; в них существуют два правительства, совершенно разделенные и почти независимые: одно – обыкновенное, общего характера, отвечающее ежедневным потребностям общества, другое – исключительное и ограниченное в своей сфере действия, которая касается только известных общих интересов. В общем, это двадцать четыре маленьких нации, пользующихся каждая верховными правами, совокупность которых составляет великую союзную организацию.

Исследовать Союз раньше, чем будет изучен отдельный штат, значило бы вступить на путь препятствий. Форма союзного правительства в Соединенных Штатах явилась последней; она была только видоизменением республики, сводом политических убеждений, распространенных во всем обществе раньше ее и существовавших независимо от нее. Кроме того, союзное правительство, как я уже сказал, только исключение; правительство штатов – общее правило. Писатель, который пожелал бы передать общий вид такой картины, не обозначив сначала ее деталей, оказался бы в затруднительном положении.

Великие принципы, управляющие теперь американским обществом, получили свое начало и развились в государстве-штате, – это несомненно. Следовательно, надо узнать именно штат, чтобы иметь ключ ко всему остальному.

Штаты, составляющие в наше время Американский Союз, по внешней форме своих учреждений представляют одинаковый вид. Их политическая и административная жизнь сосредоточена в трех фокусах действия, которые можно сравнить с различными нервными центрами, управляющими движениями человеческого тела.

Первую степень представляет община, выше ее находится округ и, наконец, государство-штат.

#### Общинная система в Америке

Почему автор начинает рассмотрение политических учреждений с общины. Община встречается у всех народов. Трудность установить и сохранить общинную свободу. Ее значение. Почему автор избрал главным предметом своего исследования общинную организацию Новой Англии

Не случайно я приступаю сначала к рассмотрению общины.

Община – единственная ассоциация, настолько кроющаяся в самой природе вещей, что повсюду, где есть собравшиеся вместе люди, само собой образуется община.

Поэтому общинный союз существует у всех народов, каковы бы ни были их обычаи и законы; человек делает королевства и создает республики; община как бы прямо исходит из рук Божьих. Но хотя община существует с того времени, как живут люди, общинная свобода – образование редкое и непрочное. Народ всегда может установить большие политические собрания, потому что в его среде обычно находится определенное число людей, у которых образование до известной степени заменяет деловой опыт. Община состоит из грубых элементов, они часто оказываются неспособными к законодательной деятельности.

Сложность установить независимость общины, вместо того чтобы уменьшаться по мере большего просвещения народов, увеличивается, напротив, с их просвещением. Цивилизованное общество с трудом лишь переносит попытки общинной свободы, оно возмущается при виде ее многочисленных отклонений и не верит в успех опыта раньше достижения окончательного его результата.

Свобода общины, так трудно устанавливаемая, в то же время наиболее подвержена вмешательству власти. Предоставленные самим себе, общинные учреждения не могли бы бороться с сильным и предприимчивым правительством. Чтобы успешно защищаться, им необходимо достичь полного развития и войти в народные понятия и привычки. Значит, пока общинная свобода не вошла в нравы, ее легко уничтожить, а войти в нравы она может лишь тогда, когда она давно уже существовала в законах.

Таким образом, общинная свобода ускользает, так сказать, от усилий человека. Поэтому редко случается, чтобы она была сделана, она родится как бы сама собой, она почти втайне развивается в среде полуварварского общества. Утверждение ее достигается путем постоянного действия законов и нравов, обстоятельств и особенно времени. Из всех наций континентальной Европы ни одна, можно сказать, не знает ее.

Между тем именно в общине заключается сила свободных народов. Общинные учреждения так относятся к свободе, как начальные школы – к науке. Они делают ее доступной народу, развивают в нем склонность к мирному пользованию ею и приучают к обращению с ней. Без общинных учреждений нация может дать себе свободное правительство, но в ней не будет духа свободы. Временные стремления, интересы минуты, случайные обстоятельства могут дать ей внешний вид независимости, но деспотизм, вогнанный внутрь общественного организма, рано или поздно выйдет наружу.

Чтобы читатель лучше понял принципы, на которых основана политическая организация общины и округа в Соединенных Штатах, я счел необходимым выбрать в виде примера один отдельный штат, рассмотреть подробно, что в нем происходит, затем бросить беглый взгляд на остальную страну.

Для этого я выбрал один из штатов Новой Англии.

Община и округ организованы не одинаковым образом во всех частях Союза; однако легко заметить, что во всем Союзе устройство того и другого основывалось на одних и тех же принципах.

Мне казалось, что эти принципы в Новой Англии получили значительное развитие и достигли более отдаленных следствий, чем в других местах. Поэтому они в ней рельефнее, так сказать, выдаются и удобны для наблюдения иностранца.

Общинные учреждения Новой Англии образуют собой правильное и полное целое, они имеют силу закона и силу обычая, активно влияют на все общество.

По всем этим причинам они заслуживают, чтобы мы обратили на них внимание.

#### Пределы общины

Община Новой Англии (Township) напоминает французский кантон и коммуну. В ней насчитываются от двух до трех тысяч жителей[70], следовательно, она не настолько велика, чтобы все ее жители не имели приблизительно одинаковых интересов, однако достаточно населена, чтобы найти в своей среде элементы хорошей администрации.

#### Общинные власти в Новой Англии

Народ – источник всякой власти в общине, как и всюду. Он ведет в ней непосредственно главнейшие дела. Нет муниципального совета. Наибольшая часть общинной власти сосредоточена в руках выборных (Select-men). Как они действуют. Общее собрание всех жителей общины (Town-meeting). Перечисление всех общинных должностей. Должности обязательные и оплачиваемые

В общине, как и всюду, народ – источник общественной власти, но нигде он не проявляет своего права более непосредственно. В Америке народ – господин, которому приходилось постоянно угождать.

В Новой Англии большинство действует через представителей, когда имеется в виду обсуждение общих дел штата; это требуется необходимостью. Но в общине, где законодательная и правительственная деятельность ближе к управляемым, представительство по закону не допускается. Общинного совета не существует; совокупность избирателей, назначив своих чиновников, непосредственно направляет их во всем, что не составляет прямого и безусловного исполнения законов государства[71].

Этот порядок вещей настолько противоречит нашим понятиям и так противоположен нашим привычкам, что здесь необходимо привести несколько примеров, чтобы сделать возможным его правильное понимание.

Общественные должности в общине чрезвычайно многочисленны и весьма раздроблены, как это мы увидим ниже; однако же наибольшая часть административной власти сосредоточена в руках немногих лиц, ежегодно избираемых, которые называются выборными: Select-men[72].

Общие законы штата установили для этих выборных определенные обязательства. Для их выполнения они не имеют нужды в разрешении управляемых и не могут уклониться от исполнения их, не подвергаясь личной ответственности. Так, например, закон штата требует от них, чтобы они в своей общине составляли избирательные списки, если они этого не делают, то оказываются виновными в проступке. Но во всех делах, предоставленных ведению общины, Select-men – исполнители народной воли, подобно тому, как у нас мэр – исполнитель постановлений муниципального совета. Большей частью они действуют под своей личной ответственностью и только следуют на практике выводам из положений, ранее установленных большинством. Но если они хотят внести какое-либо изменение в установленный порядок или желают начать новое предприятие, то они должны обратиться к источнику своей власти. Представим, что дело идет об учреждении школы; в известный день они созывают в заранее назначенное место всех избирателей, там они докладывают о сознаваемой потребности, сообщают о средствах ее удовлетворения, определяют, сколько денег надо израсходовать, какое место следует выбрать. Собрание, обсудив все эти пункты, принимает предложение в принципе, указывает место, вотирует соответствующий налог и передает исполнение своей воли в руки Select-men.

Одни только они имеют право созывать общинное собрание (Town-meeting), но можно требовать, чтобы они это сделали. Если десять собственников задумали новый проект и желают представить его на одобрение общины, то они требуют общего созыва жителей; Select-men обязаны это исполнить и только сохраняют право председательствовать в собрании[73].

Эти политические нравы и общественные обычаи, конечно, очень далеки от нас. В настоящее время я не собираюсь судить о них или указывать причины, производящие их и дающие им жизнь. Я ограничиваюсь их изложением.

Select-men выбираются ежегодно в апреле или мае. Общинное собрание одновременно избирает множество других муниципальных чиновников[74], заведующих различными важными административными отделами. Одни из них, называемые асессорами, распределяют налоги, другие, носящие название сборщиков, взимают их. Чиновник, называемый констеблем, исполняет полицейские обязанности; он наблюдает за порядком в публичных местах и оказывает материальное содействие исполнению законов. Другой, называемый общинным регистратором (greffier), ведет протоколы всех совещаний и метрические записи. Кассир хранит общинные капиталы. К этим должностным лицам следует добавить попечителя о бедных, обязанность которого, весьма трудная для выполнения, состоит в применении на деле законов, касающихся неимущих; школьных комиссаров, заведующих народным образованием; дорожных инспекторов, которым поручено следить за проблемами большого и мелкого дорожного дела,– и тогда получится список главных агентов общинной администрации. Но разделение функций на этом не заканчивается: в числе муниципальных должностных лиц[75] мы встречаем еще приходских комиссаров, которые должны вести счет расходов по исполнению религиозных треб; разного рода инспекторов, из которых одни должны распоряжаться действиями граждан во время пожара, другие наблюдать за уборкой хлебов, третьи принимать временные меры к устранению затруднений, могущих возникнуть по поводу изгородей, иные, наконец, наблюдать за правильной мерой дров или за верностью мер и весов.

Всего в общине девятнадцать главных должностей. Каждый из жителей обязан под страхом пени принимать на себя эти различные должности, но, с другой стороны, большая часть их оплачивается для того, чтобы бедные граждане могли посвящать свое время их отправлению без ущерба для себя. Впрочем, американская система состоит в том, чтобы не платить чиновникам определенного жалованья. Вообще для каждого их служебного действия установлена такса, так что они получают вознаграждение лишь пропорционально тому, что ими сделано.

#### Жизнь общины

Каждый человек – лучший судья всего, что касается только его одного. Заключение из принципа верховного народовластия. Применение этих учений американскими общинами. Община Новой Англии обладает полной самостоятельностью в собственных делах и подвластна во всем остальном. Обязанности общины относительно государства. Во Франции правительство предоставляет своих агентов общине. В Америке – наоборот

Ранее я упоминал, что принцип верховной власти народа распространяется на всю политическую систему англо-американцев. На каждой странице этой книги мы увидим какие-нибудь новые применения этого.

В тех нациях, где доминирует догмат верховного народовластия, каждое отдельное лицо представляет собой равную часть верховной власти и в равной мере участвует в управлении государством.

Предполагается, следовательно, что каждый отдельный человек обладает такой же образованностью, добродетелью и способностями, как и всякий другой.

Почему же в таком случае он повинуется обществу, и где находятся естественные границы этого повиновения?

Он подчиняется обществу не потому, что ниже тех, кто им управляет, или менее чем другой человек способен управлять самим собой. Он подчиняется обществу, поскольку признает полезным союз с подобными себе и знает, что этот союз не может существовать без власти, поддерживающей порядок.

Во всем, что касается взаимных отношений граждан, он становится в положение подданного. Во всем, что касается только его самого, он остается господином; он свободен и в своих действиях отдает отчет одному Богу. Из этого вытекает то правило, что каждый отдельный человек – лучший и единственный судья своих частных интересов и что общество только тогда имеет право направлять его действия, когда от этих действий оно чувствует для себя ущерб или если имеет необходимость в его помощи.

Принцип этот повсеместно принят в Соединенных Штатах. Позднее я расскажу, какое общее влияние оказывает он на обычный ход жизни, но в настоящее время я говорю лишь об общинах.

Община по отношению к центральному правительству – такая же единица, как отдельное лицо, и к ней тоже применяется все это.

Поэтому общинная свобода в Соединенных Штатах вытекает из догмата верховной власти народа. Все американские республики более или менее признали эту независимость, но между жителями Новой Англии обстоятельства особенно благоприятствовали ее развитию.

В этой части Союза политическая жизнь зародилась именно в среде общин, можно сказать, что каждая из них была независимой нацией. Когда впоследствии английские короли предъявили требования на свою долю верховной власти, то они ограничились тем, что взяли себе центральную власть. Они оставили общину в том виде, как они ее нашли; теперь новоанглийские общины стали подданными, но сначала этого не было или было едва заметно, так что они не получили свои права извне, а, напротив, сами как будто уступили государству часть своей независимости: это – важное различие, о котором читатель должен помнить.

Общины только тогда подчиняются государству, когда дело касается такого интереса, который я буду называть социальным, то есть который разделяется ими с другими.

Во всем, что касается их самих, общины остались независимыми единицами, и я полагаю, что между жителями Новой Англии не найдется ни одного, кто признавал бы за правительством штата право вмешиваться в распоряжение чисто внутренними делами общины.

Поэтому общины Новой Англии покупают и продают, предъявляют иски и защищаются в судах, увеличивают или уменьшают свой бюджет, и никакая административная власть этому не препятствует[76].

Что касается социальных обязанностей, то общины должны их выполнять. Если, например, штат нуждается в деньгах, то община не вольна оказать ему свое содействие или отказаться от него[77]. Если штат хочет провести дорогу, то община не может закрыть ему свою территорию. Если он устанавливает какое-нибудь полицейское правило, община должна его исполнять. Если он пожелает организовать обучение народа на всем пространстве страны по однообразному плану, то община должна будет открывать школы, требуемые законом[78].

Когда мы будем говорить об администрации Соединенных Штатов, то увидим, как и кем общины во всех этих случаях принуждаются к повиновению. Здесь я хочу только установить существование с их стороны такой обязанности. Обязанность эта подлежит строгому исполнению, но, налагая ее, правительство штата устанавливает лишь принцип; при выполнении же его община обычно снова входит во все свои индивидуальные права. Таким образом налоги, конечно, вотируются законодательными учреждениями, однако распределяются и взимаются общиной; существование школы обязательно требуется, но строится она, оплачивается и управляется общиной.

Во Франции государственный сборщик взимает общинные подати; в Америке общинный сборщик взимает государственные подати.

У нас центральное правительство предоставляет своих агентов общине, в Америке же община дает своих чиновников правительству. Уже это одно показывает, до какой степени различны эти два общества.

#### Общинный дух в Новой Англии

Почему новоанглийская община привлекает к себе внимание всех живущих в ней. Трудность создать общинный дух в Европе. Общинные права и обязанности, содействующие в Америке возникновению этого духа. Отечество в Соединенных Штатах имеет более характерную «физиономию», чем в других местах. В чем выражается общинный дух в Новой Англии. Какие у него там счастливые последствия

В Америке существуют не только общинные учреждения, но также и общинный дух, поддерживающий их.

Община Новой Англии соединяет в себе два преимущества, они всюду привлекают к себе внимание людей, а именно независимость и сила власти. Правда, они действует в круге, из которого не могут выйти; но внутри их движения свободны. Независимость очень важна для общины, даже небольшой по своим размерам.

Необходимо убедиться в том, что людская привязанность возникает только там, где есть сила. Любовь к отечеству недолго господствует в завоеванной стране. Житель Новой Англии привязан к своей общине не столько потому, что он в ней родился, а потому, что он видит в ней свободную и сильную корпорацию, к которой он принадлежит и которая стоит того, чтобы позаботиться о ней.

В Европе часто бывает, что сами управляющие сожалеют об отсутствии общинного духа, потому что все признают, что общинный дух – важный элемент порядка и общественного спокойствия, но они не знают, как его произвести. Сделав общину сильной и независимой, они боятся раздробить общественную власть и предоставить государство на жертву анархии. Но если отнять у общины силу и независимость, то в ней всегда окажутся только управляемые, а не будет граждан.

Надо отметить важный факт: община Новой Англии так устроена, что она может служить притягательным центром для живой привязанности, а в то же время рядом с ней не оказывается ничего такого, что сильно притягивало бы к себе властолюбивые страсти человеческого сердца.

Чиновники округа не избираются, и значение их ограниченно. Сам штат имеет лишь второстепенную важность. Жизнь его протекает незаметно и тихо. Мало находится людей, которые для получения права управлять им соглашаются удалиться от центра их деятельности и нарушить порядок своей жизни.

Союзное правительство дает могущество и славу тем, кто им управляет; но число людей, которые имеют возможность влиять на его судьбу, невелико. Должность президента – такое высокое звание, которого можно достигнуть уже в пожилых годах, а другие союзные должности высшего порядка получаются, так сказать, в силу случая и после того, когда человек прославился уже на ином поприще. Честолюбие не может сделать из них постоянной цели своих усилий, поэтому стремление заслужить уважение, потребность удовлетворения реальных интересов, склонность к власти и к шумной деятельности – все это сосредоточивается в общине как центре обычных житейских отношений. Эти страсти, так часто возмущающие общество, изменяют свой характер, когда они могут таким образом проявляться возле домашнего очага и как бы в лоне семьи.

Взгляните, с каким мастерством в американской общине позаботились о том, чтобы, если можно так выразиться, рассеять власть, заинтересовать как можно больше народу в общественных делах. Не считая избирателей, призываемых для совершения правительственного акта, сколько различных родов общественной деятельности, сколько разных должностных лиц, которые все в круге своего ведомства представляют могущественную корпорацию, во имя которой действуют. Сколько людей получают таким образом свою выгоду от общинной власти и лично в ней заинтересованы!

Распределяя муниципальную власть между значительным числом граждан, американская система в то же время не опасается увеличить число общинных обязанностей. В Соединенных Штатах справедливо полагают, что любовь к отечеству – род культа, к которому люди привыкают.

Таким способом общинная жизнь чувствуется ежеминутно. Она каждый день выражается в исполнении какой-нибудь обязанности или в пользовании каким-либо правом. Подобный политический образ жизни приводит общество в постоянное, но тихое движение, оно волнует его, не нарушая в нем порядка.

Американцы привязываются к своему городу по причине, сходной с той, которая заставляет любить свою родину жителей гор. У них отечество имеет определенные характерные черты. В нем больше «физиономии», чем в других местах.

Американские общины ведут вообще счастливую жизнь, их правительство соответствует их желанию, как и выбору. Во время царствующего в Америке мира и при местном материальном благосостоянии бури муниципальной жизни не многочисленны. Вести общинные дела легко. Народ давно получил политическое воспитание, или, лучше сказать, он уже совсем обученным явился в занимаемую им землю. В Новой Англии различие общественных разрядов давно исчезло даже из воспоминания, поэтому нет такой части общины, которая стремилась бы к угнетению другой части, а несправедливости, касающиеся лишь отдельных лиц, теряются в общем довольстве. Если в правительстве и могут быть недостатки – и, конечно, на некоторые из них следует указать, – то они не бросаются в глаза, потому что правительство действительно исходит от управляемых; поэтому достаточно, чтобы оно действовало хоть как-нибудь, и тогда определенного рода родительская гордость служит ему защитой. Кроме того, его не с чем сравнивать. Англия раньше господствовала над совокупностью колоний, но всегда народ заведовал общинными делами, так что верховная власть народа в общине не только древнее, но первоначальное положение вещей.

Житель Новой Англии привязывается к своей общине потому, что она сильна и независима; он интересуется ею потому, что участвует в ее управлении; он любит ее потому, что, находясь в ней, не может пожаловаться на свою судьбу; он вкладывает в нее честолюбивые надежды и свою будущность; он входит во все случайности общинной жизни; в доступной ему ограниченной сфере он приучается управлять обществом; он привыкает к тем формам, без которых свобода проявляется только в виде революций, проникается их духом, приобретает склонность к порядку, сознает правильное соотношение властей и получает наконец ясные и практические понятия о свойстве своих обязанностей и о количестве собственных прав.

#### Об округе в Новой Англии

Округ Новой Англии соответствует французскому округу (arrondissement). Он создан чисто административно. Он не имеет представительства. Управляется не избирательными чиновниками

Американский округ напоминает французский округ. Как и для последнего, границы для него были назначены произвольные; он образует единицу, части которой не имеют между собой необходимых связей и с которой не связаны ни чувство, ни воспоминание, ни общность жизненных условий. Он создан исключительно административно.

Община имела слишком ограниченные размеры, чтобы в них можно было включить отправление правосудия, поэтому округ образует первую судебную единицу. В каждом округе есть суд[79], шериф, исполняющий судебные решения, и тюрьма для преступников.

Есть потребности, равномерно ощущаемые всеми общинами округа, разумно было поручить удовлетворение их одной центральной власти. В Массачусетсе власть эта находится в руках нескольких чиновников, назначаемых губернатором штата, на основании заключения[80] его совета[81].

Администрация округа имеет лишь ограниченную и специальную власть, распространяющуюся только на небольшое число заранее предвиденных случаев. Правительства штата и общины достаточно для обыкновенного хода дел.

Администраторы округа только подготавливают его бюджет, который вотируется законодательным собранием[82]. Собрания, опосредованно или непосредственно представляющего округ, не существует.

Следовательно, округ, строго говоря, не имеет политического существования.

В большей части американских конституций замечается двойная тенденция, ведущая к тому, что законодатели раздробляют исполнительную власть и сосредоточивают власть законодательную. Община Новой Англии имеет основание для своего существования, которое нельзя у нее отнять. Но в округе пришлось бы фиктивно создавать такую жизненную силу, в чем не ощущалось надобности. Поэтому все общины вместе имеют лишь одно представительство, штат, он – средоточие всех властей нации: помимо деятельности общинной и национальной существуют, можно сказать, еще только индивидуальные силы.

#### Об администрации в Новой Англии

В Америке администрация незаметна. Почему? Европейцы думают установить свободу, отняв у общественной власти некоторые из ее прав, американцы достигают этого, раздробляя ее действие. Почти вся собственно так называемая администрация заключается в общине и распределена между должностными лицами общины. Нет и следа административной иерархии ни в общине, ни выше ее. Почему это так? Как получается, что государство управляется однообразно. Кто должен заставлять администрацию общины и округа повиноваться закону? О введении судебной власти в администрацию. Следствие выборного начала, распространенного на всех должностных лиц. Мировой судья в Новой Англии. Кем он назначается? Он заведует округом. Поддерживает порядок в общинной администрации. Периодические суды (cours des sessions)? Каким образом они действуют? Кто возбуждает в них дела? Право инспекции и жалобы, разделенное как и все административные функции. Доносители, поощряемые участием в распределении штрафов

Европейца, путешествующего по Соединенным Штатам, более всего поражает отсутствие того, что называется у нас правительством или администрацией; в Америке существуют писаные законы и ежедневно замечается их исполнение; все кругом вас движется, но вы нигде не видите двигателя. Рука, управляющая общественным механизмом, постоянно скрыта.

Однако подобно тому, как все народы для выражения своих мыслей вынуждены прибегать к основным грамматическим формам человеческих языков, так и все общества для своего сохранения должны подчиняться известной сумме власти, без которой они впадают в анархию. Власть эта может быть распределена различными способами, но необходимо, чтобы она была где-нибудь.

Есть два способа ослабить силу власти в народе.

Первый состоит в ослаблении правительственной власти в ее основах, причем у общества отнимается право и способность защищаться в известных случаях: такого рода уменьшение силы власти и есть то, что в Европе называется установлением свободы.

Есть другой способ уменьшить действие власти, он заключается не в том, чтобы отнять у общества некоторые из его прав или парализовать его усилия, но в том, чтобы распределить действие его силы между многими; увеличить число должностных лиц, дав каждому из них всю силу власти, нужной ему для того дела, какое ему поручили. Встречаются народы, которые и таким разделением общественных сил могут быть приведены к анархии, но само по себе оно не заключает в себе ничего анархического. Правда, распределяя таким образом власть, делают ее влияние менее непреодолимым и менее опасным, но этим ее не уничтожают.

Революция в Соединенных Штатах произведена была зрелым и обдуманным стремлением к свободе, а не неясным и неопределенным инстинктом независимости. Она не опиралась на страсть к беспорядку, но, напротив, развивалась с любовью к порядку и законности.

Поэтому в Соединенных Штатах не предполагали, что в свободной стране человек имеет право все делать; напротив, на него возложены были общественные обязанности более разнообразные, чем в других местах; не было намерения действовать против самого принципа общественной власти и оспаривать ее право; довольствовались разделением ее при применении. Этим способом желали достичь того, чтобы власть была велика, а чиновник мал, чтобы общество продолжало правильно управляться и оставалось свободным.

Нет в мире страны, где бы закон говорил таким неограниченным языком, как в Америке, и нет также ни одной, где бы право его применения находилось в столь многих руках.

Административная власть в Соединенных Штатах не имеет в своей организации ничего центрального и ничего иерархического, поэтому-то она и не заметна. Сила власти существует, однако неизвестно, где находятся ее представители.

Мы выше видели, что общины Новой Англии не находятся под опекой, поэтому они сами заботятся о своих частных интересах.

Чаще всего на муниципальных же чиновников возлагается наблюдение за исполнением общих законов штата, или же они сами приводят их в исполнение[83].

Независимо от общих законов, иногда штат устанавливает общие полицейские правила, но обычно бывает так, что общины и общинные чиновники совместно с мировыми судьями и по соображению с местными нуждами детализируют подробности общественной жизни и издают предписания относительно общественного здравия, благоустройства и благочиния граждан[84].

Наконец муниципальные чиновники по собственной инициативе, без всякого внушения со стороны, принимают меры к удовлетворению непредвиденных надобностей, ощущаемых иногда обществами[85].

Из сказанного следует, что в Массачусетсе административная власть почти заключена в пределах общины[86], и в ней она распределена между многими лицами.

Во французской общине, строго говоря, есть только один административный чиновник – мэр.

Мы видели, что в новоанглийской общине их насчитывают по крайней мере девятнадцать.

Эти девятнадцать должностных лиц вообще не зависят одни от других. Закон старательно начертил для каждого из них определенный круг действий. В этом кругу они всесильны в исполнении обязанностей своей должности и не зависят ни от какой иной общинной власти.

Если взглянуть на то, что выше общины, то едва можно заметить следы административной иерархии. Иногда случается, что власти округа изменяют решение, принятое общиной или общинными властями[87], но вообще можно сказать, что административные власти округа не имеют права определять направление деятельности общинной администрации[88]. Они дают им приказания лишь в делах, касающихся округа.

Должностные лица общины, а также и округа должны в немногих заранее предусмотренных случаях уведомлять о результате своих действий чиновников центрального правительства[89]. Но последнее не имеет своего представителя в виде человека, которому было бы поручено устанавливать общие правила благоустройства, или давать приказы об исполнении законов, иметь постоянные отношения с административными чиновниками округа и общин, наблюдать за их поведением, направлять их действия и наказывать их неисправности.

Каким же образом достигают того, чтобы общество действовало по приблизительно однообразному плану? Каким образом можно внушить повиновение округам и их администраторам, общинам и их чиновникам?

В штатах Новой Англии законодательная власть распространяется на большее число предметов, чем у нас. Законодатель проникает, так сказать, в самое сердце администрации; закон нисходит до мелочных подробностей; он одновременно предписывает как основные принципы, так и способы их применения; он заключает таким образом вторичные общественные единицы и их административных агентов в круг тесных и строго определенных обязательств.

Из этого следует, что если все второстепенные общественные единицы и должностные лица действуют сообразно с законом, то общественная жизнь идет однообразно во всех частях общества; но затем все же остается вопрос, как заставить эти второстепенные единицы и их агентов сообразоваться с законом.

Можно сказать вообще, что общество имеет в своем распоряжении только два способа заставить служащих лиц повиноваться законам.

Оно может дать одному из них дискреционное право распоряжаться всеми другими и в случае неповиновения сменять их.

Или оно может поручить судам налагать судебные наказания на неповинующихся.

Не всегда можно свободно избрать тот или другой из этих способов.

Право направлять действия должностного лица предполагает право его сменить, если он не следует передаваемым ему приказаниям, или повысить его, когда он ревностно исполняет свои обязанности. Но нельзя ни сменить, ни повысить избранное должностное лицо. По природе своей должность, замещаемая по избранию, бессменна до окончания срока выбора. Действительно выборный чиновник не может ни на кого надеяться и никого бояться, кроме своих избирателей. Следовательно, когда все общественные должности занимаются по выбору, то между чиновниками не может быть настоящей иерархии, потому что нельзя соединить в одном человеке право приказывать и право силой укрощать неповиновение, нельзя с распорядительной властью совместить власть награждающую и наказывающую.

Поэтому те народы, которые вводят выборное начало во второстепенные части своего правительственного механизма, вынуждены широко пользоваться судебными наказаниями как административным средством.

Это не представляется ясным с первого взгляда. Правители считают первой уступкой сделать должности выборными, а второй уступкой подчинить выборного чиновника решениям судей. Они равно боятся обоих этих нововведений, и так как от них больше добиваются первого, чем второго, то они соглашаются на выбор служащих и оставляют их независимыми от суда. Между тем одна из этих мер – единственный противовес для другой. Нужно всегда помнить, что выбранная власть, которая не подчинена судебной власти, рано или поздно ускользает от всякого контроля или сама подвергается уничтожению. Между центральной властью и выбранными административными учреждениями посредником может быть только суд. Он один способен принудить выборного чиновника к повиновению, не нарушая прав избирателя.

Поэтому расширение судебной власти в политическом мире должно идти рядом с расширением сферы избрания. Если они не идут вместе, то государство наконец впадает или в анархию, или в рабство.

Во все времена было замечено, что судебные занятия плохо готовили людей к практической административной деятельности.

Американцы взяли у своей родины, Англии, идею учреждения, не имеющего никакой аналогии с теми, которые нам известны на Европейском материке, а именно – мировых судей.

Мировой судья занимает середину между светским человеком и чиновником, между администратором и судьей. Мировой судья – гражданин образованный, но не имеющий непременно обширных сведений в законах. Поэтому ему поручается только наблюдать за благочинием в обществе, – дело, требующее больше здравого смысла и прямоты характера, чем знаний. Мировой судья вносит в администрацию, если он принимает в ней участие, определенные требования формы и гласности, которые делают его орудием очень неудобным для деспотизма, но он не является в ней рабом легальных предрассудков, которые делают судебных чиновников малоспособными к управлению.

Американцы присвоили себе учреждение мировых судей, однако отняли у него аристократический характер, отличавший его в метрополии.

Губернатор Массачусетса[90] назначает во всех округах известное число мировых судей, срок службы которых должен длиться семь лет[91].

Кроме того, из числа этих мировых судей он назначает трех в каждом округе – они составляют то, что называется временным судом (cour des sessions).

Мировые судьи, каждый в отдельности, принимают участие в общественной администрации. Иногда им поручается вместе с выборными чиновниками исполнение определенных административных действий[92]; порой они образуют суд, перед которым представители власти в сокращенном порядке обвиняют граждан, отказывающихся повиноваться, или же граждане заявляют о злоупотреблениях должностных лиц. Но самые важные из своих административных функций мировые судьи исполняют, участвуя в заседаниях временных судов.

Временный суд собирается два раза в год в административном центре округа. На него-то в Массачусетсе и возложена обязанность держать в повиновении большую часть[93] общественных должностных лиц[94].

Необходимо обратить внимание на то, что в Массачусетсе временный суд в одно и то же время и собственно административное учреждение, и политический трибунал.

Мы сказали, что округ существует только в качестве административной единицы. Временный суд непосредственно распоряжается немногими делами, которые одновременно касаются нескольких общин или всех общин округа и которые не могут быть возложены ни на одну общину в частности[95].

Следовательно, по отношению к округу обязанности временного суда чисто административные, и если он вводит в свою процедуру судебные формы, то только с целью уяснить для себя дело[96] и в виде гарантии, предоставляемой им управляемым. Но когда нужно бывает охранить порядок администрации в общине, то он почти всегда действует в качестве судебного учреждения и только в некоторых редких случаях в качестве административного.

Первое представляющееся затруднение состоит в том, чтобы заставить повиноваться самую общину, власть которой почти независима от общих законов государства.

Мы видели, что ежегодно общины должны назначать определенное число чиновников, которые под названием асессоров распределяют налоги. Община пытается избежать обязанности уплачивать налог тем, что не назначает асессоров. Временный суд подвергает ее большому штрафу[97]. Он взыскивается со всех жителей. Шериф округа, судебный чиновник, приводит в исполнение приговор. Таким образом власть в Соединенных Штатах как будто ревниво старается скрыться с глаз. Административное распоряжение почти всегда скрывается там под судебным приказом, но поэтому оно тем строже, так как имеет почти непреодолимую силу, приписываемую людьми законной форме.

Легко проследить и понять этот ход вещей. То, что нужно от общины, обычно ясно и определенно. Требование заключается в простом, несложном факте, в принципе, а не в детальном применении[98].

Но затруднение возникает тогда, когда приходится принуждать к повиновению не общину, а общинных чиновников.

Все подлежащие преследованию действия, которые может совершить общественный чиновник, в конце концов входят в одну из следующих категорий.

Он может исполнять предписываемое ему законом без усердия и без старания.

Он может не исполнять того, что предписано ему законом.

Наконец он может делать то, что по закону ему запрещено.

Суд может преследовать действия должностного лица лишь в двух последних случаях. Требуется положительный факт, чтобы возникло основание для судебного преследования.

Например, если select-men не исполнят всех требуемых законом формальностей при общинных выборах, то они могут быть подвергнуты штрафу[99].

Но если общественный чиновник выполняет свои обязанности без достаточной рассудительности, без старания и усердия, то он находится вне пределов воздействия судебных учреждений.

Временный суд, даже будучи облечен своими административными преимуществами, бессилен в данном случае заставить чиновника четко исполнять свои обязанности. Только опасение отставки могло бы предупредить эти quasi-проступки, но временный суд не заключает в себе источника общинной власти; он не может менять чиновников, которых не он назначает.

Кроме того, чтобы убедиться в существовании небрежности, нужно иметь за низшим чиновником постоянный надзор. Между тем временный суд заседает только два раза в год, он не надзирает, а судит подлежащие преследованию действия, на которые ему указано.

Бесконтрольное право смены общественных чиновников может одно гарантировать с их стороны: то просвещенное и деятельное повиновение, которого не может им внушить судебная репрессия.

Во Франции мы ищем такую гарантию в административной иерархии, в Америке ее находят в выборном принципе.

Итак, резюмирую все мной изложенное.

Если в Новой Англии должностное лицо совершает преступление при исполнении своих служебных обязанностей, то оно судится всегда обыкновенными судами.

Если же служащий совершает административную ошибку, то наказание его возлагается на чисто административный трибунал, а когда речь идет о чем-нибудь важном и срочном, то судья делает то, что должен был сделать чиновник[100].

Если тот же служащий оказывается виновным в одном из тех неуловимых проступков, которые человеческое правосудие не может ни определить, ни оценить, то он ежегодно является перед безапелляционным судом, который сразу может лишить его всякой силы; власть его исчезает вместе с полномочиями.

Эта система сама по себе имеет, конечно, большие преимущества, но в своем выполнении она встречается с практическим затруднением, на которое необходимо указать.

Я уже упоминал о том, что административный трибунал, называемый временным судом, не имеет права надзора за массой служащих. Он может действовать только тогда, когда, выражаясь юридическим языком, кто-нибудь вчиняет в нем дело. Но в этом-то и заключается слабый пункт системы.

Американцы Новой Англии не учредили органа прокурорского надзора при временных судах[101], и понятно, что им было трудно его создать. Если бы они ограничились тем, что поместили бы в главном городе каждого округа публичного обвинителя и не дали бы ему агентов в общинах, то почему этот чиновник мог бы больше знать о том, что происходит в округе, чем сами члены временных судов? Если же ему предоставили бы агентов в каждой общине, то в его руках оказалась бы сосредоточена самая серьезная из властей – власть управлять именем правосудия. Сверх того законы родятся от обычаев; а ничего подобного не было в английском законодательстве.

Поэтому американцы разделили право надзора и право жалобы, как и все другие административные функции.

Согласно закону, члены большого жюри (коллегии присяжных) должны уведомлять тот суд, при каком они состоят, о всякого рода правонарушениях, которые могут произойти в их округе[102]. Есть важные административные нарушения, и прокурорский надзор общин обязан преследовать их по собственному почину[103]. Всего же чаще обязанность наказывать виновных возлагается на фискального чиновника, заведующего хранением сумм, получаемых от штрафов. Так, например, на казначея общины возложена обязанность преследовать почти все административные проступки, совершенные перед его глазами.

Но преимущественно американское законодательство обращается к частному интересу[104]. Это основной принцип, с которым постоянно приходится встречаться при изучении законов Соединенных Штатов.

Американские законодатели выказывают мало доверия к человеческой честности, но всегда ориентируется на человека, обладающего умом. Поэтому они чаще возлагают на частный интерес заботу об исполнении законов.

Когда частное лицо достоверно и действительно страдает от административного правонарушения, то понятно, что личный интерес гарантирует подачу жалобы.

Однако можно предвидеть, что если дело идет о таком требовании закона, которое, хотя и полезно для общества, но эта польза не ощущается непосредственно отдельным лицом, то никто не решается явиться обвинителем. Таким образом, и в силу молчаливого соглашения законы легко могут потерять свою силу.

В этой крайности, до которой американцы доводятся своей системой, они принуждены возбуждать личный интерес доносителей, предоставляя им в известных случаях долю из штрафа[105].

Это способ опасный, он обеспечивает исполнение законов развращением нравов.

Выше должностных лиц округа, строго говоря, уже нет более административной власти, а существует только правительственная власть.

#### Общие понятия об администрации в Соединенных Штатах

Чем отдельные штаты Союза отличаются один от другого в отношении системы администрации. По мере приближения к югу общинная жизнь становится менее деятельной и менее полной. Власть чиновника при этом увеличивается, а власть избирателя уменьшается. Администрация переходит от общины к округу. Штаты: Нью-Йорк, Огайо, Пенсильвания. Административные принципы, приложимые ко всему Союзу. Выбор общественных должностных лиц или пожизненность их должности. Отсутствие чиноначалия. Введение судебных способов в администрацию

Выше я обещал, рассмотрев подробно организацию общины и округа в Новой Англии, сделать общий обзор остальных частей Союза.

В каждом штате есть община и общинная жизнь, но ни в одном из принадлежащих к Союзу штатов мы не находим общины вполне сходной с общиной Новой Англии.

По мере приближения к югу общинная жизнь становится менее деятельной: община имеет меньше должностей, меньше прав и обязанностей; население не имеет в ней такого непосредственного влияния на дело; общинные собрания бывают реже и ведению их подлежит меньший круг предметов. Поэтому власть избранных должностных лиц сравнительно больше, а власть избирателя меньше; общинный дух там проявляет меньше жизненности и силы[106].

Эти различия делаются заметными в штате Нью-Йорк, они уже весьма чувствительны в Пенсильвании, но становятся менее резкими, продвигаясь к северо-западу. Большая часть эмигрантов, основавших северо-западные штаты, вышли из Новой Англии и перенесли с собой в новое отечество обычаи своей родины. Община в Огайо имеет много сходства с общиной Массачусетса.

Мы видели, что в Массачусетсе главная часть общественной администрации находится в общине. Община – тот фокус, где сходятся интересы и чувства людей. Но такой порядок исчезает по мере того, как мы подвигаемся к тем штатам, в которых просвещение не так повсеместно распространено и где, следовательно, община представляет меньше гарантий благоразумия и элементов, способных к администрации. Поэтому по мере удаления от Новой Англии общинная жизнь как бы переходит в округ, который делается главным административным центром и представляет власть, посредствующую между правительством и простыми округами.

Я рассказывал, что в Массачусетсе дела округа ведутся временным судом. Он состоит из известного числа чиновников, назначаемых губернатором и его советом. Округ не имеет представительства, и его бюджет вотируется законодательным собранием нации.

Напротив, в крупном штате Нью-Йорк, в штатах Огайо и Пенсильвания жители каждого округа избирают известное число депутатов, и те, собравшись вместе, образуют представительное собрание округа[107].

Это собрание обладает правом обложения жителей; в этом отношении оно имеет характер настоящего законодательного учреждения; в то же время оно распоряжается делами округа, управляет во многих местах администрацией общин и ограничивает их власть до гораздо более узких пределов, чем в Массачусетсе.

В этом состоят главнейшие различия, представляемые организацией общины и округа в разных штатах, входящих в состав Союза. Если бы я хотел уточнить подробности способов исполнения, то мог бы еще указать на многие другие несходства. Но в мою задачу не входит составление курса американского административного права.

Мной, полагаю, уже достаточно сказано для объяснения общих принципов, на которых основано административное управление в Соединенных Штатах. Принципы эти различно применяются, они приводят к более или менее многочисленным последствиям, но в основе своей они всюду одни и те же. Законы изменяются, получают иной вид, но их одушевляет все тот же дух.

Община и округ не везде устроены одинаково, но можно заметить, что их организация в Соединенных Штатах повсюду основана на одной идее, что каждый человек – лучший судья во всем, что касается только его самого, и более всего способен удовлетворять свои частные нужды. Поэтому община и округ должны соблюдать собственные интересы. Государство управляет, однако не вмешивается в администрацию. Встречаются исключения из данного правила, но не противоположные принципы.

Первым выводом из этого положения было то, что административные власти общины и округа избираются самими жителями или по крайней мере назначаются исключительно из местных жителей.

Поскольку административные чиновники повсюду выборные или несменяемые, то правила чиноначалия не могли быть нигде введены. Таким образом оказалось почти столько же независимых служащих, сколько должностей. Административная власть раздробилась между множеством лиц.

Так как административной иерархии нигде не существует, администраторы выбираются и не могут быть сменены до срока их службы. Из этого вытекает необходимость большего или меньшего введения в администрацию судебной власти. Отсюда является система штрафов, посредством которых второстепенные административные единицы и их представители принуждаются повиноваться законам. Она проходит с одного конца Союза до другого.

Впрочем, право преследовать административные проступки или в случае необходимости исполнять административные действия не во всех штатах присвоено одним и тем же судьям.

Англо-американцы взяли из общего источника институт мировых судей, и он находится во всех штатах, но они не всегда одинаково им воспользовались.

Всюду мировые судьи принимают участие в администрации общин и округа[108], или являясь сами в качестве администраторов, или подвергая преследованию известные административные проступки, но в большей части штатов важнейшие из этих проступков подлежат ведению обыкновенных судов.

Итак, избрание административных чиновников или пожизненность их должностей, отсутствие административной иерархии, введение судебных способов во второстепенное общественное управление – таковы главнейшие признаки, которыми отличается американская администрация от Мэна до Флориды.

В некоторых штатах можно заметить появление административной централизации. Штат Нью-Йорк наиболее далеко продвинулся в этом направлении.

В штате Нью-Йорк чиновники центрального правительства в определенных случаях осуществляют надзор и контроль над действиями второстепенных учреждений[109]. В других случаях они образуют род апелляционного присутствия для решения дел[110].

В штате Нью-Йорк судебные наказания меньше применяются в качестве административного средства, чем в других местах. Также и право преследовать административные проступки принадлежит там меньшему числу лиц[111].

Та же тенденция замечается и в других штатах[112]. Но вообще можно сказать, что выдающееся свойство общественной администрации в Соединенных Штатах состоит в чрезвычайной децентрализации.

#### О государстве-штате

Я уже говорил об общинах и администрации, мне остается сказать о государстве-штате и правительстве.

Здесь я могу недолго останавливаться, не опасаясь не быть понятым. Все это изложено в письменных конституциях, которые всякий легко может достать[113]. Эти конституции основываются на простой и рациональной теории.

Большая часть указанных ими форм принята всеми нациями, имеющими конституционное правление, поэтому они стали для нас привычными.

Я хочу представить здесь лишь краткое изложение. Позже я постараюсь обсудить то, что я теперь опишу.

#### Законодательная власть штата

Разделение законодательного корпуса на две палаты. Сенат. Палата представителей. Различные предметы ведения этих двух собраний

Законодательная власть штата вверена двум собраниям, первое носит название сената.

Обычно сенат – законодательное собрание, но иногда он превращается в административное и судебное учреждение.

Он различными способами принимает участие в администрации в зависимости от конституций[114]. Но часто он проникает в сферу исполнительной власти путем участия в выборе должностных лиц.

Он принимает на себя долю судебной власти, вынося приговор по определенным политическим преступлениям, а порой и решая гражданские дела[115].

Число его членов всегда невелико.

Другой отдел законодательной власти, называемый обыкновенно палатой представителей, вовсе не принимает на себя никаких административных функций, а к судебной власти имеет лишь то отношение, что ему принадлежит обвинение перед сенатом общественных должностных лиц.

Члены обеих палат почти везде подчинены одинаковым условиям, дающим право на избрание. Те и другие избираются одним способом и теми же гражданами.

Единственная разница, существующая между ними, заключается в том, что срок службы сенаторов вообще бывает дольше, чем срок депутатских полномочий. Депутаты редко остаются в своей должности больше года, тогда как первые занимают свое место в течение двух или трех лет.

Давая сенаторам привилегию быть назначаемыми на несколько лет и обновляя их состав по частям, закон заботился о том, чтобы сохранить в среде законодателей ядро, состоящее из людей, привычных уже к делам, которые могли бы оказывать полезное влияние на вновь прибывших.

Таким образом, разделяя законодательный корпус на два отдела, американцы не хотели создать два собрания, одно наследственное, а другое выборное; они не предполагали сделать из одного аристократическое учреждение, а из другого представительство демократии; точно так же они не задавались целью найти в первом опору для правительства, предоставив ведению второго интересы и стремления народа.

Разделение законодательных сил и вследствие этого более медленное действие политических собраний, а также создание апелляционного трибунала для пересмотра законов – вот единственные выгоды от теперешней конституции с двумя палатами, существующей в Соединенных Штатах.

Время и опыт доказали американцам, что, ограничиваясь только этими выгодами, разделение законодательной власти все-таки составляет первостепенную необходимость. Из всех соединенных республик лишь одна Пенсильвания вначале попробовала установить одно законодательное собрание. Сам Франклин, увлеченный логическими выводами из принципа верховной власти народа, содействовал принятию данной меры. Вскоре, однако, пришлось изменить закон и учредить две палаты. Таким образом принцип разделения законодательной власти получил окончательное освещение; с этого времени, следовательно, можно уже признать за истину необходимость разделения законодательной власти между несколькими органами. Этот принцип, введенный в жизнь почти случайно, подобно большинству великих истин, не признаваемый многими, сделался наконец в наши дни как бы аксиомой политической науки.

#### Исполнительная власть штата

Кто такой губернатор в американском штате. Положение, занимаемое им по отношению к законодательному корпусу. Его права и обязанности. Его зависимость от народа

Исполнительная власть штата имеет своим представителем губернатора. Я не случайно употребил слово «представитель». Действительно, губернатор штата представляет собой исполнительную власть, но он пользуется лишь некоторыми из ее прав.

Высшее должностное лицо, называемое губернатором, занимает место рядом с законодательными собраниями в качестве примирителя и советника. Губернатор наделен правом приостанавливающего veto, которое позволяет ему по усмотрению останавливать или по крайней мере замедлять действия законодательного корпуса. Он докладывает ему о проблемах страны и сообщает о тех способах, применение которых признает полезным для их удовлетворения; он является естественным исполнителем его воли во всех предприятиях, имеющих значение для нации[116]. В промежутках между заседаниями законодательных собраний губернатор должен принимать меры, необходимые для ограждения государства от насильственных потрясений и непредвиденных опасностей.

Губернатор соединяет в своих руках всю военную мощь штата. Он командует милицией и вооруженными силами.

Если власть общественного мнения, переданная по общему соглашению закону, не признается, то губернатор выступает во главе материальной силы штата, уничтожает сопротивление и восстанавливает обычный порядок.

Впрочем, губернатор не вмешивается в администрацию общин и округа или по крайней мере принимает в ней лишь косвенное участие назначением мировых судей, которых потом уже не может сменить[117].

Должность губернатора избирательная. Принято выбирать его на один или два года, так что он постоянно остается в тесной зависимости от избравшего его большинства.

#### Политические следствия административной децентрализации в Соединенных Штатах

Различие между правительственной и административной централизацией. В Соединенных Штатах нет административной, но есть очень большая правительственная централизация. Вредные следствия, вытекающие в Соединенных Штатах из крайней административной децентрализации. Административные выгоды этого порядка вещей. Сила, управляющая обществом, имеет в себе меньше порядка, меньше просвещения и знания, но она значительно сильнее, чем в Европе. Политические выгоды этого порядка вещей. В Соединенных Штатах отечество чувствуется всюду. Поддержка, оказываемая правительству управляемыми. Провинциальные учреждения делаются необходимыми по мере того, как общественный строй становится более демократическим

«Централизация» – слово, часто повторяемое в наше время, но его значение никто вообще не пытается определить.

Между тем существует два различных вида централизации, которые необходимо изучить.

Есть дела общие для всей нации: таковы установления законов и отношения народа с иностранцами.

Другие дела интересуют только известные части нации, как, например, разные общинные предприятия.

Сосредоточить в одном месте и в одних руках власть распоряжаться первыми делами – это значит установить то, что я бы назвал правительственной централизацией.

Сосредоточить таким же образом распоряжение вторыми – значит установить то, что я назвал бы централизацией административной.

Есть пункты, на которых эти два вида централизации смешиваются. Но взяв в их общности предметы, входящие специально в область каждого из них, можно легко заметить их различия.

Понятно, что правительственная централизация получает огромную силу, когда она соединяется с административной. Этим способом она приучает людей к наивному и постоянному отречению от их воли, к повиновению не единовременному и не относящемуся к одному пункту, но к повиновению во всем и всегда. В таком случае она не только подчиняет их себе силой, но и действует на них посредством их привычек; она изолирует их, а потом поодиночке забирает их в свою власть из общей массы.

Эти две разного вида централизации помогают друг другу, привлекают одна другую; но я не считаю, что они нераздельны.

При Людовике XIV Франция видела величайшую правительственную централизацию, какую только можно вообразить, ведь один человек издавал общие законы и имел право их изъяснять, представлял Францию во внешних отношениях и действовал от ее имени. Государство – это я, утверждал он, и он был прав.

Однако при Людовике XIV было гораздо меньше административной централизации, чем в наше время.

Сейчас мы наблюдаем одно государство, именно Англию, в котором правительственная централизация доведена до очень высокой степени. Государство там двигается, как один человек, по своей воле оно приводит в движение огромные массы, сосредоточивая и перенося всюду по своему желанию силу своей власти.

Англия, совершившая в последние пятьдесят лет столь великие дела, не имеет административной централизации.

Я не могу представить, чтобы нация существовала и достигала благосостояния без сильной правительственной централизации.

Но я думаю, что административная централизация способна лишь обессиливать подчиняющиеся ей народы, потому что она постоянно стремится к уменьшению в них общинного духа. Правда, административная централизация достигает сосредоточения в известное время, в известном месте всех наличных сил нации, но она препятствует возобновлению этих сил. Она дает нации торжество в момент борьбы, однако, действуя в течение долгого времени, уменьшает ее силу. Поэтому она может содействовать временному возвеличению одного человека, но не прочному благосостоянию народа.

Следует иметь в виду, что когда говорят о невозможности государственной деятельности при отсутствии централизации, почти всегда подразумевают централизацию правительственную. Мол, Германская империя не могла вполне воспользоваться своими силами. Это справедливо, но почему так было? Потому что сила нации в ней никогда не была сосредоточена, государство не могло заставить повиноваться его общим законам, отдельные части этого обширного организма сохраняли за собой всегда право и возможность отказать в содействии представителям общей власти даже в таких делах, которые имели значение для всех граждан, – иными словами, потому что не было правительственной централизации. То же замечание можно приложить к Средним векам: причина всех несчастий феодального общества заключалась в том, что не только распорядительная, но и управляющая власть находилась в тысячах руках и раздроблялась на тысячу видов; отсутствие всякой правительственной централизации препятствовало тогда европейским народам активно двигаться к какой бы то ни было цели.

Мы видели, что в Соединенных Штатах не существует административной централизации и едва лишь заметны следы иерархии. Децентрализация доведена в них до такой степени, какой, я думаю, ни один европейский народ не мог бы перенести без большого стеснения и которая даже в Америке приводит к неблагоприятным последствиям, но правительственная централизация существует в Соединенных Штатах в самой высокой степени. Легко доказать, что сил нации в них сосредоточено больше, чем в какой-либо из старых европейских монархий. Не только в каждом штате существует лишь один источник законов, лишь одна власть, могущая создать вокруг себя политическую жизнь, но законодатели старались даже избежать созывов многочисленных собраний округов из опасения, чтобы они не вздумали выйти из пределов своего ведения и не затруднили этим деятельности правительства. В Америке законодательная власть каждого штата не имеет перед собой никакой другой власти, которая могла бы ему противостать. Ничто не может остановить ее на пути: ни привилегии, ни местные льготы, ни личное влияние, ни даже авторитет разума, потому что она представляет собой большинство, признающее себя единственным выразителем разума. Для нее, значит, нет никаких границ, кроме собственной воли. Haряду с ней и около нее поставлен представитель исполнительной власти, который с помощью материальной силы должен приводить в повиновение недовольных.

Слабость встречается лишь в частностях правительственной деятельности.

Американские республики не имеют постоянной вооруженной силы для подавления меньшинства, но меньшинству в них до сих пор не приходилось воевать, и необходимости в армии до сих пор еще не чувствовалось. Государство пользуется чиновниками общины или округа для воздействия на граждан. Так, например, в Новой Англии общинный асессор распределяет налоги, общинный сборщик взимает их, общинный кассир направляет собранные суммы в казначейство, а возникающие жалобы разбираются обыкновенными судами. Подобный способ собирания податей долгий и затруднительный; он на каждом шагу замедлял бы действие правительства, имеющего большую нужду в деньгах. Вообще желательно, чтобы правительство для всего, что представляет для него существенную, жизненную важность, назначало собственных чиновников, им избираемых и им увольняемых, и вводило более быстрые формы процедуры.

По центральной власти, организованной так, как в Америке, всегда легко будет найти более энергичные и действительные средства воздействия.

Поэтому не от отсутствия централизации в Соединенных Штатах, как это часто повторяют, могут погибнуть республики Нового Света; в них не только нет недостатка в централизации, но можно утверждать, что американские правительства слишком централизованы: я это докажу позднее. Законодательные собрания ежедневно поглощают какие-нибудь остатки правительственной власти. Они стремятся соединить все их в себе, как это сделал конвент. Централизованная таким образом общественная власть постоянно переходит из рук в руки, поскольку она подчиняется народной власти. Часто бывает, что у нее недостает благоразумия и предусмотрительности, потому что для нее все возможно. В этом заключается для нее опасность. Поэтому она подвергается возможности когда-нибудь погибнуть именно от собственной силы, а не вследствие своей слабости.

Административная децентрализация производит в Америке многие разнообразные результаты.

Мы видим, что американцы почти отделили администрацию от правительства; в этом они, мне кажется, перешли за границы здравой разумности, потому что порядок, хотя бы и во второстепенных делах, все же имеет значение для всей нации[118].

Не имея собственных административных чиновников, которые постоянно находились бы в разных определенных пунктах территории и могли бы получать общее направление, штат вследствие этого редко пытается установить общие правила благоустройства; между тем нужда в них чувствуется. Европеец часто замечает их отсутствие. Тот кажущийся беспорядок, который находится на поверхности, сначала приводит его к убеждению, что в обществе существует полная анархия, только всмотревшись в положение вещей, он понимает, что ошибался.

Есть предприятия, имеющие значение для всего штата, однако они не могут быть выполнены, потому что не существует национальной администрации, которая бы этим распоряжалась. Предоставленные заботам общин и округов и возложенные на выборных и временных агентов, предприятия эти не приводят ни к какому результату или же не достигают успеха.

Сторонники централизации в Европе утверждают, что правительственная власть лучше распоряжается мирными делами, чем могло бы это сделать местное управление; это верно, когда центральная власть обладает просвещением, а местная – нет, когда первая деятельна, а вторая инертна, когда одна имеет привычку активно трудиться, а другая – привычку повиноваться. Понятно даже, что чем больше усиливается централизация, тем больше возрастает эта двойная тенденция и тем больше выдается способность с одной и неспособность с другой стороны.

Но я отрицаю, что так было и в том случае, когда народ просвещен, внимательно следит за своими интересами и привык заботиться о них, как он делает это в Америке.

Напротив, я убежден, что в этом случае коллективная сила граждан всегда будет способнее, чем правительственная власть, достичь общественного благосостояния.

Признаюсь, что трудно указать способ, как разбудить спящий народ и дать ему стремления и знания, которых у него нет. Я знаю, что убедить людей в том, что они должны заниматься своими делами – задача сложная. Часто бывает легче заинтересовать их подробностями какого-нибудь придворного этикета, чем исправлением их собственного общего долга.

Но я полагаю, что когда центральная администрация утверждает, будто вполне заменит собой свободное содействие людей непосредственно заинтересованных, то она или сама обманывается, или хочет обмануть.

Центральная власть, какой бы просвещенной и сведущей мы ее ни воображали, не может одна охватить все частности жизни большого народа, – не может потому, что подобный труд превышает силы человеческие. Когда она хочет одними своими стараниями создать и поддерживать действие стольких отдельных ведомств, то или она довольствуется несовершенными результатами, или же истощается в бесполезных усилиях.

Правда, что централизация легко достигает подчинения внешних действий человека известному однообразию, которому люди наконец начинают сочувствовать из-за него самого, независимо от того, к чему она применяется, подобно тем богомольцам, которые поклоняются статуе, забывая об изображаемом ею божестве. Централизации без труда удается установить правильный ход для текущих дел, разумно направить частности общественного благоустройства, обуздать легкие беспорядки и небольшие правонарушения, сохранить в обществе status quo, которое не есть, собственно говоря, ни упадок, ни прогресс, поддержать общественный организм в состоянии административной сонливости, которую администраторы имеют обыкновение называть порядком и общественным спокойствием[119]. Она вообще имеет превосходные качества для того, чтобы удерживать, а не для того, чтобы действовать. Когда требуется глубоко затронуть общество или заставить его быстро двигаться, то сила ее пропадает. Как только для ее мероприятий необходимо содействие отдельных лиц, так эта громадная машина проявляет удивительную слабость, – она вдруг оказывается совершенно бессильной.

Бывает, что централизация, хватаясь за последнее средство, пытается призвать к себе на помощь граждан. Но она говорит им: вы будете действовать, как я хочу, столько, сколько я хочу, и не иначе, как в желаемом мне направлении. Вы возьмете на себя частности, не рассчитывая на управление целым; вы будете работать впотьмах, а потом станете судить о моей деятельности по результатам. Но не на таких условиях получается содействие человеческой воли. Ей нужна свобода в ее действии, ответственность в ее поступках. Человек так устроен, что он предпочитает оставаться неподвижным, чем не по своей воле идти к неизвестной цели.

Я не буду отрицать, что в Соединенных Штатах часто сожалеют об отсутствии тех однообразных правил, которыми каждый из нас как будто постоянно охраняется.

Порой там бывают примеры общественной беззаботности и халатности, изредка возникают ситуации, находящиеся в противоречии с окружающей цивилизацией.

Полезные предприятия, требующие для своего успеха постоянной работы и точности, часто в конце концов бросаются, потому что в Америке, как и в других местах, образ действия народа состоит в кратковременных усилиях и внезапных порывах.

Европеец, привыкший находить возле себя чиновника, вмешивающегося почти во все, с трудом приспосабливается к этому разнообразному механизму общинной администрации. Вообще можно сказать, что на мелкие подробности общественного благоустройства, делающие жизнь приятной и удобной, в Америке не обращается внимания, но гарантии, необходимые для человека, живущего в обществе, существуют там, как и повсюду. У американцев сила, правящая государством, менее просвещена и сведуща, но она больше, чем в Европе. Нет страны, в которой люди прилагали бы столько усилий для создания общественного благосостояния. Я не знаю ни одного народа, которому удалось бы устроить школы столь многочисленные и точно достигающие своей цели, храмы столь соответствующие религиозным потребностям жителей, общинные дороги столь хорошо содержимые. Поэтому в Соединенных Штатах не нужно искать однообразия и постоянства взглядов, мелочной заботы о подробностях, усовершенствованных способов административного действия[120]. То, что там есть, – это образ силы, правда, несколько дикой, однако полной могущества, жизни, подверженной случайностям, но полной движения и энергии.

Впрочем, я допущу, если угодно, что селения и округа Соединенных Штатов будут с большей пользой управляться в административном порядке центральной властью, находящейся вдали от них и остающейся им чуждой, чем должностными лицами, взятыми из их среды. Я признаю, если это потребуется, что в Америке было бы больше безопасности, что в ней делалось бы более благоразумное и рассудительное употребление из общественных средств, если б администрация страны находилась в одних руках. И все же политические преимущества, получаемые американцами от их системы децентрализации, заставляют меня предпочесть ее противоположной системе.

Наконец, какая мне польза в том, что существует власть, всегда находящаяся на ногах, которая смотрит за тем, чтобы мои удовольствия были спокойны, сопровождает каждый мой шаг, отстраняя от меня все опасности раньше даже, чем я позабочусь о них подумать, если эта же власть, убирая с моего пути малейшие шипы, в то же время остается властелином над моей свободой и жизнью, если она до такой степени монополизирует движение, что все гаснет вокруг нее, когда она сама слабеет, все спит, когда она спит, и все умирает в случае ее уничтожения.

Есть такие европейские нации, в которых человек смотрит на себя как на колониста, безразличного к судьбе местности, в которой он живет. Величайшие изменения в его стране происходят без его участия; он даже не знает определенно, что произошло: он догадывается об этом, он случайно слышал рассказ о событии. Мало того, благосостояние его деревни, благоустройство улицы, участь церкви и прихода – тоже не трогают его. Он думает, что все эти вещи никоим образом его не касаются и что они принадлежат могущественному чужестранцу, называемому правительством. Он пользуется поместьем, как пожизненный владелец, без сознания собственности и без мысли о каком-либо улучшении. Это самоотречение простирается так далеко, что если наконец безопасность его самого или его детей становится неверной, то вместо того, чтобы позаботиться об удалении опасности, он складывает руки и ждет, чтобы вся нация пришла к нему на помощь. Однако и этот человек, несмотря на столь полное пожертвование своей свободной волей, так же, как и всякий другой, не любит повиноваться. Правда, он подчиняется произволу чиновника, но как только сила удаляется, он готов с презрением относиться к закону, как к побежденному врагу. Поэтому он постоянно колеблется между рабством и распущенностью.

Когда народы доходят до подобного положения, то они должны изменить свои законы и нравы или погибнуть, потому что в них источник общественных доблестей как бы иссяк, в них есть еще подданные, но нет уже более граждан.

Я говорю, что подобные нации подготовлены для завоевания, если они не исчезают с мировой сцены, то только потому, что окружены народами такими же или еще низшими, чем они сами, что в них остается неопределенный инстинкт любви к отечеству, какая-то бессознательная гордость, связанная с его именем, неясное воспоминание о прошлой славе, которые, не относясь определенным образом ни к чему, оказываются достаточными, чтобы в случае необходимости возбудить в них усилие к самосохранению.

Было бы ошибочно успокаиваться на том основании, что народы приложили невероятные усилия для защиты родины, в которой они жили, так сказать, в качестве чужеземцев. Всмотревшись пристальнее, мы увидим, что почти всегда их главнейшим стимулом была религия.

Прочность, слава или благоденствие нации сделались для них священными принципами, и, защищая свое отечество, они вместе с тем защищали и эту святую общину, в которой все они были гражданами.

Население Турции никогда не принимало никакого участия в управлении общественными делами. Оно, однако, выполняло огромные предприятия, пока видело в завоеваниях султанов торжество религии Мухаммеда. Теперь религия исчезает, один деспотизм остается – и нация падает.

Монтескье, признавая за деспотизмом собственно ему принадлежащую силу, оказывал ему, как я думаю, честь, которой он не заслуживал. Деспотизм сам по себе не может сохранить ничего прочного. Причина, производящая долговременное процветание абсолютных правительств, – это религия, а не страх.

Настоящая сила людей никогда не найдется ни в чем, кроме свободного совокупного действия их воли. Но, кроме патриотизма и религии, нет ничего на свете, что могло бы заставить всех граждан в течение долгого времени действовать в одном направлении.

Законы не могут оживить угасающие верования, но они могут заставить людей интересоваться судьбой своей страны. Они могут возбудить и направить тот неопределенный инстинкт любви к отечеству, который никогда не покидает человеческого сердца, и, связав его с ежедневными мыслями, желаниями и привычками, создать из него разумное и прочное чувство, и пусть не говорят, что уже слишком поздно, чтобы сделать эту попытку: нации не стареют таким же образом, как отдельные люди. Каждое поколение, которое родится в их среде, это как бы новый народ, отдающий себя в руки законодателя.

Больше всего я удивляюсь в Америке не административным, а политическим результатам децентрализации. В Америке отечество всюду дает себя чувствовать. Оно составляет предмет попечений всех, начиная от деревни до всего Союза. Обыватель относится к каждому делу, касающемуся пользы его страны, как к своему собственному. Он гордится славой своей нации, в достигаемых ею успехах узнает как бы плод своего труда, и это возвышает его; он радуется общему благоденствию, которым и сам пользуется. Для него чувство к отечеству сходно с чувством к своей семье, и он интересуется проблемами государства все-таки из-за эгоизма.

Европеец часто видит в общественном чиновнике только силу, американец – право. Можно сказать, что в Америке человек никогда не повинуется человеку, а праву или закону.

На этом основании он создал о себе мнение, порой преувеличенное, но почти всегда благотворное. Он без страха доверяется своим силам, которые считает достаточными для всего. Если частное лицо задумывает какое-нибудь предприятие, то хотя бы последнее и имело непосредственную связь с общественной пользой, никому не приходит в голову обращаться к власти за получением ее содействия. Он объявляет свой план, принимает на себя его исполнение, приглашает других частных лиц на помощь и борется один на один со всеми препятствиями. Часто бывает, конечно, что это ему удается хуже, чем если бы на его месте было государство, но в конце концов общий результат всех частных предприятий оказывается гораздо больше того, что могло бы сделать правительство.

Поскольку административная власть находится рядом с управляемыми и, так сказать, представляет их самих, то она не вызывает ни зависти, ни ненависти. Ее средства действия ограниченны, то всякий сознает, что не может исключительно полагаться на нее.

Поэтому, когда административная власть вступает в дело, то она не оказывается предоставленной самой себе, как в Европе. Не предполагается, что обязанности частных лиц прекращаются потому, что в дело вступает представитель общества. Напротив, всякий дает ему указание, помощь и поддержку.

Когда действие индивидуальных сил соединяется с действием сил общественных, то часто удается сделать то, чего самая централизованная и энергическая администрация не могла бы выполнить (I.).

Я бы мог привести много фактов в подтверждение того, о чем я говорю, но предпочитаю ограничиться одним, выбрав такой, который я лучше всего знаю.

В Америке число средств, предоставленных в распоряжение власти для раскрытия преступлений и преследования преступников, незначительно.

Административной полиции не существует, паспорта неизвестны, судебную полицию Соединенных Штатов нельзя сравнивать с нашей, агенты прокурорского надзора немногочисленны и не всегда имеют право вчинять преследование. Следствие ведется быстро и на словах. Я сомневаюсь, однако, чтобы в какой-нибудь другой стране преступление так редко ускользало от наказания.

Причина в том, что всякий считает себя заинтересованным в поиске доказательств преступления и поимке преступника.

Я видел во время своего пребывания в Соединенных Штатах, как жители одного округа, где было совершено серьезное преступление, самостоятельно создали комитет с целью преследовать виновного и выдать его судебной власти.

В Европе преступник – несчастный, борющийся за то, чтобы спасти свою голову от агентов власти. Население, так сказать, присутствует при борьбе. В Америке это враг рода человеческого, и он настроил против себя все человечество.

Я думаю, что местные учреждения полезны для всех народов, но никто не имеет больше необходимости в этих учреждениях, как тот народ, у которого общественный строй – демократический.

В аристократическом обществе можно с уверенностью рассчитывать на сохранение известного порядка в среде свободы.

Поскольку правители рискуют много потерять, то порядок представляет для них большую важность.

Можно также заметить, что при аристократическом устройстве народ защищен от крайностей деспотизма, потому что всегда есть организованная сила, готовая к сопротивлению деспоту.

Демократия без местных учреждений не имеет никакой гарантии против подобных зол.

Как сделать, чтобы толпа переносила свободу в крупных делах, когда она в малых не научилась ею пользоваться?

Каким образом противиться тирании в стране, где каждая отдельная личность слаба и где они не соединены никаким общим интересом?

Те, кто опасается распущенности, и те, кто боится абсолютной власти, должны одинаково желать постепенного развития свободы провинциальных учреждений.

Впрочем, убежден, что нет народов, более способных подпасть под иго административной централизации, как те, которые имеют демократический общественный строй.

К этому результату приводят многие причины.

Эти народы постоянно бывают склонны сосредоточивать всю правительственную силу в руках единственной власти, непосредственно представляющей собой народ, потому что за народом нет ничего, кроме отдельных, равных друг другу, личностей, слитых в общую массу.

Но когда одна власть облечена всеми атрибутами правительства, то очень трудно сделать, чтобы она не старалась проникнуть в частности администрации, и в течение сколько-нибудь продолжительного срока она всегда найдет случай для этого. Мы были этому свидетелями.

Французская революция представляла два движения в противоположном направлении, которые не следует смешивать одно с другим: одно способствовало развитию свободы, другое – развитию деспотизма.

В старинной монархии один король издавал закон. Ниже верховной власти находились некоторые, наполовину уничтоженные, остатки провинциальных учреждений. Эти местные учреждения были не согласованы друг с другом, плохо организованы, часто нелепы. В руках аристократии они служили порой орудиями притеснения.

Революция одновременно высказалась и против королевской власти, и против провинциальных учреждений. Она соединила в одном чувстве ненависти все предшествовавшее ей – и абсолютную власть, и то, что могло умерять ее суровость; она сразу проявила направления и к республике, и к централизации.

Этот двойной характер французской революции представлял факт, за который старательно ухватились сторонники абсолютной власти. Видя, как они защищают административную централизацию, вы полагаете, что они трудятся в пользу деспотизма? Ничуть, они защищают одно из великих приобретений революции (J.). Таким способом можно, оставаясь популярным, быть врагом народных прав, быть скрытым слугой тирании и явным поклонником свободы.

Я бывал в двух странах, развивших у себя в наибольшей степени систему свободных местных учреждений, и слышал голоса партий, на которые разделяются эти две нации.

В Америке я встречал людей, втайне стремившихся уничтожить демократические учреждения их страны. В Англии я находил других, открыто нападавших на аристократию. Но я не видел ни одного, кто бы не считал великим благом свободные местные учреждения.

Я слышал в обеих странах, что бедствия государства приписывались тысяче разнообразных причин, но никогда не общинной свободе.

Я слышал также, как граждане объясняли благополучие своего отечества множеством причин, но они ставили впереди и во главе всех других преимущества местной свободы.

Могу ли я думать, чтобы люди, естественным образом имеющие мнения настолько различные, что они не сходятся ни в религиозных учениях, ни в политических теориях, оказываются согласными относительно одного факта, притом такого, о котором они всего лучше могут знать, поскольку он каждый день происходит на их глазах, и чтобы этот-то факт был ошибочным.

Только те народы отрицают полезность местных учреждений, у которых их вовсе нет, или мало; так что только кто их не знает, тот и не одобряет.

### Глава VI. Судебная власть в Соединенных Штатах и ее влияние на политическое общество

Англо-американцы сохранили за судебной властью все признаки, отличающие ее от других народов. Однако они сделали из нее великую политическую силу. Каким образом. В чем судебная система англо-американцев отличается от всех прочих. Почему американские судьи имеют право признавать законы противоречащими конституции. Как американские судьи пользуются этим правом. Предосторожности, принятые законодателем для предупреждения злоупотребления этим правом

Я решил посвятить особую главу судебной власти. Ее политическое значение так велико, что говорить о ней мимоходом значило бы, как мне казалось, умалять ее важность в глазах читателей.

Федеративные союзы бывали и в других местах, кроме Америки; были и республики в других странах, кроме берегов Нового Света; представительная система принята во многих государствах Европы; но я не думаю, чтобы у какого-нибудь народа судебная власть была устроена таким же образом, как у американцев.

Что иностранцу всего труднее понять в Соединенных Штатах – это судебную организацию. Можно сказать, что нет такого политического события, по поводу которого он не слышал бы ссылки на авторитет судьи, из чего он заключает, что в Соединенных Штатах судья – одна из важнейших политических сил. Когда он начинает рассматривать организацию судов, то с первого раза находит в них только судебные атрибуты и обычаи. На его взгляд, судья вступает в общественные дела не иначе, как случайно; но случайность эта повторяется ежедневно.

Когда парижский парламент делал представления королю и отказывался зарегистрировать какой-либо указ, или когда он сам вызывал к себе на суд какого-нибудь чиновника, нарушившего служебные обязанности, то политическое действие судебной власти проявлялось явно. Но ничего подобного не бывает в Соединенных Штатах.

Американцы сохранили за судебной властью все признаки, обычно ее характеризующие. Они заключили ее в границы, в каких она обыкновенно действует.

Первое отличительное свойство судебной власти у всех народов состоит в том, что она служит посредником в споре. Чтобы действие суда имело место, необходимо существование спора. Чтобы был судья, нужно, чтобы было судебное дело. До тех пор, пока закон не дает основания для спора, судебная власть не имеет повода его касаться. Она существует, но не видит его. Если судья по поводу какого-нибудь судебного дела высказывается против закона, имеющего отношение к этому, то он расширяет круг своих прав, но не выходит из него, ведь чтобы обсудить дело, ему приходится обсуждать закон. Если же он высказывается относительно закона, не исходя из судебного дела, то он выходит из своей сферы и вступает в сферу законодательной власти.

Второе отличительное свойство судебной власти – она выносит решения только по частным случаям, а не относительно общих принципов. Когда при разрешении судьей частного вопроса уничтожается общее положение вследствие той уверенности, что если каждое следствие его будет таким же образом уничтожаться, то и само положение сделается недействительным, то судья все же остается в пределах естественного круга своей деятельности; но если судья прямо выступает против общего принципа и разрушает его, не имея в виду частного случая, то он выходит из тех границ, в которых заключен по общему согласию всех народов. Он становится чем-то уже более значительным, более полезным, чем судья, но он уже перестает быть представителем судебной власти.

Третье свойство судебной власти состоит в том, что она может действовать только будучи приглашена к этому кем-нибудь, или, по юридическому выражению, в силу вчинения судебного дела. Это свойство не имеет такого общего проявления, как два другие. Я думаю, что, несмотря на исключения, его можно считать существенным. По природе своей судебная власть не деятельна: нужно ее привести в движение, чтобы она стала двигаться. Ей доносят о преступлении – и она наказывает преступника; ее призывают к исправлению несправедливости – и она исправляет ее; предъявляют ей документ – и она разъясняет его значение. Но сама она не начинает ни преследования преступников, ни анализа несправедливости, ни рассмотрения фактов. Судебная власть нарушила бы эту природную пассивность, если бы она сама приняла на себя инициативу и сделалась бы цензором законов.

Американцы сохранили за судебной властью эти три отличительные особенности. Американский судья может высказываться только тогда, когда есть спор; он ведает лишь частные случаи, и чтобы действовать, должен ожидать, пока к нему обратятся.

Следовательно, американский судья сходен с судьями других наций. Однако он облечен огромной политической властью.

Отчего это происходит? Он действует в том же кругу и теми же средствами, как и другие судьи. Почему же он имеет такое значение, которого те не имеют?

Причина этого заключается в одном факте: американцы признали за судьями право основывать свои решения больше на конституции, чем на законах. Иными словами, они позволили им не применять тех законов, которые будут им казаться противными конституции.

Я знаю, что подобного права порой требовали для себя и судебные учреждения других стран, но оно им никогда не было дано. В Америке оно признается всеми властями, и нет ни одной партии, даже ни одного человека, которые бы его оспаривали.

Объяснение этого должно находиться в самых основаниях американских конституций.

Во Франции конституция неизменна или считается неизменной. Никакая власть не может в ней ничего изменить: таков общепринятый принцип (K.)

В Англии за парламентом признается право вносить изменения в конституции. Следовательно, в Англии конституция может постоянно меняться, или лучше сказать – ее не существует. Парламент в одно и то же время есть и законодательное, и учредительное собрание (L.)

В Америке политические теории проще и рациональнее.

Американская конституция не предполагается незыблемой, как во Франции, но и не может быть изменена общественными властями, как в Англии. Она образует особое целое, которое, служа выражением воли всего народа, обязательно как для законодателей, так и для простых граждан, но которое волей же народа может быть изменено, согласно установленным правилам и в заранее предвиденных случаях.

Таким образом, в Америке конституция может изменяться, но пока она существует, она – источник всякой власти. Верховная сила заключается в ней одной.

Легко видеть, как эти различия должны отразиться на положении и правах судебных учреждений в трех упомянутых мной странах.

Если бы во Франции суды могли не повиноваться законам на том основании, что они находят их противоречащими конституции, то учредительная власть оказалась бы в их руках, поскольку они одни имели бы право разъяснять конституцию, буквальное выражение которой не могло быть никем изменено. Они стали бы на место нации и получили бы господство над обществом по крайней мере потому, что это допустила бы присущая судебной власти слабость действия.

Я понимаю, что, не давая судьям право объявлять законы противоречащими конституции, мы косвенно даем законодательному собранию возможность изменять конституцию, так как она в таком случае не встречает легального препятствия, которое его остановило бы. Но все же лучше предоставить право изменять конституцию народа людям, хотя не представляющим народную волю, чем другим людям, представляющим только самих себя.

Еще более неразумно было бы давать английским судьям право не соглашаться с волей законодательного собрания, ведь как парламент, создающий закон, создает и конституцию, и, следовательно, нельзя ни в каком случае назвать неконституционным закон, исходящий от трех элементов власти.

Ни то ни другое из этих рассуждений не приложимо к Америке.

В Соединенных Штатах конституция господствует над законодателями, как и над простыми гражданами. Она – первый закон и не может быть изменена никаким законом. Следовательно, суды правильно повинуются конституции предпочтительно перед всеми другими законами. Это отношение вытекает из самой сущности судебной власти: право судьи выбирать между законными постановлениями те, которые наиболее для него обязательны, есть его естественное право.

Во Франции конституция также первый закон, и судьи имеют такое же право принимать ее за основание своих решений, но, пользуясь этим правом, они неизбежно вступили бы в область другого права, еще более священного, – права общества, во имя которого они действуют. Здесь обычные доводы должны уступать государственной необходимости.

В Америке, где нация всегда может, изменив свою конституцию, принудить судебную власть к повиновению, подобной опасности бояться нечего.

В этом пункте логика и политика сходятся и, как народ, так и судья, сохраняют в нем одинаково свои привилегии.

Если в Соединенных Штатах перед судом делается ссылка на закон, который на взгляд судьи противоречит конституции, то судья может отказать в его применении. Это единственное особенное право, принадлежащее американскому судье, но оно имеет большое политическое влияние.

В самом деле, очень мало таких законов, которые по своей природе могли бы надолго ускользать от судебного анализа, потому что лишь немногие из них не касаются личного интереса и не могут или не должны быть указываемы на суде.

Но как только судья откажет в применении какого-нибудь закона в судебном деле, так тотчас этот закон теряет часть своего морального значения.

Те, кому он не выгоден, узнают тогда, что есть способ уклониться от обязательного его исполнения: число процентов увеличивается и закон делается бессильным. Тогда происходит одно из двух: или народ изменяет свою конституцию, или законодательная власть отменяет свой закон.

Таким образом, американцы дали своим судебным учреждениям огромную политическую власть, но, поставив их в возможность бороться с законом только судебным порядком, они значительно уменьшили опасность подобной власти.

Если бы судья мог нападать на закон в теоретическом и общем смысле, если бы он мог взять на себя инициативу критики законодательства, то он с блеском выступил бы на политическую сцену; став защитником или противником какой-нибудь партии, он привлек бы к участию в борьбе все страсти, разделяющие страну. Но когда судья противодействует закону в незаметном состязании и в применении к частному случаю, то он отчасти скрывает от взглядов общества важное значение своего противодействия. Цель его решения состоит только в воздействии на частный интерес: закон же страдает при этом лишь случайно.

Закон, которому таким образом выражается порицание, не исчезает, его моральная сила является уменьшенной, но материальное его действие не приостанавливается. Только постепенно, под повторными ударами судебной практики, закон наконец уничтожается.

Кроме того, понятно, что когда критика законов возлагается на частный интерес и иск против закона тесно связывается с иском против данного лица, то можно быть уверенным, что законодательство не будет подвергаться легкомысленным нападкам. При такой системе оно уже не является открытым для ежедневного нападения со стороны разных партий. Указание на ошибку законодательства вытекает из действительной потребности; критика отправляется от факта положительного и определенного, так как он должен служить основанием судебного решения.

Возможно, что подобный способ действия американских судов будет наиболее благоприятным и для свободы, как он оказывается полезным для общественного порядка.

Если бы судья мог только прямо нападать на законодателей, то в иное время он побоялся бы это делать, в другое время дух партии наталкивал бы его на эти попытки. Таким образом, выходило бы, что законы оспаривались бы тогда, когда власть, от которой они исходят, была бы слаба, и что им безропотно покорялись бы при существовании сильной власти; то есть часто законы подвергались бы нападкам тогда, когда было бы полезнее уважать их, а уважались бы тогда, когда во имя их легко можно бы было действовать угнетающим образом.

Но американский судья, вопреки своему желанию, выводится на политическую арену. Он судит о законе только потому, что ему надо судить о данном процессе, о котором он не может не судить. Подлежащий его разрешению политический вопрос связан с интересами дела, и он не может отказаться от его разрешения, не совершив отказа в правосудии. Свою деятельность в качестве гражданина он проявляет, исполняя возложенные на него обязанности в средней сфере судейской профессии. Правда, таким образом юридическая цензура судов относительно законодательства не может безразлично распространяться на все законы, потому что между ними есть такие, которые никогда не могут подать повода к ясно сформулированному спору, называемому тяжбой. И даже если такой спор возможен, то легко представить случаи, когда не найдется никого, кто пожелал бы обратиться к суду.

Американцы часто сознавали это неудобство, но сохранили несовершенное лекарство из страха, чтобы, распространяясь на все случаи, оно не оказало слишком сильного и опасного действия.

Но и оставаясь в своих границах, данная американским судам власть высказываться о несоответствии законов конституции составляет все же одну из самых могущественных преград, которые когда-либо были противопоставлены тирании политических собраний.

#### Другие права, данные американским судьям

В Соединенных Штатах все граждане имеют право обвинять должностных лиц перед обыкновенными судами. Как они пользуются этим правом. 75-я статья конституции VIII года Французской республики. Американцы и англичане не могут понять смысла этой статьи

Не знаю, можно ли мне говорить, что в таком свободном народе, как американцы, все граждане имеют право обвинять общественных должностных лиц перед обыкновенными судами и что все судьи имеют право выносить приговор относительно должностных лиц, – настолько это естественно.

Предоставление судам права наказывать агентов исполнительной власти, нарушающих закон, не особая привилегия, даваемая судам. Напротив, запрещать им это значит отнимать у них принадлежащее им право.

Я не заметил, чтобы в Соединенных Штатах установление ответственности всех чиновников перед судом привело к ослаблению сил правительства.

Мне казалось, напротив, что, поступая подобным образом, американцы усилили уважение к правящим лицам, поскольку последние гораздо больше заботятся о том, чтобы избежать критики.

Я не наблюдал, чтобы в Соединенных Штатах возбуждалось много политических процессов, и я легко объясняю это. Процесс, каков бы он ни был, всегда дело трудное и дорогостоящее. Можно обвинять общественного деятеля в газетах, но призвать его в суд решаются не иначе, как в силу серьезных мотивов. Поэтому, чтобы предъявить к чиновнику юридическое обвинение, необходимо иметь справедливый повод к жалобе, а когда чиновники боятся судебного преследования, то они никогда не дадут такого повода.

Это не зависит от принятой американцами республиканской формы правления, так как подобный же опыт ежедневно может быть сделан и в Англии.

Эти два народа не считали, что независимость их будет обеспечена дозволением предавать суду главнейших агентов власти. Они полагали, что обеспечение свободы достигается скорее посредством мелких судебных дел, которые могут ежедневно вестись самыми неважными гражданами, чем посредством крупных процессов, к которым никто никогда не обращается, или они начинаются слишком поздно.

В Средние века, когда очень сложно было ловить преступников, судьи, к кому попадались некоторые из них, часто подвергали этих несчастных ужасным мучениям, что, однако, не уменьшало числа виновных. С тех пор решили, что, сделавшись и более верным, и более мягким, правосудие становится в то же время и весьма действительным.

Американцы и англичане полагают, что к произволу и тирании надо относиться как к воровству, то есть облегчить преследование и смягчить наказание.

В VIII году Французской республики появилась конституция, в которой статья 75 была изложена так: «Правительственные агенты, за исключением министров, не иначе могут подвергаться преследованию за действия, относящиеся к их служебным обязанностям, как по постановлению государственного совета; в последнем случае обвинение ведается обыкновенными судами».

Конституции VIII года уже не существует, но от нее сохранилась данная статья, которую и теперь еще ежедневно противопоставляют справедливым требованиям граждан.

Я часто пробовал объяснять американцам или англичанам смысл этой 75-й статьи, и всегда это оказывалось для меня трудным.

Прежде всего они замечали, что, поскольку как государственный совет – важное присутственное место, постоянно находящееся в центре государства, то предварительное отправление к нему всех жалобщиков является определенно тиранией.

Но когда я пытался объяснить им, что государственный совет не судебное учреждение в привычном смысле этого слова, а административное присутственное место, члены которого зависят от короля, так что король, приказав, в силу своей верховной власти, одному из своих слуг, называемому префектом, совершить какое-нибудь беззаконие, может в силу той же верховной власти велеть другому слуге, называемому государственным советником, воспрепятствовать наказанию первого; когда я указал им, что гражданин, пострадавший от королевского распоряжения, вынужден просить самого же короля о разрешении ему обратиться к правосудию, то они отказывались верить подобной бессмыслице и обвиняли меня во лжи и невежестве.

В старинной монархии часто случалось, что парламент постановлял об аресте чиновника, оказавшегося виновным в преступлении. Порой королевская власть, вмешиваясь в дело, уничтожала это постановление. Тогда деспотизм проявлялся открыто и повиновение было результатом подчинения только силе.

Мы, значит, далеко отошли от положения, достигнутого нашими предками, потому что допускаем под видом правосудия и освящаем именем закона то, что для них было лишь результатом устрашающего действия грубой силы.

### Глава VII. Политические приговоры в Соединенных Штатах

Что автор понимает под политическим приговором. Как понимается значение политического приговора во Франции, Англии и Соединенных Штатах. В Америке политический суд имеет в виду только общественных должностных лиц. Он чаще приговаривает к устранению от должности, чем к наказанию. Политическое обвинение – обычное средство правительства. Политический приговор в том виде, как его понимают в Соединенных Штатах, несмотря на свою мягкость, а может и в силу своей мягкости, весьма серьезное оружие в руках большинства

Под политическим приговором я понимаю определение, постановляемое политическим собранием, облеченным временно судебной властью.

Для правительства, обладающего неограниченной властью, бесполезно придавать судам чрезвычайные формы. Поскольку государь, от имени которого возбуждено преследование против обвиняемого, есть господин над судом, как и над всем остальным, то ему нет надобности искать гарантии в чем-нибудь другом, кроме существующего представления о своем могуществе. Единственно чего он может бояться, это того, что не будет соблюден даже внешний вид справедливости и что власти его будет нанесено бесчестие от желания ее укрепить.

Но в свободных странах, где большинство никогда не может действовать на суды так, как бы это сумел сделать абсолютный монарх, иногда случалось, что судебная власть на короткое время переходила прямо в руки представителей общества. Считали за лучшее временно смешать таким образом разного рода власти, чем нарушить необходимый принцип правительственного единства. Англия, Франция и Соединенные Штаты ввели в свои законы политический суд; любопытно исследовать, какой результат получился из этого для каждого из трех великих народов.

В Англии и во Франции палата пэров образует Верховный уголовный суд[121] нации. Она не судит все политические преступления, но имеет право судить их все.

Рядом с палатой пэров существует другая политическая власть, обладающая правом возбуждать обвинение. Единственная разница, существующая в этом отношении между двумя странами, состоит в том, что в Англии депутаты могут обвинять перед пэрами кого им угодно, тогда как во Франции они могут преследовать таким образом только одних королевских министров.

Впрочем, в обеих странах палата пэров имеет в своем распоряжении все уголовные законы, чтобы на основании их карать виновных.

В Соединенных Штатах, как и в Европе, один из двух отделов законодательного собрания наделен правом возбуждать обвинения, а другой – правом судить. Представители указывают виновного, а сенат присуждает его к наказанию.

Но сенат может начать дело лишь по инициативе представителей, а те могут перед ним обвинять только должностных лиц. Таким образом, компетенция сената уже, чем у французского суда пэров, а представители имеют более широкое право обвинения, чем наши депутаты.

Но вот в чем состоит самая большая разница между Америкой и Европой. В Европе политические суды могут применять все постановления уголовного кодекса. В Америке, после того как они снимут с виновного его общественный характер и объявят недостойным занимать в будущем какую-нибудь государственную должность, их права прекращаются и начинается дело, подлежащее ведению обыкновенных судов.

Предположим, президент Соединенных Штатов совершил преступление государственной измены.

Палата представителей возбуждает против него обвинение, сенаторы решают отстранить его от должности. Затем он должен предстать перед судом присяжных, который один имеет право лишить его свободы или жизни.

Это обстоятельство проясняет занимающий нас предмет.

Вводя в свои законы суды по политическим преступлениям, европейцы желали наказать преступников, каково бы ни было их происхождение, общественное положение и власть их в государстве. Для этого они соединили временно в одном большом политическом учреждении все судебные права и преимущества.

Тогда законодатель превратился в судью, получил возможность установить преступление, определить его значение и подвергнуть его наказанию. Дав ему право судьи, закон возложил на него и все судейские обязанности и связал его соблюдением всех формальных сторон правосудия.

Когда французский и английский политический суд имеет перед собой в качестве обвиняемого какого-нибудь правительственного чиновника и выдвигает против него обвинительный приговор, то тем самым он лишает его служебного положения и может объявить недостойным занимать его и в будущем; но в этом случае политическое лишение должности и запрет на будущее время представляют собой последствия приговора, а не самый приговор.

Поэтому в Европе приговор по политическому процессу скорее судебный акт, чем административная мера.

В Соединенных Штатах бывает наоборот, легко убедиться, что там политический приговор скорее административная мера, чем судебное действие.

Конечно, решение сената по форме своей имеет характер судебного акта: постановляя его, сенаторы должны сообразоваться с торжественными обрядами и обычными правилами судебного процесса. Оно имеет также судебный характер и по мотивам, на которых основывается; обычно за основание своего решения сенат должен принять преступление против общего права. Но по своему объекту оно имеет административное значение.

Если бы главной целью американского законодателя было желание действительно вооружить политическое собрание обширной судебной властью, то он не ограничил бы его деятельность сферой должностных лиц, поскольку наиболее опасные враги государства могут не состоять ни на какой должности; это особенно верно в республиках, где сочувствие партий представляет наибольшую силу и где человек часто бывает потому и сильнее, что легально не обладает никакой властью.

Если бы американский законодатель желал дать самому обществу право подобно судье предупреждать серьезные преступления страхом наказания, то он предоставил бы в распоряжение политических судов все средства, какие есть в уголовных законах; но он дал ему лишь несовершенное оружие, которое не может служить против самых опасных преступников; потому что лишение права занимать общественные должности имеет мало значения для того, кто хочет разрушить законы.

Таким образом, главная задача политических приговоров в Соединенных Штатах состоит в том, чтобы отнять власть у того, кто нечестно ею пользуется, и воспрепятствовать этому гражданину получить ее в будущем. Это, как видно, административный акт, ему придана внешняя форма судебного решения.

В этом деле американцы, следовательно, создали нечто смешанное. Они дали административному отрешению от должности все гарантии политического судебного решения и отняли у последнего его наиболее суровые стороны.

Раз это выяснено, все затем оказывается связано: становится ясным, почему американские конституции подчиняют всех гражданских чиновников судебной власти сената, исключая из его юрисдикции военных, преступления которых, однако, опаснее. В гражданской службе американцы вовсе, можно сказать, не имеют сменяемых чиновников: должность одних пожизненна, служебные права других основаны на выборе, который не может быть отменен. Потому, чтобы отнять у них власть, всех их приходится подвергать суду. Но военные зависят от главы государства, который сам – гражданское должностное лицо. Поэтому всякий удар, направленный на него, распространяется и на них[122].

Если теперь мы сравним европейскую систему с американской относительно действия, производимого или могущего быть произведенным, то окажется разница не менее заметная.

Во Франции и в Англии на политический суд смотрят как на исключительное орудие, которым общество имеет право пользоваться лишь для спасения себя от величайших бедствий.

Нельзя отрицать, что политический суд, как его понимают в Европе, нарушает консервативный принцип разделения властей и постоянно угрожает свободе и жизни людей.

В Соединенных Штатах политический суд лишь косвенным образом нарушает принцип разделения властей, он не грозит существованию граждан. Он не висит, как в Европе, над головой каждого, потому что он поражает лишь того, кто, приняв на себя общественную должность, тем самым заранее подчинился его строгости.

Он в одно и то же время и менее страшен, и более действителен.

Поэтому законодатели Соединенных Штатов смотрели на него не как на крайнее средство помощи в случаях великих общественных бедствий, а как на обыкновенное средство управления.

С этой точки зрения он, может быть, оказывает более действительное влияние на общественный организм в Америке, чем в Европе. Не следует заблуждаться относительно кажущейся мягкости американских законов, поскольку они касаются политических приговоров. Прежде всего следует заметить, что в Соединенных Штатах суд, выносящий эти приговоры, состоит из тех же элементов и подчиняется тем же влияниям, как и обвинительная власть, что дает почти непреодолимую силу мстительным страстям партий. Таким образом, хотя политические суды в Соединенных Штатах не могут приговаривать к столь строгим наказаниям, как в Европе, зато существует меньше шансов быть ими оправданным. Обвинение менее страшно, но более верно.

Европейцы, устанавливая политические суды, имели преимущественно в виду наказать виновных; цель американцев была отнять у них власть. Политический суд в Соединенных Штатах – мера предупредительная. Поэтому судья там не должен быть связан слишком точными определениями уголовного закона.

Нет ничего страшнее неопределенности американских законов в отношении к определению собственно так называемых политических преступлений. «Преступления, за которые может быть осужден президент, – говорится в конституции Соединенных Штатов, отдел IV, ст. I, – государственная измена, подкуп и другие значительные преступления и проступки». Большая часть конституций отдельных штатов еще менее ясны.

«Общественные должностные лица,– говорится в конституции Массачусетса,– могут быть обвинены за их преступное поведение и за плохое управление»[123]. «Все должностные лица, которые поставили государство в опасное положение плохим управлением, недобросовестностью или другими проступками,– говорится в конституции Виргинии,– могут быть обвиняемы палатой депутатов». Есть конституции, не указывающие в частности ни на какое преступление, с целью поставить должностных лиц в положение неограниченной ответственности[124].

Но что в этом случае делает американские законы такими страшными, происходит, смел бы я сказать, именно от их мягкости.

Мы видели, что в Европе отрешение чиновника и лишение его права общественной службы является одним из последствий наказания, между тем в Америке это и есть само наказание. Из этого происходит следующее: в Европе политические суды облечены значительными правами, с которыми они порой не знают, что делать; случается, что, опасаясь наказать слишком строго, они вовсе не наказывают. Но в Америке не останавливаются перед наказанием, которое не заставляет страдать человеческое чувство. Приговорить политического противника к смерти, чтобы отнять у него власть, в глазах каждого будет ужасным убийством. Объявить его недостойным пользоваться этой властью и отнять ее у него, сохранив ему свободу и жизнь, может казаться результатом честной борьбы.

Однако этот столь легко выносимый приговор составляет величайшее несчастье для большинства тех, к кому он применяется. Опытные преступники, конечно, не обратят внимания на это бесполезное проявление энергии, обычные люди сочтут, что подобный приговор разрушает их положение, пятнает их честь и осуждает на постыдную праздность, которая хуже смерти.

Таким образом, политический суд в Соединенных Штатах оказывает на ход общественной жизни влияние тем более значительное, чем менее оно кажется страшным. Он не действует прямо на управляемых, но вполне отдает во власть большинства тех, кто управляет. Он не дает законодательному собранию огромной власти, которая могла бы быть употреблена в дело только в критические минуты, – он предоставляет ему умеренную и правильную власть, которой оно может пользоваться ежедневно. Если сила его меньше, то пользование ею удобнее и злоупотребление легче.

Мне кажется, что, не позволяя политическим судам приговаривать к уголовным наказаниям, американцы скорее предупредили лишь самые ужасные последствия тирании законодательных учреждений, чем самую эту тиранию И, если взвесить все, то еще неизвестно, не получится ли, что политический суд в том виде, как его понимают в Соединенных Штатах, есть самое грозное орудие, которое когда-нибудь было дано в руки большинства.

Я думаю, что легко можно будет заметить, когда американские республики будут клониться к упадку. Для этого достаточно будет знать, не увеличивается ли количество политических приговоров (M.).

### Глава VIII. О союзной конституции

До сих пор я рассматривал каждый штат как составляющий целое и указывал на различные факторы общественной жизни, приводимые в движение народом, а также и на употребляемые им способы действия. Но все эти государства-штаты, которые я рассматривал так, как бы они были независимы, должны, однако, в известных случаях повиноваться высшей власти, именно власти Союза. Теперь нам следует проанализировать ту часть верховной власти, которая предоставлена Союзу, и вместе с тем бросить беглый взгляд на союзную конституцию[125].

#### Исторические условия союзной конституции

Происхождение первого Союза. Его слабость. Конгресс обращается к учредительной власти. Двухлетний промежуток между этим моментом и обнародованием новой конституции

Тринадцать колоний, одновременно свергнувших господство Англии в конце прошлого столетия, имели, как выше сказано, единую религию, один язык, одинаковые нравы и почти одинаковые законы; они боролись против общего врага, поэтому имели основания для того, чтобы тесно соединиться друг с другом и слиться в одну объединяющую их нацию.

Но поскольку каждая из них жила отдельной жизнью и имела такое правительство, какое ей было нужно, то в каждой были выработаны свои особые интересы и обычаи, вследствие чего они и не желали столь полного и крепкого союза, который уничтожил бы их индивидуальное значение, усилив общее. От этого произошли два течения: одно, направлявшее англо-американцев к соединению, другое – к разделению.

Пока продолжалась война с метрополией, необходимость заставила отдать предпочтение принципу соединения. И хотя законы, на основании которых состоялось это соединение, были несовершенны, однако общая связь продолжала существовать[126].

Но как только мир был заключен, так недостатки законодательства четко проявились: государство вдруг как будто распалось. Каждая колония, сделавшись независимой республикой, захватила в свои руки всю верховную власть. Союзное правительство, организация которого обрекала его на бессилие и которое не поддерживалось уже более сознанием общественной опасности, увидело, что флаг его, оставленный без защиты, подвергался оскорблениям со стороны сильных европейских народов; в то же время оно не могло найти средств, чтобы справляться с индийскими племенами и платить проценты по долгам, сделанным во время войн за независимость. Находясь на краю гибели, оно само официально заявило о своем бессилии и обратилось к учредительной власти[127].

Если когда-нибудь Америка сумела на мгновение подняться на ту высоту слов, на которой горделивое воображение ее жителей желало бы, чтобы мы всегда ее видели, то это было в ту торжественную минуту, когда правительство нации отрекалось от власти.

Когда народ энергично борется за свою независимость, это явление, бывшее во все века. Притом усилия, совершенные американцами, чтобы избавиться от господства англичан, были сильно преувеличены. Отделенные пространством моря в 1300 льё от своих неприятелей и получая помощь от могущественного союзника, Соединенные Штаты обязаны были своей победой гораздо более своему положению, чем храбрости армий или патриотизму граждан. Кто решится сравнивать американскую войну с французскими революционными войнами и усилия американцев с нашими усилиями, когда Франция, подвергшись нападению всей Европы, не имея ни денег, ни кредита, ни союзников, посылала двадцатую часть своего населения навстречу неприятелю и, одной рукой туша пожар, горевший у нее внутри, другой зажигала все вокруг себя? Но что было новостью в истории общества – это видеть, как великий народ, извещенный своими законодателями, что правительственная машина останавливается, без излишней поспешности и страха обратил внимание на самого себя, исследовал глубину зла, ожидал целых два года, чтобы не спеша отыскать лекарство, и когда оно было найдено, подчинился ему добровольно, так что это не стоило людям ни одной капли крови, ни одной слезы.

Когда несовершенство первой союзной конституции сделалось чувствительным, тогда брожение политических партий, вызванное революцией, отчасти уже улеглось, а все созданные ею великие люди были еще живы. Это было двойное счастье для Америки. Немногочисленное собрание[128], взявшее на себя редактирование второй конституции, заключало в себе лучшие умы и благороднейшие характеры, когда-либо появлявшиеся в Новом Свете. в нем председательствовал Джордж Вашингтон.

Эта комиссия после долгого и зрелого обсуждения представила наконец на утверждение народа свод органических законов, которым Союз управляется еще и в наше время. Все штаты последовательно его приняли[129]. Новое союзное правительство приступило к исполнению своих обязанностей в 1789 году после двухлетнего междуцарствия, так что американская революция закончилась как раз в то время, когда начиналась наша.

#### Общая картина союзной конституции

Разделение атрибутов власти между верховной властью Союза и отдельных штатов. Правительственная власть штатов представляет собой общее право. Власть Союза. Исключение

Прежде всего у американцев возникло следующее затруднение: нужно было распределить верховную власть таким образом, чтобы различные штаты, составлявшие Союз, сохранили бы самоуправление во всем, что касалось только их внутреннего благосостояния, но чтобы при этом вся нация, представляемая Союзом, не потеряла бы единства и возможности удовлетворять своим общим потребностям. Задача сложная и трудноразрешимая.

Невозможно было заранее точно установить, какая часть власти должна принадлежать каждому из правительств, между которыми предполагалось разделить верховную власть. Кто мог предвидеть вперед все подробности жизни народа?

Права и обязанности союзного правительства были просты и легко поддавались определению, потому что Союз был образован для удовлетворения важных общих потребностей. Напротив, права и обязанности правительства отдельных штатов были разнообразны и сложны, поскольку правительство вникало во все подробности общественной жизни.

Поэтому предметы ведения союзного правительства были тщательно определены, и затем объявили, что все, что не вошло в это определение, относится к ведению правительства штатов. Таким образом, управление штатов осталось в области общего права, а союзное управление сделалось исключением[130].

Но так как предвидели, что на практике могут возникнуть вопросы о точных пределах этого исключительного управления, и было бы опасно предоставить разрешение данных вопросов обыкновенным судам, учрежденным в различных штатах самими же штатами, то создали верховный союзный суд[131], ведению которого и было, между прочим, предоставлено поддержание того разделения властей между двумя соперничающими правительствами, которое было установлено конституцией[132].

#### Предметы ведения союзного правительства

Принадлежащее союзному правительству право заключения мира, объявления войны и установления общих налогов. Предметы внутренней политики, которыми оно может заниматься. Управление Союза в некоторых отношениях более централизовано, чем королевское управление во время старинной французской монархии

Народы относятся друг к другу как отдельные личности. Правительственное единство нужно главным образом для того, чтобы выгодным образом держать себя по отношению к иностранцам.

Поэтому Союзу было дано исключительное право объявлять войну и заключать мир, подписывать торговые договоры, набирать войска и снаряжать флот[133].

Необходимость национального правительства не так настоятельно выказывается в управлении внутренними делами общества.

Однако есть общие потребности, удовлетворить которые с пользой может только общенародная власть.

Союзу предоставлено было право установить правило относительно всего, что касается денег; ему же поручили почтовое дело, и ему же дали право проводить значительные пути сообщения, которые должны были соединить различные части территории[134].

Вообще признавалось, что в сфере своего ведения правительство разных штатов было свободно; оно, однако, могло злоупотреблять этой свободой и неблагоразумными мерами повредить безопасности всего Союза. Для таких редких ц заранее предвиденных случаев допущено было вмешательство союзного правительства во внутренняя дела штатов[135]. Таким образом, например, признавая за каждой союзной республикой право изменять и отменять свои законы, им было запрещено издавать закон с обратным действием или учреждать в своей среде дворянское сословие[136].

Поскольку нужно было, чтобы союзный совет мог исполнить возложенные на него обязанности, ему дано было безграничное право устанавливать налоги[137].

Если обратить внимание на разделение властей, как оно было установлено союзной конституцией, и рассмотреть, какая часть верховной власти осталась за отдельными штатами и какую взял себе Союз, то легко увидеть, что союзные законодатели составили себе правильные понятия о том, что я ранее назвал правительственной централизацией.

Соединенные Штаты образуют не только республику, но и федерацию. Однако же национальная власть в них более сосредоточена, чем она была в то время во многих абсолютных монархиях Европы. Я приведу только два примера.

Во Франции существовали тринадцать верховных судов, они по большей части имели право безапелляционно разъяснять законы. В ней были известные провинции, называвшиеся государственными землями, которые, когда верховная власть, представляющая нацию, решала собрать налог, могли отказаться участвовать в нем.

Американский Союз имеет лишь один суд для разъяснения законов и одно законодательное собрание для их издания. Налог, принятый представителями нации, обязателен для всех граждан. Значит, в этих двух существенных пунктах Союз более централизован, чем была французская монархия, несмотря на то, что Союз всего лишь собрание соединенных республик.

В Испании некоторые провинции имели право устанавливать собственную таможенную систему, право по существу своему принадлежащее национальной верховной власти.

В Америке только конгресс определяет взаимные коммерческие отношения штатов. Следовательно, в этом отношении управление Союза более централизовано, чем управление Испанского королевства.

Правда, во Франции и Испании королевская власть всегда имела возможность, если это было нужно, сделать силой то, на что не давала ей права конституция королевства, так что в конце концов получалось то же самое. Но я говорю здесь о теории.

#### Союзная власть

Определив для союзного правительства точно очерченный круг действия, нужно было затем понять, как заставить его двигаться в этом кругу.

#### Власть законодательная

Разделение законодательного собрания на два отдела. Различный способ образования двух палат. Принцип независимости штатов преобладает в образовании сената. Догмат верховной власти народа – в составе палаты представителей. Странные результаты того, что конституции лишь тогда бывают логичны, когда народы еще молоды

При организации союзных учреждений во многих случаях следовали плану, начерченному заранее частными конституциями каждого штата.

Законодательное собрание Союза составлено было из сената и палаты представителей.

Стремление к соглашению заставило руководствоваться при устройстве каждого из этих собраний различными основаниями.

Выше я указал, что при установлении союзной конституции пришлось считаться с двумя противоположными интересами, вследствие чего образовалось два мнения.

Одни хотели сделать из Союза собрание независимых государств, нечто вроде конгресса, на который представители отдельных народностей съезжались бы для обсуждения вопросов, имеющих общий интерес.

Другие желали соединить всех жителей старинных колоний в одну нацию и дать им правительство, которое, хотя и имело бы ограниченный круг действия, но в нем действовало бы как единственный представитель всей нации. Практические последствия этих двух мнений были очень различны.

Так, если бы дело шло об организации союза независимых государств, а не общенационального правительства, то составление закона об этом следовало предоставить большинству штатов, а не большинству жителей Союза; потому что тогда каждый штат, большой или маленький, сохранял бы за собой значение независимой державы и входил бы в Союз на положении полного равенства с другими.

Если же, наоборот, следовало признавать, что все граждане Соединенных Штатов составляют один народ, то закон должен был быть составлен не иначе, как большинством граждан Союза.

Понятно, что маленькие штаты не могли согласиться на применение последнего мнения, не отрекшись от своего существования во всем, что касалось до верховной власти Союза, потому что в таком случае они превращались из государств, совместно распоряжающихся, в ничтожную долю большого народа. Первая система придала бы им слишком большое значение, вторая их вовсе уничтожила бы.

При таком положении дела случилось то, что почти всегда происходит, когда интересы не сходятся с рассуждениями: правила логики были подчинены требованиям действительности. Законодатели приняли средний вариант, который насильственно примирял две системы, теоретически непримиримые.

Принцип независимости штатов взял верх при устройстве сената; догмат верховной власти народа выразился в составе палаты представителей.

Решено было, чтобы каждый штат посылал в конгресс двух сенаторов и известное число представителей, пропорциональное его населению[138].

Результатом такого порядка является то, что в настоящее время штат Нью-Йорк имеет в конгрессе сорок представителей и только двух сенаторов, штат Делавар – двух сенаторов и только одного представителя. Следовательно, в сенате штат Делавар равен штату Нью-Йорк, тогда как в палате представителей последний имеет больше влияния, чем первый. Таким образом, может случиться, что меньшинство населения, преобладая в сенате, парализует волю большинства, представляемую другой палатой, что противоречит духу конституционного правления.

Все это показывает, до какой степени трудно и редко удается логически и рационально связать между собой все части законодательства.

С течением времени в одном и том же народе всегда возникают разнообразные интересы и устанавливаются различные права. Когда позднее приходится вводить общую конституцию, то все эти интересы и права оказываются естественными препятствиями, мешающими проведению любого политического принципа со всеми его последствиями. Поэтому только при самом возникновении общества можно быть вполне логичным в составлении законов. Когда вы видите, что какой-нибудь народ пользуется данным преимуществом, то не спешите делать заключение о его мудрости; скорее нужно думать, что он еще молод.

В эпоху составления союзной конституции в среде англо-американцев было только два интереса, противоположных друг другу: один, выражавшийся в намерении к обособлению отдельных штатов, другой в стремлении к соединению всего народа; необходимо было прийти к какому-нибудь компромиссу.

Надо, впрочем, признать, что эта часть конституции не произвела да сих пор того вреда, которого можно было ожидать.

Все штаты еще молоды, они близки друг к другу, нравы, понятия и потребности их однородны; различие, происходящее от их большей или меньшей величины, недостаточно для того, чтобы создать в них слишком противоположные интересы. Поэтому никогда не бывало, чтобы в сенате маленькие штаты соединялись для противодействия намерениям крупных. Законное выражение воли всего народа представляет собой такую непреодолимую силу, что когда большинство выскажется в решении палаты представителей, то из-за этого сенат оказывается очень слабым.

Кроме того, не следует забывать, что не от американских законодателей зависело сделать один народ из населения, которому они желали дать законы. Цель союзной конституции состояла не в уничтожении, а в ограничении самостоятельности штатов. Поэтому, если этим второстепенным общественным единицам оставалась действительная власть (а отнять ее у них было невозможно), то уже заранее приходилось отказаться от постоянного применения принуждения для подчинения их воле большинства. А раз это было установлено, то введение их индивидуальных сил в состав союзного управления не представляло уже ничего необычного. Оно только констатировало факт существования признанной власти, с которой следовало ладить, а не давить на нее.

#### Другое различие между сенатом и палатой представителей

Сенаторы назначаются провинциальными законодательными учреждениями. Представители избираются народом. Первые проходят две стадии избрания, вторые – только одну. Продолжительность сроков полномочий. Предметы ведения

Сенат отличается от другой палаты не только по самому основанию представительства, но и по способу избрания, продолжительности полномочий и различию предметов ведения.

Палата представителей избирается народом, сенат – законодательными собраниями каждого штата.

Первая является результатом прямого выбора, второй – выбора двухэтапного.

Полномочия представителей длятся только два года, сенаторы сохраняют свои права в течение шести лет.

Палата представителей имеет законодательные функции, в судебную область она вступает тогда, когда обвиняет должностных лиц. Сенат участвует в составлении законов, он судит политические преступления, переданные на его обсуждение палатой депутатов; кроме того, он представляет собой главный исполнительный совет нации. Договоры, заключаемые президентом, для вступления в законную силу, должны быть утверждены сенатом, также и для окончательного утверждения избираемых им лиц требуется согласие этого учреждения[139].

#### Об исполнительной власти[140]

Зависимость президента. Он избираем и ответственен. В своей сфере он свободен, сенат наблюдает за ним, но не управляет его действиями. Жалованье президента определяется при его вступлении в должность. Приостанавливающее veto

Американские законодатели имели перед собой трудную для выполнения задачу: они хотели создать исполнительную власть, которая зависела бы от большинства и которая тем не менее была бы достаточно сильна сама по себе, чтобы свободно действовать в своей сфере.

Сохранение республиканской формы правления требовало, чтобы представитель исполнительной власти был подчинен воле народа.

Президент – выборное должностное лицо. Его честь, имущество, свобода, жизнь составляют постоянное ручательство за правильное употребление им своей власти. Притом в проявлении этой власти он не вполне независим. Сенат наблюдает за его отношениями с иностранными державами, а также за производимыми им назначениями на должности, так что ни он не может быть подкуплен, ни сам не может подкупить других.

Союзные законодатели понимали, что исполнительная власть не будет в состоянии с достоинством и пользой исполнять возложенные на нее обязанности, если им не удастся придать ей более прочности и силы, чем сколько было предоставлено ей в отдельных штатах.

Решено было выбирать президента на четыре года, с правом его переизбрания. Имея достаточно времени, он должен был иметь и мужество трудиться на пользу общества, и средства это исполнить.

Президент был сделан единственным представителем исполнительной власти Союза. Его воля не была даже подчинена воле совета, что является опасным средством, которое, ослабляя деятельную силу правительства, уменьшает также и ответственность правителей. Сенат имеет право сделать недействительными некоторые из распоряжений президента, но не может заставить его действовать, не может и разделять с ним исполнительную власть.

Влияние законодательных учреждений на исполнительную власть может быть прямое: мы сейчас видели, что американцы приняли меры к тому, чтобы этого не было; оно может быть и косвенное.

Лишая общественного чиновника его жалованья, палаты отнимают у него долю его независимости, а поскольку они могут создавать законы, то следует опасаться, чтобы они постепенно не отняли у него ту долю власти, какую конституция желала за ним сохранить.

Эта зависимость исполнительной власти – одно из несовершенств, присущих республиканским конституциям. Американцы не могли отнять у законодательных собраний возможности стремиться к захвату управления в свои руки, но сделали это намерение менее неудержимым.

Содержание президента определяется при его вступлении в должность на все время, пока он ее занимает. Кроме того, президент вооружен правом приостанавливающего veto, что позволяет ему задерживать издание законов, которые могли бы уничтожить долю независимости, оставленную ему конституцией. Однако борьба между президентом и законодательным собранием может быть только неравная, так как последнее, упорствуя в своих намерениях, всегда имеет возможность одержать победу над оказываемым ему сопротивлением. Но право задерживающего veto заставляет его по крайней мере вернуться назад и снова рассмотреть вопрос, который на сей раз может быть разрешен только большинством двух третей голосов. Сверх того veto представляет род обращения к народу. Посредством его исполнительная власть, которая без этой гарантии могла бы быть подавлена негласно, защищает собственное мнение и заставляет выслушать свои доказательства. Но, упорствуя в своих намерениях, не может ли законодательное собрание всегда одолеть сопротивление? На это я отвечу, что в общественном устройстве всех народов, каким бы оно ни было, всегда есть такой пункт, относительно которого законодатель вынужден бывает положиться на здравый смысл и нравственную силу граждан. Этот пункт ближе и заметнее в республиках, более удален и скрыт в монархиях, но где-нибудь он всегда существует. Нет такой страны, где бы закон мог все предвидеть и где бы учреждения могли заменить собой разум и нравы.

#### Чем положение президента Соединенных Штатов отличается от положения конституционного короля во Франции

Исполнительная власть в Соединенных Штатах так же ограниченна и исключительна, как и верховная власть, во имя которой она действует. Во Франции исполнительная власть, как и верховная власть, распространяется на все. Король участвует в составлении законов. Президент – только исполнитель закона. Другие различия, вытекающие из разной продолжительности существования этих двух властей. Президент стеснен в сфере исполнительной власти. Король в ней свободен. Несмотря на эти различия, Франция больше похожа на республику, чем Американский Союз на монархию. Сравнение числа должностных лиц в обеих странах, зависящих от исполнительной власти

Исполнительная власть играет такую важную роль в судьбе наций, что я считаю нужным остановиться здесь на минуту, чтобы лучше уяснить, какое положение занимает она у американцев.

Чтобы получить ясное и определенное понятие о положении президента Соединенных Штатов, полезно будет сравнить его с положением короля в одной из конституционных монархий Европы.

При этом сравнении я не буду обращать внимания на внешние признаки власти, которые скорее вводят в заблуждение наблюдателя, чем служат для него указанием.

Когда монархия постепенно превращается в республику, то исполнительная власть в ней долго сохраняет титулы, почести, знаки уважения и даже денежные средства после того, как оно потеряет действительное могущество. Англичане, отрубив голову одному королю и согнав с трона другого, продолжали становиться на колени, говоря со своими президентами.

Правда, когда республики подпадают под власть одного лица, то представители правительства сохраняют простоту, ровность и скромность в обращении, как будто бы они не возвышались уже над всеми. Когда императоры деспотически распоряжались имуществом и жизнью своих сограждан, в это время, говоря с ними, их называли еще «кесарь», и они ходили запросто ужинать к своим друзьям.

Надо, значит, оставить в стороне внешность и проникнуть глубже.

Верховная власть в Соединенных Штатах разделена между Союзом и штатами, тогда как у нас она едина и нераздельна. Из этого вытекает первая и самая большая разница, которую я усматриваю между президентом Соединенных Штатов и королем во Франции.

В Соединенных Штатах исполнительная власть ограниченна и исключительна, так же как и сама верховная власть, от имени которой она действует; во Франции она, как и верховная власть, распространяется на все.

Американцы имеют союзное правление, мы – национальное правление.

В этом состоит первая причина меньшего значения президента, вытекающая из самой природы вещей. Но она не единственная. Вторая по важности причина следующая: верховную власть, собственно говоря, можно определить так: это власть издавать законы.

Во Франции король в самом деле входит в состав верховной власти, потому что закон не действителен без его утверждения, а кроме того, он исполнитель закона.

Президент также исполнитель закона, но он не участвует в его издании, потому что, отказав в своем согласии, он не может уничтожить закон. Он, следовательно, не является частью верховной власти – он лишь ее агент.

Король во Франции не только сам составляет часть верховной власти, но принимает участие и в образовании законодательного собрания, которое составляет другую ее часть, назначая членов одной палаты и прекращая по своей воле срок полномочия другой. Президент Соединенных Штатов вовсе не участвует в образовании состава законодательного собрания и не имеет права его распускать.

Король разделяет с палатами право предлагать законы.

Президент не имеет подобной инициативы.

Король имеет в среде палат несколько представляющих его агентов, которые излагают его взгляд, поддерживают его мнения и стараются обеспечить господство избранному им правительственному направлению.

Президент не имеет доступа в конгресс, из которого также исключены и его министры, так что влияние его и взгляд могут лишь косвенным путем проникать в это собрание.

Таким образом, французский король стоит наравне с законодательным собранием, которое не может действовать без него, как и он не может действовать без собрания.

Президент стоит в стороне от законодательной власти, как власть низшая и зависимая.

В отправлении исполнительной власти, в чем положение президента больше всего приближается к положению французского короля, существуют тоже очень важные причины, почему президент стоит ниже.

Прежде всего, власть короля во Франции имеет преимущество продолжительности. Но продолжительность – один из важнейших элементов силы. Только то возбуждает любовь и страх, что должно существовать долго.

Президент Соединенных Штатов – чиновник, избираемый на четыре года. Французский король – наследственный глава государства.

Действуя в качестве исполнительной власти, президент Соединенных Штатов постоянно подвергается ревнивому надзору. Он готовит договоры, но не заключает их, избирает должностных лиц, но не назначает их[141].

Король Франции в исполнительной сфере – властелин неограниченный.

Президент Соединенных Штатов ответственен за свои действия. Французский закон говорит, что личность короля неприкосновенна.

Однако над тем и над другим существует направляющая власть, принадлежащая общественному мнению. Эта власть во Франции имеет менее определенное значение, чем в Соединенных Штатах, она менее признана, выражена в законах, но фактически все-таки существует. В Америке она выражается в выборах и постановлениях, во Франции – в революциях. Таким образом, несмотря на различие своей конституции, Франция и Соединенные Штаты имеют между собой то общее, что в них, в окончательном результате, господствующей властью является общественное мнение. Следовательно, источник законов у обоих народов – один и тот же, хотя развитие его в них более или менее свободно и вытекающие из него следствия часто бывают различны. Этот источник по природе своей имеет республиканский характер. Поэтому я и полагал, что Франция со своим королем больше похожа на республику, чем Американский Союз со своим президентом – на монархию.

Прежде я старался указывать только на главнейшие пункты, в которых проявляется различие. Если бы я решил привести подробности, то картина получилась бы еще более поразительная. Но я хочу слишком много сказать, а потому стараюсь быть кратким.

Я сделал замечание, что власть президента Соединенных Штатов проявляется только в сфере ограниченной верховной власти, тогда как король во Франции действует в сфере полной верховной власти.

Я мог бы указать, как правительственная власть короля во Франции переходит даже за свои естественные границы и тысячью путями проникает в управление интересами отдельных личностей.

К этой причине влияния я мог бы добавить еще ту, которая происходит от большего числа лиц, занимающих общественные должности, из них почти все обязаны своим местом исполнительной власти. Число это превзошло у нас все известные пределы, оно доходит до 138000[142]. На каждые из этих 138000 назначений надо смотреть как на элемент силы. Президент не имеет неограниченного права назначать на общественные должности, и число этих должностей не превосходит 12000[143].

#### Случайные причины, которые могут усилить влияние исполнительной власти

Внешняя безопасность, которой пользуется Союз. Выжидательная политика. Армия из 6000 солдат. Лишь несколько кораблей. Президент имеет обширные полномочия, которыми ему не приходится пользоваться. В том, что ему приходится выполнять, он слаб

Причину, почему сил у исполнительной власти меньше в Америке, чем во Франции, следует, вероятно, приписать обстоятельствам, а не законам.

Случаи, в которых исполнительная власть нации могла бы проявить свою ловкость и силу, встречаются преимущественно в отношениях ее с иностранцами.

Если бы существованию Союза постоянно угрожала опасность, а важные интересы его ежедневно приходили в столкновение с интересами других могущественных народов, то значение исполнительной власти в общественном мнении усилилось бы потому, что от нее ожидали бы и что она делала.

Президент Соединенных Штатов, правда, глава армии, но она состоит из 6000 солдат; он руководит флотом, но в нем лишь несколько кораблей; он заведует отношениями Союза к иностранным государствам, но у Соединенных Штатов нет соседей. Будучи отделены от остального мира океаном и будучи еще слишком слабы, чтобы рассчитывать на господство на море, они не имеют врагов и интересы их только изредка соприкасаются с интересами других народов.

Из этого ясно видно, что не следует судить о правительственной практике на основании теории.

Президент Соединенных Штатов обладает почти королевскими прерогативами, которыми он не имеет случая пользоваться, и права, которыми до сих пор он мог пользоваться, весьма ограниченны. Законы позволяют ему быть сильным, однако обстоятельства делают его слабым.

Напротив, именно обстоятельства, даже больше чем законы, дают королевской власти во Франции ее силу.

Во Франции исполнительная власть находится в постоянной борьбе с серьезными препятствиями и располагает огромными средствами для того, чтобы их преодолевать. Значение ее возрастает соответственно величине исполняемых ею дел и важности управляемых ею событий, хотя при этом конституционное положение ее не изменяется.

Если бы закон сделал ее такой же слабой и ограниченной, как исполнительная власть Американского Союза, то влияние ее все же скоро стало бы гораздо больше.

Почему для президента Соединенных Штатов, чтобы управлять делами, не нужно иметь большинства в палатах.

В Европе признается за аксиому, что конституционный король не может управлять, когда мнение законодательных палат не согласуется с его взглядами.

В Соединенных Штатах было несколько случаев, что президенты теряли поддержку большинства, но это обстоятельство не заставило их покинуть свою должность и не причинило обществу большого вреда.

Я слышал, что эти факты приводились как доказательства независимости и силы исполнительной власти в Америке. Но достаточно немного подумать над ними, чтобы увидеть в них, напротив, доказательство ее бессилия.

Европейский король потому нуждается в поддержке законодательного собрания при исполнении задачи, возложенной на него конституцией, что сама эта задача огромна. Европейский конституционный король не только исполнитель закона: забота о его исполнении настолько всецело предоставлена ему, что если бы закон был направлен против него, то он мог бы парализовать его силу. Он нуждается в палатах для издания закона, палаты нуждаются в нем для приведения его в действие; это две власти, которые не могут существовать одна без другой; как только между ними возникают разногласия, так движение государственного механизма останавливается.

В Америке президент не может помешать выработке законов, он не может и уклониться от их исполнения. Без сомнения, его искреннее и усердное содействие полезно, но оно не необходимо для хода управления. Во всем существенном его действия прямо или косвенно подчинены законодательному собранию. Там он совершенно от него независим, там он почти ничего не может сделать. Следовательно, не сила его, а слабость позволяет ему быть в оппозиции с законодательной властью.

В Европе необходимо, чтобы было согласие между королем и палатами, потому что между ними может быть серьезная борьба; в Америке согласие не обязательно, поскольку борьба невозможна.

#### О выборе президента

Опасности выборной системы увеличиваются соответственно расширению прав, присвоенных исполнительной власти. Американцы могут следовать этой системе, потому что они могут обойтись без сильной исполнительной власти. Каким образом обстоятельства способствуют установлению выборной системы? Почему выбор президента не меняет основ управления? Влияние, оказываемое выбором президента на судьбу второстепенных чиновников

Выборная система, применяемая к назначению главы исполнительной власти многочисленного народа, представляет опасности, которые были достаточно уяснены опытом и историками.

Поэтому я буду говорить об этом только по отношению к Америке.

Опасности, происходящие от выборной системы, могут быть более или менее значительны в зависимости от места, занимаемого исполнительной властью, и ее значения в государстве, от способа выбора и от тех условий, в каких находится избирающий народ.

Применению избирательной системы к главе государства делается тот небезосновательный упрек, что таким образом личным стремлениям предлагается столь большая приманка и они так возбуждаются к погоне за властью, что часто, не довольствуясь легальными способами, прибегают к силе, когда у них не оказывается права.

Ясно, что чем больше преимуществ присвоено исполнительной власти, тем приманка будет сильнее; и чем более возбуждаются стремления претендентов, тем более они находят поддержки во множестве второстепенных честолюбий, рассчитывающих на получение себе власти, если торжествует их кандидат.

Поэтому опасности, представляемые избирательной системой, возрастают в прямом отношении с тем влиянием на государственные дела, которым пользуется исполнительная власть.

Происхождение революций в Польше объясняется не только вообще существованием выборной системы, но тем, что избиравшееся там должностное лицо было королем обширной монархии.

Поэтому, прежде чем рассуждать об абсолютном достоинстве выборной системы, нужно сначала разрешить предварительный вопрос о том, допускается ли географическим положением, законами, обычаями, нравами и мнениями того народа, у которого хотят ввести выборную систему, возможность установления слабой и зависимой исполнительной власти; потому что желают одновременно, чтобы представитель государства был облечен обширной властью, и чтобы он был выборный, значит, по-моему, выражать два желания взаимно противоречивые. Что касается меня, то я знаю лишь одно средство для того, чтобы перевести наследственную королевскую власть на положение выборной власти: надо заранее сузить сферу ее действия, постепенно уменьшить ее права и преимущества и приучить народ жить без ее содействия. Но именно об этом-то европейские республиканцы вовсе не заботятся. Поскольку многие из них только потому ненавидят деспотизм, что сами страдают от его суровости, то обширность исполнительной власти не поражает их; они нападают лишь на ее происхождение, не замечая тесной связи, существующей между этими двумя явлениями.

До сих пор не нашлось никого, кто захотел бы рисковать своей честью и жизнью для того, чтобы стать президентом Соединенных Штатов, потому что последний имеет только временную, ограниченную и зависимую власть. Нужна крупная ставка в игре, чтобы на арене возникли отчаянные игроки. До сих пор ни один кандидат не вызвал в свою пользу слишком горячих симпатий и не возбудил опасных народных страстей. Причина этого проста: достигнув положения главы правительства, он не может дать своим приверженцам ни большой силы, ни значительного богатства или славы, и влияние его в государстве слишком слабо для того, чтобы разные партии видели в его возвышении свой успех или падение.

Наследственные монархии имеют одно серьезное преимущество: поскольку в них частные выгоды одной семьи всегда связаны с пользой государства, то не бывает такого времени, когда последнее было бы предоставлено самому себе. Я не знаю, лучше ли в этих монархиях ведутся дела, чем в других местах, но по крайней мере там есть всегда кто-нибудь, кто плохо ли, хорошо ли, по своим способностям заботится о них.

Напротив, в государствах с выборным управлением, с приближением выборов и еще задолго до них, правительственный механизм действует уже только как бы по инерции. Можно, конечно, принять такие законы, что выборы будут производиться единовременно и быстро, так что место, занимаемое исполнительной властью, никогда, так сказать, не будет вакантным; но, несмотря ни на что, пустое место остается в умах, вопреки усилиям законодателя.

С приближением времени выбора глава исполнительной власти начинает думать только о предстоящей борьбе; у него уже нет будущности; он ничего не может предпринять и лишь вяло продолжает то дело, которое придется, может, завершать другому. «Я уже так близок ко времени своей отставки, – писал президент Джефферсон 21 января 1809 года (за шесть недель до выборов), – что участвую в делах только выражением собственного мнения. Я считаю справедливым предоставить моему преемнику инициативу тех мер, за исполнением которых ему придется наблюдать и за которые он должен будет нести ответственность».

Взоры народа тоже обращены лишь на один пункт. Он занят наблюдением за подготовкой процессов новых выборов.

Чем обширнее место, занимаемое исполнительной властью в ходе общественных дел, чем важнее и необходимее его привычная деятельность, тем опаснее подобное положение вещей. У народа, привыкшего быть управляемым исполнительной властью, а тем более находиться в ее административном распоряжении, выборы непременно должны производить сильное впечатление.

В Соединенных Штатах действие исполнительной власти может быть безнаказанно замедлено, потому что оно слабо и пределы его ограниченны.

Когда глава правительства бывает выбранный, то из этого почти всегда вытекает недостаток устойчивости, как во внутренней, так и во внешней политике государства. Это – один из главнейших недостатков выборной системы.

Но он бывает более или менее чувствительным, смотря по величине власти, предоставленной избираемому должностному лицу. В Риме правительственные принципы не изменялись, хотя консулы сменялись ежегодно, потому что властью, дававшей направление, был сенат, а сенат был наследственным учреждением. В большинстве европейских монархий, если бы король выбирался, королевство меняло бы свой вид при всяком выборе.

В Америке президент оказывает довольно сильное влияние на государственные дела, но не он дает им направление; господствующая власть принадлежит народному представительству. Следовательно, чтобы изменить политическое направление, нужно изменить не одного президента, а всю массу народа. Поэтому в Америке выборная система, будучи применена к назначению главы исполнительной власти, не вредит заметным образом устойчивости управления.

Впрочем, недостаток устойчивости есть зло до такой степени тесно связанное с выборной системой, что он все-таки дает о себе знать в сфере деятельности президента, как бы ни была она ограниченна.

Американцы полагали, что глава исполнительной власти для того, чтобы оправдать свое назначение и нести на себе всю тяжесть ответственности, должен быть сколь возможно более свободен в личном выборе им своих чиновников и в удалении их по собственному усмотрению; законодательное собрание скорее наблюдает за президентом, чем направляет его действия. Из этого следует то, что судьба всех союзных чиновников при каждом новом выборе президента находится, так сказать, в подвешенном состоянии.

В конституционных монархиях Европы слышны жалобы на то, что участь незаметных административных агентов часто зависит от участи министров. Это положение оказывается еще гораздо хуже в государствах, где глава правительства тоже избирается. Причина этого понятна: в конституционных монархиях министры сменяются часто, но главный представитель исполнительной власти никогда не сменяется, вследствие чего дух новшества держится в известных границах. Поэтому административные системы меняются там больше в частностях, чем в основаниях; нельзя резко заменить одну систему другой, не произведя своего рода революции. В Америке она делается каждые четыре года на законном основании.

Что касается личных неудобств, составляющих естественное последствие такого рода законов, то надо сознаться, что недостаток прочности в судьбе чиновников не производит в Америке того зла, которого можно бы было ожидать от этого в других местах. В Соединенных Штатах так легко создать себе независимое существование, что, отняв у чиновника его место, можно порой лишить его жизненных удобств, но никогда не средств к поддержанию жизни.

В начале этой главы я говорил, что опасности, соединенные с выбором, применимым к назначению главы исполнительной власти, могут быть более или менее велики, смотря по условиям, в каких находится народ, производящий избрание.

Как бы ни старались уменьшать значение исполнительной власти, всегда есть одна сторона, на которую она оказывает большое влияние независимо от положения, созданного для него законом: это – иностранная политика. Переговоры могут быть начаты с пользой не иначе, как лишь одним человеком.

Чем более в ненадежном и опасном положении находится народ, тем более чувствуется необходимость последовательности и устойчивости в ведении внешних дел и тем опаснее становится выборная система при назначении главы государства.

Политика американцев по отношению ко всему очень проста. Можно сказать, что ни они никому не нужны, ни им никто не нужен. Независимость их никогда не подвергается опасности.

Таким образом, у них значение исполнительной власти столько же ограничено обстоятельствами, как и законами. Президент может часто менять свои взгляды, но от этого государство не страдает и не разрушается.

Но каковы бы ни были права и преимущества, присвоенные исполнительной власти, надо всегда считать время непосредственно предшествующее выборам и то, когда они происходят, за критическую эпоху в жизни народа.

Чем затруднительнее внутреннее положение страны и чем сильнее внешние опасности, тем страшнее для нее это время жизни. Из народов Европы немногие могли бы не опасаться завоевания или анархий всякий раз, как они поменяли бы своего правителя.

В Америке общество так устроено, что оно может само себя поддерживать без внешней помощи. Внешние затруднения не имеют там настоятельного характера. Поэтому выбор президента является поводом для агитации, а не служит причиной падения государства.

#### Способ избрания

Искусство, выказанное американскими законодателями в выборе способа избрания. Создание особого избирательного учреждения. Отдельная подача голоса специальными выборщиками. В каком случае избрание президента возлагается на палату представителей. Что происходило при двенадцати выборах, бывших со времени введения в действие конституции

Независимо от опасностей, неразрывно связанных с самым принципом выбора, существуют многие другие, порождаемые его формами, которых можно избежать при заботливости законодателя.

Когда вооруженный народ собирается на площади для избрания своего вождя, то он подвергается не только опасности, заключающейся в самой выборной системе, но также всем неприятностям междоусобной войны, могущей произойти из подобного способа выборов.

Когда польские законы ставили выбор короля в зависимость от veto одного человека, то они или вызывали на убийство этого человека, или заранее устанавливали анархию.

По мере изучения учреждений Соединенных Штатов и большого внимания, обращаемого на политическое и социальное положение страны, мы замечаем в ней удивительное совпадение счастливых условий с человеческими усилиями. Америка была страна новая, но живший в ней народ уже в течение долгого времени пользовался свободой в другом месте. Обе эти причины сильно способствовали установлению внутреннего порядка. Сверх того Америка не боялась завоевания. Воспользовавшись этими благоприятными условиями, американские законодатели могли без затруднения установить слабую и зависимую исполнительную власть, а сделав ее такой, они могли безопасно и сделать ее избирательной.

Затем им оставалось только избрать из различных систем выбора одну наименее опасную; установленные ими на этот счет правила превосходно дополняют собой те гарантии, которые уже давало физическое и политическое устройство страны.

Задача, подлежавшая разрешению, состояла в том, чтобы найти такой способ выбора, который, выражая собой действительную волю народа, в то же время не возбуждал бы сильно его страсти и наименее долго держал бы его в ожидательном настроении. Сначала было постановлено, что для законного выбора требуется простое большинство. Но получить его было очень трудно, не рискуя притом долгими проволочками, которых прежде всего желали избежать.

Редко случается, чтобы какой-нибудь человек сразу получил большинство голосов в среде многочисленного народа. Затруднение это еще более увеличивается в республике, состоящей из нескольких соединенных государств, где местные влияния гораздо более развиты и имеют силу.

Для устранения этого второго затруднения выбрали такой способ: дать избирательные права нации собранию, которое было бы ее представителем.

При этом способе получение большинства становилось более вероятным, потому что чем меньше число избирателей, тем легче им сговориться. Способ этот представлял и больше гарантий относительно достоинства выбора.

Но следовало ли передать право выбора тому же законодательному собранию, которое в обычном порядке являлось представителем нации, или же, напротив, следовало образовать избирательное собрание, единственной задачей которого был бы выбор президента.

Американцы предпочли последнее решение. Они полагали, что люди, которым поручили составление обыкновенных законов, могли бы не вполне верно представлять голос народа в отношении выбора его главного должностного лица. Кроме того, будучи избираем на срок более года, они могли бы представлять собой мнение уже изменившееся. Они рассуждали так, что если поручить законодательному собранию выбор главы исполнительной власти, то члены этого собрания еще задолго до выборов могли бы сделаться предметом искушения и игрушкой интриги, тогда как специальные выборщики, подобно присяжным, оставались бы неизвестными для толпы до того дня, когда они должны бы были действовать, и появлялись бы только в момент оглашения ими своего решения.

Поэтому постановили, чтобы каждый штат назначал известное число избирателей[144], которые, в свою очередь, выбирали бы президента. Поскольку было замечено, что собрания, которым поручался выбор главы правительства, в тех странах, где он был выбранным, неизбежно становились очагами страстей и искательств; что иногда они присваивали себе не принадлежащую им власть и что часто их деятельность и вытекающая из нее неопределенность положения продолжились настолько долго, что повергали в опасность государство, то по всем этим причинам решили, что выборщики все будут подавать голоса в определенный день, но не собираясь вместе[145].

Двухстепенный способ избрания делал вероятным, но не вполне достоверным получение большинства, так как могло случиться, что выборщики так же разошлись бы во мнениях, как могли разойтись и их доверители.

В таком случае становилось необходимым прибегнуть к одной из трех мер: или назначить новых выборщиков, или снова переспросить тех, кто уже был назначен, или наконец передать право избрания другому учреждению.

Два первых способа, независимо от неверности их результатов, были медленными и усиливали волнение.

Поэтому остановились на третьем способе и решили, чтобы выборные бюллетени передавались запечатанными президенту сената, который в определенный день, в присутствии обеих палат, вскрывает их и считает поданные голоса. Если бы ни один из кандидатов не получил большинства, то палата представителей должна немедленно сама приступить к избранию, но при этом позаботились об ограничении ее прав. Представители получили право выбирать только одного из трех кандидатов, за которых было подано наибольшее число голосов[146].

Таким образом, оказывается, что выбор нарушается обыкновенными представителями нации лишь в редком случае, да и то они могут выбирать только такого гражданина, на которого указывало сильное меньшинство специальных выборщиков; комбинация эта должна быть признана удачной, поскольку она примиряет должное уважение к воле народа с быстротой исполнения и с гарантиями порядка, требуемыми интересами государства. Впрочем, и передавая вопрос палате представителей, все же в случае разделения в ней голосов не достигали полного разрешения затруднений, так как и в палате представителей большинство, в свою очередь, могло оказаться сомнительным; на этот случай конституция не указывала уже никакого выхода. Но, установив обязательные кандидатуры, ограничив число их тремя и обращаясь к решению нескольких просвещенных людей, она сглаживала все затруднения[147], на которые могла сколько-нибудь влиять; другие же были неразрывно связаны с самой выборной системой.

В течение сорока четырех лет существования федеральной конституции Соединенные Штаты уже двенадцать раз выбирали своего президента.

Десять раз выборы были произведены в один момент, одновременной подачей голосов специальных выборщиков, находившихся в различных местах территории.

Только два раза палата представителей воспользовалась исключительным правом, предоставленным ей в случае разделения голосов: в первый раз в 1801 году при избрании Джефферсона, во второй раз в 1825 году, когда был выбран Адамс.

#### Выборный кризис

На момент президентских выборов можно смотреть как на критическое время в жизни нации. Почему? Народные страсти. Заботы президента. Спокойствие после выборных волнений

Я рассказал, в каких благоприятных условиях для применения выборной системы находились Соединенные Штаты и какие предосторожности были приняты их законодателями для уменьшения опасностей. Американцы привычны ко всякого рода выборам. Они по опыту знают, до какой степени ажиотажа они могут дойти и где должны остановиться. Обширность их территории и разрозненность населения делает столкновение различных партий менее вероятным и опасным, чем где-нибудь в другом месте. До сих пор политические условия, в которых находилась нация во время выборов, не представляли никакой серьезной опасности.

Тем не менее все же на момент выборов президента Соединенных Штатов можно смотреть как на эпоху кризиса в жизни нации.

Конечно, президент лишь слабо и косвенно влияет на ход общественных дел, но влияние это распространяется на всю нацию; выбор того или другого президента не имеет большой важности для каждого гражданина, однако все же он имеет значение для всех граждан. А всякий интерес, как бы он мал ни был, приобретает важное значение, когда становится интересом всего общества.

По сравнению с европейским королем, президент имеет, конечно, мало средств для приобретения сторонников, но число мест, которыми он располагает, настолько велико, что несколько тысяч избирателей оказываются прямо или косвенно заинтересованными в его избрании.

Кроме того, в Соединенных Штатах, как и в других местах, партии чувствуют потребность группироваться вокруг одного человека, чтобы таким образом легче достичь понимания толпы. Поэтому они обычно пользуются именем кандидата на президентское место как девизом, олицетворяя в нем свои надежды. Для каждой партии очень важно склонить выбор на свою сторону, не столько для того, чтобы посредством избранного президента способствовать торжеству своих идей, а чтобы этим выбором доказать, что их идеи разделяются большинством.

Задолго до наступления назначенного времени выборы становятся самым важным и почти единственным делом, занимающим все умы. Партии удваивают тогда свое рвение. Все искусственно возбужденные страсти, которые только могут быть созданы воображением в спокойной и благополучной стране, начинают в этот момент проявляться открыто.

Со своей стороны, президент поглощен заботой о собственной защите. Он управляет уже не ради государственной пользы, а для своего переизбрания; он часто сам идет навстречу капризам большинства, вместо того чтобы противостоять его эмоциям, к чему его обязывал бы долг.

По мере приближения выборов интриги усиливаются, страсти накаляются. Граждане делятся на несколько лагерей, из которых каждый называется по имени своего кандидата. Весь народ приходит в лихорадочное состояние; выборы становятся тогда ежедневным сюжетом для публичных изданий и частных разговоров, целью всех действий, предметом мыслей и единственным интересом данного времени.

Но как только судьба выборов решена, так вся эта горячность исчезает, все успокаивается, и река, на минуту вышедшая из берегов, тихо возвращается в свое русло. Но не удивительно ли, что могла случиться такая гроза?

#### О вторичном избрании президента

Когда глава исполнительной власти подлежит вторичному избранию, то само государство ведет интриги и подкупы. Желание быть переизбранным преобладает над всеми мыслями президента Соединенных Штатов. Неудобство переизбрания, имеющее особое значение для Америки. Естественный недостаток демократий состоит в постепенном порабощении всякой власти большинством даже по отношению к его малейшим желаниям. Вторичный выбор президента способствует развитию этого недостатка

Правильно или нет поступили законодатели Соединенных Штатов, допустив переизбрание президента?

Запретить вторичное избрание главы исполнительной власти с первого раза кажется неразумным. Всем известно, какое влияние на судьбу целого народа могут иметь таланты или характер одного человека, особенно в сложных обстоятельствах или во время кризиса. Законы, которые не позволяли бы гражданам снова выбирать их первое должностное лицо, тем самым отнимали бы у них лучшее средство для достижения благоденствия государства или для его спасения. Кроме того, таким образом получился бы странный результат, что человек исключался бы из управления как раз в тот момент, когда он вполне доказал свою способность хорошо управлять.

Доводы эти, конечно, сильны, но нельзя ли, однако, им противопоставить другие еще более убедительные?

Интриги и подкупы – пороки, естественно присущие избирательным правительствам. Но когда глава государства может быть переизбран, то пороки эти распространяются безгранично и подвергают опасности существование страны. Если обыкновенный кандидат хочет посредством интриги достичь своей цели, то его маневры могут происходить лишь в ограниченных пределах. Напротив, когда сам глава государства становится в ряды соискателей, то он для личных целей пользуется силами государства.

В первом случае интриги и подкупы ведутся одним человеком с его слабыми средствами, во втором – самим государством с его неограниченными возможностями.

Обыкновенный гражданин, использующий преступные интриги для достижения власти, может лишь косвенным образом вредить общественному благосостоянию, но если на арене появляется представитель исполнительной власти, то забота об управлении отходит для него на второй план; главным его интересом становится вопрос об избрании. Дипломатические переговоры, как и законы, имеют для него значение лишь в качестве избирательных комбинаций. Места даются в награду за услуги, оказанные не народу, а его вождю. Деятельность правительства в таком случае если и не всегда направлена против интересов страны, то по крайней мере уже не приносит ей пользы. А между тем для этой пользы она и существует.

Наблюдая ход дел в Соединенных Штатах, нельзя не заметить, что желание быть снова выбранным господствует над мыслями президента; что вся политика его администрации направлена к этой цели; что самые мелкие его действия подчинены ей; что особенно с приближением критического момента личный интерес занимает в его уме место общественного.

Таким образом, вторичное избрание оказывает развращающее влияние на избирательный образ правления, делая его обширнее и опаснее. Оно ведет к упадку нравственности в народе и к замене патриотизма ловкостью.

В Америке оно производит еще более глубокие повреждения источников национального существования.

Каждый образ правления заключает в себе какой-нибудь порок, соединенный с его основными жизненными условиями; гений законодателя состоит в том, чтобы верно его усмотреть. Государство может выдержать много плохих законов, и причиняемое ими зло часто преувеличивается. Но всякий закон, способствующий развитию этого зародыша смерти, не может с течением времени не сделаться гибельным, даже если его вредные последствия и не были заметны немедленно.

Таким гибельным принципом в абсолютных монархиях является безграничное и выходящее за разумные пределы расширение королевской власти. Поэтому всякая мера, уничтожающая сохраненные конституцией противовесы этой власти, будет в корне вредна, хотя бы последствия ее долго казались нечувствительными.

В странах, где управляет демократия и народ постоянно все забирает себе, те законы, вследствие которых его деятельность становится более быстрой и неудержимой, действуют вредным образом на существование правительственного порядка.

Величайшая заслуга американских законодателей состоит в том, что они ясно поняли эту истину и имели мужество применить ее на практике.

Они осознали необходимость того, чтобы кроме народа существовало известное количество властей, которые, не будучи от него независимыми, пользовались бы, однако, в своей сфере довольно значительной степенью свободы, чтобы, повинуясь постоянному направлению, даваемому большинством, они могли бороться с его случайными желаниями и не соглашаться на его опасные требования.

Они соединили всю исполнительную власть нации в одних руках; они дали президенту обширные преимущества и вооружили его правом veto, чтобы он мог противостоять попыткам захвата власти со стороны законодательного собрания.

Но, введя принцип переизбрания, они отчасти уничтожили сделанное ими. Они дали президенту большую власть и отняли у него желание ею пользоваться.

Не будучи вновь избираемым, президент не был бы независим от народа, потому что он все-таки нес ответственность перед ним, но благосклонность народа не была бы ему настолько необходима, чтобы для получения ее он должен был приноравливаться ко всем его желаниям.

Имея право быть переизбранным (и это особенно верно в наше время, когда общественная нравственность падает и великие личности исчезают), президент Соединенных Штатов является только послушным орудием в руках большинства. Он любит то, что нравится большинству, и ненавидит то, что ему ненавистно. Президент забегает вперед его желаний, предупреждает его жалобы, подчиняется малейшему выражению его воли; законодатели хотели бы, чтобы он руководил большинством, на деле он следует за ним.

Таким образом, чтобы не лишить государство возможности пользоваться талантами человека, они сделали эти таланты почти бесполезными; и чтобы сохранить за собой средство нужное в исключительных обстоятельствах, они подвергли страну риску ежедневной опасности.

#### О союзных судах[148]

Важное политическое значение судебной власти в Соединенных Штатах. Трудность рассмотрения этого предмета. Польза правосудия в государствах с федеративным устройством. Какими судами мог пользоваться Союз? Необходимость учреждения союзных судебных мест. Организация союзной юстиции. Верховный суд. Чем он отличается ото всех других известных нам судов

Я проанализировал законодательную и исполнительную власть Союза. Мне остается еще рассмотреть судебную власть.

Здесь я должен высказать читателю свои опасения.

Судебные учреждения имеют большое влияние на судьбу англо-американцев. Они занимают очень важное место в ряду собственно политических учреждений. С этой точки зрения они особенно заслуживают нашего внимания.

Но каким образом объяснить политическое действие американских судов, не входя в технические подробности относительно их устройства и форм; и как войти в эти подробности, не оттолкнув читателя сухостью подобного предмета? Как сохранить ясность, не переставая быть кратким?

Я не льщу себя надеждой, что мне удалось избежать этих различных опасностей. Простые читатели найдут, что я еще слишком многословен; законоведы сочтут меня чересчур кратким. Но это такое неудобство, которое вообще связано с моим предметом и с тем вопросом, о каком я говорю в настоящее время.

Главное затруднение состояло не в том, чтобы придумать, как устроить союзное управление, но как повиноваться его законам.

Вообще правительства имеют только два средства преодолеть сопротивление, оказываемое им управляемыми: физическую силу, которую они находят в себе самих, и моральную силу, которую им дают решения судов.

Правительство, которое только посредством военной силы могло бы заставить повиноваться своим законам, находилось бы очень близко к гибели. Вероятно, с ним произошло бы одно из двух: если бы оно было слабо и умеренно, то употребило бы силу только в последней крайности и пропустило бы незаметно множество частных случаев неповиновения; таким образом государство постепенно впало бы в анархию.

Если бы оно было смело и сильно, то ежедневно прибегало бы к насилию, и скоро бы оказалось, что оно превратилось в чистый военный деспотизм. Деятельность и бездеятельность его были бы одинаково гибельны для управляемых.

Важная задача правосудия заключается в том, чтобы поставить идею права на место идеи насилия, установить промежуточное звено между управлением и употреблением материальной силы.

Удивительно, какое большое значение в общественном мнении придается людьми вмешательству судебной власти. Сила этого мнения так велика, что она остается при судебной форме даже тогда, когда сущность уже исчезла; она напоминает призрак.

Моральная сила, которой облечены судьи, делает очень редким употребление физической силы, в большинстве случаев заменяя ее собой; если же наконец оказывается нужным, чтобы действовала последняя, то присоединяясь к ней, она удваивает ее могущество.

Союзное правительство должно более всякого другого стараться приобрести поддержку судебной власти, потому что по природе своей оно слабее и против него легче организовать сопротивление[149]. Если бы ему постоянно приходилось сразу же прибегать к употреблению силы, то оно бы не справилось со своей задачей.

Чтобы заставить граждан повиноваться законам или отражать нападки, предметом которых были бы эти законы, Союзу необходимо было содействие судов.

Но какими судами он должен был воспользоваться? В каждом штате уже была судебная власть, организованная внутри его. Следовало ли обратиться к этим судам? Или нужно было учредить особую союзную юстицию? Легко доказать, что Союз не мог применить для своих потребностей судебную власть, установленную в штатах.

Для безопасности каждого и для свободы всех важно, конечно, чтобы судебная власть была отделена от всех других, но для существования нации не менее необходимо, чтобы разные государственные власти имели бы одно происхождение, следовали одним принципам и действовали в одной сфере, чтобы они были соотносительны и однородны. Никому, я думаю, не приходило в голову поручить иностранным судам судить преступления, совершенные во Франции, чтобы иметь уверенность в беспристрастии судей.

По отношению к своему союзному правительству американцы составляют один народ, но в среде этого народа сохранились политические единицы, в некоторых пунктах зависящие от национального правительства, а во всех других независимые, имеющие свое особенное происхождение, собственные мнения и специальные способы действия. Поручить исполнение законов Союза судам, учрежденным этими политическими единицами, значило бы все равно что предоставить нацию иностранным судьям.

Мало того, каждый штат по отношению к Союзу – не только иностранное государство, но и постоянный противник, потому что чем более уменьшается верховная власть Союза, тем скорее усиливается верховная власть штатов.

Следовательно, поручая применение законов Союза судам отдельных штатов, отдали бы нацию в руки не только иностранных, но еще и пристрастных судей.

Суды отдельных штатов были не способны служить национальным целям не только по своему характеру, но и по своей многочисленности.

Уже во время составления союзной конституции в Соединенных Штатах было тринадцать безапелляционных судов. Теперь их насчитывается двадцать четыре. Возможно ли допустить существование государства, в котором основные законы могут быть изъясняемы и применяемы двадцатью четырьмя способами сразу? Подобная система столь же противна разуму, как и указаниям опыта.

Поэтому американские законодатели решили создать союзную судебную власть для применения союзных законов и для разрешения вопросов, затрагивавших общие интересы и определенных заранее.

Вся судебная власть Союза была сосредоточена в одном судебном учреждении, названном Верховным судом Соединенных Штатов, но, чтобы облегчить разрешение им дел, к нему были приданы низшие суды, в обязанность которых входило окончательное решение менее важных дел или решение в первой инстанции более важных споров. Члены Верховного суда не подлежали избранию ни народа, ни законодательного собрания. Их должен был назначать президент, выслушав мнения сената.

Чтобы они стали независимыми от всякой другой власти, их сделали пожизненными и установили, что содержание их, раз определенное, не подлежит контролю законодательного собрания[150].

Провозгласить в принципе установление союзной юстиции было довольно легко, но трудности тотчас являлись во множестве, как только приходилось определять круг ее ведомства.

#### Способ определения подсудности в союзных судах

Трудность определения компетенции различных судебных мест в государствах, имеющих форму союзов. Суды Американского Союза получили право самим определять свою подсудность. В чем этот порядок нарушает ту долю верховной власти, которую оставили за собой отдельные штаты. Верховные права штатов ограничиваются как законами, так и разъяснением их. Отдельные штаты подвергаются в силу этого опасности скорее кажущейся, чем действительной

Поскольку конституция Соединенных Штатов сопоставляла рядом две различные верховные власти, представляемые в отношении правосудия двумя родами различных судов, то как бы ни старались точно установить границы подсудности этих двух разрядов судов, все же нельзя было устранить возможности частых столкновений между ними. Но в таком случае кому должно было принадлежать право установления подсудности?

У народов, образующих единое политическое общество, когда между двумя судами возникает вопрос о подсудности, то разрешение его предоставляется обычно третьему суду, играющему роль посредника.

Это делается без затруднения, потому что у таких народов вопросы о судебной компетенции не находятся ни в какой связи с вопросом о верховных правах нации.

Но над высшим судом отдельного штата и высшим судом Соединенных Штатов невозможно было установить какое-нибудь судебное место, которое не было бы ни тем, ни другим.

По необходимости надо было дать одному из двух судов право решения в собственном деле, предоставив ему или принимать на себя разбор дела, подсудность которого оспаривалась, или отказываться от него. Такое право не могло быть предоставлено различным судам отдельных штатов; это значило бы, установив в теории верховное право Союза, фактически уничтожить его, так как право разъяснения конституции вскоре вернуло бы отдельным штатам ту долю независимости, которая была отнята у них в буквальном смысле самой конституцией.

Создавая союзный суд, имели в виду отнять у судов отдельных штатов право разрешения каждым из них на свой лад вопросов имеющих общенациональное значение, и таким образом получить однообразное юридическое учреждение для разъяснения союзных законов. Эта цель не достигалась бы, если бы судьи отдельных штатов, воздерживаясь от обсуждения процессов, подлежащих ведению союзных судов, могли бы, однако, судить их, признавая, что они не подлежат ведению этих судов.

Поэтому Верховный суд Соединенных Штатов был облечен правом разрешения всех вопросов о подсудности[151].

Это было самым серьезным ударом, нанесенным верховным правам штатов. Они таким образом были ограничены не только законами, но и разъяснением их, одной известной предельной чертой и другой неизвестной, одним точно определенным и другим произвольным правилом. Правда, конституцией установлены были определенные границы верховной власти Союза, но всякий раз, когда эта власть вступает в соперничество с верховной властью штатов, спор их решается союзным судом.

Впрочем, опасности, которыми подобный образ действий угрожал верховной власти штатов, не были в действительности так велики, как это казалось.

Дальше мы увидим, что в Америке реальная сила заключается скорее в местных правительствах, чем в правительстве Союза. Союзные судьи сознают относительную слабость той власти, от имени которой они действуют, и потому они скорее бывают склонны отказаться от права суждения в тех случаях, когда закон им предоставляет его, чем требовать его для себя незаконно.

#### Случаи различной юрисдикции

Характер процесса и личность – два основания юрисдикции союзных судов. Процессы, в которых судятся посланники. Союз. Отдельный штат. Кто их судит. Процессы, возникающие из законов Союза. Почему они судятся союзными судами. Процессы о неисполнении договоров, подлежащие суду союзной юстиции. Вытекающие из этого следствия

Найдя средство установить компетенцию союзных судов, законодатели Союза определили затем юридические признаки тех случаев, на которые оно должно было распространиться.

Было установлено, что есть такие процессы, которые могут слушаться только в союзном суде, независимо от предмета иска.

Затем было признано, что есть такие процессы, которые могут быть решены лишь в этих же судах.

Личность и содержание процесса сделались, следовательно, двумя основаниями, на которых строилось определение компетенции союзных судов.

Посланники представляют собой дружественные Союзу нации, во всем, что касается их, заинтересован, так сказать, весь Союз. Когда посланник является стороной в процессе, то последний становится делом благосостояния всей нации. Естественно, что решение по таким делам постановляется союзными судами.

Союз может иметь особые дела. В этом случае было бы не согласно ни с разумом, ни с обычаями всех народов обращаться к судебным местам, представляющим другую верховную власть, а не власть Союза. Только союзным судам должно принадлежать решение по таким делам.

Когда два частных лица, принадлежащих к двум различным штатам, ведут тяжбу друг с другом, то невозможно допустить, чтобы их судили судьи одного из двух штатов. Надежнее избрать такой суд, который не может возбудить против себя подозрения ни одной стороны, и таким представляется союзный суд.

Когда обе стороны процесса не отдельные личности, а целые штаты, то к мотиву, основанному на справедливости, присоединяется еще и политический мотив первостепенной важности. Здесь уже качество сторон дает национальное значение всем их процессам. Малейший спорный вопрос между двумя штатами представляет важное значение для спокойствия всего Союза[152].

Часто сущность процесса должна была послужить основанием для определения подсудности. Так, например, все вопросы, имеющие связь с морской торговлей, должны были подлежать разрешению союзных судов[153].

Причину этого легко указать: почти все эти вопросы входят в определение международного права. В этом смысле в них существенно заинтересован весь Союз по отношению к иностранцам. Сверх того, поскольку море не может быть включено в какой-нибудь судебный округ предпочтительно перед другим округом, то остается только одна общенациональная судебная власть, которая способна вести тяжбы, вытекающие из морской торговли.

Конституция соединила в одну категорию все процессы, которые по их существу должны подлежать ведению союзных судов.

Указываемое ею на этот счет правило очень просто, но оно одно заключает в себе целую обширную систему понятий и фактов.

Союзные суды должны разбирать все процессы, которые возникают из законов Соединенных Штатов.

Два примера пояснят мысль законодателя.

Конституция запрещает штатам издавать законы, касающиеся денежного обращения; один из штатов, несмотря на запрещение, издает подобный закон. Заинтересованные стороны отказываются повиноваться ему на том основании, что он противоречить конституции. В этом случае надо обращаться к союзному суду, потому что основание для иска взято из законов Соединенных Штатов.

Конгресс устанавливает ввозную пошлину. Возникают затруднения относительно взимания ее. Опять надо обращаться в союзный суд, потому что основание процесса заключается в разъяснении одного из законов Соединенных Штатов.

Правило это согласуется с основаниями, принятыми для союзной конституции.

Правда, Союз в том виде, как он был организован в 1789 году, имеет только ограниченную верховную власть, но при этом подразумевалось, что в этих пределах он представлял собой один народ[154]. В этом кругу он обладает верховной властью. Раз этот пункт будет установлен и принят, все остальное становится легко, потому что если признавать, что Соединенные Штаты в пределах установленных конституций образуют только один народ, то им и должны быть предоставлены права, принадлежащие всем народам.

Но с самого возникновения общества все согласны в том, что каждый народ имеет право судить через свои судебные учреждения вопросы, относящиеся к исполнению собственных его законов. На это отвечают: Союз находится в таком необыкновенном положении, что он только в отношении некоторых предметов образует народ; для всех же других он ничего не значит. Что же из этого следует? По крайней мере, относительно законов об этих предметах Союз имеет такие же права, какие могли бы быть предоставлены власти, обладающей полным суверенитетом. Сущность затруднения состоит в том, чтобы определить, какие это предметы. Раз этот вопрос будет разрешен (а мы видели выше, рассуждая о подсудности, как он был разрешен), то, собственно, не остается вопроса, поскольку было установлено, что данный процесс касается Союза, то есть входит в ту долю верховных прав, которая по конституции предоставлена была Союзу, то из этого следовало, что лишь союзный суд мог его разрешить.

Всякий раз, когда предъявляется спор против законов Соединенных Штатов или делается на них ссылка для защиты, следует обращаться к союзным судам.

Поэтому юрисдикция союзных судов то расширяется, то суживается, соответственно тому, как расширяются или суживаются верховные права Союза.

Мы видели, что главная цель законодателей 1789 года была разделить верховную власть на две различные части. В одну они передали управление всеми делами Союза, а в другую – заведывание специальными интересами определенных его частей.

Главной их заботой было вооружить союзное правительство достаточной властью, чтобы оно могло в своей сфере защищаться против захватов отдельных штатов.

Что же касается последних, то как общий принцип было признано, что в своей сфере они должны оставаться свободными. В ней центральное правительство не может ни направлять их, ни даже наблюдать за их поведением.

В главе о разделении властей мной было указано, что этот принцип не всегда соблюдался. Есть такие законы, которые не могут быть изданы отдельным штатом, хотя они касаются его одного.

Когда один из штатов Союза издает подобный закон, то граждане, считающие свои интересы нарушенными его применением, могут апеллировать к союзным судам.

Таким образом, юрисдикция союзных судов простирается не только на все процессы, имеющие источником законы Союза, но также и на те, которые возникают из законов отдельных штатов, изданных вопреки конституции.

Штатам запрещено издавать уголовные законы, имеющие обратное действие; человек, осужденный на основании закона такого рода, может апеллировать к союзной юстиции.

Конституцией запрещено также штатам издавать законы, которыми отменялись бы или изменялись права, приобретенные в силу контракта (impairing the obligations of contracts)[155].

Как только какое-нибудь частное лицо усматривает, что законом его штата нарушается одно из прав такого рода, оно может отказаться повиноваться ему и апеллировать к союзной юстиции[156].

Этим положением, мне кажется, верховное право штатов подвергается большему нарушению, чем от всего остального.

Права, предоставленные союзному правительству с очевидно национальными целями, определены ясно и легко понятны. Те же, которые косвенно даются ему той статьей, о какой сейчас было сказано, не бросаются в глаза и пределы их не разграничены точно. В самом деле есть множество политических законов, влияющих на существование договоров, которые таким образом могут подать повод к захвату лишней власти центральным правительством.

#### Формы судопроизводства в союзных судах

Естественная слабость юстиции в государствах с федеративным устройством. Усилия, которые должны делать законодатели, чтобы действию союзных судов подлежали только отдельные личности, а не целые штаты. Каким образом американцы достигли этого. Прямое действие союзных судов в отношении частных лиц. Косвенное давление на штаты, нарушающие законы Союза. Приговор союзной юстиции не отменяет местного закона, но делает его бессильным

Я изложил права союзных судов, не менее важно знать, какими способами они осуществляют их на деле.

Непреодолимая сила судебной власти в странах с нераздельной верховной властью происходит от того, что в них суды представляют всю нацию в борьбе с отдельной личностью, подвергшейся действию приговора. К понятию о праве присоединяется понятие о силе, поддерживающей это право.

Но в тех странах, где верховная власть разделена, не всегда бывает так. Там чаще всего правосудие имеет против себя не отдельное лицо, а часть нации. От этого ее сила, как моральная, так и материальная, ослабевает.

Вследствие этого в государствах с союзной формой правления правосудие естественно бывает слабее, а подсудимый сильнее.

В таких федеративных государствах законодатель должен постоянно стараться дать судебной власти такое же место, какое она занимает у народов, не установивших у себя разделения верховной власти; иными словами, его постоянные усилия должны быть направлены на то, чтобы союзная юстиция представляла собой нацию, а подсудимый являлся представителем частного интереса.

Всякое правительство, какова бы ни была его природа, должно влиять на управляемых, чтобы заставить их отдавать ему должное; оно обязано действовать против них, чтобы защищаться от их нападения.

Что касается прямого действия правительства на управляемых с целью заставить их повиноваться законам, то конституция Соединенных Штатов устроила дело так (и это было самым совершенным ее созданием), что союзные суды, действующие во имя этих законов, работают всегда только с отдельными лицами. Поскольку было провозглашено, что Союз в кругу, очерченном конституцией, составляет всего один народ, то из этого получалось, что правительство, созданное этой конституцией и действующее в ее пределах, облечено было всеми правами национального правительства, из которых главным было право обращать свои требования без всякого посредства к каждому отдельному гражданину. Когда, например, Союз устанавливал налог, то он должен был для его взимания обращаться не к штатам, а к каждому американскому гражданину, сообразно с его обложением. В свою очередь судебной власти Союза, на которую была возложена охрана выполнения этого закона, приходилось выносить приговор не против неповинующегося штата, а против плательщика. Как и судебная власть других народов, она имела перед собой только единичную личность.

Заметьте, что в этом случае Союз сам выбирал своего противника. Он выбрал слабого, естественно, что тот оказался побежденным.

Но затруднение увеличивается, когда Союз вместо нападения вынужден сам защищаться. Конституция признает за штатами право издания законов. Эти законы могут нарушать право Союза. В этом случае по необходимости приходится бороться с верховной властью штата, издавшего закон. Остается только из разных способов действия выбрать наименее опасный. Он заранее указан общими основаниями, изложенными мной раньше[157].

Понятно, что в предположенном мной случае Союз мог бы потребовать штат к союзному суду, который объявил бы данный закон уничтоженным; таков был бы естественный ход идей. Но подобным способом союзная юстиция очутилась бы лицом к лицу со штатом, чего именно желали избежать.

Американцы рассудили, что было почти невозможно, чтобы новый закон при своем применении не затронул какого-нибудь частного интереса.

На этом-то частном интересе и основываются авторы союзной конституции, ведя борьбу с вечной законодательной мерой, которой мог бы быть недоволен Союз. Ему-то они и оказывают покровительство.

Штат продает какой-нибудь компании земли; через год новый закон распоряжается иначе этими землями и тем нарушает статью конституции, которая запрещает изменять права, приобретенные по договору. Когда лицо, купившее землю на основании нового закона, является, чтобы вступить во владение, то хозяин, основывающий свои права на старом законе, предъявляет к нему иск в союзном суде и добивается признания его права недействительным. Таким образом, союзная юстиция приходит в столкновение с верховными правами штата, но она поражает их лишь косвенно и применительно к частному случаю. Закон страдает от нее в своих последствиях, а не в основаниях: он не уничтожается ею, но теряет силу.

Оставалось еще последнее предположение.

Каждый штат представлял собой корпорацию, имевшую отдельное существование и особые гражданские права; таким образом он мог искать и отвечать на суде; например, один штат мог предъявлять иск в суде против другого штата.

В данном случае для Союза речь шла уже не о том, чтобы возражать против местного закона, а чтобы рассудить процесс, в котором штат являлся стороной. Это был такой же процесс, как и всякий другой, только качество сторон было различно. Опасность, на которую было указано в начале этой главы, существует и здесь, но в этом случае ее уже нельзя избежать. Она неразрывно связана с самой сущностью союзных конституций, результатом которых всегда будет создание в среде нации частных лиц достаточно сильных для того, чтобы правосудие лишь с трудом могло действовать против них.

#### Высокое место, занимаемое Верховным судом в ряду высших властей государства

Ни у одного народа не было установлено такой обширной судебной власти, как у американцев. Пределы ее ведения. Ее политическое влияние. Спокойствие и существование Союза зависят от мудрости семи союзных судей

Когда, рассмотрев подробно организацию Верховного суда, получаешь представление о всей совокупности предметов, предоставленных его ведению, то не трудно видеть, что никогда ни у одного народа не было установлено такой огромной судебной власти.

Верховный суд по природе своих прав и по качеству подсудных ему лиц поставлен выше всех известных судов.

У цивилизованных народов Европы правительство выказывало нежелание, чтобы дела, касающиеся его самого, решались обыкновенными судами. Это нежелание, естественно, усиливается при абсолютном правительстве. Напротив, по мере расширения свободы круг ведомства судов постоянно увеличивается, но ни одна из европейских наций еще не пришла к заключению, чтобы всякое судебное дело, каково бы ни было его происхождение, могло быть предоставлено судьям, действующим на основании общего права.

В Америке эта теория была осуществлена на практике. Верховный суд – единственное судебное место всей нации.

На него возложено изъяснение законов и трактатов; вопросы, касающиеся морской торговли, и вообще все вопросы, относящиеся к международному праву, входят исключительно в его компетенцию Можно даже сказать, что его ведомство имеет почти совершенно политическое содержание, тогда как устройство его вполне судебное. Единственная его задача состоит в том, чтобы приводить в исполнение законы Союза, а тот устанавливает только отношения правительства к управляемым и нации к иностранцам. Взаимные же отношения граждан почти все регулируются верховной властью отдельных штатов.

К этой причине его важного значения надо добавить и другую. У европейских народов ведению судов подлежат только частные лица; относительно же Верховного суда Соединенных Штатов можно сказать, что он вызывает к себе влиятельных особ. Когда судебный пристав, восходя на ступени судейской кафедры, произносит: «Штат Нью-Йорк против штата Огайо», то всякий присутствующий чувствует, что он находится не в обыкновенном суде. И когда подумаешь, что одна из сторон представляет собой миллион людей, а другая – два миллиона, то удивляешься ответственности, лежащей на семи судьях, приговор которых должен обрадовать или опечалить столь большое число их сограждан.

В руках семи союзных судей постоянно находятся спокойствие, благосостояние и самое существование Союза. Без них конституция была бы мертвой буквой. К ним обращается исполнительная власть, защищаясь от вмешательства законодательного собрания, законодательная власть, защищаясь против мероприятий исполнительной власти. Союз, чтобы заставить штаты повиноваться ему, штаты, чтобы устранить излишние притязания Союза, общие интересы, вступая в борьбу с частными, консервативные взгляды, противодействуя демократическому непостоянству. Власть этих судей чрезвычайно велика, но это власть, основанная на общественном мнении. Они всемогущи, пока народ соглашается повиноваться закону, они не могут ничего сделать, если он будет презирать закон. Между тем значение общественного мнения таково, что им трудно пользоваться, поскольку невозможно точно указать на его пределы. Иногда бывает так же опасно остаться позади их, как и перейти за них.

Союзные судьи должны быть не только хорошими гражданами, просвещенными и честными людьми: эти качества необходимы для всякого должностного лица, но они должны быть государственными людьми; нужно, чтобы они умели понимать дух своего времени, бороться с препятствиями, которые могут быть побеждены, и уклоняться в сторону от течения, когда оно грозит унести вместе с ними и верховное право Союза и повиновение его законам.

Президент может ошибаться, и при этом государство не пострадает, потому что он имеет лишь ограниченную власть. Может заблуждаться и конгресс, и от этого Союз не погибнет, поскольку выше конгресса есть общество избирателей, а оно может изменить его направление, сменив его членов.

Но если бы Верховный суд когда-нибудь оказался составленным из легкомысленных или продажных людей, то Союз подвергался бы опасности анархии или междоусобной войны.

Впрочем, не следует заблуждаться: первоначальная причина опасности заключается не в устройстве суда, а в самой природе союзного управления. Мы видели, что нет большей необходимости в твердой организации судебной власти, как у народов, образующих Союз, потому что нигде отдельные личности, способные идти против общества, не бывают так сильны и не имеют такой возможности сопротивляться материальной силе правительства.

Но чем более необходимо, чтобы власть была сильной, тем более следует ей предоставить простора и независимости. А чем власть обширнее и независимее, тем злоупотребление ею может быть опаснее. Стало быть, зло происходит не вследствие организации этой власти, а из-за организации самого государства, требующей существования подобной власти.

#### В чем превосходство союзной конституции над конституцией штатов

Каким образом можно сравнивать конституцию Союза с конституцией отдельных штатов. Преимущество союзной конституции должно заключаться в мудрости союзных законодателей. Законодательная власть Союза более независима от народа, чем законодательная власть штатов. Исполнительная власть в своей сфере более свободна. Законодательная власть менее подчинена воле большинства. Практические последствия этого. Союзные законодатели ослабили опасности, связанные с правлением демократии, законодатели штатов увеличили эти опасности

Союзная конституция существенно отличается от конституции штатов целью, которую она имеет в виду, но она очень похожа на нее по тем средствам, какими достигается эта цель. Предмет управления другой, но формы его те же самые. С этой специальной точки зрения можно с пользой сравнить их.

Я думаю, что союзная конституция совершеннее всех конституций штатов. Превосходство это обусловливается многими причинами.

Настоящая конституция Союза была составлена после конституций большей части штатов, поэтому можно было воспользоваться приобретенным опытом.

Но нельзя не прийти к убеждению, что эта причина только второстепенная, если принять во внимание, что после установления союзной конституции к Союзу добавилось одиннадцать новых штатов и они почти всегда скорее усиливали, чем ослабляли недостатки, существовавшие в конституциях штатов, раньше образовавшихся.

Главная причина превосходства союзной конституции заключается в самом характере ее составителей.

В эпоху, когда она была составлена, падение Союза казалось неминуемым, оно, так сказать, было у всех перед глазами. В этой крайности народ выбрал, может, не тех людей, которых он больше всего любил, но тех, кого уважал.

Я уже высказал выше замечание, что законодатели Союза были почти все люди замечательные своими знаниями и своим патриотизмом.

Они возвысились среди общественного кризиса, во время которого дух свободы должен был постоянно выдерживать борьбу с сильной и склонной к господству правительственной властью. Когда борьба завершилась и, как часто бывает, возбужденные страсти толпы направились еще на противодействие давно уже не существовавшим опасностям, эти люди остановились. Они посмотрели на свое отечество более спокойно и увидели, что окончательный переворот уже совершился и что с этого времени опасности, угрожающие народу, могут возникнуть только из злоупотребления свободой. То, что они думали, они имели мужество и высказать, потому что чувствовали в глубине сердца искреннюю и горячую любовь к этой самой свободе; они осмелились говорить о ее ограничении, будучи уверены в своем нежелании ее уничтожить[158].

Большая часть конституций штатов устанавливает только годичный срок для полномочий в палате представителей и двухлетний для сенаторов, так что члены законодательного собрания постоянно бывают связаны, и притом самым тесным образом, с малейшими желаниями своих избирателей.

Законодатели Союза нашли, что подобная чрезвычайная зависимость законодательной власти искажает главнейшие результаты представительной системы, делая народ не только источником власти, но и правительством.

Они увеличили срок избирательных полномочий, чтобы предоставить депутатам возможность проявить свободную волю.

Союзная конституция, так же как и различные конституции штатов, разделила законодательное собрание на два отделения.

Но в штатах эти две части законодательного собрания были составлены из одинаковых элементов и посредством однородного способа избрания. Из этого получилось то, что страсти и стремления большинства с такой же легкостью могли проявляться и так же скоро найти свое выражение и орудия как в одной, так и в другой палате. От этого составление законов приняло бурный и торопливый характер.

Союзная конституция выводила обе палаты из народного голосования, но она видоизменила для каждой из них условия избрания и способ выбора, чтобы одна из ветвей законодательной власти если и не представляла, как в некоторых нациях, интересы различные от интересов другой, то по крайней мере была бы выразительницей высшей мудрости.

Чтобы быть сенатором, требовалось иметь зрелый возраст, и избрание сенаторов было возложено на собрание, которое само было выборное и немногочисленное.

Демократии имеют склонность к сосредоточению общественной власти в руках законодательного собрания. Последнее, будучи властью наиболее непосредственно исходящей от народа, получает и значительную долю его могущества.

Поэтому в нем постоянно замечается стремление к соединению в себе всякого рода правительственной власти.

Это сосредоточение властей, с одной стороны, чрезвычайно вредит правильному ведению дела, с другой – в то же время содействует установлению деспотизма большинства.

Законодатели отдельных штатов часто поддавались этим инстинктам демократии, законодатели Союза всегда мужественно боролись с ними.

В штатах исполнительная власть находится в руках должностного лица, который стоит рядом с законодательным собранием, но в действительности он не что иное, как слепое и пассивное орудие его воли. Откуда он мог бы получить свою силу? Из продолжительности занимаемой им должности? Но он обычно назначается на год. В своих правах и преимуществах? Он, можно сказать, их не имеет. Законодательная власть может сделать его бессильным, поручив исполнение законов специальным комиссиям, избранным из ее среды. Если бы она пожелала, то могла бы почти уничтожить его, отняв у него содержание.

Союзная конституция сосредоточила все права исполнительной власти, так же как и всю ее ответственность, на одном человеке. Она продлила существование президента на четыре года, утвердила за ним на весь срок его должности пользование его содержанием, учредила для него клиентуру и вооружила его правом приостанавливающего veto. В общем, очертив старательно сферу исполнительной власти, она постаралась в этой сфере дать ей сколько возможно более сильное и свободное положение.

Из всех родов власти судебная власть получила в конституциях штатов положение наименее зависимое от законодательной.

Однако во всех штатах законодательная власть сохранила за собой право назначать жалованье судьям, что, конечно, подчиняет их ее непосредственному влиянию.

В некоторых штатах судьи назначаются только на время, что отнимает у них значительную часть их свободы и силы.

В других штатах законодательная и судебная власть оказываются смешанными. Так, например, сенат в Нью-Йорке образует по определенным делам высший суд штата.

Напротив, союзная конституция позаботилась отделить судебную власть от всех других. Кроме того, она сделала судей независимыми, признав их жалованье постоянным, должность несменяемой.

Легко заметить практические последствия этих различий. Для всякого внимательного наблюдателя очевидно, что дела Союза ведутся несравненно лучше, чем частные дела какого-нибудь штата.

Союзное правительство справедливее и умереннее в своей деятельности, чем правительство штатов. В его намерениях больше разумности, в предположениях больше прочности и соображений, основанных на знании дела, и в исполнении его мероприятий больше опыта, последовательности и твердости.

Эту главу можно резюмировать в немногих словах.

Две главных опасности угрожают существованию демократий.

Полное рабское подчинение законодательной власти желаниям массы избирателей.

Сосредоточение в законодательном учреждении всех прочих правительственных властей.

Законодатели штатов способствовали развитию этих опасностей. Законодатели Союза сделали все, чтобы они были менее серьезными.

#### Чем союзная конституция Американских Соединенных Штатов отличается от других союзных конституций

Американский Союз похож на все другие союзы. Однако результаты его оказываются иными. Отчего это происходит? Чем этот Союз отличается от прочих. Американское правительство – это не союзное, а неполное национальное

Американские Соединенные Штаты не были первым и единственным примером федерации. Не говоря о древности, в новейшей Европе было несколько таких примеров: Швейцария, Германская империя, Нидерландская республика имели или имеют и теперь федеративное устройство.

Изучая конституцию этих различных стран, мы с удивлением замечаем, что власть, предоставленная ими союзному правительству, приблизительно такая же, как и власть, данная американской конституцией правительству Соединенных Штатов. Подобно последней, они дают центральному правительству право заключать мир и объявлять войну, право набирать людей и собирать деньги, заботиться об удовлетворении общих потребностей нации и об урегулировании ее интересов.

Однако у всех этих различных народов союзное правительство почти всегда оставалось слабым и бессильным, тогда как правительство Американского Союза ведет дела легко и энергично.

Первый Американский Союз не мог существовать по причине чрезвычайной слабости своего правительства, а между тем оно имело такие же обширные права, как и теперешнее союзное правительство. Можно даже сказать, что в некоторых отношениях его привилегии были больше.

Значит, в теперешней конституции Соединенных Штатов существуют такие новые принципы, которые не бросаются в глаза с первого раза, но влияние их глубоко ощущается.

Эта конституция, которую с первого взгляда легко можно перепутать с бывшими раньше ее союзными конституциями, основана на совершенно новой теории, которая должна быть признана за великое открытие в политической науке нашего времени.

Во всех федерациях, предшествовавших образованию Американского Союза 1789 года, народы, соединявшиеся с общей целью, соглашались повиноваться требованиям союзного правительства, но оставляли за собой право наблюдать у себя за исполнением законов Союза.

Американские государства – штаты, соединившиеся в 1789 году, не только согласились на то, чтобы союзное правительство издавало для них законы, но чтобы оно же само и приводило их в исполнение.

В обоих случаях право одно и то же, однако применение его различно; но из этой единственной разницы возникают серьезные последствия.

Во всех федерациях, бывших раньше теперешнего Американского Союза, союзное правительство для удовлетворения своих потребностей обращалось к частным правительствам. В случае если требуемая мера не нравилась одному из них, оно всегда могло уклониться от необходимости повиноваться. Если оно было сильно, то обращалось к оружию, если слабо, то потворствовало сопротивлению союзным законам, ставшим его собственными, заявляло о своем бессилии и пользовалось инерцией.

Поэтому всегда происходило одно из двух: или самый сильный из соединившихся народов брал в свои руки права союзной власти и во имя ее господствовал над всеми другими[159], или союзное правительство оставалось предоставленным собственным силам и тогда между членами Союза водворялась анархия и он впадал в бессилие, лишавшее его возможности действовать[160].

В Америке Союз управляет не государствами, а частными гражданами. Когда он устанавливает налог, то обращается не к правительству, например, штата Массачусетс, а к каждому его жителю. Старинные союзные правительства имели дело с народом, правительство Американского Союза – с отдельными личностями. Оно получает силу не извне, а от самого себя. Оно имеет собственных администраторов, суды, судебных чиновников и армию.

Без сомнения, национальный дух, общественные страсти и провинциальные предрассудки каждого штата также ведут к значительному уменьшению объема организованной таким образом союзной власти и к созданию центров сопротивления ее воле; будучи ограничено в своих верховных правах, она не может быть столь же сильной, как правительство, пользующееся ими вполне, но это уже есть недостаток, присущий федеративной системе.

В Америке каждый штат имеет гораздо меньше случаев и поводов к неповиновению, и если бы он вздумал сопротивляться, то мог бы это сделать, явно нарушив законы Союза, остановив правильный ход юстиции и подняв знамя бунта. Ему пришлось бы сразу пойти на крайние меры, на что люди обычно долго не решаются.

В старинных федерациях права, предоставленные Союзу, являлись для него источником войн, а не силы, потому что они увеличивали его требования, не увеличивая его средств заставить себе повиноваться. Поэтому оказывалось почти всегда, что действительная слабость союзных правительств возрастала в прямом отношении к их номинальной власти.

Не так состоит дело в Американском Союзе; союзное правительство, подобно большей части обыкновенных правительств, может исполнять все, на что ему предоставлено право.

Человеческий ум легче создает вещи, чем слова. Поэтому в употреблении находится столько несоответствующих терминов и недостаточных выражений.

Многие нации образуют постоянный Союз и устанавливают верховную власть, которая, не действуя на простых граждан, как это бывает при национальном правительстве, обращает, однако, свое внимание на каждый из союзных народов, взятый в его целости.

Этот образ правления, столь отличный от других, носит название федеративного.

Есть такая общественная форма, при которой несколько народов действительно сливаются в один по отношению к некоторым общим для них интересам, оставаясь раздельными и только союзными в отношении всех других.

В этом случае центральная власть действует на управляемых без постороннего средства, она сама распоряжается ими и судит их, как делают это и национальные правительства, но ведет себя таким образом лишь в ограниченном кругу. Это уже не федеративное правление, а неполное национальное. Таким образом, найден был образ правления, который не национальный, не федеративный, но на этом остановились, и нового слова, которое должно было бы выразить собой новую вещь, до сих пор еще не существует.

Из-за этого нового вида федерации все союзы кончали или междоусобной войной, или подчинением, или бездействием. Все составлявшие их народы не имели достаточного знания, чтобы найти лекарство для их болезней, или достаточного мужества, чтобы его применить.

Первый Американский Союз впал в те же ошибки.

Но в Америке соединенные государства-штаты, прежде чем они получили независимость, долгое время были частями одной державы, поэтому они еще не приобрели привычки вполне управляться сами собой, и национальные предрассудки не могли пустить глубоких корней. Более просвещенные, чем остальной мир, и равные друг другу в просвещении, они лишь слабо ощущали те страсти, которые обыкновенно служат для народов препятствием к расширению союзной власти, при том с этими страстями вели борьбу величайшие граждане. Чувствуя болезнь, американцы в то же время мужественно осознали необходимость лекарства. Они исправили свои законы и спасли страну.

#### Выгоды федеративной системы вообще и польза ее специально для Америки

Счастье и свобода, которыми пользуются маленькие нации. Могущество больших наций. Большие державы содействуют развитию цивилизации. О том, что сила для народов есть первый элемент благосостояния. Федеративная система имеет целью соединить преимущества, извлекаемые народом из большой и из малой величины их территории. Выгоды, получаемые из этой системы Соединенными Штатами. Закон изменяется, приспосабливаясь к потребностям населения, а не население приспосабливается к требованиям закона. Деятельность, прогресс, склонность к свободе и пользованию ею у народов Америки. Общественный дух Союза есть только обобщение провинциального патриотизма. Вещи и мысли обращаются свободно на территории Соединенных Штатов. Союз свободен и счастлив, как маленькая нация, и пользуется уважением, как крупная

В маленьких нациях глаз общества проникает повсюду, дух улучшения нисходит до мельчайших подробностей, поскольку честолюбие народа значительно умеряется его слабостью, то его силы и средства почти всецело направляются на его внутреннее благосостояние и не разлетаются суетным дымом славы. Кроме того, так как там способности каждого обычно бывают ограниченны, то также ограниченны бывают и желания. Посредственность состояний делает их приблизительно равными, нравы там имеют простой и спокойный характер. Таким образом, взяв все в расчет и понимая различную степень морального и умственного развития, мы находим в маленьких нациях больше довольства и спокойствия, чем в крупных.

Когда тирания водворяется в среде маленькой нации, то она оказывается в ней более неприятной, чем где-нибудь, потому что, действуя в ограниченном круге, она в нем распространяется на все. Не будучи в состоянии взяться за какой-нибудь важный предмет, она становится одновременно и грубой, и придирчивой. Из политического мира, который, собственно, составляет ее область, тирания проникает в частную жизнь. Распоряжаясь поступками, она стремится насаждать и вкусы; управляя государством, хочет руководить и семейством. Но это редко случается, и свобода составляет естественное условие мелких обществ. Правительственная власть в них представляет слишком мало привлекательности для честолюбия и средства частных лиц слишком ограниченны, чтобы верховная власть могла легко сосредоточиться в руках одного человека. А если бы это случилось, то для управляемых было бы нетрудно соединиться и общим усилием свергнуть сразу и тирана, и тиранию.

Во все времена маленькие нации были колыбелью политической свободы. Большая часть из них, увеличившись, потеряли ее, что ясно указывает на то, что она зависела от малой величины народа, а не от свойств его самого.

Мировая история не представляет примера великой нации, которая долго оставалась бы республикой[161], что и ведет к утверждению невозможности этого. Что касается меня, то я думаю, что человек поступает весьма неблагоразумно, когда берется ограничивать возможное и судить о будущем, в то время как действительность и настоящее ежедневно ускользают от него и он постоянно оказывается захваченным вpacплох в делах, лучше ему известных. С достоверностью можно сказать лишь то, что существование крупной республики всегда будет подвергаться гораздо большей опасности по сравнению с маленькой.

Все страсти, гибельные для республики, увеличиваются вместе с размерами ее территории, тогда как служащие им поддержкой доблести не увеличиваются в той же пропорции.

Властолюбие частных лиц увеличивается вместе со значением государства, сила партии возрастает с важностью преследуемой ею цели. Но любовь к отечеству, которая должна бороться против этих разрушительных страстей, не становится сильнее в крупной республике, чем в маленькой. Даже нетрудно было бы доказать, что в первой она менее развита и сильна. Большие богатства и глубокая нищета столичных городов, развращение нравов, развитие личного эгоизма, запутанность интересов – те опасности, которые почти всегда возникают из обширности государства. Многие из этих вещей не вредят существованию монархии, а некоторые даже могут содействовать ее прочности. В монархиях правительство имеет собственную силу, оно пользуется народом, как орудием, и не зависит от него; чем больше народа, тем сильнее государь; но республиканское правительство может противостать этим опасностям, только опираясь на большинство. Но этот элемент силы имеет относительно не более значения в крупной республике, чем в маленькой. Таким образом, в то время, как средства нападения постоянно увеличиваются в числе и в силе, сила сопротивления остается та же. Можно даже сказать, что она уменьшается, ведь чем многочисленнее народ и чем разнообразнее становится характер мыслей и интересов, тем, конечно, труднее образовать прочное большинство.

Можно заметить, что человеческие страсти приобретают силу не только вследствие значительности преследуемой ими цели, но и из-за того, что они одновременно проявляются у множества отдельных лиц. Всякий человек будет ощущать более сильное душевное движение, находясь посреди волнующейся толпы, разделяющей его чувства, чем если бы он один его испытывал. В крупной республике политические страсти становятся неудержимыми не только по причине важности преследуемых ими целей, но еще и потому, что миллионы людей ощущают их одинаково и одновременно.

Можно поэтому сказать, что ничто так не противно благосостоянию и свободе людей, как крупные державы.

Но большие государства имеют и свои особые преимущества, которых нельзя не признать.

Подобно тому, как стремление к власти проявляется в них сильнее между обыкновенными людьми, сильнее развивается и любовь к славе в тех людях, которые в одобрении великого народа видят предмет достойный их усилий и способный, так сказать, возвысить каждого из них над самим собой. Мысль получает там во всех делах более быстрое и могучее движение, идеи обращаются свободнее, главные города становятся как бы обширными умственными центрами, где сходятся и проявляют свой блеск все лучи человеческого разума; это обстоятельство объясняет нам, почему в великих нациях просвещение и общие условия цивилизации развиваются быстрее, чем в маленьких. К этому надо добавить, что важные открытия часто требуют такого приложения национальной силы, к которому не способно правительство маленького народа; в великих нациях правительство имеет больше общих идей, оно освобождается от привычной рутины и местного эгоизма. В его соображениях больше гения и больше смелости в его образе действий.

Внутреннее благосостояние полнее и распространеннее в мелких нациях до тех пор, пока они на мирном положении, но война вредит им сильнее, чем крупным нациям. В последних дальность границ позволяет иногда массе народа в течение столетий оставаться вдали от опасностей. Война для нее скорее повод к беспокойству, чем к разорению.

Впрочем, в этом вопросе, как и во многих других, возникают соображения, преобладающие над всем другим, соображения необходимости.

Если бы существовали только маленькие нации и не было бы крупных, то человечество, без сомнения, было бы свободнее и счастливее. Но невозможно сделать, чтобы не было крупных наций.

Это обстоятельство вводит в мир новый элемент народного благосостояния – силу. Какая польза от того, что какой-нибудь народ представляет картину довольства и свободы, если он ежедневно сознает себя под угрозой опустошения или завоевания? Какой прок в том, что у него есть промышленность и торговля, если другой народ господствует на морях и устанавливает свои законы на всех рынках? Маленькие народы часто бывают несчастны не потому, что малы, а потому, что они слабы; и крупные процветают не благодаря своей величине, а вследствие силы. Сила бывает часто для наций одним из главнейших условий счастья и даже самого существования. От этого происходит, что маленькие народы, если не будет каких-нибудь особых обстоятельств, всегда заканчивают тем, что насильственно бывают присоединены к крупным или сами к ним присоединяются. Я не знаю положения более печального, чем положение народа, не могущего ни защищаться, ни существовать самостоятельно.

Чтобы соединить вместе различные выгоды, происходящие от большой и от малой величины наций, и была создана федеративная система.

Достаточно взглянуть на Американские Соединенные Штаты, чтобы заметить все хорошие следствия, вытекающие для них от принятия данной системы.

В крупных централизованных нациях законодатель вынужден давать законам единообразный характер, не соответствующий различию местных условий и нравов; не будучи никогда знаком с частными случаями, он может действовать только, устанавливая общие правила; тогда людям приходится приноравливаться к требованиям законодательства, потому что оно не способно примениться к потребностям и нравам людей; и это составляет серьезную причину для беспорядков и несчастий.

Подобного неудобства не существует в странах с федеративным устройством. Конгресс устанавливает лишь правило для главных актов общественной жизни; все подробности предоставлены провинциальному законодательству.

Трудно представить, до какой степени такое разделение верховной власти способствует благосостоянию каждого штата, входящего в состав Союза. В этих маленьких обществах, не заботящихся ни о защите, ни об увеличении, вся общественная сила и индивидуальная энергия обращаются на внутренние улучшения. Находясь совсем близко к управляемым, центральное правительство каждого штата ежедневно имеет сведения об ощущаемых нуждах, поэтому ежегодно появляются новые планы, которые, обсуждаясь в общинных собраниях или в законодательном собрании штата и затем перепечатываясь в газетах, возбуждают к себе общий интерес и внимание граждан. Эта потребность в улучшениях постоянно волнует американские республики, но не производит в них беспорядка; стремление к власти уступает в них место желанию к благосостоянию, представляющему собой страсть более низменную, но менее опасную. В Америке всюду распространено убеждение, что существование и прочность республиканских форм в Новом Свете зависят от существования и прочности федеративной системы. Часть печальных условий, в которых находятся новые южноамериканские государства, приписывают тому, что там хотели устроить большие республики, вместо того чтобы разделить верховную власть.

Несомненно то, что в Соединенных Штатах склонность и привычка к республиканскому образу правления зародились в общинах и в среде провинциальных собраний. В маленькой нации, как, например, в Коннектикуте, где важным политическим делом считается открытие канала или проведение дороги, где государство не должно ни платить на содержание войска, ни вести войну и не может дать своим правителям ни большого богатства, ни славы, нельзя выдумать ничего более естественного и соответствующего природе вещей, чем республика. Но именно этот республиканский дух и правовые привычки свободного народа, которые зарождаются и развиваются в отдельных штатах, и применяются потом легко ко всей стране. Общественный дух Союза не что иное, как равнодействующая провинциальных патриотических чувств. Каждый гражданин Соединенных Штатов переносит, так сказать, интерес, внушаемый ему его маленькой республикой, в сферу любви к общему отечеству. Защищая Союз, он защищает возрастающее благополучие своей местности, право распоряжаться ее делами и надежду провести в ней такой план улучшений, который должен обогатить его самого, то есть все такие вещи, которые обычно более трогают людей, чем общие интересы стран и слава народа.

С другой стороны, если дух и нравы жителей делают их более чем других способными устроить благосостояние крупной республики, то федеративная система считает уже эту задачу гораздо менее трудной. Союз всех американских штатов не имеет привычных неудобств больших скоплений людей. По своему пространству Союз – крупная республика, но его можно бы было приравнять к маленьким республикам по небольшому числу предметов, которые подлежат ведению его правительства. Действия его важны, однако они редки. Поскольку верховные права Союза стеснены и неполны, то пользование ими не представляет опасности для свободы. Точно так же оно не вызывает тех неумеренных стремлений к власти и к шуму, которые гибельны для крупных республик. Так как в нем нет необходимости стремиться к общему центру, то нет ни обширных столиц, ни огромных богатств, ни нищеты, ни неожиданных ситуаций. Политические страсти вместо того, чтобы подобно расходящемуся пламени мгновенно распространиться по всему пространству страны, разбиваются об индивидуальные интересы и страсти каждого штата.

Однако же в пределах Союза вещи и мысли обращаются свободно, как бы в среде одного и того же народа. Ничто не останавливает там порыва предприимчивого ума. Правительство Союза призывает к себе таланты и образованность. Внутри границ Союза царствует глубокий мир, как внутри страны, находящейся под одной державой. Во внешних делах Союз занимает место в ряду самых могущественных наций земного шара, он представляет более восьмисот льё берегов для заграничной торговли и держит в руках ключи от целого мира; он заставляет уважать свой флаг на самых дальних морях.

Союз свободен и счастлив, как маленькая нация, силен и славен, как большая.

#### Почему федеральная система не применима ко всем народам и что дало возможность принять ее американцам

Каждая федеративная система имеет присущие ей недостатки, с которыми законодатели не в состоянии бороться. Сложность всякой федеративной системы. Она требует от управляемых ежедневного упражнения их умственных способностей. Практическое знание американцев в делах государственного управления. Относительная слабость союзного правительства – недостаток, присущий федеративному устройству. Американцы сделали его не столь серьезным, но не могли уничтожить. Верховная власть отдельных штатов с виду слабее, а в действительности сильнее власти Союза. Почему так. Нужно, значит, чтобы кроме законов у соединенных народов существовали естественные причины единения. Каковы эти причины у англо-американцев. Штаты Мэн и Джорджия, отдаленные один от другого на 400 льё, соединены более естественным союзом, чем Нормандия и Бретань. О том, что война – главный камень преткновения для федераций. Доказательство этого на примере самих Соединенных Штатов. Американский Союз не имеет причин опасаться больших войн. Почему? Опасности, которым подвергались бы народы Европы, если бы приняли для себя федеративную систему американцев

Иногда после тысячи усилий законодатель достигает того, что оказывает косвенное влияние на судьбу наций, и люди прославляют его гений. Между тем, как часто бывает, что географическое положение страны, с которым он ничего не может сделать, социальные условия, сложившиеся без его участия, нравы и идеи, происхождение которых ему неизвестно, исходное положение, какого он не знает, – все это производит в обществе такие неудержимые перемены, против которых он тщетно борется и которые его увлекают.

Законодатель похож на человека, направляющего свой путь по морю. Он также может управлять ходом корабля, но не в состоянии ни переменить его устройства, ни вызвать ветер, ни удержать океан, вздымающийся под его ногами.

Я указал на выгоды, получаемые американцами от их федеративной системы. Мне остается объяснить, какие условия позволили им принять эту систему, потому что не всякий народ способен воспользоваться ее благодеяниями.

В федеративной системе существуют случайные недостатки, происходящие от законов, они могут быть исправлены законодателями. Есть и другие, которые, будучи неразрывно связаны с системой, не могут быть уничтожены народами, вводящими ее у себя. Нужно, следовательно, чтобы эти народы нашли в самих себе силу, необходимую для перенесения естественных несовершенств правительства.

В числе недостатков, тесно связанных со всякой системой федерации, наиболее явный – сложность употребляемых ею средств. Эта система сопоставляет две верховные власти. Законодатель может достичь того, что действия их будут более просты и равны, он способен заключить ту и другую в точно очерченные сферы деятельности, но не в состоянии сделать, чтобы была только одна власть и чтобы они где-нибудь не соприкасались.

Значит, федеративная система основывается на сложной теории, она требует от управляемых ежедневного применения их разумных способностей.

Вообще в народный ум могут проникать только простые понятия. Ложная, но ясная и определенная идея всегда будет иметь в обществе больше силы, чем верная, но сложная. Из-за этого партии, составляющие как бы маленькие нации внутри большой, тотчас избирают своим девизом имя или принцип, которые часто далеко не вполне выражают собой цели, намеченные партиями, и употребляемые ими средства, но без которых они не могли бы ни существовать, ни действовать. Правительства, опирающиеся на одну идею или на одно легко определяемое чувство, может быть, не самые лучшие, но, несомненно, наиболее сильные и прочные.

Напротив, рассматривая конституцию Соединенных Штатов, самую совершенную из всех известных союзных конституций, становится страшно от того количества разных знаний и той рассудительности, которые она предполагает у управляемых. Почти все управление Союза основано на легальных функциях. Союз – идеальная нация, существующая, так сказать, лишь в умах и пространстве, границы которой определяются только разумом.

Если хорошо понята общая теория, то остаются трудности применения, и они бесчисленны, поскольку верховная власть Союза настолько смешана с верховной властью штатов, что с первого взгляда невозможно различить их границ. В подобном управлении все условно и искусственно, так что оно может быть пригодно только для народа, с давнего времени привычного самостоятельно вести свое дело и у которого политическая наука проникла до последних слоев общества. Ни в чем я так не удивлялся здравому смыслу и практическому пониманию американцев, как в способности их избегать бесчисленных затруднений, возникающих из их союзной конституции. Я почти не встречал в Америке человека из народа, который не отличал бы требования, вытекающие из законов конгресса, от требований, основанных на законах его штата, и который не мог бы, разделив предметы, входящие в общий круг ведения Союза, от тех, которые подлежат заведыванию местных законодательных органов, указать тот пункт, где начинается подсудность союзным судам и где заканчивается подсудность судам штата.

Конституция Соединенных Штатов похожа на те прекрасные создания человеческой индустрии, которые дают славу и богатство своим изобретателям, но остаются бесплодными в других руках.

В наше время это доказала Мексика. Жители Мексики, желая установить у себя федеративную систему, взяли за образец и почти скопировали союзную конституцию их соседей англо-американцев[162]. Но, перенеся к себе букву закона, они не могли в то же время перенести и оживляющий ее дух. Поэтому они постоянно запутывались в механизме их двойного управления. Верховная власть штатов и верховная власть Союза ежедневно выходили из пределов, предначертанных для них конституцией, и проникали одна в область другой. И теперь еще Мексика постоянно переходит то от анархии к военному деспотизму, то от военного деспотизма к анархии.

Второй и наиболее вредный порок, который я считаю присущим самой федеративной системе, это относительная слабость союзного правительства.

Принцип, на котором основаны все союзы, есть раздробление верховной власти. Законодательство делает это раздробление малочувствительным, оно даже скрывает его до определенного времени от глаз, но оно не может сделать, чтобы его вовсе не было. Между тем раздробленная верховная власть всегда будет более слабой, чем нераздельная.

При изложении конституции Соединенных Штатов мы видели, с каким мастерством американцы, хотя и ограничили власть Союза кругом дел союзного управления, однако сумели ей дать внешний вид, а также силу национального правительства.

Действуя подобным образом, законодатели Союза уменьшили естественную опасность, заключавшуюся в федеративном устройстве, но не могли ее уничтожить.

Говорят, что американское правительство не обращается к штатам, оно предъявляет свои требования непосредственно гражданам, которых заставляет каждого в отдельности подчиняться действию общей воли.

Но если бы союзный закон резко задевал интересы и предубеждения какого-нибудь штата, то не следует ли опасаться, что каждый из его граждан сочтет себя заинтересованным в защите того человека, который отказывается повиноваться? Если таким образом все граждане штатов будут одинаково и одновременно чувствовать себя обиженными союзной властью, то союзное правительство напрасно будет стараться для борьбы с ними разделить их; они инстинктивно будут сознавать необходимость объединиться для защиты и могут для этого найти готовую организацию в той части верховной власти, пользование которой было предоставлено их штату. Фикция тогда исчезла бы, уступив место действительности, и мы увидели бы организованную власть одной части территории в борьбе с центральной правительственной властью.

То же самое я могу сказать и относительно союзной юстиции. Если бы в каком-нибудь частном процессе союзные суды нарушили важный закон одного из штатов, то явилась бы если не явно видимая, то действительная борьба между обиженным штатом, представляемым одним гражданином, и Союзом, представляемым его судами[163].

Надо иметь мало опыта в житейских делах, чтобы предполагать, что, предоставив людям средства для удовлетворения своих страстей, можно будет с помощью легальных фикций сделать всегда так, чтобы они не заметили этого средства и не воспользовались им.

Значит, американские законодатели, хотя и сделали борьбу между двумя верховными властями менее вероятной, но не уничтожили ее причин.

Можно, идя еще далее, сказать, что они не могли в случае борьбы и обеспечить перевес за союзной властью.

Они дали Союзу деньги и солдат, но за штатами остались любовь и предубеждения народа.

Верховная власть Союза – отвлеченное понятие, связанное лишь с немногими внешними предметами. Верховная власть штатов ясно чувствуется всеми. Она понимается без труда, и действия ее видны ежеминутно. Одна власть новая, а другая возникла вместе с самим народом.

Верховная власть Союза – дело искусства; верховная власть штатов естественна, она существует сама по себе, без усилий, подобно власти отца семейства.

Верховная власть Союза касается только обширных интересов людей; она представляет собой огромное далекое отечество и чувство неясное и неопределенное. Верховная власть штатов окружает каждого гражданина и ежедневно влияет на частные случаи его жизни. Ей принадлежит обязанность охранять его собственность, свободу и жизнь. Она следит за его благосостоянием или нищетой. Верховная власть штатов опирается на воспоминания, привычки, местные предрассудки, провинциальный и семейный эгоизм – иными словами, на все то, что делает инстинкт патриотизма столь сильным в человеческом сердце. Как же сомневаться в ее преимуществах?

Поскольку законодатели не могут помешать тому, чтобы между двумя верховными властями, поставленными рядом в федеративной системе, не возникли опасные столкновения, им нужно, чтобы к их усилиям, направленным к устранению союзных народов от войны, присоединены были еще особые условия, какие направляли бы их к миру.

Из этого следует, что союзный договор не может существовать долго, если в народах, к которым он применяется, не найдется нескольких условий соединения, которые бы делали удобной совместную жизнь и облегчали бы задачу правительства.

Таким образом, федеративная система для своего успеха нуждается не только в хороших законах, но и в благоприятных обстоятельствах.

Все народы, вступавшие в союзы, имели общие им интересы, составлявшие как бы духовные связи ассоциации.

Но кроме материальных интересов у человека есть еще мысли и чувства. Для продолжительного существования союза не менее важно, чтобы у различных народов была такая же однородная цивилизация, как и потребности. Между цивилизацией кантона Вод и кантона Ури такая же разница, как между XIX и XV веком. Поэтому в Швейцарии никогда не было союзного правительства. Союз ее различных кантонов существует только на карте, и это тотчас бы стало заметно, если бы центральная правительственная власть вздумала применять одинаковые законы на всей территории.

Существует один факт, удивительно облегчающий в Соединенных Штатах деятельность союзного правительства. Различные штаты не только имеют приблизительно одинаковые интересы, одинаковое происхождение и один язык, но и степень цивилизации их тоже одинакова, что и делает почти всегда легким соглашение между ними. Я не знаю, есть ли хотя бы одна маленькая европейская нация, которая в различных своих частях не представляла бы большего разнообразия, чем американский народ, занимающий территорию по величине равную половине Европы. От штата Мэн до штата Джорджия примерно 400 льё. Однако разница между цивилизацией Мэна и Джорджии меньше, чем между цивилизацией Нормандии и Бретани. Поэтому Мэн и Джорджия, находящиеся на двух концах обширного государства, находят больше действительных удобств для образования союза, чем Нормандия и Бретань, отделенные друг от друга одним ручьем.

К этим удобствам, предоставляемым американским законодателям нравами и привычками народа, присоединялись другие, возникавшие из географического положения страны. Последним особенно следует приписать принятие и сохранение федеративной системы.

Важнейшее из всех действий, могущих проявиться в жизни народа, есть война. Во время войны народ действует как один человек в отношении к иноземным народам – он сражается за свое существование.

Пока речь идет лишь о том, чтобы сохранить мир внутри страны и содействовать ее благосостоянию, для этого может быть достаточно опыта правительства, разумности управляемых и той привязанности, которую люди почти всегда чувствуют к своему отечеству. Но для того, чтобы народ в состоянии был вести большую войну, граждане должны взять на себя многочисленные и тяжелые проблемы. Предполагать, что значительное число людей будет способно по собственной воле подчиняться подобным общественным требованиям, значило бы мало знать человечество.

Из-за того, что почти все народы, которым приходилось вести большие войны, были – почти вопреки своему желанию – вынуждены увеличить силу правительства. Те, кому это не удалось, были покорены. Долгая война часто ставит перед нациями ту печальную альтернативу, что поражение ведет их к уничтожению, а победа – к деспотизму.

Поэтому вообще слабость правительства всего явственнее и опаснее проявляется в войне; а я уже указал, что присущий федеративным правительствам недостаток тот, что они очень слабы.

В федеративной системе не только нет административной централизации или чего-нибудь на нее похожего, но даже правительственная централизация существует в неполном виде, что всегда бывает причиной слабости, когда приходится защищаться против народов, у которых она существует вполне. Даже в союзной конституции Соединенных Штатов, где центральное правительство облечено более реальной силой, это зло все еще ощущается.

Следующий пример даст возможность читателю судить об этом.

Конституция предоставляет конгрессу право призывать на действительную службу ополчение различных штатов, когда нужно подавить возмущение или отразить вторжение неприятеля; другая статья говорит, что в этом случае президент Соединенных Штатов становится главнокомандующим ополчения.

Во время войны 1812 года президент приказал ополчениям Северных Штатов идти на границу. Коннектикут и Массачусетс, интересы которых нарушались войной, отказались послать туда нужное количество войск.

Конституция, говорили они, дает право союзному правительству пользоваться ополчением в случае возмущения или вторжения неприятеля, но в настоящее время нет ни того ни другого. Та же конституция, добавляли они, которая дает право Союзу призывать ополчение на действительную службу, предоставляет штатам право назначения офицеров; из этого, по их мнению, следовало, что даже и во время войны никакой офицер, назначенный Союзом, не может командовать ополчением, кроме самого президента. Между тем дело шло о службе в армии, которой командовал не президент, а другое лицо.

Эти нелепые возражения получили одобрение не только губернаторов и законодательных собраний обоих штатов, но были санкционированы и их судами, так что союзное правительство вынуждено было искать в другом месте недостававшие ему войска[164].

Отчего же Американский Союз, хотя и защищаемый относительным совершенством своих законов, не распадается во время большой войны? Оттого, что он не имеет основания опасаться ее.

Находясь в центре огромного материка, на пространстве которого деятельность человека может беспредельно распространяться, Союз настолько же уединен от остального мира, как если бы он был со всех сторон окружен океаном. В Канаде насчитывается всего миллион жителей, и население ее разделено между двумя враждебными народами. Суровость климата ограничивает размер ее территории и на шесть месяцев в году закрывает порты.

От Канады до Мексиканского залива встречаются еще дикие племена, наполовину истребленные, которых шесть тысяч солдат гонят перед собой.

На юге Союз соприкасается в одном пункте с Мексиканским государством; с этой стороны, вероятно, когда-нибудь возникнут большие войны. Но еще долгое время низкое состояние цивилизации, порча нравов и нищета будут препятствовать Мексике занять высокое положение в ряду наций. Что же касается европейских держав, то отдаленность делает их не особенно страшными (N.).

Великое счастье Соединенных Штатов заключается, следовательно, не в том, что они изобрели такую союзную конституцию, которая давала бы им возможность вести большие войны, а в том, что они занимают такое положение, при каком им нет причины опасаться войны.

Никто больше меня не ценит преимуществ федеративной системы. Я вижу в ней одну из самых могущественных комбинаций для достижения благосостояния и свободы людей. Завидую судьбе народов, которым удалось ее применить. Но я отказываюсь верить, чтобы народы, имеющие федеративную организацию, могли, при равенстве сил, долго бороться с нацией, у которой правительственные силы были бы централизованы.

Мне кажется, что народ, который в присутствии крупных европейских военных монархий раздробил бы собственную верховную власть, отрекся бы тем самым от своей силы, а может быть, и от своего существования и даже имени.

Удивительно положение Нового Света, делающее то, что у человека нет еще там врагов, кроме его самого. Чтобы быть счастливым и свободным, ему достаточно этого пожелать.

## Часть вторая

До сих пор я рассматривал учреждения и писанные законы Соединенных Штатов и описывал политические формы, существующие в них в настоящее время.

Но выше всех учреждений и вне всяких форм стоит верховная власть народа, которая по своему желанию уничтожает или изменяет их.

Мне остается теперь указать, какими путями действует эта власть, господствующая над законами, какие у нее существуют инстинкты и страсти, какие тайные пружины ускоряют, замедляют или направляют ее неудержимое движение, какие результаты получаются от ее всемогущества и какая предстоит ей будущность.

### Глава I. Почему можно утверждать, что в Соединенных Штатах управляет народ

В Америке народ назначает и тех, кто издает законы, и тех, кто приводит их в исполнение; сам же он составляет коллегию присяжных, наказывающую нарушение закона. Учреждения там демократичны не только в своих основаниях, но и во всем дальнейшем развитии: так народ непосредственно назначает представителей и обычно ежегодно избирает их, чтобы держать их в более полной зависимости. Народ действительно управляет, и хотя форма правления там представительная, но очевидно, что мнения, предубеждения, интересы и даже страсти народа не могут встречать прочных препятствий, которые мешали бы им проявляться в ежедневном направлении общества.

В Соединенных Штатах, как и во всех странах, где верховная власть принадлежит народу, именем его управляет большинство.

Оно состоит преимущественно из мирных граждан, которые по склонности или из личных выгод искренне желают блага страны. Вокруг них постоянно находятся партии, старающиеся привлечь их в свою среду и опереться на них.

### Глава II. О партиях в Соединенных Штатах

Необходимо установить важное различие между партиями. Партии, относящиеся друг к другу, как враждебные нации. Так называемые партии. Различия между крупными и мелкими партиями. В какое время они возникают. Различия в их позициях. В Америке были крупные партии. Теперь их больше нет. Федералисты. Республиканцы. Поражение федералистов. Трудность создания партии в Соединенных Штатах. Как поступают, чтобы этого достичь. Аристократический и демократический характер, существующий во всех партиях. Борьба генерала Джексона с банком

Прежде всего я должен установить важное различие между партиями.

Существуют страны столь обширные, что различные части обитающего в них населения, хотя и соединены под одной верховной властью, но имеют противоположные интересы, вследствие чего и находятся в постоянной оппозиции друг с другом. В таком случае разные группы одного народа образуют не партии, а отдельные нации; и если начнется междоусобная война, то она будет скорее борьбой между враждебными народами, чем между партиями.

Но если граждане разнятся между собой во взглядах на проблемы, представляющие интерес для всех частей страны, каковы, например, вопросы об общих основаниях управления, тогда возникает то, что я бы назвал настоящими партиями.

Партии составляют зло, присущее свободным формам правления, но характер и инстинкты их в разные периоды бывают не одинаковы.

Бывают эпохи, когда нации страдают от столь великого зла, что у них возникает мысль о полном изменении их политического устройства. Бывают другие периоды, когда недовольство еще глубже и общественный строй находится в опасности. Это время великих революций и образования больших партий.

Между этими веками беспорядков и несчастий встречаются промежутки времени, когда общество спокойно и род человеческий словно отдыхает. В сущности это только так кажется; время не останавливается для народов, как и для отдельных людей; те и другие с каждым днем двигаются к неизвестной им будущности; и если мы считаем их неподвижными, то лишь потому, что не замечаем их движения. Это как бы идущие люди, которые выглядят неподвижными для того, кто сам бежит.

Бывают такие эпохи, когда изменения, совершающиеся в политическом и социальном устройстве народов, происходят так медленно и незаметно, что людям кажется, будто они пришли к окончательному положению; человеческий ум считает себя тогда твердо установившимся на основных положениях и не заглядывает дальше известного горизонта.

Это время интриг и мелких партий.

Большими политическими партиями я называю такие, которые интересуются в основном принципами, а не их следствиями, общими вопросами, а не частными случаями, идеями, а не людьми. Эти партии имеют вообще черты благородные, стремления великодушные, убеждения правильные и образ действий откровенный и смелый. Частный интерес, который всегда играет важную роль в проявлении политических страстей, искуснее скрывается здесь под покровом общественной пользы, порой он даже исчезает у тех людей, которых одушевляет и заставляет действовать

Напротив, маленькие партии обычно не имеют политической веры. Не возвышаясь и не поддерживаясь великими целями, их характер получает отпечаток эгоизма, явственно выражающегося в каждом их действии. Они всегда проявляют внешнюю горячность без внутреннего жара. Слова их резки, однако действия боязливы и нерешительны. Употребляемые ими средства столь же жалки, как и предполагаемые цели. От этого происходит, что когда за бурной революцией наступает период тишины, то великие люди как будто вдруг исчезают, и человеческая душа уходит в самое себя.

Большие партии производят переворот в обществе, мелкие его волнуют: первые раздирают его, а вторые развращают; одни, потрясая, иногда спасают его, другие возмущают его всегда без пользы.

В Америке были великие партии, теперь их больше нет, от этого она значительно выиграла в счастье, но не в нравственности.

Когда закончилась Война за независимость и предстояло установить основания нового образа правления, нация оказалась разделенной между двумя мнениями. Эти мнения были стары как мир и под различными формами и разными названиями они встречаются во всех свободных обществах. Одно желало ограничить власть народа, а другое – беспредельно ее расширить.

Борьба между этими двумя взглядами никогда не принимала у американцев такого резкого характера, каким она отличалась в иных местах. В Америке обе партии были согласны насчет наиболее существенных пунктов. Ни той ни другой, чтобы победить, не нужно было ни разрушать старинного порядка, ни производить переворота во всем общественном строе. Поэтому ни одна из них не связывала с торжеством своих принципов судьбы большого числа личностей. Но обе они касались нематериальных интересов высшего порядка – любви к равенству и независимости. Этого было довольно, чтобы возбудить сильные страсти.

Партия, желавшая ограничить власть народа, старалась преимущественно применить свои взгляды к конституции Союза, чем и заслужила название федеральной.

Другая, полагавшая исключительной принадлежностью любовь к свободе, стала республиканской.

Америка – страна демократии. Поэтому федералисты всегда были в меньшинстве, но они собрали в своих рядах почти всех известных людей, выдвинутых Войной за независимость, и моральное их значение было велико. Кроме того, им благоприятствовали обстоятельства. Падение первого Союза вызвало в народе боязнь того, чтобы не впасть в анархию, и федералисты воспользовались этим временным настроением. Десять или двенадцать лет они управляли делами и могли применять если не все свои принципы, то хотя бы некоторые из них, потому что противоположное течение со дня на день становилось столь сильным, что с ним не решались бороться.

Наконец в 1801 году республиканцы захватили правление в свои руки. Томас Джефферсон был выбран президентом. Он дал им поддержку знаменитого имени – большого таланта и огромной популярности.

Федералисты всегда держались только благодаря искусственным способам и временным средствам. Доблести и таланты их вождей, а также счастливые обстоятельства способствовали переходу власти в их руки. Когда республиканцы получили ее в свою очередь, то противоположная партия очутилась как бы залитой внезапным наводнением. Большинство высказалось против нее, и она тогда же увидела себя в таком ничтожном меньшинстве, что тотчас же разочаровалась в себе. С этой минуты республиканская, или демократическая, партия шла от победы к победе и охватила все общество.

Сознавая себя безвозвратно побежденными и изолированными от народа, федералисты разделились: одни присоединились к победителям, другие сложили свое знамя и изменили название. Прошло уже много лет с тех пор, как они вовсе перестали существовать в виде партии.

Временное пребывание федералистов у власти, по моему мнению, одно из самых счастливых событий, сопровождавших возникновение великого Американского Союза. Федералисты боролись против неудержимой склонности своего времени и собственной страны. Каковы бы ни были достоинства или недостатки их теорий, во всяком случае, вина их заключалась в том, что теории эти не могли быть всецело применены к тому обществу, каким федералисты хотели управлять, поэтому то, что произошло при Джефферсоне, рано или поздно должно было случиться. Но их управление дало, по крайней мере, новой республике время установиться и позволило ей потом без неудобства перенести быстрое развитие тех доктрин, против которых они боролись. Кроме того, многие из их принципов вошли в общий свод политических верований, исповедуемых их противниками; и союзная конституция, существующая до нашего времени, представляет собой прочный памятник их патриотизма и мудрости.

В настоящее время в Соединенных Штатах нет больших политических партий. Правда, в них встречаются партии, опасные для будущности Союза, но отсутствуют такие, которые нападали бы на существующую форму правления или на общий ход дел. Партии, представляющие опасность для Союза, опираются не на принципы, а на материальные интересы. Эти интересы ведут к образованию в различных провинциях столь обширного государства скорее соперничающих наций, чем партий. Так, в последнее время мы видели, что Север поддерживал запретительную торговую систему, тогда как Юг восставал в защиту свободной торговли, в силу той единственной причины, что на Севере развита мануфактурная промышленность, а на Юге – земледелие и что ограничительная система благоприятствует первой и вредно влияет на последнее.

За неимением больших партий в Соединенных Штатах развелось множество мелких, и общественное мнение раздроблено по вопросам о частностях. Невозможно представить, сколько труда идет там на образование партий; в наше время это дело сложное. В Соединенных Штатах нет религиозной ненависти, потому что религия уважается всеми и ни одно из ее направлений не признается господствующим; нет и ненависти классов, поскольку народ есть все, и никто еще не осмеливается вступать с ним в борьбу; нет и общественных бедствий, которыми можно бы было пользоваться в своих видах, ведь материальное положение страны представляет такую обширную арену для промышленной деятельности, что достаточно предоставить человека самому себе, чтобы он сделал чудеса. Для честолюбия, конечно, нужно образование партий, потому что трудно свергнуть имеющего власть на том лишь основании, что желаешь занять его место. Вся ловкость политических деятелей сводится к подбору партий. Политический деятель в Соединенных Штатах прежде всего старается уточнить свои интересы и определить, какие бы вокруг них могли сгруппироваться другие, аналогичные им; затем он соображает, нет ли такого учения или принципа, которые бы можно было прилично поставить во главе новой ассоциации, чтобы дать ей право заявить о себе и получить свободное обращение. Это нечто вроде королевской привилегии, которая когда-то печаталась нашими предками на первом листе их сочинений и которую они присоединяли к книге, хотя она не входила в ее состав.

Когда это сделано, новая сила вводится в политический мир.

Для иностранца почти все домашние ссоры американцев сначала кажутся непонятными или ребяческими, так что не знаешь, следует ли жалеть о народе, который серьезно занимается такими пустяками, или завидовать, что он настолько счастлив, что может ими заниматься.

Но внимательно изучив те тайные стремления, которые в Америке управляют мелкими партиями, легко можно заметить, что часть их более или менее примыкает к одной из тех больших партий, на какие люди разделены с тех пор, как существуют свободные общества. По мере более глубокого проникновения в мысли этих партий выясняется, что одни стараются сузить проявление воли общества, а другие стремятся расширить его.

Я не говорю, что американские партии всегда имеют явной или хотя бы скрытой целью создать в стране перевес аристократии или демократии, но полагаю, что аристократические или демократические страсти могут легко быть найдены в основании всех партий и что они порой маскируются, однако составляют как бы их чувствительный пункт.

Приведу недавний пример: президент выступает против банка Соединенных Штатов; страна волнуется и разделяется; образованные классы становятся вообще на стороне банка, а народ поддерживает президента. Можно ли думать, чтобы народ мог ясно различить основания своего мнения среди сложных условий вопроса столь трудного, что о нем и опытные люди не решаются сразу высказаться? Конечно нет. Но банк – крупное учреждение, имеющее независимое существование. Народ, уничтожающий и возвеличивающий все власти, ничего не может с ним сделать, и это его удивляет. Среди движения, происходящего во всем обществе, этот неподвижный пункт режет ему глаза, и он хочет выяснить: не может ли он и его также заставить двигаться, как и все остальное.

#### Об остатках аристократической партии в Соединенных Штатах

Тайная оппозиция богатых против демократии. Они удаляются в частную жизнь. Выказываемая ими в частной жизни склонность к удовольствиям и роскоши. Их внешняя простота. Их притворная снисходительность к народу

Иногда случается, что у народа, разделенного между несколькими мнениями, равновесие между партиями нарушается и одна из них получает преимущество. Она сокрушает все препятствия, подавляет противников и эксплуатирует все общество в свою пользу. Тогда побежденные, отчаявшись в успехе, скрываются и молчат. Устанавливается неподвижность и безмолвие. Народ как будто соединяется в одной мысли. Победившая партия встает и говорит: «Я дала мир стране, и все должны выражать мне благодарность».

Но под этим кажущимся единомыслием еще скрываются глубокие разногласия и действительная оппозиция.

Это произошло и в Америке. Когда демократическая партия взяла верх, то она забрала распоряжение делами исключительно в свои руки. С тех пор она постоянно старалась приноровить нравы и законы к собственным желаниям.

В наше время можно сказать, что в Соединенных Штатах богатые классы общества стоят почти в стороне от политических дел, и богатство не только не дает там прав, но составляет неблагоприятное условие и даже препятствие к достижению власти.

Богатые предпочитают сойти с арены, чем выдерживать на ней часто неравную борьбу с беднейшими из сограждан. Не имея возможности занять в общественной жизни такое же место, какое они занимают в частной жизни, они бросают первую, чтобы сосредоточиться в последней. Они образуют в государстве как бы особое общество, которое имеет свои особые вкусы и образ жизни.

Богатые подчиняются этому порядку вещей как неизбежному злу, они даже старательно избегают показывать, что он им неприятен, поэтому публично хвалят республиканское правление и выгоды демократических форм. Потому что после ненависти к своим врагам, что может быть естественнее для людей, как льстить им?

Посмотрите на этого богатого гражданина. Не похож ли он на средневекового еврея, который боится, чтобы его не заподозрили в богатстве? Его одежда проста, манеры скромные. В четырех стенах его жилища царствует поклонение роскоши; но он позволяет проникать в это святилище только избранным гостям, которых дерзко называет своими равными. В Европе не найдешь ни одного аристократа, столь исключительного в своих удовольствиях, столь ревниво относящегося к малейшим преимуществам, даваемым привилегированным положением. Но вот он выходит из дома, чтобы идти работать в пыльном помещении, занимаемом им в центре города, где всякий может его видеть. По дороге он встречается со своим сапожником, оба останавливаются и начинают беседу. О чем могут они говорить? Эти два гражданина занимаются государственными делами и не разойдутся, не пожав друг другу руки.

В глубине этого условного энтузиазма и приторно-почтительных манер относительно господствующей власти легко заметить, что богатые люди чувствуют отвращение к демократическим учреждениям своей страны. Народ – власть, которой они боятся и которую презирают. Если бы когда-нибудь плохое управление демократии привело к политическому кризису, если бы монархия стала в Соединенных Штатах делом возможным, тогда тотчас выказалась бы справедливость того, что я утверждаю.

Два важнейших орудия, употребляемых партиями для достижения успеха, это периодическая пресса и ассоциации.

### Глава III. О свободе печати в Соединенных Штатах

Трудность ограничения свободы печати. Особые причины для некоторых народов держаться за эту свободу. Свобода печати – естественное последствие верховной власти народа, как она понимается в Америке. Резкие высказывания в периодической печати Соединенных Штатов. Периодическая печать имеет свои инстинкты, как это доказывается примером Соединенных Штатов. Мнения американцев о судебном преследовании проступков по делам печати. Почему в Америке печать имеет меньше значения, чем во Франции

Значение свободы печати проявляется не только по отношению к политическим, но и ко всяким убеждениям людей. Оно действует и на законы, и на нравы. В другой части этого сочинения я постараюсь определить степень влияния, которое свобода печати имела на гражданское общество Соединенных Штатов, направление, данное его идеям, и привычки, внесенные ею в ум и чувство американцев. Пока я хочу рассмотреть лишь результаты, произведенные свободой печати в политическом мире.

Признаюсь, что я не чувствую к свободе печати той полной и непосредственной любви, какая проявляется по отношению к предметам, по природе своей хорошим. Я люблю ее гораздо больше по соображению о предупреждаемом ею зле, чем за то добро, которое она сама производит.

Если бы кто-нибудь указал мне между полной свободой и совершенным порабощением мысли такое среднее положение, на котором бы я надеялся удержаться, то я, может, и остановился бы на нем. Но где найти это среднее положение? Вы отправляетесь от распущенности прессы и идете к порядку, что вы для этого делаете? Сначала подчиняете журналистов суду присяжных: но присяжные их оправдывают, и то, что было убеждением одного человека, становится мнением всей страны. Вы сделали слишком много и слишком мало, надо идти дальше. Вы предаете авторов суду постоянных судей, но судьи, прежде чем приговаривать, должны выслушать; и то, что было бы опасно сказать в книге, безнаказанно провозглашается в защитительной речи; таким образом, то, что осталось бы малоизвестным в одной статье, повторяется в тысяче других. Словесное выражение есть только внешняя форма или, если можно так выразиться, тело мысли, но оно не сама мысль. Ваши суды задерживают тело, но не могут задержать душу, которая вследствие своей тонкости ускользает у них из рук. Значит, вы опять сделали слишком много и слишком мало, надо идти дальше. Вы подчиняете писателей цензуре. Хорошо! Мы подходим к концу. Но политическая трибуна ведь остается свободной? Значит, вы ничего еще не сделали, хуже того, вы усилили зло. Разве вы, может быть, принимаете мысль за одну из материальных сил, возрастающих при увеличении числа их агентов? Будете ли вы считать писателей как солдат в армии? В противоположность материальным силам, могущество мысли часто увеличивается вследствие небольшого числа тех, кто ее выражает. Слово сильного человека, проникающее одно в среду стремлений безмолвного собрания, имеет больше значения, чем нестройные крики множества говорящих; и раз только можно свободно высказываться в одном публичном месте, то это все равно, что говорить публично в каждой деревне. Значит, вам надо уничтожить свободу слова, как и свободу печати; на сей раз вы достигли пристани: все молчит. Но куда же вы пришли? Вы отправились от злоупотребления свободой, а теперь вы находитесь под ногами деспота.

Вы прошли весь путь от крайней независимости до крайнего порабощения и на всем этом долгом пути не увидели ни одного места, где бы вы могли остановиться.

Есть народы, которые, независимо от изложенных мной общих оснований, имеют свои особенные причины для привязанности их к свободе печати.

В нациях, считающих себя свободными, каждый из агентов власти может безнаказанно нарушать закон, причем конституция страны не дает обиженному права жаловаться суду. У этих народов на независимость печати надо смотреть не как на одну из гарантий, а как на единственную остающуюся гарантию свободы и безопасности граждан.

Поэтому, если бы люди, управляющие этими нациями, выразили желание отнять у печати ее независимость, то весь народ мог бы им ответить: предоставьте нам право преследовать ваши преступления перед обыкновенными судьями, и тогда, может, мы бы и согласились не обращаться к суду общественного мнения.

В стране, где явно доминирует догмат верховной власти народа, цензура не только опасна, но и представляет величайшую нелепость.

Когда каждому предоставлено право управлять обществом, то приходится признать за ним способность делать выбор между различными мнениями, волнующими его современников, и определять значение разных фактов, знанием которых он может руководиться.

Таким образом, верховенство народа и свобода печати находятся между собой в неразрывной связи; напротив, цензура и всеобщая подача голосов – две вещи, противоречащие одна другой, которые не могут быть надолго соединены в политических учреждениях одного народа. Из двенадцати миллионов людей, живущих на территории Соединенных Штатов, ни один человек до сих пор не осмелился предложить ограничить свободу печати.

Первая газета, попавшаяся мне на глаза, когда я приехал в Америку, содержала в себе следующую статью:

«Во всем этом деле, в словах Джексона (президента) высказался бессердечный деспот, заботящийся исключительно о сохранении собственной власти. Властолюбие составляет его преступление, и в нем он найдет свое наказание. Его призвание – интрига, и она же уничтожит его замыслы и вырвет у него власть. Он управляет посредством подкупа, и его преступные происки поведут к его обличению и стыду. Он выказал себя на политической арене необузданным и бесстыдным игроком. Ему это удалось, но час возмездия близок; скоро ему придется вернуть то, что им выиграно, бросить подальше от себя его фальшивые кости и покончить в каком-нибудь убежище, где он может на свободе проклинать свое безумие, потому что раскаяние не такая добродетель, которая могла бы стать когда-нибудь знакомой его сердцу» (Vincenne’s Gasette).

Во Франции многие воображают, будто резкость прессы зависит у нас от неустойчивости социального строя, от наших политических страстей и от обусловленного всем этим общего недовольства. Поэтому они постоянно ожидают такого времени, когда общество опять установится в спокойном положении, а вследствие того и печать сделается спокойной. Что касается меня, то я охотно бы объяснил вышеуказанными причинами то чрезвычайное влияние, которое она имеет на нас, но я не думаю, чтобы эти причины сильно влияли на способ ее выражения. Мне кажется, что периодическая печать имеет собственные стремления и страсти, независимо от тех условий, среди которых она действует. То, что происходит в Америке, окончательно убеждает меня в этом.

В настоящее время Америка, наверное, изо всех стран наименее заключает в своих недрах зародышей революции. Однако же в Америке печать имеет те же разрушительные склонности, как и во Франции, и ту же резкость, не имея таких же поводов для раздражения. В Америке, как и во Франции, она составляет ту необыкновенную силу, столь странно перемешанную с добром и злом, без которой свобода не могла бы существовать и при которой порядок едва может держаться.

В Соединенных Штатах у печати гораздо меньше влияния, чем у нас. Однако в этой стране судебное преследование, направленное против нее, случается всего реже. Причина этого проста: признав догмат верховной власти народа, американцы искренно применили его к себе. Они не имели в виду из элементов, ежедневно меняющихся, создать конституции, которые существовали бы вечно. Значит, нападать на законы не преступно, лишь бы только не желали избавиться от них посредством насилия.

Кроме того, они полагают, что суды бессильны для обуздания печати и слово человеческое столь гибко, что всегда ускользает от судебного анализа, вследствие чего подобные проступки уходят, так сказать, из-под руки, пытающейся их поймать. Они думают, что для серьезного действия на печать следовало бы найти такой суд, который не только был бы предан существующему порядку, но и мог бы стать выше общественного мнения, который бы судил, не допуская гласности, произносил бы свои приговоры, не мотивируя их, и наказывал бы еще более за намерение, чем за слова. Но тот, кто имел бы возможность создать и сохранить подобный суд, напрасно терял бы время на преследование свободы печати, поскольку он был бы господином самого общества и мог бы одновременно избавиться от писателей, как и от писаний. Стало быть, в вопросе о печати в самом деле нет середины между порабощением и разнузданностью. Чтобы получить неоценимые блага, которые обеспечивает свобода печати, надо уметь переносить производимое ею неизбежное зло. Желать получить одно, избежав другого, значит предаваться одному из тех обманов воображения, которыми обычно убаюкивают себя больные нации, когда утомленные борьбой и истощенные от усилий, они ищут средства соединить вместе на одной почве враждебные мнения и противоречивые принципы.

Слабость периодической печати в Америке обусловлена многими причинами, из которых главнейшие суть следующие.

Свобода писать, как и все другие, тем страшнее, чем она новее. Народ, никогда не слышавший, чтобы перед ним рассуждали о государственных делах, верит первому встречному оратору. У англо-американцев эта свобода так же стара, как и основание колоний; притом печать, столь способная зажигать человеческие страсти, не может, однако, сама создавать их. Между тем в Америке политическая жизнь деятельна, разнообразна, даже беспокойна, но она редко подвержена сильным страстям; такие страсти редко возникают в том случае, когда не затронуты материальные интересы, а последние находятся в Соединенных Штатах в цветущем положении. Чтобы судить о различии, существующем в этом отношении между нами и англо-американцами, мне будет достаточно бросить взгляд на газеты обоих народов. Во Франции торговые объявления занимают совсем немного места, даже новости немногочисленны; существенный отдел газеты тот, где находятся рассуждения о политике. В Америке вы видите, что три четверти огромной газеты, которую держите перед собой, наполнены объявлениями; остальная часть бывает чаще всего занята политическими новостями или просто анекдотами. Изредка только в каком-нибудь забытом уголке можно встретить одно из тех жгучих прений, которые у нас составляют ежедневную пищу читателей.

Результат действия всякой силы увеличивается по мере сосредоточения направления этого действия. Это общий закон природы, существование которого доказывается наблюдением и который, по инстинкту еще более верному, всегда был известен всем, даже самым мелким деспотам.

Во Франции пресса соединяет в себе два различных вида централизации.

Почти вся ее сила сосредоточена в одном месте и, так сказать, в одних руках, потому что органы ее немногочисленны.

Организованная таким образом посреди населения, склонного к скептицизму, власть прессы должна быть почти беспредельна. Это такой неприятель, с кем правительство может заключать более или менее продолжительные перемирия, но с которым долго жить лицом к лицу для него очень трудно.

Ни тот ни другой из упомянутых сейчас видов централизации не существует в Америке.

В Соединенных Штатах нет столицы: просвещение, как и власть, рассеяны по всем частям этой обширной страны, поэтому лучи человеческого разума, вместо того, чтобы исходить из одного общего центра, перекрещиваются там по всем направлениям. Американцы не поместили нигде в одном месте общего заведывания ни мыслью, ни делами.

Это обусловлено местными обстоятельствами, не зависящими от людей; но вот что происходит от законов.

В Соединенных Штатах не существует разрешительных свидетельств для типографий, ни штемпельного налога и регистрации для газет, наконец не известны и правила о залогах.

Из этого следует, что издание там газеты – предприятие простое и легкое; немногих подписчиков достаточно для того, чтобы журналист покрыл свои расходы, поэтому число периодических или полупериодических изданий в Соединенных Штатах велико. Наиболее образованные американцы приписывают слабость значения прессы этой необычайной разбросанности ее сил. В Соединенных Штатах признается за аксиому политической науки, что единственный способ нейтрализовать действие газет состоит в том, чтобы увеличить их количество. Я не могу представить, чтобы столь очевидная истина до сих пор не стала у нас более общеизвестной. Я понимаю, что те, кто хочет посредством печати делать революции, стараются, чтобы пресса имела лишь несколько могущественных органов. Но что официальные защитники установленного порядка и естественные охранители существующих законов рассчитывают ослабить действие печати посредством ее концентрации, этого я решительно не могу понять. Мне кажется, что европейские правительства действуют по отношению к печати таким же образом, как поступали когда-то рыцари со своими противниками: видя на собственном опыте, что централизация – сильное оружие, они хотят дать его в руки врага, без сомнения, для того, чтобы, защищаясь против него, заслужить больше славы.

В Соединенных Штатах нет почти ни одного маленького городка, где не было бы своей газеты. Легко понять, что при таком количестве борцов невозможно установить ни дисциплины, ни единства действия, поэтому и получается, что всякий развертывает собственное знамя. Это не значит, что все политические газеты Союза стояли «за» или «против» администрации, но они нападают на нее или защищают ее сотней различных способов. Газеты в Соединенных Штатах не могут произвести тех широких течений общественного мнения, которые способны поднять самые прочные плотины или перелиться через них. Это разделение сил печати влечет за собой и другие не менее замечательные результаты: поскольку учреждение газеты – дело легкое, то всякий этим может заняться. Правда, вследствие конкуренции никакое издание не может рассчитывать на большие барыши, что и служит препятствием для участия в этого рода предприятиях людей, обладающих серьезными деловыми способностями. Да если бы газеты и были источниками богатства, то ввиду их чрезвычайной многочисленности, талантливых людей не хватило бы для заведывания ими. Поэтому журналисты в Соединенных Штатах занимают вообще невысокое положение, они не имеют хорошего воспитания и склад их мыслей часто бывает вульгарным. Но во всех делах законы создаются большинством, оно устанавливает известные обычаи, с которыми потом все сообразуются; совокупность этих общих привычек называется духом учреждения; так, есть дух адвокатуры, дух судебных учреждений. Дух журналистики во Франции состоит в том, чтобы резко, но благородно и часто красноречиво, рассуждать и спорить о важных государственных интересах; если не всегда так бывает, то только потому, что нет правила без исключения. Дух журналистики в Америке выражается в грубом, без подготовки и без искусства, воздействии на страсти тех, к кому она обращается, в отбрасывании принципов, чтобы уловить живых людей, и в стремлении проникнуть в их частную жизнь и выставить их слабости и пороки.

Надо сожалеть о таком злоупотреблении мыслью; впоследствии я буду исследовать влияние, оказываемое газетами на вкусы и нравственные качества американского народа, но теперь, повторяю, я занимаюсь лишь сферой политики. Невозможно не заметить, что политические последствия подобной распущенности печати косвенным образом содействует поддержанию общественного спокойствия. Результатом ее является то, что люди, уже занимающие высокое положение во мнении своих сограждан, не решаются писать в журналах и, таким образом, лишаются самого серьезного оружия, которым могли бы воспользоваться, чтобы повернуть в свою пользу народные страсти[165]. Из этого вытекает то, что личные взгляды, выражаемые журналистами, не имеют, так сказать, никакого веса в глазах читателей. Они ищут в газете одни фактические сведения, и, только изменив или переиначив факты, журналист может сделать так, чтобы к его мнению прислушались бы.

Но и предоставленная исключительно своим средствам, печать в Америке проявляет силу. Благодаря ей движение политической жизни распространяется на все части этой обширной территории. Зоркий глаз ее постоянно выводит на свет тайные пружины политики и принуждает различных деятелей поочередно являться на суд общественного мнения. Она же группирует личные интересы вокруг известных доктрин и формулирует теории, исповедуемые партиями; посредством нее партии общаются между собой, не видя друг друга «в лицо», и вступают в соглашения, не соприкасаясь непосредственно. И когда большое число органов печати начинает работать в одном направлении, то влияние их становится почти непреодолимым, и общественное мнение, получая толчки постоянно в одну сторону, поддается, наконец, их воздействию.

Каждое отдельное периодическое издание имеет в Соединенных Штатах мало значения, но вся периодическая печать – самая сильная власть после власти самого народа (О.).

Мнения, устанавливающиеся в Соединенных Штатах при господстве свободы печати, часто бывают прочнее тех, которые образуются в других местах при господстве цензуры.

В Соединенных Штатах демократия постоянно выводит новых людей для заведывания общественными делами, поэтому в мероприятиях правительства проявляется мало последовательности и порядка. Но общие основания управления устойчивее там, чем во многих других странах, и главнейшие мнения, управляющие обществом, обладают там большей прочностью. Когда какая-нибудь идея овладевает умом американского народа, то будь она справедливая или безрассудная, нет ничего труднее, как ее уничтожить.

Подобное наблюдалось и в Англии, где в течение столетия существовала наибольшая, сравнительно со всеми европейскими странами, свобода мысли и в то же время самые непреодолимые предрассудки.

Я считаю это следствием той причины, которая, казалось бы, должна была этому противодействовать, – именно свободы печати. Народы, у которых существует эта свобода, держатся за свои мнения столько же вследствие гордости, как и по убеждению. Они дорожат ими, поскольку считают их справедливыми, но и потому, что сами их выбрали и держатся за них не только как за истину, но и как за свою собственность.

Есть на это и многие другие причины.

Один великий человек сказал, что незнание находится на двух концах знания. Может, правильнее было бы сказать, что глубокие убеждения находятся только на двух концах, а посередине между ними сомнение. В самом деле, ум человеческий можно рассматривать в трех различных состояниях, часто следующих одно за другим.

Человек твердо верит потому, что он принимает без исследования. Он сомневается, когда ему представляются возражения. Часто ему удается разрешить свои сомнения и тогда он снова начинает верить. На сей раз он уже не улавливает истину случайно, впотьмах, но видит ее лицом к лицу и идет прямо при ее свете[166].

Когда свобода печати действует на людей, находящихся в первом состоянии, то она еще долго оставляет им привычку твердо верить, не размышляя; только она ежедневно меняет предмет их необдуманных верований. Таким образом, на всем пространстве умственного горизонта человеческий ум продолжает видеть одновременно лишь одну точку, но она постоянно меняется. Это – время внезапных революций. Горе тем поколениям, которые первые вдруг допустят свободу печати!

Скоро, однако, круг новых идей оказывается почти пройденным. Приходит опыт, и человек погружается в сомнение и недоверие ко всему.

Можно рассчитывать, что большинство людей всегда остановится на одном из этих двух состояний: или оно будет верить, не зная почему, или оно не будет точно знать, чему ему следует верить.

Что касается убеждения, обдуманного и владеющего собой, которое родится от знания и возникает именно посреди тревог сомнения, то оно всегда будет достижимо лишь для усилий немногих людей.

Было замечено, что в периоды религиозной свободы люди порой меняли веру, тогда как во времена скептицизма каждый упорно держался своей. То же происходит и в политике при господстве свободы печати. Когда все общественные теории поочередно подвергались оспариванию и опровержению, то люди, примкнувшие к одной из них, держатся за нее не столько потому, что уверены в ее правоте, сколько вследствие неуверенности в том, что есть другая, лучшая.

В такие века нелегко идут на смерть за свои убеждения, но и не меняют их, так что в одно и то же время бывает меньше и мучеников, и отступников.

К этой причине надо присоединить другую, еще более важную: когда в убеждение проникает сомнение, то люди сильнее привязываются к собственным инстинктам и материальным интересам, которые гораздо яснее, доступнее и по природе своей прочнее, чем убеждения.

Трудно решить вопрос о том, кто лучше управляет, демократия или аристократия. Но понятно, что демократия стесняет одного, а аристократия угнетает другого.

Это истина, которая утверждается сама собой и о которой бесполезно спорить; вы богаты, а я беден – вот и все.

### Глава IV. О политической ассоциации в Соединенных Штатах

Ежедневное пользование англо-американцами правом ассоциации. Три рода политической ассоциации. Каким образом американцы применяют к ассоциациям представительную систему. Опасности, происходящие от этого для государства. Большая конвенция 1831 года по поводу тарифа. Законодательный характер этой конвенции. Почему неограниченное пользование правом ассоциации не так опасно в Соединенных Штатах, как в других местах. Почему оно должно признаваться там необходимым. Польза ассоциаций у демократических народов

Из всех стран в Америке больше всего воспользовались выгодами ассоциации и применили этот могущественный способ действия к разнообразным сферам.

Независимо от постоянных ассоциаций, созданных законом под названием общин, городов и округов, есть множество других, обязанных своим происхождением и развитием только воле отдельных лиц.

Житель Соединенных Штатов с рождения учится тому, что для борьбы со злом и затруднениями жизни следует искать опоры в самом себе; на власть общественную он смотрит недоверчиво и обращается к ней лишь тогда, когда уже не может без нее обойтись. Это становится заметным со школы, где дети даже в своих играх подчиняются правилам, установленным ими самими, и сами наказывают проступки, ими же определяемые. Тот же дух приникает во все явления общественной жизни. Происходит, например, какое-нибудь затруднение на дороге, находящейся в общем пользовании, путь оказывается испорчен и движение останавливается; соседи создают собрание для обсуждения проблемы, и из среды этого импровизированного собрания выходит исполнительная власть, которая и делает нужные исправления, прежде чем кому-нибудь придет в голову, что прежде существовала иная власть. Если дело идет об удовольствии, то создается ассоциация для того, чтобы придать празднику больше великолепия. Наконец люди соединяются вместе, стремясь защититься от «духовных» врагов, – так сообща ведется борьба с пьянством. В Соединенных Штатах ассоциации учреждаются для охраны общественной безопасности, с коммерческими и промышленными, с моральными и религиозными целями. Нет ничего такого, чего бы человеческая воля считала невозможным достигнуть посредством свободного действия соединенной силы отдельных личностей.

Далее я буду рассказывать о результатах, производимых ассоциацией в сфере гражданской жизни. В настоящее время я должен ограничиться политической сферой.

Раз право ассоциации будет признано, то граждане могут им пользоваться различными способами.

Ассоциация может состоять в том, что известное число лиц присоединяются к тем или иным учениям и дают взаимные обязательства содействовать их господству. Подобного рода право ассоциации почти совпадает со свободой печати, однако уже и такая ассоциация обладает большей силой, чем пресса. Когда какое-нибудь мнение выражается ассоциацией, то оно обязательно должно получить отчетливую и определенную форму. Оно считает своих сторонников и делает для них обязательными собственные цели. И сами они узнают друг друга, и их приверженность делу увеличивается от сознания их числа. Ассоциация соединяет в одну общую силу отдельные усилия различных умов и направляет их к одной цели, ясно ею намеченной.

Вторая степень в пользовании правом ассоциации – право собраний. Когда политической ассоциации разрешается учреждать в важнейших пунктах страны центры для своей работы, то деятельность ее усиливается и влияние расширяется. В этих центрах люди встречаются и обсуждают вместе способы выполнения своих задач; мнения там высказываются с такой горячностью, какой никогда не может достичь мысль, выраженная письменно.

Наконец пользование правом ассоциации в политических делах имеет еще последнюю степень: сторонники одного мнения могут соединяться в избирательные коллегии и избирать доверенных лиц, которые должны быть их представителями в центральном собрании. Это представительная система, примененная к одной партии.

Таким образом, в первом случае люди, исповедующие одинаковые убеждения, образуют между собой чисто духовную связь; во втором они собираются на небольшие сходки, представляющие собой лишь часть партии; в третьем они образуют как бы нацию в нации и правительство в правительстве. Их доверенные, подобно доверенным большинства, представляют в своем лице всю соединенную силу сторонников, а также, как и представители большинства, являются в виде народа, со всем вытекающим из этого нравственным могуществом. Правда, они не могут издавать законы, но имеют власть порицать существующие законы и формулировать заранее те, которые должны бы были существовать.

Я представляю народ, не вполне привыкший к пользованию свободой, или в котором существует брожение глубоких политических страстей. Рядом с большинством, вотирующим законы, я предполагаю меньшинство, которое берет на себя только изложение оснований и содержания проектируемого закона, ограничиваясь этим; и я не могу не думать, что при этом общественный порядок подвергается случайностям.

Конечно, от доказательства того, что какой-нибудь закон сам по себе лучше другого, еще далеко до того, чтобы считать доказанной необходимость замены им этого другого. Но там, где ум образованных людей видит еще большое расстояние, воображение толпы вовсе его уже не замечает. Кроме того, наступают такие времена, когда нация разделяется почти пополам между двумя партиями, из них каждая признает себя представительницей большинства. Если рядом с властью, которая управляет, устанавливается другая власть, нравственный авторитет которой почти не меньше, то можно ли предполагать, что она надолго ограничится словами и не перейдет к действиям?

Неужели ее будет постоянно удерживать то метафизическое соображение, что задача ассоциации состоит в направлении мнений, а не в принуждении их, в том, чтобы советовать издание закона, а не в том, чтобы издавать его?

Чем дольше я наблюдаю свободу печати в ее главнейших результатах, тем больше убеждаюсь, что у новых народов независимость прессы – один из важнейших элементов свободы, входящий, так сказать, в ее состав. Народ, желающий оставаться свободным, имеет право требовать, чтобы эта независимость уважалась. Но со свободой печати не следует смешивать неограниченную свободу ассоциации по политическим вопросам. Последняя в одно и то же время и менее необходима, и более опасна, чем первая. Народ может установить ей пределы, не переставая владеть собой, а иногда он именно с этой целью должен это сделать.

В Америке свобода образовать ассоциации с политическими целями почти не ограничена.

Один пример лучше, чем все, что я мог бы добавить, покажет, с какой терпимостью относятся к этой свободе.

Вспомним, как волновал умы в Америке вопрос о тарифе или свободной торговле. Действие тарифа могло благоприятно или негативно отражаться не только на мнениях, но и на очень важных материальных интересах. Север приписывал ему отчасти собственное благосостояние, Юг – почти все свои бедствия. Можно сказать, что в течение долгого времени тариф был единственным источником политических страстей, волновавших Союз.

В 1831 году, когда ситуация была самая напряженная, один малоизвестный гражданин Массачусетса вздумал предложить через газеты, всем противникам тарифа, послать депутатов в Филадельфию для совместного обсуждения мер к возвращению торговле ее свободы. Это предложение силой типографий было за несколько дней распространено от Мэна до Нового Орлеана. Противники тарифа ухватились за него. Они собрались со всех сторон и выбрали депутатов. Большая часть из них были люди известные, а некоторые сделались знаменитыми. Южная Каролина, которая позднее восстала по этому же поводу, послала со своей стороны шестьдесят три представителя. 1 октября 1831 года собрание, принявшее по американскому обычаю название конвента, открылось в Филадельфии; на нем присутствовало более двухсот членов. Прения были публичны и с первого же дня приняли характер совершенно законодательный; обсуждались вопросы о пространстве власти конгресса; о принципах свободной торговли и о различных статьях тарифа. Через десять дней собрание разошлось, составив послание американскому народу. В нем было заявлено: 1) конгресс не имел права устанавливать тарифную пошлину, и существующий тариф противоречит конституции; 2) не в интересах никакого народа, а особенно американского, чтобы торговля не была свободна.

Нельзя не признать, что безграничная свобода ассоциаций с политическими целями не произвела до сих пор в Соединенных Штатах тех пагубных результатов, которых, пожалуй, можно бы было ожидать от нее в других местах. Право ассоциаций перенесено в них из Англии и всегда существовало в Америке. Пользование этим правом перешло теперь в обычаи и в нравы.

В наше время свобода ассоциации сделалась необходимой гарантией против тирании большинства. В Соединенных Штатах, когда какая-нибудь партия становится господствующей, то общественная сила переходит в ее руки; ее приятели занимают тогда все должности и располагают всеми организованными силами. И поскольку самые выдающиеся люди из другой партии не могут перейти за черту, отделяющую их от власти, то необходимо, чтобы они могли занять место вне этой черты; нужно, чтобы меньшинство противопоставило всю свою моральную силу угнетающему его материальному могуществу большинства. Таким образом, свобода ассоциации есть опасность, противопоставляемая другой более угрожающей опасности.

Всемогущество большинства кажется мне до такой степени опасным для американских республик, что рискованное средство, употребляемое для его ограничения, я все-таки считаю добром.

Здесь я выскажу мысль, которая должна напомнить то, что было мной написано в другом месте по поводу общинных прав; нет стран, в которых бы ассоциации были более необходимы для борьбы с деспотизмом партий или произволом правителя, как в странах с демократическим строем. В аристократических нациях вторичные сословные единицы представляют естественные ассоциации, они удерживают злоупотребление властью. В тех же странах, где таких ассоциаций не существует, если отдельные частные лица не могут искусственно и на время создать чего-нибудь подобного им, то я не вижу больше преград ни для какой тирании, и великий народ может быть безнаказанно угнетаем горсткой крамольников или одним человеком.

Образование большого политического конвента (бывают конвенты всякого рода), которое часто может сделаться необходимым, есть всегда, даже в Америке, серьезное событие, на него друзья страны смотрят не иначе, как с боязнью.

Это ясно выразилось в конвенте 1881 года, в котором усилия всех выдающихся людей, принимавших участие в собрании, направлены были на то, чтобы придать умеренность его речам и ограничить их пределами данного вопроса.

Есть вероятность, что конвент 1831 года имел действительно большое влияние на дух недовольных и подготовил их к происшедшему в 1832 году открытому восстанию против торговых законов Союза.

Нельзя скрывать, что беспредельная свобода ассоциаций политического характера есть из всех видов свободы последняя, которую народ способен перенести. Если она его не повергает в анархию, то ежеминутно заставляет, так сказать, соприкасаться с ней. Но эта свобода столь опасная, обеспечивает, однако, в одном отношении; в странах, где ассоциации свободны, тайные общества бывают неизвестны. В Америке есть партийные люди, но нет заговорщиков.

#### О разных способах понимания права ассоциации в Европе и в Соединенных Штатах и о различном его применении

Наиболее естественное право человека – свобода соединять свои усилия с усилиями других людей и действовать сообща. Поэтому право ассоциации мне кажется по природе своей почти столь же неотъемлемым, как и право личной свободы. Законодатель не может стремиться к его уничтожению, не разрушая общества. Однако если есть народы, для которых свобода вступать в союзы только полезна и ведет к большему благополучию, то существуют и такие, которые своими излишествами портят ее хорошие качества и превращают жизненное начало в причину разрушения. Поэтому я полагаю, что сравнение различных путей, по каким направляются ассоциации в странах, где свобода понимается правильно, и в тех, где она превращается в распущенность, было бы одинаково полезно как для правительств, так и для партий.

Большинство европейцев еще видят в ассоциации боевое оружие, спешно заготовляемое для немедленного употребления его на поле битвы.

Правда, ассоциации создаются для того, чтобы общаться, но все умы бывают заняты мыслью, как в близком будущем придется действовать. Ассоциация – армия, разговаривают в ней, чтобы сосчитать силы и воодушевиться, а потом идут на врага. В глазах людей, составляющих ее, легальные способы действия могут считаться одним из средств, но никогда не единственным средством успеха.

По-иному понимается право ассоциации в Соединенных Штатах. В Америке граждане, находящиеся в меньшинстве, соединяются прежде всего для того, чтобы определить свое количество и таким образом ослабить моральное преобладание большинства; другая задача членов ассоциации состоит в изучении и поиске аргументов наиболее способных произвести впечатление на большинство, так как они всегда имеют надежду привлечь его на свою сторону, чтобы позднее от его имени распоряжаться властью.

Поэтому политические ассоциации в Соединенных Штатах имеют мирный характер по своей цели и действуют легальными средствами, и когда они заявляют о своем желании одержать победу только посредством закона, то вообще они говорят правду.

Различие, замечаемое в этом отношении между американцами и нами, зависит от многих причин.

В Европе существуют партии настолько отличные от большинства, что они никогда не могут рассчитывать на его поддержку, а между тем эти самые партии считают себя уже достаточно сильными, чтобы бороться с большинством. Образуя ассоциацию, подобная партия намерена сражаться, а не убеждать. В Америке люди, стоящие по своим убеждениям слишком далеко от большинства, не могут ничего сделать против его власти; все же другие надеются приобрести эту власть.

Пользование правом ассоциации становится таким образом опасным постольку, поскольку большие партии не имеют возможности сделаться большинством. В такой стране, как Соединенные Штаты, где мнения отличаются друг от друга лишь оттенками, право ассоциации может оставаться, так сказать, безграничным.

Что заставляет нас видеть в свободе ассоциации только право воевать с правительством, – это наша неопытность в деле свободы. Первая мысль, какая приходит в голову партии, как и отдельному человеку, когда они получают силу, это мысль о насилии; идея действовать убеждением приходит уже позже, она родится из опыта.

Англичане, которые так глубоко разделены между собой, редко злоупотребляют правом ассоциации, потому что они пользовались им в течение длительного времени.

Мы же так страстно любим войну, что нет такого безумного предприятия, – даже если бы оно вело к потрясению всего государства, за которое не было бы почетно умереть с оружием в руках.

Но из всех причин, способствующих в Соединенных Штатах укрощению насильственного характера политических ассоциаций, самая могущественная – это всеобщая подача голосов. В странах, где она установлена, большинство никогда не бывает сомнительным, потому что никакая партия не может разумно взять на себя представительство тех, кто не подавал голоса. Поэтому все знают, и сами ассоциации тоже, что они не представляют собой большинства. Это вытекает из факта их существования, ведь если бы они представляли большинство, то сами изменили бы закон вместо того, чтобы просить о его изменении.

Моральная сила правительства, с каким они ведут борьбу, вследствие этого укрепляется, а их собственная – ослабляется.

В Европе почти нет таких ассоциаций, которые бы не заявляли или не верили тому, что они представляют собой волю большинства. Это предположение или уверенность необыкновенно увеличивают их силу и помогают придавать их действиям вид законности, ведь что же может быть извинительнее насилия, цель которого достичь торжества угнетаемого права.

Таким образом, при бесконечной сложности человеческих законов, случается порой, что чрезвычайная свобода исправляет дурные стороны свободы и что крайняя демократия предупреждает опасности, происходящие от демократии.

В Европе ассоциации смотрят на себя как законодательный и исполнительный совет народа, который сам не может высказываться; исходя из этой идеи, они действуют и распоряжаются. В Америке, где они в глазах всего общества представляют собой только меньшинство нации, они разговаривают и ходатайствуют.

Средства, употребляемые ассоциациями в Европе, соответствуют предполагаемым ими целям.

Поскольку главная задача этих ассоциаций состоит в том, чтобы действовать, а не говорить, сражаться, а не убеждать, то они приходят к созданию для себя организации, в которой нет ничего гражданского, и к введению в свою среду военных признаков и правил. Поэтому они сколь возможно более сосредоточивают управление собственными силами и передают власть от всех в руки небольшого числа.

Члены этих ассоциаций имеют пароль, как солдаты на военном положении, они исповедуют догмат пассивного повиновения, или, лучше сказать, соединяясь, они сразу приносят в жертву и всю свою способность суждения, и всю свою свободу воли. Поэтому в среде этих ассоциаций доминирует часто тирания более нестерпимая, чем та, какая проявляется в обществе от имени правительства, против которого ведется борьба.

Это обстоятельство уменьшает моральную силу ассоциаций. Они теряют таким образом характер, связанный с борьбой притесняемых против притеснителей, потому что тот, кто в известных случаях соглашается рабски повиноваться себе подобным, кто отдает им собственную волю и подчиняет им даже свою мысль, не может заявлять о своем желании быть свободным.

Американцы также установили управление в среде ассоциаций, но это, если можно так выразиться, – гражданское управление. В нем есть доля личной независимости; как и в обществе, все люди идут там одновременно к одной цели, но всякий не обязан идти к ней точно теми же путями. Люди не приносят в жертву свой разум и волю, но применяют их к достижению успеха в их общем предприятии.

### Глава V. Об управлении демократии в Америке

Похоже, я вступил на зыбкую почву. Каждое слово в этой главе должно в каком-нибудь отношении неприятно задевать разумные партии, разделяющие мое отечество. Тем не менее я выскажу свои соображения.

В Европе нам трудно судить о настоящем характере и постоянных стремлениях демократии, потому что там идет борьба между двумя противоположными принципами, и неизвестно, что следует отнести к самим принципам, а что к страстям, возбужденным борьбой.

Не так дело обстоит в Америке. Там народ господствует беспрепятственно, у него нет ни опасностей, которых бы он боялся, ни обид, за какие он хотел бы мстить.

Поэтому в Америке демократия предоставлена собственным склонностям. Ее образ действий естественен и все ее движения свободны. Там о ней и следует судить. И для кого же будет интересно и полезно это изучение, если не для нас, ведь мы ежедневно уносимся движущимся потоком и с закрытыми глазами идем, может, к деспотизму, может, к республике, но, во всяком случае, к демократическому устройству общества.

#### Всеобщая подача голосов

Раньше я говорил, что все штаты Союза установили всеобщую подачу голосов. Это учреждение встречается у народов, стоящих на разных ступенях общественной лестницы. Мне приходилось наблюдать его действие в различных местах и в таких человеческих расах, которые по своему языку, религии и нравам почти чужды друг другу, – в Луизиане и в Новой Англии, в Джорджии и в Канаде. И я заметил, что всеобщее голосование далеко не производит в Америке всего того добра и того зла, какого от него ожидают в Европе, и что вообще результаты его не те, какие предполагают.

#### О народном выборе и о стремлениях, проявляемых американской демократией в своих выборах

В Соединенных Штатах известные люди редко приглашаются к заведыванию общественными делами. Причины такого явления. Зависть французских низших классов относительно высших – чувство не французское, а демократическое. Почему в Америке выдающиеся люди часто сами уклоняются от политической карьеры

В Европе многие думают, не говоря, или говорят, не думая, что одно из важных преимуществ всеобщего голосования состоит в том, что к управлению делами призываются люди достойные общественного доверия. Народ, говорят, не может управлять сам, но он всегда искренно желает добра государству, и его инстинкт указывает ему на людей, наделенных тем же желанием, которые способны держать власть в своих руках.

Что касается меня, то виденное мною в Америке не дает мне права думать, чтобы это было так. Когда я приехал в Соединенные Штаты, то был удивлен, узнав, до какой степени достойные люди были обыкновенны между управляемыми и как их мало было между управляющими. В наше время в Соединенных Штатах известные люди редко приглашаются на общественные должности, и нельзя не признать, что подобное положение установилось по мере того, как демократия переходила за все свои прежние пределы. Очевидно, что раса американских государственных людей сильно уменьшилась за последнее столетие.

Можно указать на многие причины данного явления.

Что бы мы ни делали, но невозможно поднять просвещение народа выше известного уровня. Как бы ни облегчали доступ к человеческим знаниям, как бы ни улучшали методы преподавания и ни удешевляли науку, все же нельзя сделать так, чтобы люди учились и развивали свои умственные способности, не тратя на это времени.

Следовательно, большая или меньшая возможность для народа жить, не трудясь, составляет необходимый предел его умственного прогресса. Этот предел в одних странах находится дальше, в других ближе, но чтобы его совсем не было, следовало бы, чтобы народ не вынужден был заботиться о материальных жизненных нуждах, то есть чтобы он не был уже больше народом. Поэтому так же сложно представить общество, в котором бы все люди были хорошо образованны, как и государство, где все граждане были бы богаты. Эти две проблемы находятся во временном соотношении. Я соглашусь, что масса граждан совершенно искренне желает добра своему отечеству. Я даже скажу, что низшие классы общества вообще меньше, как мне кажется, примешивают к этому желанию соображений, касающихся личного интереса, чем высшие классы; но чего им всегда более или менее недостает, это умения судить о средствах при искреннем желании цели. Какое долгое изучение, сколько различных сведений необходимы для того, чтобы получить правильное понятие о характере одного человека. Гении заблуждаются на сей счет, а толпе это удается! Народ никогда не находит времени и средств, чтобы заняться этим трудом. Ему всегда приходится судить спешно и обращать внимание лишь на самые выдающиеся предметы. Всякие шарлатаны так хорошо знают секрет, как понравиться народу, тогда как это чаще всего не удается его лучшим друзьям.

Впрочем, порой демократии недостает не способностей, а желания и вкуса для того, чтобы выбирать достойных людей.

Не надо скрывать, что демократические учреждения в высокой степени развивают чувство зависти в человеческом сердце. И это не столько оттого, что они дают каждому средства сравняться с другими, а потому, что средства эти постоянно иссякают в руках тех, кто ими пользуется. Демократические учреждения возбуждают страсть к равенству и потворствуют ей, никогда не будучи в состоянии удовлетворить ее вполне. Это равенство ежедневно ускользает из рук народа в тот момент, когда он надеется его уловить, и удаляется, как говорит Паскаль, в вечном бегстве; народ с горячностью старается найти это благо, тем более драгоценное, что оно весьма близко, чтобы быть известным, и достаточно далеко, чтобы не быть испытанным. Вероятность успеха волнует его, неверность удачи раздражает; он мечется, утомляется, ожесточается. Все, что в чем-нибудь оказывается выше его, кажется ему тогда препятствием для его желаний, и нет такого самого законного превосходства, которое бы не резало ему глаз.

Многие воображают, будто только во Франции можно найти тот тайный инстинкт, который заставляет у нас низшие классы оттеснять, насколько они это могут, высшие классы от управления общественными делами: это ошибочное мнение. Инстинкт, о каком я говорю, – не французский, он демократический; политические обстоятельства могли ему придать особенно желчный характер, но не они произвели его.

В Соединенных Штатах народ не испытывает ненависти к высшим классам общества, но не чувствует к ним и особой доброжелательности и старательно удерживает их в стране от власти; он не боится больших талантов, но чувствует к ним мало склонности. Вообще замечено, что все, что возвышается без его поддержки, с трудом получает его благосклонность.

В то время как естественные инстинкты демократии направляют народ к устранению от власти выдающихся людей, не менее сильный инстинкт заставляет последних устраняться от политической карьеры, где им так трудно оставаться вполне самими собой и действовать, не унижаясь. Эта самая мысль наивно была высказана канцлером Кентом. Знаменитый писатель, о ком я говорю, высказав похвалу той части конституции, которая предоставляет исполнительной власти назначение судей, добавляет: «В самом деле, вероятно, люди, наиболее способные к занятию этих должностей, были бы слишком скромны в своих манерах и строги в принципах, чтобы когда-нибудь иметь большинство голосов на выборах, основанных на всеобщей подаче голосов» (Kent’s commentaries, т. I, стр. 272). Вот что печаталось без возражений в Америке в 1830 году.

Я считаю доказанным, что те, кто видит во всеобщем голосовании как бы гарантию достоинства выборов, обманываются. Всеобщая подача голосов имеет другие положительные стороны, но не в этом состоит ее преимущество.

#### О причинах, которые могут отчасти исправить эти инстинкты демократии

Противоположные результаты, производимые большими опасностями как на отдельных людей, и так и на целые народы. Почему в Америке пятьдесят лет назад оказалась так много замечательных людей во главе управления. Влияние, оказываемое на народные выборы просвещением и нравами. Пример Новой Англии. Юго-западные штаты. Как законы влияют на народные выборы. Двухстепенные выборы. Их влияние на состав сената

Когда большая опасность грозит государству, то часто случается, что народ удачно выбирает граждан, наиболее способных его спасти.

Наконец, когда попадаешь в новые юго-западные штаты, где состав общества, только что сложившийся, представляет собой лишь скопление авантюристов и спекулянтов, то удивляешься, видя, в какие руки попадает общественная власть, и невольно задаешь себе вопрос, что за сила, независимая и от законов, и от людей, дает возможность там государству возрастать, а обществу благоденствовать.

Существуют законы, по природе своей имеющие демократический характер, но посредством которых удается отчасти исправить эти опасные стремления демократии.

Когда вы входите в зал собрания представителей в Вашингтоне, то вас поражает его вульгарный вид. Глаз часто напрасно ищет в его среде какого-нибудь знаменитого человека. Почти все его члены – люди малоизвестные, имена их ничего не говорят воображению и мысли. Это по большей части деревенские адвокаты, торговцы или даже люди, принадлежащие к самым низшим классам.

В стране, где образование распространено почти всюду, утверждают, что представители народа не всегда умеют грамотно писать.

Поблизости находится зал сената, тесное помещение, вмещающее в себя большую часть американских знаменитостей. Изредка только встречаешь там человека, который бы не вызывал воспоминания о недавней славе. Это все красноречивые адвокаты, выдающиеся генералы, опытные судьи или известные государственные люди. Все речи, которые звучат в этом собрании, сделали бы честь важнейшим парламентским прениям в Европе.

Отчего возникает этот странный контраст? Отчего избраннейшие люди нации скорее встречаются в этом зале, чем в другом? Почему первое собрание соединяет в себе так много вульгарных элементов, тогда как второе имеет монополию талантов и образованности? То и другое, однако, исходит от народа, то и другое – произведения общего избирательного права, и ни один голос в Америке до сих пор не заявлял о том, чтобы сенат был врагом народных интересов. Откуда же появляется такая огромная разница? Я вижу только один факт, каким она объясняется: выборы, результатом которых становится палата представителей, – прямые, а выборы в сенат имеют две степени. Все граждане избирают законодательные собрания каждого штата, которые на основании союзной конституции превращаются, в свою очередь, в избирательные собрания, выбирая из своей среды членов сената. Таким образом, сенаторы представляют собой тоже результат, хотя и непрямой, всеобщей подачи голосов, потому что законодательное собрание, назначающее сенаторов, не учреждение аристократическое или привилегированное, получающее свое избирательное право от себя самого; оно по существу зависит от совокупности граждан и обычно избирается ими каждый год, так что они всегда могут влиять на выборы, составляя законодательное собрание из новых членов. Но достаточно бывает народной воле пройти через это избранное собрание, чтобы она, так сказать, вышла бы из него в более прекрасном и благородном образе. Выбранные таким образом люди всегда, следовательно, точно представляют собой правящее большинство нации, но они представляют только возвышенные мысли, распространенные в ней, лишь великодушные инстинкты, ее одушевляющие, а не мелкие страсти, часто волнующие ее, или пороки, ее бесчестящие.

Легко предвидеть в будущем такой момент, когда американские республики вынуждены будут умножить существующие в их избирательной системе две степени, под страхом погибнуть в противном случае на подводных камнях демократии.

Я вижу в двухстепенном избрании единственный способ предоставить всем классам народа возможность пользоваться политической свободой. Мне кажется, что и те, кто надеется сделать из этого способа исключительное оружие одной партии, и те, кто боится этого, одинаково ошибаются.

#### Влияние, оказанное американской демократией на избирательные законы

Редкость выборов ведет государство к большим кризисам. Слишком частые выборы поддерживают в нем лихорадочное беспокойство. Американцы предпочли второе из этих двух зол. Изменчивость законов. Мнение на этот счет Гамильтона, Мэдиссона и Джефферсона

Когда выборы происходят только через большие промежутки времени, то при каждых из них государство рискует получить проблемы.

Партии тогда делают чрезвычайные усилия, чтобы воспользоваться случаем, который дается им так редко, и поскольку для кандидатов, не имевших успеха, неудача является почти непоправимой, то можно всего опасаться от их честолюбия, доведенного до отчаяния. Напротив, если легальная борьба должна скоро возобновиться, то побежденные терпеливо ожидают.

Когда выборы быстро следуют одни за другими, то частое их повторение поддерживает в обществе лихорадочное движение и приводит общественные дела в состояние непрерывной изменчивости.

Таким образом, с одной стороны, у государства появляется беспокойство, с другой – вероятность революции; первая система ухудшает качество правительства, вторая угрожает его существованию.

Американцы предпочли подвергнуться лучше первому злу, чем второму. В этом они руководствовались больше инстинктом, чем рассуждением, поскольку демократия склонна к разнообразию. Результатом этого становится необыкновенная изменчивость законодательства.

Многие американцы считают неустойчивость их законов как бы необходимым следствием системы, общие результаты которой полезны. Но в Соединенных Штатах нет, я думаю, никого, кто бы отрицал существование этой неустойчивости или не признавал бы ее большим злом.

# Примечания

1

Первый перевод был издан в 1860-х годах.

2

Первые два тома вышли в 1835 году, третий – в 1840 году.

3

Изданы на русском языке в переводе В. Неведомского в 1893 году. (Цена 2 руб.).

4

Это сочинение издано в 1896 году в русском переводе под названием «Старый порядок и революция». М. (Цена 50 к.).

5

Он помещен в сборнике политических статей Лабулэ, вышедшем в 1865 году под названием L’étal et ses limites.

6

Во время первого издания этого труда Г. Гюстав де Бомон, мой спутник во время путешествия по Америке, работал еще над книгой Marie, on l’Esclavage aux Etats-Unis («Мария, или Рабство в Соединенных Штатах»). Главная цель г. Бомона состояла в том, чтобы оценить положение негров в англо-американском обществе. Сочинение его бросает новый и яркий свет на вопрос о рабстве, жизненный вопрос для соединенных республик. Если я не ошибаюсь, то книга г. Бомона, возбудив живой интерес в читателях, желающих получить от нее сильные впечатления и ищущих картинных изображений, должна иметь также и более прочный успех у тех читателей, которых прежде всего привлекают верные взгляды и глубокие истины.

7

Законодательные и административные документы были мне доставлены с обязательностью, воспоминание о которой всегда будет вызывать у меня признательность. В числе американских должностных лиц, которые таким образом содействовали моим исследованиям, я должен особенно упомянуть г. Эдварда Ливингстона, бывшего тогда статс-секретарем (теперь он посланник в Париже). Во время моего пребывания в среде членов конгресса, г. Ливингстон любезно передал мне большую часть имеющихся у меня документов относительно союзного правительства. Ливингстон – один из тех редких людей, которых можно полюбить, читая их сочинения, они еще раньше знакомства с ними вызывают удивление и уважение, им приятно быть признательным.

8

1341649 миль. См. Darby‘s View of the United States, стр. 469.

9

Франция имеет в себе 35181 кв. льё.

10

Красная река.

11

2500 миль, 1032 льё (4307 верст). См. Уорден: «Описание Соединенных Штатов», т. I, стр. 166.

12

1364 мили, 563 льё (2350 верст). См. id т. I, стр. 169.

13

Миссури. См. id. т. I, стр. 132 (1278 льё) (5973 версты).

14

Арканзас. См. id. т. I, стр. 188 (877 льё) (4099 верст).

15

Красная река. См. id т. I. стр. 190 (598 льё) (2795 верст).

16

Огио. См. id. т. I, стр. 192 (490 льё) (2290 верст).

17

Иллинойс, Сан-Педро, Сан-Франциско, Муангона. За основание для приведенных выше мер я взял законную милю (statute mile) и почтовую милю или льё в 2000 туазов.

18

100 миль.

19

Около 900 миль.

20

В Антильском море, по словам Мальт-Брена (т. 3, стр. 726), вода так прозрачна, что можно различать кораллы и рыб на глубине 60 саженей. Корабль кажется плывущим в воздухе. Головокружение охватывает путешественника, взор которого проникает сквозь хрустальную влагу в подводные сады, где раковины и золотистые рыбы блестят между группами фукусов и кустами морских водорослей.

21

С тех пор нашли сходство между физическим строением, языком и обычаями, с одной стороны, североамериканских индейцев, а с другой – тунгусов, маньчжуров, монголов, татар и других кочующих племен Азии. Последние живут близко к Берингову проливу, что позволяет предположить, что в древнюю эпоху они могли перейти на материк Америки, тогда еще безлюдный, и населить его. Но наука пока не дошла до разъяснения этого вопроса. См. об этом Мальт-Брёна – т. 5, сочинения Гумбольдта; Фишера «Соображения о происхождении американцев». Adair; History of the American Indians.

22

У ирокезов случалось, как говорит президент Джефферсон («Заметки о Виргинии», стр. 148), что когда они подвергались нападению сильнейшего неприятеля, то старики отказывались спасаться бегством, не желая пережить гибель их страны, и без страха встречали смерть подобно древним римлянам при взятии Рима галлами.

Далее на стр. 150 он говорит: «Не бывало примера, чтобы индеец, попавший в плен к врагам, просил пощадить его жизнь. Напротив, пленный ищет, так сказать, смерти от рук своих победителей, всеми способами оскорбляя и вызывая их».

23

См.: Лепаж-Дюпратц «История Луизианы»; Шарльвуа «История Новой Франции»; письмо пр. Геквельдера; Transactions of the American philosophical Society, т. I; Джефферсон «Заметки о Виргинии», стр. 135–190. Особенно большое значение имеет то, что говорит Джефферсон, вследствие как личного достоинства автора и его особенного положения, так и времени, когда он писал, отличавшегося положительностью и точностью.

24

Хартия, дарованная английской королевской властью в 1609 году, заключала в себе, между прочими пунктами, что колонисты будут уплачивать короне пятую часть продукта, получаемого от золотых и серебряных рудников. См. «Жизнь Вашингтона», соч. Маршаля, т. I, стр. 18–66.

25

Значительная часть новых колонистов, говорит Стис (Stith: History of Virginia), были беспутные молодые люди из хороших семей, которых родственники отправляли за море, чтобы избавить их от позорной участи. Бывшие слуги, злостные банкроты, развратники и тому подобные люди, больше способные грабить и разрушать, чем создать прочное учреждение, составляли остальное; склонные к беспорядку, такие коноводы легко вовлекли эту толпу во всякого рода безрассудства и крайности. См. относительно истории Виргинии следующие сочинения: History of Virginia from the first Settlements in the year 1624, by Smith; History of Virginia, by William Stith; History of Virginia from the earliest period, by Beverley, переведена на французский язык в 1807 году.

26

Только уже позже некоторое число богатых английских землевладельцев переселилось в колонию.

27

Рабство введено было около 1620 года через посредство одного голландского корабля, высадившего двадцать негров на берегах реки Джемса. См. Chalmer.

28

Штаты Новой Англии находятся к востоку от Гудзона; их в настоящее время шесть: 1) Коннектикут, 2) Род-Айленд, 3) Массачусетс, 4) Вермонт, 5) Нью-Гемпшир и 6) Мэн.

29

New England’s Memorial, стр. 13. Бостон 1826г. См. также Историю Хетчинсона, т. 2, стр. 440.

30

New England’s Memorial, стр. 22.

31

Эта скала сделалась предметом почитания в Соединенных Штатах. Я видел ее обломки, бережно сохраняемые во многих городах Союза. Не ясно ли это доказывает, что сила и величие человека заключаются в его душе? Вот камень, к которому одну минуту прикасалась нога нескольких жалких людей, и этот камень делается знаменитым; он привлекает к себе взоры великого народа. Его обломки почитаются. А что сделалось со столькими дворцами? Кто об этом заботится?

32

New England’s Memorial, стр. 35.

33

Эмигранты, создавшие штат Род-Айленд в 1638 году,– те, кто основался в Нью-Хейвене в 1637г., первые жители Коннектикута в 1639г. и основавшие Провиденс в 1640г., также начали с того, что составили общественный договор, который был подвергнут утверждению всех заинтересованных лиц. Pitkin’s History, стр. 42 и 47.

34

Такой случай был в штате Нью-Йорк.

35

Так было в Мэриленде, обеих Каролинах, Пенсильвании и Нью-Джерси. См. Pitkin’s History, т. I, стр. 11–31.

36

См. в сочинении, озаглавленном: Historical collection of state papers and other authentic documents intended as materials for an history of the United Slates of America, by Ebeneser Hasard, printed at Philadelphia, MDCOXCII, очень большое число документов, драгоценных по своему содержанию и достоверности, относившихся к первому времени существования колоний, между прочим различные хартии, дарованные им английским королевским правительством, а также первые акты местного правительства.

См. также разбор всех этих хартий, сделанный мистером Стори, бывшим судьей Верховного суда Соединенных Штатов, во введении к его комментариям на конституцию Соединенных Штатов.

Из всех этих документов оказывается, что начала представительного правления и внешние формы политической свободы были введены во всех колониях почти со времени их возникновения. Эти начала получили на севере большее развитие, чем на юге, но они были везде.

37

См.: Pitkin’s History, стр. 35, т. II. См.: The History of the colony of Massachusetts, by Hutchinson, т. I, стр. 9.

38

См. id. стр. 42–47.

39

Жители Массачусетса при установлении уголовных и гражданских законов судопроизводства и судов отклонились от обычаев, которым следовали в Англии. В 1650 году имени короля еще не было в заголовке судебных решений. См. Историю Хетчинсона, т. I, стр. 452.

40

Code of 1650 г., стр. 28 (Hartford, 1830).

41

См. также в Истории Хетчинсона, т. I, стр. 435–456, разбор уголовного кодекса, принятого в 1648 году колонией Массачусетс. Он изложен на основании тех же начал, как и кодекс штата Коннектикут.

42

Прелюбодеяние наказывалось смертью также и по законам Массачусетса, и Хетчинсон, т. I, стр. 441, говорит, что действительно многие люди были подвергнуты смертной казни за это преступление. Он приводит по этому поводу любопытный анекдот, относившийся к 1663 году. Одна замужняя женщина находилась в любовной связи с молодым человеком; она овдовела и вышла за него замуж; прошло несколько лет, наконец в обществе стали подозревать о близости, существовавшей когда-то между супругами: они подверглись уголовному преследованию, были заключены в тюрьму и их обоих едва не присудили к смертной казни.

43

Code, of 1650, стр. 48.

Иногда случалось, что судьи назначали эти различные наказания в совокупности, как это видно из решения, постановленного в 1643г. (New-Haven antiquities стр. 114), которым определено, что Маргарет Бедфорд, уличенная в предосудительных поступках, должна быть наказана розгами и обязана будет выйти замуж за Николаса Джеммингса, бывшего ее сообщником.

44

New-Наveп antiquities стр. 104. См. также в Истории Хетчинсона, т. I, стр. 436, многие решения столь же удивительные, как и эти.

45

Code of 1650, стр. 50, 57.

46

Id., стр. 64.

47

Code of 1650, стр. 44.

48

Так было не в одном Коннектикуте. См. между прочим закон, изданный 13 сентября 1644г. в Массачусетсе, принуждавший к изгнанию анабаптистов. Historical collection of state papers т. 1, стр. 538. См. также закон, обнародованный 14 октября 1656 года против квакеров: «Имея в виду,– говорит этот закон,– что вновь возникла проклятая секта еретиков, именуемых квакерами…» – следуют постановления, которыми присуждаются к очень большой пене капитаны кораблей, если они привезут в страну квакеров. Квакеры, которым удается в нее проникнуть, подвергаются наказанию розгами и заключению в тюрьму. Те, кто станет защищать свои убеждения, будут сначала подвергнуты пене, а потом посажены в тюрьму и изгнаны из провинции, Histor. collection т. I, стр. 630.

49

По уголовным законам Массачусетса католический священник, появившийся в колонии после изгнания оттуда, наказывается смертью.

50

Code of 1650, стр. 96.

51

New-Епglапd’s Memorial, стр. 316.

52

Конституция 1638 г., стр. 17.

53

Уже в 1641 году общее собрание штата Род-Айленд единогласно потребовало, чтобы правительство штата состояло из демократов и власть исходила от собрания свободных людей, которые одни имели право издавать законы и наблюдать за их исполнением. Code of 1650, стр. 70.

54

Pitkin’s History, стр. 47.

55

Code of 1650, стр. 80.

56

Code of 1650, стр. 78.

57

Id. стр. 49.

58

См. Историю Хетчинсона, т. I, ст. 455.

59

Id. стр. 40.

60

Code of 1650, стр. 86.

61

Id. стр. 90.

62

Code of 1650, стр. 90.

63

Mathiew’s magnalia Christi americana, т. 2, стр. 13. Эта речь была сказана Wînthrop’ом, его обвиняли в совершении произвольных действий при исполнении службы. После произнесения речи, из которой я взял вышеприведенный отрывок, он был оправдан при общих рукоплесканиях, и с тех пор его всякий раз вновь выбирали губернатором штата. См. Маршал, т. I. стр. 166.

64

Есть, конечно, такие преступления, по которым поручительство не допускается, но число их невелико.

65

См. Блекстон и Делольм, кн. I, гл. X.

66

Под названием законов о наследовании я понимаю все законы, главная цель которых – определить положение имущества после смерти владельца.

В это число входит закон о субституциях; правда, он имеет также тот результат, что препятствует собственнику распоряжаться своим имуществом при жизни, но он обязывает его к охранению имущества лишь в тех видах, чтобы оно без ущерба перешло к его наследнику. Следовательно, главная цель закона о субституциях заключается в определении положения имущества после смерти собственника; остальное – только средство, которым он пользуется.

67

Я хочу сказать не то, что мелкий владелец лучше обрабатывает землю, но он прилагает к ней больше старания и заботы и выигрывает трудом то, чего ему не хватает в искусстве.

68

Земля есть самая прочная собственность, и порой встречаются богатые люди, которые способны принести большие жертвы для ее приобретения и которые охотно теряют значительную часть своего дохода, чтобы упрочить остальную часть. Но это только отдельные случаи. Любовь к недвижимой собственности теперь встречается только у бедных. Мелкий землевладелец, менее просвещенный и имеющий меньше воображения и желаний, чем крупный, обычно только о том и заботится, чтобы увеличить свое поместье, а часто бывает, что наследства, браки и торговые случайности мало-помалу дают ему средства для этого.

Haряду с тенденцией, заставляющей людей разделять земли, существует, следовательно, другая, направляющая к их накоплению. Но, будучи достаточной для того, чтобы воспрепятствовать дроблению собственности до бесконечности, она не настолько сильна, чтобы создать большие земельные богатства и удержать их в одних и тех же семьях.

69

Поправки, сделанные в конституции Мэриленда в 1801 и 1809 годах.

70

Число общин в штате Массачусетс было в 1830 году 305, число жителей 610 014, что приблизительно по 2000 жителей на общину.

71

Эти правила неприменимы к большим общинам. Последние имеют общинный совет, разделяющийся на два отделения; но это исключение, которое должно быть разрешено в законодательном порядке. См. закон 12 февраля 1822 года, регулирующий организацию властей в городе Бостон, Laws of Massachusetts, т. 2, стр. 588. Это касается больших городов; часто случается также, что и маленькие города бывают подчинены особой администрации. В 1832 году насчитывалось 104 общины, управляемых таким способом в штате Нью-Йорк (William’s-Register).

72

Их выбирают троих в самых маленьких общинах и девять в самых больших. См. The Town officer, стр. 186. См. также главнейшие законы Массачусетса, относящиеся к Select-men:

Законы: 20 февраля 1786 г., т. I, стр. 219. – 24 февраля 1796 г., т. I, стр. 488. – 7 марта 1801 г., т. II, стр. 45. – 16 июня 1795 г., т. I, стр. 475. – 12 марта 1808 г., т. II, стр. 186. – 28 февраля 1787 г., т. I, стр. 302. – 22 июня 1797 г., т. I, стр. 539.

73

См. Laws of Massachusetts, т. I, стр. 150. Закон 25 марта 1786 г.

74

Там же.

75

Все эти должностные лица действительно существуют на практике.

Чтобы ознакомиться с подробностями, касающимися обязанностей всех этих общинных чиновников, см. книгу Town officer, bу Isaac Goodwin. Worcester, 1827 г., и собрание общих законов штата Массачусетс в 3 томах. Бостон, 1823.

76

См. закон 23 марта 1786г. Laws of Massachusetts, т. I, стр. 250.

77

Ibid., закон 20 февраля 1786 г., т. I, стр. 217.

78

См. то же собрание, законы 25 июня 1789 г. и 8 марта 1827 г., т. I, стр. 367, и т. III, стр. 179.

79

См. закон 14 февраля 1821. Laws of Massachusetts, т. I, стр. 551.

80

См. закон 20 февраля 1819. Laws of Massachusetts, т. II, стр. 494.

81

Совет губернатора состоит из избираемых членов.

82

См. закон 2 ноября 1871. Laws of Massachusetts, т. I, стр. 61.

83

См. Town-officer, преимущественно на словах: Select-men, assessors, collectors, schools, surveyors of highways… Один пример из тысячи: государство запрещает без необходимости путешествовать в воскресенье. За исполнением этого закона наблюдают особые общинные чиновники – tythingmen (десятские). См. закон 8 марта 1792г. Laws of Massachusetts, т. I, стр. 410.

Select-men составляют избирательные списки для выбора губернатора и о результате выбора сообщают секретарю республики. Закон 24 февраля 1792. Id. т. I, стр. 488.

84

Пример: Select-men дают разрешение на устройство стоков, указывают места для боен, или для устройства такого рода промышленных заведений, которые вредно влияют на соседей. См. закон 7 июня 1785. T. I, стр. 193.

85

Пример: Select-men надзирают за народным здравием во время заразительных болезней и принимают необходимые меры совместно с мировыми судьями. Закон 22 июня 1797, т. I, стр. 139.

86

Я говорю почти, потому что есть много случаев общинной жизни, которые регулируются или мировыми судьями в пределах их личной власти, или же мировыми судьями, образующими общее присутствие в главном городе округа. Пример: мировые судьи выдают свидетельства на право торговли. См. закон 28 февраля 1787, т. I, стр. 297.

87

Пример: разрешение на право торговли выдается лишь тому, кто представит удостоверение о хорошем поведении, выдаваемое select-men. Если последние отказывают в выдаче такого удостоверения, то можно жаловаться мировым судьям, соединенным во временный суд, которые могут выдать свидетельство. См. закон 12 марта 1808, т. II, стр. 186. Общины имеют право издавать обязательные правила (by-laws) и требовать соблюдения их под страхом пени, размер которой установлен; но правила эти подлежат утверждению временного суда. См. закон 23 марта 1786, т. I, стр. 254.

88

В Массачусетсе административные власти округа часто должны бывают высказываться по поводу действий общинных административных агентов; но дальше будет указано, что они занимаются этим рассмотрением в качестве судебной, а не административной власти.

89

Пример: общинные школьные комитеты должны ежегодно представлять отчет о состоянии школ секретарю республики. См. закон 10 марта 1827, т. II, стр. 183.

90

Мы увидим дальше, что такое губернатор; теперь я должен сказать лишь, что губернатор представляет исполнительную власть всего штата.

91

См. конституцию Массачусетса, гл. II, отдел I, параграф 9; гл. 3, параграф 3.

92

Один пример из многих других: в общину приезжает иностранец из страны, где свирепствует заразная болезнь. Он заболевает. Тогда двое мировых судей, по заявлению select-men, могут дать приказ шерифу округа перенести больного в другое место и наблюдать за ним. Закон 22 июня 1797 г., т. I, стр. 540.

Вообще мировые судьи входят во все важные акты административной жизни и придают им характер полусудебного действия.

93

Я говорю: большую часть, потому что действительно некоторые проступки администрации подлежат ведению обыкновенных судов. Например, если община отказывается дать необходимые средства на содержание своих школ, или назначит школьный комитет, то она присуждается к очень большому штрафу. Он назначается или судом, называемым suprême judicial courts, или судом common pleas. См. закон 10 марта 1827 г., т. 3, стр. 190 Id., когда община не заготовляет военных запасов. Закон 21 февраля 1822 г., т. 2, стр. 570.

94

Мировые судьи принимают участие в размере личных своих прав в управлении общин и округов. Важнейшие акты общинной жизни обычно делаются не иначе, как с участием одного из них.

95

Дела, касающиеся округа и которыми занимается временный суд, могут быть сведены к следующим: 1) постройка зданий для тюрем и судов; 2) составление проекта сметы округа (вотирует ее законодательное собрание штата); 3) распределение установленного таким образом налога; 4) выдача некоторых патентов; 5) устройство и починка дорог в округе.

96

Таким образом, когда дело идет о дороге, то временный суд разрешает почти все затруднения с помощью присяжных.

97

См. закон 20 февраля 1786 г., т. I, стр. 217.

98

Есть косвенный способ заставить общину повиноваться: общины по закону обязаны содержать в хорошем состоянии свои дороги. Если они по небрежности не назначают сумм, требующихся на содержание дорог, то общинный чиновник, заведующий дорогами, имеет право своей властью собрать необходимые деньги. Поскольку сам он ответственен за дурное состояние дорог перед частными лицами, которые могут подать на него жалобу во временный суд, то можно быть уверенным, что он воспользуется против общины чрезвычайным правом, какое ему дает закон. Таким образом временный суд, угрожая чиновнику, присуждает общину к повиновению. См. закон 5 марта 1787 г., т. I, стр. 395.

99

Закон Массачусетса, т. 2, стр. 45.

100

Пример: если община упорно не назначает асессоров, то их назначает временный суд, и эти чиновники имеют такие же права, как и выбранные. См. приведенный выше закон 20 февраля 1787 г.

101

Я говорю, при временных судах. При обыкновенных судах существуют чиновники, которые исполняют при них некоторые из функций прокурорского надзора.

102

Члены большого жюри обязаны, например, извещать суды о дурном состоянии дорог. Закон Массачусетса, т. I, стр. 308.

103

Если казначей округа не представляет своего отчета. Закон Массачусетса, т. I, стр. 406.

104

Один пример из тысячи: частное лицо ломает свой экипаж или получает повреждение на плохой дороге; оно имеет право требовать возместить убытки во временном суде с общины и округа, на обязанности которых лежит починка дороги. Законы Массачусетса, т. I, стр. 309.

105

В случае нашествия неприятеля или вооруженного восстания, если общинные власти не поставляют ополчению военных припасов и других необходимых предметов, то община может быть присуждена к уплате штрафа от 200 до 500 долларов (1000–2700 франков).

Легко видеть, что в подобном случае может ни у кого не оказаться ни выгоды, ни желания брать на себя роль обвинителя. Поэтому закон добавляет: «Все граждане будут иметь право требовать наказания подобных проступков, причем половина штрафа должна поступать в пользу обвинителя». См. закон 6 марта 1810 г., т. II, стр. 236.

Такое постановление часто повторяется в законах Массачусетса.

Иногда закон таким способом возбуждает не частных лиц к преследованию общественных чиновников, а поощряет чиновников к преследованию неповиновения частных лиц. Пример: кто-нибудь из жителей отказывается выполнить указанную ему долю работы на дороге. Надсмотрщик за дорогами должен возбудить против него преследование и в случае его осуждения получает половину штрафа. См. вышеприведенные законы, т. I, стр. 308.

106

Относительно подробностей см. Revised statutes штата Нью-Йорк, XI главу I части, озаглавленную: Of the powers, duties and privileges of towns («О правах, обязанностях и привилегиях общин»), T. 1, стр. 336–364.

См. в сборнике, носящем название Digest of the laws of Pennsylvania, слова: Assessors, Collectors, Constables, Overseers of the poor, Supervisors of highways; а также в сборнике Acts of a general nature of the state of Ohio, закон, относящийся к общинам, стр. 412. Наконец специальные постановления, относящиеся к различным общинным должностям, как например, Township’s Clerks, Trustees, Overseers of the poor, Fence-Viewers, Appraisers of property, Township’s Treasurer, Constables, Supervisors of highways.

107

См. Revised statutes of the state of New-York часть 1, гл. XI, т. 1, стр. 340, Id. гл. XII Id. р. 366. Id. Acts of the state of Ohio. Закон 25 февраля 1824, относящийся до county commissioners, стр. 263.

См. Digest of the laws of Pennsylvania слова: County-Rates and levies, стр. 170.

В штате Нью-Йорк каждая община выбирает депутата, и он одновременно участвует в администрации и округа, и общины.

108

Есть даже такие южные штаты, где на членов county courts возложены все обязанности администрации. См. the Statutes of the state of Tennessee статьи: Judiciary, Taxes…

109

Пример: Управление по делам народного образования сосредоточено в руках правительства. Законодательное собрание назначает членов университетского совета, называемых регентами. Губернатор и вице-губернатор штата обязательно в него входят (Revised Statutes, т. 1, стр. 456). Университетские регенты ежегодно посещают колледжи и академии и представляют ежегодный доклад законодательному собранию. Их надзор не только кажущийся, вследствие особенных причин, заключающихся в следующем: колледжи, чтобы стать организованными учреждениями (корпорациями), которые могли бы покупать, продавать и владеть собственностью, должны иметь особую грамоту, но она выдается законодательным собранием по заключению регентов. Ежегодно государство распределяет между колледжами и академиями проценты со специального фонда, учрежденного для поощрения учебных заведений; деньги эти распределяются регентами. См. гл. 15, Народное образование, Revised Statutes, т. 1, стр. 455.

Ежегодно комиссары, наблюдающие за общественными училищами, должны представлять доклады о положении дела. Ibid., стр, 488.

Такой же доклад представляется ежегодно о числе и положении бедных. Ibid., стр. 631.

110

Если кто-нибудь признает себя потерпевшим от каких-либо действий, исходящих от школьных комиссаров (это общинные чиновники), то он может принести на них жалобу заведующему начальных школ, решение которого признается окончательным, Revised Statutes, т. 1, стр. 487.

В законах Нью-Йорка изредка встречаются постановления, сходные с теми, которые приведены мной в виде примеров. Но вообще эти попытки централизации слабы и дают мало результатов. Давая высшим государственным чиновникам право надзора и распоряжения над действиями низших агентов, им не позволяют награждать или наказывать. На одного и того же человека почти никогда не возлагается обязанность и давать приказания, и преследовать за непослушание, поэтому он имеет право приказывать, но не имеет средств заставить себе повиноваться.

В 1830 году школьный суперинтендант в своем ежегодном докладе законодательному собранию жаловался на то, что многие школьные комиссары, несмотря на его требования, не доставили ему отчетов, которые они обязаны доставлять. «Если такая неисправность, – добавляет он, – будет повторяться, то я вынужден буду преследовать их по закону перед подлежащим судом».

111

Пример. Чиновник прокурорского надзора в каждом графстве (district-attorney) должен производить взыскание всех штрафов выше 50 долларов, если только это право не предоставлено прямо законом другому чиновнику. Revised Statutes, часть 1, гл X, 1; V, 1, стр. 383.

112

Существует много примеров административной централизации в Массачусетсе. Так, общинные училищные комитеты обязаны ежегодно делать доклад секретарю штата. Laws of Massachusetts т. 1, стр. 367.

113

См. в конце книги текст конституции штата Нью-Йорк.

114

В Массачусетсе сенат не имеет никакой административной функции.

115

Как в штате Нью-Йорк. См. конституцию в конце книги.

116

На практике губернатор не всегда исполняет предприятия, задуманные законодательным корпусом; часто бывает, что последний, вотируя известное постановление, назначает и особых агентов для наблюдения за его исполнением.

117

Во многих штатах мировые судьи назначаются не губернатором.

118

Власть, представляемая государством, даже тогда, когда она сама не войдет в административные распоряжения, не должна, по-моему, отказываться от права проверки действий местной администрации. Например, я предполагаю, что правительственный агент, находящийся в определенном месте каждого штата, мог бы сообщать судебной власти о всех преступлениях и проступках, совершенных в общинах и округе. Не стал бы от этого порядок соблюдаться однообразнее, а между тем местная независимость не пострадала бы? Однако ничего подобного не существует в Америке. Выше судов округа нет ничего, а они получают лишь, так сказать, случайно сведения о тех административных проступках, которые должны преследовать.

119

Мне кажется, что Китай может представить самый совершенный образ того общественного благосостояния, которое очень централизованная администрация может дать подчиняющимся ей народам. Путешественники рассказывают, что у китайцев существует спокойствие без счастья, промышленная ловкость без прогресса, прочность без силы и материальный порядок без общественной нравственности. Общественная жизнь идет у них всегда довольно хорошо и никогда – очень хорошо. Я думаю, что если Китай будет открыт для европейцев, то они найдут в нем превосходнейший образец административной централизации, какой только существует в мире.

120

Один талантливый писатель, который при сравнении финансов Соединенных Штатов и Франции доказал, что ум не всегда может заменить собой знание фактов, справедливо упрекает американцев за тот запутанный порядок, который наблюдается в их общинных сметах, и, представив образец бюджета французского департамента, добавляет: «Благодаря централизации, этому достойному удивления созданию великого человека, муниципальные бюджеты как больших городов, так и самых скромных общин, с одного конца королевства до другого, представляют не меньший порядок и методичность». Конечно, я восхищаюсь таким результатом, но вижу, что большинство французских общин, счетоводство которых так совершенно, погружены в глубокое невежество относительно их действительных интересов, и находятся во власти такой непобедимой апатии, что общество в них скорее прозябает, чем живет; с другой стороны, я вижу в этих самых американских общинах, сметы которых составлены не по методическим и не по однообразным планам, население просвещенное, деятельное, предприимчивое. Я наблюдаю, что общество в них постоянно работает. Это зрелище меня удивляет, потому что, на мой взгляд, главная цель хорошего правительства состоит в том, чтобы устроить благосостояние народа, а не установить известный порядок в его бедственном положении. Поэтому я спрашиваю себя, нельзя ли приписать одной и той же причине и благоденствие американских общин, и внешний беспорядок в их финансовом управлении, а также бедственное состояние французской общины и совершенство ее сметы. Во всяком случае, я не доверяю добру, которое соединено с таким количеством зол, и легко мирюсь со злом, которое искупается таким количеством добра.

121

Суд пэров в Англии образует и последнюю апелляционную инстанцию в некоторых гражданских делах. См. Блэкстон, кн. III, гл. IV.

122

Это не значит, что офицера можно было лишить его чина, но его можно лишить командования.

123

Глава I, отдел II, § 8.

124

См. конституции Иллинойса, Мэна, Коннектикута и Джорджии.

125

См. в конце книги текст союзной конституции.

126

См. статьи первой конфедерации, образовавшейся в 1778 году. Эта союзная конституция только в 1781 году была принята всеми штатами. См. также анализ этой конституции, сделанный Федералистом с 15 по 22 включительно и г. Стори в его толкованиях на конституцию Соединенных Штатов, стр. 85–115.

127

Конгресс сделал это заявление 21 февраля 1787 г.

128

Оно состояло только из 55 человек. В состав его входили Вашингтон, Мэдиссон, Гамильтон и оба Мориса.

129

Он был принят не членами законодательных собраний. Народом для этой цели были избраны особые депутаты; в каждом из таких собраний новая конституция была предметом обстоятельного обсуждения.

130

См. поправку к федеральной конституции. Federalist, №32; Story, стр. 711; Kent’s commentaries, т. I, стр. 364.

Следует заметить, что даже во всех случаях, когда конституцией не предоставлено конгрессу исключительного права устанавливать порядок для определенных дел, это могут делать штаты до тех пор, пока конгресс не найдет нужным этим заняться. Например, конгресс имеет право издать общий закон о банкротстве, но он его не издает, и тогда каждый штат может установить его по-своему. Впрочем, этот пункт был установлен только после обсуждения в судах, так что он касается лишь судопроизводства.

131

Действие этого суда не непосредственное, как мы это увидим ниже.

132

В 45-м номере Федералиста это разделение верховной власти между Союзом и отдельными штатами толкуется таким образом: «Атрибуты власти, переданные конституцией союзному правительству, точно определены и их немного, остающиеся же за отдельными штатами, напротив, неопределенны и многочисленны. Первые выражаются преимущественно во внешних действиях, каковы, например, война и мир, переговоры, торговые отношения. Власть же, удержанная за собой отдельными штатами, распространяется на все предметы, которые, совершаясь в кругу обыкновенных дел, касаются жизни, свободы и благосостояния штата».

Мне еще часто придется цитировать в этом сочинении Federalist. Когда законопроект, ставший потом конституцией Соединенных Штатов, находился еще перед народом, на одобрение которого он был предложен, то три человека, бывшие уже тогда известными и сделавшиеся еще более знаменитыми впоследствии – Джон Джей, Гамильтон и Мэдиссон, – соединились вместе с целью выяснить в глазах народа достоинство проекта, переданного на его рассмотрение. Они издали в виде журнала ряд статей, совокупность которых составляет целый трактат.

Они дали своему журналу название Федералист, которое и осталось за ним.

Федералист – прекрасный журнал, который, хотя и касается специально Америки, но должен бы быть хорошо знаком государственным деятелям всех стран.

133

См. конституцию отд. VIII, Федералист №41 и 42. Kent’s commentaries, т. I, стр. 207 и след.; Story, стр. 329, 514.

134

Существуют еще многие права, как например, право издания общего закона о банкротствах, право выдачи патентов на изобретения. Понятно, почему в этих делах необходимо было вмешательство всего Союза.

135

Даже и в этом случае вмешательство его не прямое. Союз действует через посредство своих судов, как мы увидим далее.

136

Союзная конституция. Отд. X, ст. 1.

137

Конституция отд. VIII, IX, X, Federalist, № 30–36 включительно. Id. 41, 42, 43, 44. Kent’s commentaries, т. I, стр. 207 и 381. Story, id, стр. 329, 514.

138

Каждые десять лет конгресс вновь определяет количество депутатов, посылаемых от каждого штата в палату представителей. Общее число их было в 1789 году – 69, в 1833 году – 240 (American almanac, 1834, стр. 194).

В конституции было сказано, что число представителей не должно превышать одного на 30000 жителей; но наименьшее их число не было определено. Конгресс не счел нужным увеличивать число представителей в той же пропорции, как возрастало население. Первым законом, относившимся к этому предмету 14 апреля 1792 года (см. Laws of the United States, by Story, т. I, стр. 235) было решено, что на каждые 33000 жителей будет по одному представителю. Последним законом, изданным в 1832 году, установлено число 1 представителя на 48000 жителей. В составе представляемого населения считаются все свободные люди и три пятых невольничьего населения.

139

Federalist, №52–66 включительно; Story, стр. 199–314. Конституция, отд. II и III.

140

Federalist, №67–77 включительно; Конституция, ст. II. Story, стр. 315 и 515–780; Kent’s commentaries, стр. 255.

141

Конституция оставила под сомнением вопрос о том, должен ли президент спрашивать согласия сената в случае удаления от должности союзного чиновника, как и в случае его назначения. В №77 Федералиста вопрос этот разрешается утвердительно, но в 1789 году конгресс постановил, что поскольку президент лицо ответственное, то невозможно заставить его действовать через агентов, не имеющих его доверия. См. Kent’s commentaries, т. I, стр. 289.

142

Суммы, уплачиваемые государством этим различным чиновникам ежегодно, достигают 200000000 франков.

143

Ежегодно в Соединенных Штатах издается календарь, называемый National Calendar; в нем содержатся фамилии всех должностных лиц Союза. Указанное здесь число я взял из National Calendar за 1833 год.

Из предыдущего следует, что французский король располагает в одиннадцать раз большим числом мест, чем президент Соединенных Штатов, хотя население Франции только в полтора раза больше населения Союза.

144

Столько же, сколько он посылал членов в конгресс. Число избирателей на выборах 1838 года было 288. (The national calendar.)

145

Выборщики от одного штата собираются вместе, но они передают в центральное государственное управление список отдельных голосов, а не результат голосования большинства.

146

В этом случае вопрос решается большинством штатов, а не большинством членов, так что при обсуждении этого вопроса Нью-Йорк имеет значение не больше, чем Род-Айленд. Таким образом, сначала спрашивается мнение граждан Союза, как если бы они составляли один народ, а если они не могут согласиться, тогда снова восстанавливается разделение на штаты и каждому из них дается отдельный и независимый голос.

Это еще одна из странностей, представляемых союзной конституцией и объясняемых только столкновением противоположных интересов.

147

Однако Джефферсон в 1801 году был избран только после тридцатишестикратной подачи голосов.

148

См. главу VI: О судебной власти в Соединенных Штатах. В этой главе указаны общие принципы американцев в судебном деле. См. также Союзную конституцию, ст. 3.

См. сочинение под заглавием: The Federalist №78–83 включительно. Constitutional law, being a view of the practice and juridiction of the courts of the United States by Thomas Sergeant.

См. Story, стр. 134–162, 489–511, 581, 668. См. органический закон 24 сентября 1789 года в сборнике: Laws of the United States, сост. Story, т. I, стр. 53.

149

Больше всего нуждаются в судах законы союзов, а между тем в союзах меньше всего их и учреждено. Причина в том, что большая часть союзов была образована независимыми государствами, не имевшими действительного намерения повиноваться центральному правительству и которые хотя и давали ему право распоряжаться, но старательно сохранят за собой возможность его не слушаться.

150

Союз был разделен на округа; в каждом из этих округов был назначен постоянный союзный судья. Суд, в котором он председательствовал, стал называться окружным судом (district-court).

Кроме того, каждый из судей, входящих в состав Верховного суда, должен был ежегодно объезжать часть территории республики, чтобы решать на месте более важные процессы. Суд, в котором он председательствовал, назван был объездным (circuit-court).

Наконец наиболее важные дела должны были или прямо, или по апелляции передаваться в Верховный суд, в присутствии которого все объездные судьи собираются один раз в год, образуя общее торжественное заседание.

Система присяжных введена была в союзные суды таким же образом, как и в суды штатов и для подобных же случаев.

Не существует, как видно, никакой аналогии между Верховным судом Соединенных Штатов и нашим кассационным судом. Верховный суд может действовать в качестве первой инстанции, тогда как кассационный суд может быть только второй или третьей. Правда, Верховный суд, подобно кассационному суду, представляет собой единичное судебное учреждение, в обязанности которого возложено установление однообразного судопроизводства; но Верховный суд рассуждает как о факте, так и о праве, и сам вносит решение, не передавая дела в другой суд, чего не может делать суд кассационный.

См. органический закон 24 сентября 1789г., Laws of the United States, сост. Story, т. I, стр. 53.

151

Впрочем, чтобы сделать эти споры о подсудности менее частыми, решено было, чтобы в значительном числе союзных процессов суды отдельных штатов могли решать о подсудности наравне с союзными судами; но в таких случаях обвиненной стороне было предоставлено постоянное право апелляции в Верховный суд Соединенных Штатов. Верховный суд Виргинии отрицал, но напрасно, право Верховного гуда Соединенных Штатов решать дела по апелляции на его постановления.

См. Kent’s commentaries, т. I, стр. 300, 370 и след.

См. Story’s comm., стр. 646, и органический закон 1789г.; Laws оf the United States, т. I, стр. 53.

152

Конституция говорит также, что ведению союзных судов подлежат все тяжбы, могущие возникнуть между штатом и гражданами другого штата. Скоро возник вопрос о том, есть ли в конституции все случаи тяжбы между штатом и гражданами другого штата, независимо от того, кто из них будет истцом. Верховный суд разрешил вопрос утвердительно, но решение это возбудило беспокойство в отдельных штатах, которые боялись, что вопреки их желанию будут по всякому поводу требовать к ответу перед союзными судами. Поэтому в конституцию была введена поправка, в силу которой судебная власть Союза не могла простираться на процессы, где иск предъявлялся к одному из штатов гражданами другого. См. Story’s commentaries, стр. 624.

153

Пример: все случаи пиратства.

154

Правда, в это положение были введены ограничения допущением отдельных штатов в сенат, в качестве независимых государств, и предоставлением им отдельной подачи голоса в палате представителей в случае выбора президента; но все это – исключения. Преобладающим является противоположный принцип.

155

Совершенно ясно, говорит г. Стори, стр. 503, что всякий закон, расширяющий, суживающий или изменяющий каким-нибудь образом намерение сторон, выражающееся в условиях контракта, изменяет impairs этот контракт. Тот же автор в том месте определяет, что именно союзная юстиция подразумевает под контрактом. Определение это очень широко. Концессия, выданная штатом частному лицу и принятая последним, есть контракт и не может быть отнята в силу действия нового закона. Грамота, данная штатом какой-нибудь компании, есть контракт и составляет такой же закон для штата, как и для концессионера. Стало быть, та статья конституции, о которой мы говорим, охраняет существование значительной части приобретенных прав, но не всех их. Я могу совершенно законно владеть имуществом, хотя оно перешло в мои руки и не по контракту. Право владения им есть для меня приобретенное право, но оно не охраняется союзной конституцией.

156

Вот замечательный пример, приводимый г. Стори, стр. 508. Дармутское училище в Нью-Гемпшире было основано в силу грамоты, данной некоторым частным лицам ранее американской революции. Заведующие им лица, в силу этой грамоты, образовали организованное общество, или, по американскому выражению, корпорацию. Законодательное собрание Нью-Гемпшира нашло нужным изменить редакцию первоначальной грамоты и перенесло на новое управление все права, привилегии и льготы, вытекавшие из нее. Прежнее управление воспротивилось этому и апеллировало в союзный суд, который решил дело в его пользу на том основании, что первоначальная грамота представляла собой настоящий контракт между штатом и концессионерами и что новый закон не мог изменять условий этой грамоты, не нарушая тем прав, приобретенных в силу контракта, а следовательно, и 1-й статьи X отдела конституции Соединенных Штатов.

157

См. главу Судебная власть в Соединенных Штатах.

158

В это время знаменитый Александр Гамильтон, один из наиболее влиятельных составителей конституции, не побоялся высказать в №71 Федералиста следующее:

«Я знаю, что есть люди, которым исполнительная власть не могла бы ничем более понравиться, как рабским подчинением желаниям народа или законодательного собрания; но мне кажется, что они имеют весьма грубое понятие как о цели всякого правительства, так и о действительных способах достижения общественного благосостояния.

Что мнения народа, когда они продуманы и созрели, служат руководством для тех, кому народ поручает ведение своих дел, это вытекает из установления республиканской конституции; но республиканские принципы вовсе не требуют того, чтобы надо было увлекаться всяким ветром народных страстей или тотчас повиноваться минутным импульсам, которые толпа может получать вследствие лукавых действий людей, льстящих ее предрассудкам во вред ее действительным интересам.

Правда, что народ обычно хочет достичь только общественного блага, но, стремясь к нему, он часто ошибается. Если бы ему стали говорить, что он всегда правильно судит относительно способов, которые должно употребить для получения национального благосостояния, то его здравый смысл заставил бы его отнестись с презрением к подобной лести, так как ему по опыту известно, что ему порой случалось ошибаться. Чему следует удивляться, так это тому, что он чаще не ошибается, будучи преследуем хитростями паразитов и сикофантов, окружен западнями, которые ему постоянно ставятся жадными и лишенными средства людьми, и ежедневно подвергаясь обману через лукавства тех, кто незаслуженно пользуется его доверием или кто старается больше его приобрести, чем заслужит.

Когда истинные интересы народа находятся в противоречии с его желаниями, то долг каждого, кто поставлен им на страже этих интересов, бороться с заблуждением, жертвой которого становится народ, чтобы дать ему время очнуться и хладнокровно взглянуть на положение вещей. И не раз бывало, что народ, спасенный таким образом от гибельных последствий его собственных ошибок, воздвигал благодарственные памятники тем людям, которые имели великодушное мужество рисковать его неудовольствием ради его пользы».

159

Так было у греков при Филиппе, когда этот государь взял на себя исполнение приговора амфиктионов. То же произошло в Нидерландской республике, где всегда высшее распоряжение принадлежало провинции Голландии. То же в наше время происходит в Германском союзе, в котором Австрия и Пруссия являются исполнителями решений союзного совета и от его имени господствуют над всем союзом.

160

Так всегда было в Швейцарском союзе. Швейцария уже несколько веков не существовала бы, если бы не взаимная зависть ее соседей.

161

Я не говорю здесь о союзе мелких республик, но о большой сплоченной республике.

162

См. мексиканскую конституцию 1824 года.

163

Пример: конституцией дано Союзу право продавать за свой счет незанятые земли. Представим, что штат Огайо присваивает себе это право относительно земель, находящихся внутри его границ, под тем предлогом, что конституция имела в виду лишь территорию не подведомственную еще никакому штату, и на этом основании он хочет сам их продавать. Судебный спор действительно был бы между приобретателями, получившими документы от Союза и получившими их от штата, а не между Союзом и штатом Огайо. Но если бы суд Соединенных Штатов потребовал ввода во владение союзного приобретателя, а суды Огайо охраняли бы владение имуществом его противника, то во что превратилась бы тогда легальная фикция?

164

Kent’s commentaries, т. 1, стр. 244. Надо заметить, что я выбрал вышеприведенный пример из периода после установления настоящей конституции. Если бы я захотел обратиться к эпохе первого Союза, то мог бы указать на факты еще более убедительные. В то время в народе царит настоящий энтузиазм; представителем революции был человек в высшей степени популярный, а между тем в эту эпоху конгресс, собственно, не имел ничего в своем распоряжении. У него не хватало ни людей, ни денег. Самые лучшие выработанные им планы не удавались при выполнении их, и Союз, постоянно стоявший на краю гибели, был спасен слабостью своих врагов, а не собственной силой.

165

Они пишут в журналах лишь в тех редких случаях, когда хотят обратиться к народу и говорить от своего имени, когда, например, на их счет распространена какая-нибудь клевета и они желают восстановить справедливость.

166

Я пока еще не знаю, способно ли подобное обдуманное и спокойное убеждение возвести человека когда-нибудь на такую высоту горячности и самоотвержения, как это делают догматические верования.