Дарья Тарасова
Вино Капули

Глава 1. Завещание

И повезло же мне застрять тут с этими недоумками. Если бы не такое радостное событие, как смерть отца, ещё бы десять лет их не видел. Мы давно уже больше незнакомцы, нежели братья.

Я вздохнул поглубже и откинул голову назад, упершись в стенку. Старая краска потрескалась и пошла пузырями, делая одинокую автобусную остановку похожей на упавшую на пол мятную конфету.

Я снова вздохнул. Сидевший рядом Сепо нервно отбивал ботинком чечётку. Среди нас троих он всегда был самым нетерпимым. Хотя и меня это томительное ожидание посреди бескрайнего ничего начинало допекать. Солнце уже почти в зените – скоро жарить начнёт нехило. Значит, сколько мы здесь уже…

– Тридцать минут! Чёртов автобус опаздывает уже на долбанные тридцать минут! – Сепо выругался и стукнул кулаком по деревянной лавочке, на которой мы сидели, словно это она была виновата в опоздании автобуса. Та под его кулаком жалобно всхлипнула.

– Следи давай за языком, – сказал я.

– Ой, заткнись. – Сепо сверкнул на меня зелёными глазищами и пустил пятерню в свои чёрные волосы. Он всегда так делал, когда нервничал, а нервничал он постоянно. Будто пороховая бочка, готовая рвануть в любой момент. С возрастом его характер становился всё невыносимее и невыносимее.

– Это же чудная возможность насладиться красотой родного края. Просто посмотрите – он приветствует нас! – Нино стоял посреди дороги и, закрыв глаза и раскинув свои длинные худые руки, купался в лучах палящего солнца. Широким жестом он зачерпнул тёплый воздух и умылся им, жадно втягивая ноздрями. Его заметно отросшие кудри были собраны в узел на затылке. Раньше отец ни за что бы не позволил ему так их отпустить.

Сепо подскочил и резко подошёл к нему. Я тут же выпрямился и напрягся – ему только дай повод выпустить своё раздражение. И хотя Сепо едва доставал младшему брату до плеч, сложен он был намного крепче долговязого тощего Нино. Чёрная прилегающая футболка обрисовывала мощные мышцы – видно было, он много занимался в последние несколько лет. Его и до этого было тяжело сдерживать, даже мне, а теперь и вовсе лучше не выводить на конфликт… Пусть я старше и выше. Хотя Нино перерос уже и меня…

– Что за чушь ты несёшь? Это захолустье ничем не отличается от любого другого. Может, только тем, что тут не ходят чёртовы автобусы!

– Как же это не отличается… Ты только посмотри на эту долину, а на эти горы! – Нино махал в разные стороны с блаженной улыбкой.

– Горы как горы, самые обычные, – буркнул Сепо.

– Может, и обычные, а смотрят на нас по-особому. По-родному! Будто обнимают своим величием! – Да, Нино это Нино. С детства смотрел на мир по-своему.

– Тебе что ли совсем солнце бошку напекло?! – Сепо злостно усмехнулся в густую, коротко подстриженную бороду. – Горы на него смотрят! Ещё скажи, по дому соскучился. Да не помри подонок, он бы тебя за эти патлы отмутузил так… – Хоть в этом мы с Сепо сошлись.

– Не надо так об отце… Его дух в этих полях!

– То-то я чувствую, несёт чем-то.

– Не умеешь ты видеть красоту…

– Ой, заканчивай эту свою нудотень. Думаешь, раз холсты марать можешь, самый умный теперь?

– Это же искусство, а ты марать…

– Как хочу, так и называю!

Я очнулся от своих мыслей ровно в тот момент, когда словесная перепалка была готова перевалиться в отнюдь не вербальную потасовку, и ринулся разнимать младших братьев.

– Эй, заткнитесь оба! Хватит нам здесь торчать. Автобус, судя по всему, не приедет. Пешком пойдём. Берите шмотьё и выдвигаемся.

Похоже, мысль о том, что им предстоит пять километров топать по серпантину под дозревшим солнцем остудила (как ни парадоксально) их головы. Они разошлись, не глядя друг на друга. Такие склоки в нашем семействе были не редкостью. Наверное, поэтому при первой же возможности мы свалили из дома и укатили в разные стороны, да так больше и не виделись, пока смерть отца не свела нас на этой автобусной остановке.

Шёл второй час, как мы шли. Молча.

Дороги тут назывались дорогами лишь из приличия. Пот неприятно стекал по спине прямо в джинсы. Только начало марта, а уже такая жара. Страшно вспоминать, какое тут лето. Слишком я привык к городскому климату. Хотя тогда всё казалось по-другому…

Моя рука, тащившая увесистый блестящий чемодан – будто он вспотел так же, как и я, – уже занемела. Я облизнул пересохшие губы – язык кольнула пробившаяся щетина. Последние несколько лет я брился нагладко – корпоративная политика, – но в эти дни было как-то не до этого.

Шкрябающий рядом ботинками Сепо зажигал десятую по счёту сигарету. Удивительно, как можно столько дымить и притом не задыхаться на пляшущих вверх и вниз волнах горной дороги. Сепо лишь недовольно хрипел и сплёвывал. Очередная потасовка по поводу курения случилась два километра назад и чуть не привела к тому, что большая кожаная сумка, которую Сепо сейчас раздражённо перекидывал с плеча на плечо, чуть не улетела в обрыв. С тех пор было негласно решено идти молча. И не обращать внимания на вредную привычку брата, отвращение к которой отец весьма нефигурально вбивал нам с детства.

Один лишь Нино, казалось, наслаждался всем происходящим. Небольшой походный рюкзак за спиной подпрыгивал в такт его лёгкой походке. Рюкзак заметно поистрепался, в паре мест сверкали аляпистые заплатки и нашивки, рассказывающие какую-то свою историю. У Нино всегда так. Даже не представляю, где он всё это время был…

– Глядите, вон же начинается виноградник! – неожиданно воскликнул Нино.

– Тоже мне удивил. Тут всё сплошь в виноградниках – плюнуть некуда, – демонстративно плюнув на догорающий окурок, сказал Сепо. Бычок он не глядя швырнул в ближайший кустарник.

– Да нет же. Это ж наш… э-э, отцовский виноградник.

В ответ Сепо зашипел что-то нечленораздельное, но от этого не более приличное для цитирования. Каждый из нас погрузился в свои воспоминания. Меня обуяло непонятное волнение. Сколько лет я здесь не был… Старался даже не вспоминать. Не думал, что вообще сюда вернусь. И вот…

Мы, не сговариваясь, остановились у большого деревянного знака. Размашистые чёрные буквы были выжжены на потемневшем от времени дереве:

«Виноградник Капули. Колыбель автохтонного одноимённого сорта.

Вино сорта Капули отмечено высшей наградой международной селекционной премии».

Ниже была каллиграфически выведенная надпись:

«Верность – семье, душа – земле».

Сепо громко выругался.

***

Наше появление в большом и угрюмом доме из жёлтого камня было встречено непривычно тихо. С тёмно-красной черепичной крыши уныло свисал плющ. В горшках на парадной террасе умирали от жажды цветы. Окна совсем запылились. Раньше отец никогда не позволял так запускать дом.

Даже старая Лале лишь лениво высунула нос с заднего двора и ткнулась мордой в руку Нино в знак приветствия. Её глаза укрывала пелена времени. Вот уж не думал, что она всё ещё жива. Раньше эту собаку было не заткнуть. Помню, как Сепо однажды утащил её в какой-то овраг, да и бросил там. Его достало, как она воет по ночам, – Лале всюду хвостом таскалась за Нино и ночевала с ними в комнате. Мне тогда было почти 17, и отец наконец разрешил переселиться от братьев в отдельную комнату – хотя в доме свободных спален хоть отбавляй, – так что меня псина не особо беспокоила. Жизнь Сепо, надо сказать, это не облегчило – Нино из-за пропажи выл похлеще Лале. Я не знал, как его успокоить, отец никогда участвовал в наших разборках, кроме как с ремнём и без разборок, так что делать нечего – брат сходил да притащил обратно. Та так и спала под тем же кустом, под которым он её оставил.

Я неуверенно дёрнул ручки парадной двери, увитой трещинками выцветшей краски. Ну, разумеется, наглухо закрыта. Так было всегда. С самого своего рождения я ни разу не видел, чтобы её открывали – зачем, если вся жизнь была сосредоточена на виноградниках. Внешнего мира тогда словно и не существовало. Выход в него был заколочен старой прогнившей дверью.

Мы обошли дом и, пройдя через заросший высокой травой и сорняками сад, поднялись на невысокую террасу. С неё был виден виноградник, раскинувшийся по долине до самых холмов. Не в настроении любоваться местными пейзажами, я в двух шагах пересёк террасу и взялся за литые медные ручки. Дёрнул. Красная двустворчатая дверь нехотя отворилась, будто и не помня меня, а может всё ещё в обиде за то, как сильно я хлопнул ей, уезжая отсюда. Поколебавшись, я первым зашёл в дом. Внутри всё казалось как прежде, совершенно застывшее во времени. Только воздух был серым и холодным. Меня проняла дрожь и необъяснимое волнение – стоит пошевелиться или коснуться чего – всё тут же рассыпится. Рассыпится и уже некогда не останется как раньше. В глубине души я знал, что именно так и будет. И пусть этот холод, но может удержать его ещё хоть на мгновение, ведь…

Дверь за спиной громко и болезненно хлопнула, Сепо с размаху кинул свою сумку в ближайшее кресло и заорал на весь дом:

– Э-э-эй! Есть тут кто?

Мгновение с треском разбилось.

Следом в холл-гостиную прошёл Нино:

– Давай за мной, Лалечка, не бойся, заходи.

– Никакой псины в доме! – крикнул Сепо с другого конца гостиной.

– Никаких сигарет в доме! – обиженно крикнул в ответ Нино, словно это его самого не пускали в дом. Сепо в это время искал в карманах зажигалку, пожёвывая в зубах очередную сигарету.

– Никаких перепалок в доме, – для равновесия решил вставить своё ничего не значащее слово я.

– Отвали.

– Отвали.

Одновременно от обоих получил я. Ничего другого я и не ждал.

Пол в коридоре в глубине дома закряхтел, и вскоре в гостиной показалась до теплоты знакомая фигура в твидовой жилетке и кепке-кополле.

– Ох-хо-хо! Я ж было подумал, ребятня снова поглазеть вломилась. А это сынки беглые воротились. Ты ж погляди! Хе-хей! Неужто Нино-бато[1] так вымахал! Сепо-бато, ай да отчитал бы вас отец за пакость эту, а ну плюй! Теур-бато, дай поцелую. Ну совсем как отец, ой да Теур-бато! – Морщинки на смуглом лице старого управляющего сверкали теплом и радостью.

– Ну какие мы вам бато, Сервано! Этими условностями уже никто не пользуется, – смущённо пробормотал я, обнимая Сервано. Я знал его с рождения. Он был такой же неотъемлемой частью виноградника, как и, скажем, этот дом.

– А как же, как же… Сами ж понимаете, когда Мавран-бато… Понимаете… – На мгновение мне показалось, что морщины вокруг тёмных мягких глаз увлажнились. Сервано достал из кармана жилетки платок и громко высморкался. – Но какое же благо, что вы все воротились! Дайте хоть оглядеть вас!

– Ай, Палу-дзирва[2], дай поглядеть на твою седину! И как же годы тебя ещё не согнули? – без злости передразнивая старого управляющего, подлетел Сепо с демонстративно раскинутыми руками. Даже в его каменном сердце Сервано занимал пусть небольшой, но светлый уголок. Хоть он и упрямо передразнивал изжившие себя привычки старого управляющего.

– Да как же, как же, сами знаете, годы мои богаты, никак шестьдесят шесть стукнуло, да всё дальше отстукивает. А вы-то, Сепо-бато, не переменились! Разве что смотрю, в высь вам так и не дало, так в тело пришло! – Сервано постучал по облаченному в броню пресса животу Сепо. Тот живо сник. Я ухмыльнулся, но сдержал смешок. Сервано уже тормошил по голове склонившегося к нему, как конь, Нино.

[1] Батó – устаревшее уважительное обращение к высшему по статусу, аналог «господин/хозяин»

[2] Дзи́рва – устаревшее обращение к равному по статусу, аналог «уважаемый(ая)»

– Э-ге-гей, как вымахали-то, Нино-бато, что яблонька! Уж не то, что братец ваш. Да исхудали-то, обеднели! Не дело, не дело! Мы-то с Мавеби-сули[1] никак не знали, когда вас ожидать, так я кликну её сейчас, она живо стол накроет.

Супруги Палу работали на нашу семью с незапамятных времен и жили в небольшом доме на территории винодельни. Детей у них не было. Сервано был правой рукой отца, всегда мягкий, рассудительный, притом верный и добрый. Мне казалось, если отец голова, то он – душа винодельни. Его жена Мавеби работала на кухне и помогала по дому. Сдержанная и угрюмая, в отличие от супруга, и зоркоглазая до всего, что лежит не на месте. Или не лежит вовсе… Но её стряпня – это, можно сказать, единственное, по чему я скучал дома. Ни один столичный ресторан не мог с ней сравниться! В детстве Нино всё недоумевал, как такая холодная женщина может наполнять еду стольким теплом и любовью. Но я-то был старше и уже замечал, как наливаются цветом в тон повязанного платка её круглые щёки, когда вечером Сервано заходит за ней, и они под руку идут вразвалочку домой.

[1] Сули́ – устаревшее обращение к возлюбленному(ой) или супругу, аналог «душа моя»

Сепо, раскинувшись на стуле, неприлично рыгнул, за что тут же получил подзатыльник от убирающей со стола Мавеби. Она никогда с нами не ела, а Сервано отказался, сославшись на какие-то дела, так что обедали мы втроём в молчании чавкающих ртов. На белых стенах столовой, увешанных глиняными расписными тарелками, играли лучи заглядывающего в окна солнца.

Вкус по-весеннему сладковатого мясного рагу ещё не покинул мой рот, и я щедро омыл его терпким красным вином, которое непременно подавалось к столу в этом доме. Последние несколько лет в городе я практически не пил, разве что из уважения вымучивал бокал дорогого, но пустого игристого на корпоративных встречах, но отказываться здесь показалось неправильным. Танины приятно обволокли язык. Довольно неплохое, но точно не «Капули». Его вкус ни с чем не спутаешь. Картина показалась мне незаконченной. Словно не хватало одного единственного пазла…

Сепо залпом опустошил свой бокал и уже вальяжно подливал себе добавку, а Нино к своему, кажется, даже не притронулся. Никто из нас не понимал, чего ожидать и как себя вести и, по-видимому, мечтал поскорее вернуться в свой закрытый мирок подальше друг от друга и от этого места. В ожидании обеда мы негласно сошлись, что, как бы дело не пошло, ночь провести здесь уж точно придётся, а потому закинули свои вещи в спальни – я в свою старую, Нино в их с братом общую, а Сепо в комнату матери. О том, чтобы занять спальню отца, не было и речи.

Я пересчитывал завитушки уже на пятой тарелке, висевшей стене, когда зашёл Сервано и позвал нас с собой на винодельню. До неё пешком от виллы было не больше пяти минут. Мы поплелись за ним – солнце палило уже не так сильно, но откормленная им земля так и полыхала под ногами. Узкая, усыпанная гравием тропинка тянулась вдоль нескончаемых рядов виноградника.

Заходя в здание винодельни, лежащее в небольшой низине как переспелый томат, я заметил непривычные тишину и опустение, которые не так бросались в глаза и уши в доме – там и так никого кроме нас почти не бывало, – но были совсем уж неестественны во всегда кипящей работой семейной мануфактуре. Образ в моей памяти никак не хотел признавать родство с новым обликом этого опустевшего муравейника.

Сервано, сняв кепку и потускнев на несколько оттенков, провёл нас сразу в кабинет отца на втором этаже здания. В небольшой комнате с жёлтыми стенами и единственным окном стоял шкаф с рабочими папками и бумагами, а на стенах висели сертификаты и дипломы. Сервано подошёл к деревянному рабочему столу, на котором уже были разложены бумаги, но так и не сел за него, а остался стоять. Мы выстроились в ряд перед столом, каждый затаив свои дыхание и надежды. В конце концов, что как не крайняя нужда в отцовском завещании могла свести нас всех в этом ненавистном захолустье.

Сервано откашлялся и, склонившись над бумагами, начал:

– Это, как понимаете, сынки, завещание Марвана-бато. Уход его был ударом, но никак не нежданным… Плох он был… – Сервано вытер нос платком из кармана жилетки. – Ой как плох. Но всё ж до последнего помнил о вас, помнил да любил.

Сепо громко хмыкнул, за что получил локтем в бок. Сервано ничего не заметил или сделал вид, что не заметил. Пусть лучше так.

– И в завещании-то своём оставил чёткие распорядки. Ничего Мавран-бато не забывал и всё знал наперёд, как и что правильно устроить надо. Бумаги эти всеми нужными инстанциями согласованы, а мне, стало быть, по части вашей положено во исполнение произвести. – Старик явно заучивал эти слова не один день. Работник он был прилежный, да и о виноделии знал всё, но в остальном – простой сельский житель. Он, наконец положив свою кепку, немного неуверенно вытянул из кипы бумаг листок и, снова откашлявшись, продолжил. – Так, значит, это есть воля Маврана Капули, 63 лет от роду, так… Это вас не касается… Так… Ага! Следующее предназначается мои сыновьям: Теуру, тридцати лет от роду, Сепо, двадцати шести лет от роду, и Нино, двадцати двух лет от роду. А предназначается-то следующее…

Дверь за Сепо громко захлопнулась, разрезая напополам продолжающие литься из его рта нецензурные фразы, о существовании которых я раньше и не догадывался. Мы с Нино так и стояли, разинув рты и не понимая, как себя вести. Сервано казался и взволнован, и воодушевлён. Наша реакция его не удивила. Он терпеливо смотрел на нас, продолжая мять в руках чёртово завещание. Я первым вышел из оцепенения.

– Чего? – Оказалось, это лучшее, на что я был способен.

– Понимаю, это ж как неожиданно. Вы, должно быть, на другое-то рассчитывали. Но сами знаете, Мавран-бато уж шибко человек непростой был, да о вас сильно как думал, шибко переживал. Всё он лучше понимал, как устроить…

– А? – Я сегодня в ударе.

– Так вы ж вопрошайте, что неясно-то, я, понимаете ли, назначен за всем уследить, за исполнением то есть, и утвердить, стало быть. Да, как и отцу вашему, сподручным буду во всём, а то без меня-то небось и не управитесь никак, и тогда не видать-то вам содержания Маврана-бато…

– Так. – Сердце у меня неприятно скрючилось в груди. Всё совсем не так. – То есть, ты хочешь сказать, что там написано… В смысле, если мы хотим получить деньги отца, то мы должны… э-э…

– Как есть! Как есть! Именно, что должны до конца сезона собственноручно, от и до, стало быть, произвести партию нашего винтажного вина «Душа Капули». Непременно, втроём.

Из открытого окна потянуло едким запахом сигаретного дыма, а Нино рядом нервно захихикал, а, может, заплакал…

Глава 2. Сорт

Мы осели в разных углах гостиной, словно наказанные за провинность дети, – Нино сидел на подоконнике, потирая подбородок и угрюмо глядя на виноградник, Сепо раскинулся в кресле, закинув ногу на ногу и раздражённо потряхивая стопой, я опёрся на спинку дивана и рассматривал узор на ковре.

После объявления злополучного наследства я, должно быть, с полчаса просидел под грушей за винодельней, кутаясь в её сладковатую тень. Нино ходил вдоль виноградников, поглаживая листья и закидывая голову в немом вопросе к небу. Сепо выкурил не меньше пачки сигарет, прежде чем получил нагоняй от Сервано, совершенно не характерно потерявшего терпение:

«Вы-то в себя всяку пакость втягивать можете. А лозе такое вредно. Лоза-то всё чувствует. И дым, и злобу».

Сепо ничего не ответил, но сдержанно убрал уже пожёванную сигарету обратно в карман и зарылся пальцами в волосы. Удивление сделало его почти что благоразумным. Нино что-то спрашивал у солнца. Я ничего уже не понимал.

– А чего ещё было ждать от старого подлеца?! – Сепо вскочил с кресла и заходил по комнате. Его низкий сиплый голос срывался от злости. – Что в кой-то веки, хоть на смертной койке, подумает о сыновьях, умерит свою гордыню! Падла это, а не отец!

– Думаю, отец знал, что делает. Он хотел, чтобы мы умели добиваться всего сами… – тихо откликнулся Нино.

– Козёл хотел превратить наши жизни в бесконечное испытание, не давал просто быть беззаботными и счастливыми. И даже после смерти не даёт.

– Но может…

– Я в этом дерьме участвовать не собираюсь. Под дудку и ремень отца я наплясался уже вдоволь. Как будто мне есть дело до этого чёртова вина. Завтра же сваливаю.

– А мне кажется, нам стоит хотя бы попробовать… – В глазах Нино искрилось волнение. Его высокий чистый голос слегка дрожал. – И дело даже не в деньгах… Вдруг… Вдруг отец хотел этим показать нам что-то важное? Вдруг это наша судьба? Я… Я, наверное, останусь.

Они оба вперились глазами в меня.

Ну вот так всегда.

Сепо – с одной стороны, Нино – с другой. А я… Никогда не понимал, где нахожусь я. Не было у меня никогда своего места.

– Кхм… – Я тщетно собирался с мыслями и решил рассуждать вслух. – Слушайте, мы ведь прекрасно понимали, что отец за человек. Каждый из нас. Именно поэтому мы и уехали, да, каждый со своими мыслями, но всё же. Глупо было полагать, что отец изменится, даже спустя столько лет. Но я всё равно не думал, что он даже посмертно заставит нас… ну… бороться за его одобрение.

Слово «любовь» язык сказать не повернулся. Кто другой может в это бы и поверил, но ведь Нино и Сепо знали правду не хуже меня.

– И Сепо прав. Это то ещё дерьмо.

Сепо самодовольно ухмыльнулся.

– Но при этом всём, мы с вами здесь. Сомневаюсь, что из-за ностальгии по дому или желания выказать уважение могиле отца. Полагаю, у каждого из нас есть причина быть здесь, причина острая и первостепенная, и причина эта – его деньги.

Повисшая в комнате тишина зазвенела. Я знал, что попал точно. Знал, потому что говорил правду. Свою уж точно.

– И, хотя мне самому не слишком улыбается потакать прихотям отца, да и виноделием я никогда не интересовался, думаю, стоит всё же попробовать, тут прав Нино. Если выйдет – каждый уедет в свою сторону с полным кошельком, если нет…

– То с горячей задницей. – Закончил Сепо.

– То с новым опытом. – Закончил Нино.

Нино сиял. Сепо сомневался, прикидывая что-то в голове. Он прекрасно понимал, что без его участия наследства нам не видать. Ну вот, добра не жди…

– Я согласен. – Нино радостно вскликнул, но Сепо упреждающе поднял палец. – Но только в том случае, если каждый из вас отдаст мне одну четвертую вашей доли наследства.

– Нет! – ошарашенно уставился на него Нино. Я разочарованно выдохнул. – Ты не можешь такого просить! Это же нечестно!

– И кому ты пожалуешься? Отцу? Ха! Да мне плевать на честность. Без меня вам наследства не получить. Я диктую условия.

– Но ты сам ничего не получишь, если уедешь!

– Да и к чёрту. Заработаю как-нибудь. Зато на ваши рожи смотреть не придётся.

– Нельзя же так…

– Я отдам тебе свою треть. – Неожиданно для всех, включая меня, сказал я. – За себя и за Нино. Так или проваливай. Идёт? – Что я вообще несу? Слова сами вывались изо рта.

Сепо оценивающе посмотрел на меня. Рот Нино был приоткрыт на полуслове.

– Идёт, – наконец выдал брат. Руки мы пожимать не стали и только утвердительно кивнули друг другу.

Кажется, мы в кои-то пришли к соглашению. Если честно, я и сам не понимал, к чему склоняюсь, а потому удивился, когда так легко и естественно пришёл к этому решению и привёл к нему братьев. Отчего-то мысли о том, что мне придётся уволиться с работы, оставить свою прежнюю жизнь и людей, наполнявших её, на полгода, а то и больше, показались совсем незначительными и неотягощающими. Словно я расставался с давно ненужными мешками с песком, сидя на воздушном шаре… Я погнал мысли прочь – у меня ещё будет время их обдумать.

За окном уже стемнело. Неожиданно на меня набросилась вся усталость этого дня и потянула к земле. Поднимаясь по лестнице, растущей здесь же вдоль стены, я кинул последний взгляд на братьев – они по-прежнему молча стояли на своих местах. Надеюсь, к утру они не разнесут виллу. На мгновение мне показалось, что я вижу их прежними. Теми детьми, которыми я их запомнил. Которых знал в силу своей детской чувствительности. Я вдруг понял, что эти два незнакомых мне человека – не они. Я ничего о них не знаю. Кто они, где и чем живут, что в их мыслях и кто в сердцах. Но, что поразило больнее, я понял, что ничего этого, кажется, не знаю и о себе. Раньше я об этом не задумывался.

***

Мне снился отец. Я видел его в отражении зеркала. Смотрел и не понимал, где кончается он и начинаюсь я. Видел братьев. Они расходились в разные стороны, а я не понимал, куда мне следовать. Видел горящие виноградники. Видел и не понимал, бежать к ним или от них.

Я проснулся от того, что начал задыхаться. Распахнул глаза и стал жадно глотать воздух. Все равно не хватало. Я поднялся с узкой кровати – она взвизгнула подо мной – и через коридор вышел на небольшой балкон на втором этаже – с него открывался вид на задний двор и расползающийся во все стороны виноградник. Солнце уже ехидно махало с высоты. Воздух был настолько сухим, что его хотелось запить. Я подумал уже ретироваться обратно в тень дома, когда на балкон вышел Сепо. В одних трусах. И солнечных очках. И то и другое – брендовое. Отставив мизинец, он потягивал эспрессо из комично маленькой в его мощных руках фарфоровой чашки, стоящей на таком же нелепо маленьком блюдце. Горьковатый запах кофе тут же впитался в горячий воздух.

– Э! Ты посмотри, что это за балерина? – хрипло сказал он. Видимо, тоже только встал.

Я посмотрел туда, куда брат небрежно ткнул чашкой. В дальнем конце двора, под абрикосовым деревом, был Нино, которого я до этого не заметил. В шароварах и с голым торсом он выводил руками и ногами какие-то странные фигуры, походил он при этом на пьяного фламинго. Рядом на траве спала Лале.

– Теперь понятно, чего тощий такой. Если один воздух гонять, так никакие мышцы не набрать.

Сепо громко свистнул. Нино, стоя в позе одноногой табуретки, открыл один глаз.

– Не знал, что брачный период у цапель уже начался, – намеренно громко сказал Сепо и ослепил двор белоснежным оскалом. Я же вновь поразился, как иногда сходятся наши мысли.

– У цапель ещё только через месяц, зато у павлинов, смотрю, наступил раньше сезона, – снова прикрыв глаза и приняв позу подбитого самолёта спокойно ответил Нино. Сепо загоготал, показывая своё родство скорее к гусю, нежели павлину.

– Пойду лучше позавтракаю. Никогда не увлекался орнитологией, – сказал я, но Сепо не слушал и уже выкрикивал новые насмешки в сторону брата. Новый, неизведанный день уже поджидал меня у двери, а по лестнице поднимался божественный аромат готовки Мавеби.

***

Мы снова стояли, выстроившись в шеренгу, в кабинете отца. Сервано удовлетворённо глядел на нас, как офицер на рядовых солдат. Его морщинки заполняла улыбка.

– Знал я, знал, что не подведёте. Что волю Маврана-бато уважите. Правильно это, сынки, правильно. А я-то уж за всем услежу, чтоб как надо, да по делу. Только вот самим вам управляться со всем нужно будет, это Мавран-бато чётко предписал. Ох и радостно бы ему было, что по стопам его решили пройти…

Мы слушали его тираду, стиснув зубы. Хорошо, что Сепо так и остался в своих брендовых очках – Сервано не видел его постоянно закатывающихся глаз. Нино нервно вздыхал и вымученно улыбался. Я нервно перекатывался с пятки на мысок.

– Дело-то вам предстоит ой непростое, сынки, нет. Не лёгкий человек был Мавран-бато. Виноделие дело тонкое, его нужно и знать, и чувствовать. Уж больше сорока лет я работаю на винодельне Капули, а всё новому учусь… И всё-то важно упомнить…

Я почти ничего не запомнил. Тупо стоял и кивал, не понимая и половины того, что он нам говорил. Когда его лекция из недоделанного салата обрывочных знаний и мыслей о виноделии кончилась, он, наконец, перешёл к сути дела, из-за которого мы тут и торчали.

– Глядите, сынки. Отцом вашим поручено воспроизвести «Душу Капули». Вино винтажное, капризное. Мавран-бато некогда сам создал эту технологию. До того ж совсем виноделенка семейная была, небольшая, а вино это таким славным получилось, что мигом и награды забрало, и деньги винодельне принесло.

– Что-то я такого не припоминаю… Я думал, «Капули» – это и есть единственные наши сорт и вино. Другого я и не видел, – неуверенно сказал Нино. Я тоже недоумевал.

– Так ведь то уже лет двадцать как не производили, так потому, Нино-бато, – удивлённый нашей невежественностью ответил Сервано. Семейным делом никто из нас никогда не интересовался.

– А почему ж перестали, раз такое оно было премиальное?

– А того, Сепо-бато, знать никак не могу. Всё на то Маврана-бато решение. Так и сказал он мне: «Не будет больше вина этого. Другое делать будем». А я ж человек подчинённый, вопросов лишних не задаю.

– Ладно, неважно. То есть нам надо просто подождать, когда поспеет виноград, проследить, чтобы его собрали и… э-э… сделали из него вино? – В виноделии я ни черта не понимал. Хоть и осознавал, насколько нелепо это для человека, выросшего на винодельне.

– Э-э, нет, Теур-бато. – Я решил смириться с манерой Сервано использовать в речи эти анахронизмы. Исправлять его – всё равно что пересаживать вековой дуб в клумбу. – Тут особая технология нужна. Самим предстоит и за терруаром следить, и заботиться, и собирать. Да не только этим дело наше непростое оканчивается. То ж нужно ещё от сора очистить, квеври подготовить, да про бутылки и этикетки не позабыть, всё верно соблюсти да выстоять…

Я старался ловить каждое слово, но они выскальзывали из моей памяти моментально. Усвоить несвязную тираду Сервано было невозможно. Видимо, будем разбираться по ходу дела.

– Это всё ладно. А что по цифрам? Сколько бутылок нужно сделать? Как будет оцениваться успех этого всего предприятия? Что по финансам? – Сепо.

– В лучшие-то годы, когда Мавран-бато у дел был, в год мы производили никак не меньше десяти тысячи бутылок. – Мы в ужасе распахнули рты. – Ну да на то и сил больше надобно, и времени. А вам, стало быть, хватит и тысячи бутылок.

Сепо присвистнул. Я прикидывал. Целая тысяча… Это как вообще возможно? Это много или мало?

– Финансы-то на это всё определены, как что будете со мной согласовывать. Мне же и поручено определить, как вы выразились, успех сего предприятия.

– А-а, дорогой Палу-дзирва, так может отбросим весь этот цирк? Договоримся по-доброму, по-родному? – Сепо расплылся в фальшивой улыбке и раскинул руки.

– Нет, Сепо-бато, никак мне нельзя. Обещал я отцу вашему, да волю его исполню как положено.

Мы сразу поняли, что с Сервано не договориться. Слишком он был верен отцу и их общему делу. Делать всё придётся по-честному.

– А сроки? – мигом сникнув, спросил Сепо.

– А срок-то вам дан на усмотрение. За сезон управитесь ли, за три иль пять, на то всё воля судьбы.

Мы, переглянувшись, молча утвердили, что на всё про всё у нас один сезон – то бишь, ровно год. Благо, на дворе начало марта. Дольше торчать здесь друг с другом никто не собирается. Да и посвящать свою жизнь виноделию в мои отсутствующие планы никак не входило.

***

Впервые я пожалел, что не удосужился хотя бы немного погрузиться в семейное дело. Вернее, дело отца. Второй час я корпел над пожелтевшей и хрустящей, словно зачерствевший сухарь, технологической картой, которую Сервано нехотя вынул из сейфа отца и преподнёс мне как самый дорогой и хрупкий в мире хрусталь. Конечно, где-то на подкорках я понимал, что вино – это не апельсиновый сок – сорвал, отжал, готово, – но не ожидал, насколько это тонкое и сложное занятие. Малейшая оплошность, и весь урожай потерян. Теперь понятно, как были определены правила в нашем доме…

Сервано был прав – технология у «Души Капули» была особая, не та, что использовалась на винодельне последние несколько десятков лет – даже мне хватило ума это понять. Начиная от особого ухода за лозой и заканчивая специальными сосудами – квеври – в которых вино должно ферментироваться и выдерживаться вместо дубовых бочек, стройные ряды которых заполоняли погреб винодельни. Я даже не знал, что тут такие есть. И никто из ныне поредевшего числа работников, большинство из которых разъехались после смерти отца, пользоваться такими не умел. Кроме Сервано, разумеется. Так что и в этом воля отца исполнялась неуклонно – вся работа на наших плечах. Мои плечи нервно вздрогнули от ощущения опускающегося груза.

Сепо в это время сидел за столом отца и рылся в бумагах – финансовых отчётах, бюджетах, графиках. Время от времени он скептически фыркал или недовольно сопел, а пару раз громко «Ха!»-кнул.

Нино сидел на полу в углу, завязав ноги в узел, и листал тяжёлый как сама жизнь фотоальбом. Иногда он восторженно улыбался и демонстрировал мне страницы – со старой потрескавшейся фотографией молодого отца, который стоит на фоне заброшенной новоприобретённой винодельни, – я ужаснулся, поначалу увидев себя, – с вырезками из газет и фотографиями свежепосаженного виноградника.

Краем глаза я заметил, что вот уже несколько минут он пристально рассматривает одну чёрно-белую фотографию, слегка загоревшую от времени. Я, отбросив уже начавшие меня душить технички и журналы, подошёл ближе и наклонился. С фотографии смотрело несколько улыбающихся лиц – они стояли в ряд перед винодельней, держась за руки и обнимаясь. В центре, определённо, был отец, – ни более крепкое сложение, ни горький трудовой загар, ни густая борода не могли меня обмануть – на фото я видел себя. Вокруг него, по-видимому, были первые работники винодельни – мужчины в белых рубашках и женщины в пятнистых юбках и платках. С боку, немного смущённая, стояла девчушка не больше шестнадцати. По правую рука от отца был Сервано – я не сразу узнал его молодого, в моей голове он всегда был старым – в своей кепке и жилетке. Вокруг его широко улыбающегося рта уже начали собираться складочки времени. А по левую руку…

– Маме здесь двадцать три. А отцу тридцать один. Вы почти ровесники… – подняв на меня голову, тихо сказал Нино. – Кажется, это был первый урожай… А через год они поженятся. А ещё через два родишься ты… – Он снова опустился в фотографию и нежно водил по ней тонкими пальцами.

– Не уверен, что нам это как-то поможет, – рассеянно сказал я и пошёл обратно к своим журналам.

– Чтобы расти ввысь, нужно укрепить корни, – ещё тише, будто самому себе, сказал Нино. Я успел заметить, как он осторожно кладёт фотографию себе в карман.

– Чёрт-те что! – воскликнул Сепо, который, судя по всему, нас не замечал и не слышал. – Он же тупо обворовывал их! Каждый второй квартал! Как отец мог этого не заметить?

– О чём это ты? – спросил я.

– Да за пару лет до смерти отец нанял какого-то руководителя заместо себя, а этот поганец бюджет закарманивал. – Он продолжал листать бумаги, возмущённо цокая. А я удивился, что отец позволил кому-то кроме себя руководить делом… – Даже замазано криво! Да кто ж так пилит… Э, паршивец! Но даже притом, братцы, скажу я вам, есть тут за что погорбатиться, ещё как.

Он самодовольно смотрел на меня, перестукивая пальцами по пачке бумаг. Неожиданно на стол перед ним упала раскрытая карта – это Нино незаметно появился с ней.

– Вот. – Он указывал на какой-то участок карты.

Мы все склонились над столом.

– Чё вот-то? – спросил Сепо, изогнув чёрную бровь.

– Вот этот квадрат. Я не очень понял… Если сравнить с другими… Вот тут… – Нино мямлил что-то нечленораздельное, пытаясь нам объяснить.

– Нино, остановись. Начни сначала, – сказал я.

Брат сделал вдох, набирая воздух и смелость. Он никогда не брал на себя ведущую роль.

– Это карты виноградника. По-видимому, отец делал их каждые 5 лет. Где-то он разрастался, расширялся, где-то наоборот. Отец отмечал сведения о почве, солнце и всякое такое…

– Терруар, – с важным видом вставил я слово, которое только что выучил по журналам. Сепо закатил глаза.

– Э-э, да. Так вот, э-э, я сравнивал эти карты, и вот тут, – он снова указал на точку, с которой начал, – вот тут есть один квадрат – так, если виноградник примерно четыре гектара, я бы сказал, что это одна десятая…

– Сорок соток, – быстро вставил Сепо.

– Да. Он почему-то не использовался, хотя он относится к винограднику и вот на той карте…

Действительно, на южной стороне, с самого края, был пустой квадрат. Он относился к контуру виноградника, однако если остальная его часть была аккуратно разлинована и размечена – где, когда и как был посажен или рос виноград, – то этот квадрат оставался нетронутым последние несколько лет, хотя терруар там был помечен как наиболее выгодный – он располагался на небольшом пригорке и лучше всего поливался солнцем. Важность солнечного света я уже уяснил.

– Ты смотри на этих деревенских! Такой жирный кусок земли без дела стоит, причём стоит-то прям у винодельни! Это ж и логистика проще, и сколько выгоды. – Сепо сверкнул зелёными глазищами и свистнул. – Э! Палу-дзирва, это что же у вас земля хорошая пустует?

Сервано как раз заходил в кабинет. При виде непривычного хаоса он замялся, но, заслышав что-то о винограднике, тут же забыл обо всём и оживился.

– А как же, Сепо-бато, так всему причина есть. Особая причина. За тем-то я и зашёл. Тут показать надо, сынки. Подёмте, тут недалеко будет.

Недалеко по меркам жителя городской прохлады и южанина-винодела весьма разнится – под палящим солнцем в особенности. Я восхищался, как ловко и легко Сервано шагает по ухабистой тропинке вдоль виноградника. Транспорта на винодельне не было – воздух портит – виноград для премиального вина собирается вручную, а для перевозок в период сбора пригоняют мужиков с лошадьми из ближайшей деревни или возят сами на тележках. Всё мы узнали от Сервано, который терпеливо разъяснял это нудящему Сепо.

– Вот, сынки, глядите.

Мы поглядели.

– И? – спустя некоторое время спросил Сепо.

– А как же, не видите, что ли? – Я точно не видел.

– Хм… – Нино подошёл к лозе и пощупал листок. – Она, а-м… Какая-то другая, кажется…

– Так всё, Нино-бато, так, совершенно так.

Я подошёл ближе и посмотрел на листок, который мягко сжимал Нино. А потом на лозу, которая росла на соседнем ряду. Она действительно отличалась. Лоза до этого была самую малость темнее. Ветвистее. Старше?.. А эта… Ну, другая. Теперь я заметил, что отсюда и дальше виноградник отличался, словно стоял особняком, и ряды лозы были реже и шире.

– Это какой-то другой сорт? Но почему раньше его не сажали? – неуверенно спросил Нино.

– Глядите, как есть, сынки. Это и есть колыбель виноградника нашего. Первые лозы Капули были посажены здесь. Впервые здесь были они выращены, собраны и дали вино «Душа Капули». – Я, кажется, начинал понимать. – А потом… Потом не велел Мавран-бато использовать землю эту. Отговаривал я его – и солнце тут, и почва богатая, пригорок растёт вона как – ну благодать. Нет, велел Мавран-бато оставить участок.

– А это тогда что тут растёт? – спросил Сепо.

– А это лоза особая, молодая. Её Мавран-бато в питомнике самолично стал растить, вскоре после вашего отъезда-то… – Сервано снял кепку и промокнул ей лицо. – А ровнёхонько четыре года назад высадить тут велел. Я, знать, диву дал, но уж спорить не стал. За землёй-то, хоть и не растили ничего, уход был прилежный. Как знал Мавран-бато… В самую зрелость лоза в этом сезоне войдёт.

– Значит эта лоза просто моложе? Поэтому отличается? – Нино.

– В том числе, а как же. Лоза же как человек – пока молодая, капризная, непостоянная, а что повзрослее – умудрённая, спокойная. Лозе в нашем винограднике уже скоро ровнёхонько тридцать лет стукнет.

Ого…

– Да и выращена эта лоза по-особому. Из неё лишь «Душу Капули» получить можно, хоть и сорт один, да подход разный…

– Хоть сажать ничего не придётся. И на том спасибо, – Сепо прервал готового пуститься в новые рассуждения о выращивании винограда управляющего.

– Нет, – неожиданно для всех сказал я, – придётся.

Они все смотрели на меня – Сервано с умилением и гордостью, братья с недоверием и недоумением.

– Я, конечно, братец, в вине не мастак, но наслышан, что для него виноград нужен. Виноград вон есть. Чего ещё не хватает-то?

Сепо продолжал скептически буравить меня. На секунду я засомневался, но собрался, увидев короткий подбадривающий кивок Сервано. Пусть умом я не сильно отличаюсь, но что читаю – запоминаю.

– Цветов.

Глава 3. Роза

– Э-э, чё? – Сепо, кто же ещё.

– Rosa di Sulia, – эхом отозвался Нино.

Мы с Сервано одновременно кивнули.

– А нахрена для вина розы-то? Если скажешь, что для красивого букетика на столе, клянусь, я тебя ударю. – Я охотно верил его словам.

Мы шли по направлению к теплицам, которые располагались недалеко от винодельни рядом с помещениями для работников. Дом Сервано был там же. Я перебирал в голове осадок полученных недавно знаний, однако он ещё был слишком свеж и не успел усвоиться. Но старый управляющий уже успел перехватить лекторскую трибуну.

– Цветок, Сепо-бато, это добрый сосед лозы. Пусть вкуса-то вину и не прибавляет, но всё ж пользу приносит – то опылителей привлекает, али вредителей отпугивает. Розы, вот, на болезнь указать могут упреждающе. А ещё глаз радуют…

– Ба-а… – протянул Сепо. – И что, без этого не обойтись?

– Э-э, роза эта особенная. Другой такой нигде не сыщите. Бутончики наливные, бархатистые, словно полный бокал самой «Души Капули». Сорт-то этот с лозой вместе и выведен был, да и посажен в первый же год. Дружат они, любятся. Без него «Душа Капули» и не выйдет.

– Значит это просто бессмысленная традиция, – заключил Сепо.

– Но очень красивая традиция, – добавил Нино. – Роза сама по себе есть символ любви и преданности.

– Как знать, сынки, может, и просто традиция, а может, и непросто… – Сервано лукаво подмигнул нам. Мы как раз приблизились к теплицам, поблёскивающим прозрачными боками на солнце, и зданиям из песочно-красного камня.

– Работников-то после смерти Маврана-бато поубавилось, но всё ж кто-то да остался. Кто – из преданности, кто – потому как податься боле некуда. А тут им и работа, и жильё. Ну уж вы-то, молодцы такие, управитесь и так. Саженцы Rosa di Sulia, – Сервано говорил это с какой-то нежностью, словно о возлюбленной, – по велению Маврана-бато были взращены, ухожены. Их, стало быть, никак не позже этой недели надобно в почву пересадить.

Мы внимали, словно школьники перед экзаменом. Сервано, продолжая рассказывать, расхаживал между помещениями – куда заглядывал, проверяя саженцы и уже взрослые растения – работники тут выращивали ещё и овощи с фруктами – где поправлял горшки или подкручивал краны. Во всём прослеживались отточенные с годами движения, которые он совершал, не сознавая.

– Но и помощников вам дам. Арануш-дзирва за розами-то следила, вам и укажет, как правильно высадить следует. Она-то тут ещё девчушкой подрабатывала малой, ещё с первых годов винодельни. Всё как надо знает, стало быть.

Сервано покричал, но его сипловатый голос затерялся среди пустующих помещений. Похоже, действительно почти никого не осталось. Я почувствовал себя брошенным ребёнком на развалинах покинутого города.

Дверь одной из теплиц распахнулась, и из неё вышла девушка. Нет, не вышла, выплыла – её широкие бёдра, обёрнутые сочно-оранжевой юбкой, качались как лодка на прибрежных волнах. Она была достаточно высока и пышна, чёрная густая коса опускалась до пояса, а в ушах блестели крупные серьги, похожие на монетки. У меня ещё сильнее пересохло во рту и свело стопы. Чем ближе она подходила, тем сильнее мне в нос и мозг вбивался запах мускуса, травы и солнца. Голова слегка закружилась.

– А-а, Фируж-умра[1], все овощи полила?

В загорелых, крепких руках девушки была лейка с длинным узким носиком, как у цапли.

– Это, сынки, Фируж-умра – работает, помогает виноград собирать и за саженцами ухаживать. А это сынки Маврана-бато домой воротились, дело наше продолжать будут.

Девушка – Фируж – стояла, отвернувшись к винограднику высоко поднятой головой, так что мы видели только её профиль. Челюсть слегка выдающаяся, нос длинный, с горбинкой, губы плотно сжаты. При упоминании её имени щёки у неё стали гранатового цвета. Она медленно повернулась к нам и, вскинув голову ещё выше, вперилась в меня чёрными глазищами. Внутри у меня всё сжалось. Словно протяни к ней руку – откусит. Меня это отчего-то приятно взбудоражило. В городе такую бы назвали дикой цыганкой. Я откровенно пялился.

Она молча протянула каждому из нас руку, глядя прямо в глаза, как дикий зверь на соперника. Рукопожатие крепкое, горячее. У меня по спине заплясали капельки пота.

– Фируж-умра, а мать твоя где? Нужно нашим бато розу показать.

– Маме-е-е. – Голос низкий, твёрдый. На вкус как горький апельсин. У меня пробежали мурашки по шее.

Громко хлопнув дверью, из одного из зданий вышла женщина. Я невольно вскинул брови. Если эта девушка была лодкой, то её мать скорее боевым крейсером.

– Арануш-дзирва! Ты посмотри, кто воротился! То же наследнички наши, сами сынки Капули явились дело отцовское продолжать. – Сервано показывал нас словно призовой скот на ярмарке. Нино смущённо улыбался, Сепо комично выкатывал грудь, я не знал, куда деть руки.

Арануш что-то ворковала и наигранно-приторно смеялась. Теперь я вспомнил, что видел её несколько раз в детстве. Она часто ходила рядом с отцом и так же пластмассово улыбалась. Её взгляд надолго задержался на мне – она потрепала меня за щёку своей пухлой рукой с ярко-красными ногтями и подмигнула. От этого у меня внутри всё скисло.

– А какие красавчики-то выросли, ты погляди на них. Эдак как же нам веселее будет, вино слаще. – Она снова захихикала.

А вот Фируж до моего отъезда тут точно не было. Я бы запомнил… Они с матерью так сильно отличались. Наверное, в них можно было бы разглядеть какое-то мимолётное сходство, не будь Арануш так густо накрашена. В офисе это посчитали бы дурным тоном. Её такие же длинные и чёрные – хотя и не такие густые, как у дочери, – волосы были распущены, и она постоянно их перебирала или накручивала на палец. Рядом с Арануш я чувствовал себя неуютно. Рядом с Фируж было жарко.

– Дочка, ты закончила с помидорами? Тогда иди займись гранатовыми деревьями.

Фируж стояла отстранённо, снова отвернувшись от нас. Она лишь коротко глянула на мать и молча ушла. Я невольно провожал взглядом её походку.

– Никто не верит, что это моя дочь – ведь мы выглядим совершенно как сёстры, – заговорщицки подмигивая, сказала нам Арануш, направляясь в сторону дальней теплицы.

– Видать это те же, кто не верит, что Земля круглая, – тихо пробубнил Сепо. Мы прыснули.

Нас провели по здоровенной – почти как футбольное поле – теплице. Вокруг во все стороны расползался селекционный оазис. Ароматы уже пробудившихся после зимы растений сплетались и плясали в весенней духоте. Если бы зелёный цвет был запахом – то пах бы именно так. Арануш то и дело что-то кокетливо нам говорила, оборачиваясь и улыбаясь. Её широкие, сильно раскачивающиеся бёдра постоянно задевали густо посаженные вдоль узкой деревянной дорожки саженцы и ростки. Мы, одурманенные, дошли до конца и на обратной стороне вышли насквозь и перешли в теплицу поменьше. Почти как в морском бое.

– Вот она, розочка наша, – самодовольно сказала Арануш.

Перед нами в одинаковых глиняных горшках стояло несколько десятков саженцев. Их тёмно-изумрудные стебли казались такими тонкими и хрупкими, словно готовы рассыпаться от одного прикосновения.

– Мы с дочкой с самой осени этих тюток лелеем. Благодаря нам такие выросли.

Арануш продолжала щебетать, грубо щипля маленькие листочки. Мне почему-то стало противно от того, что роз касается её вульгарность. Хотелось их как-то защитить, укрыть. А потом я представил, как Фируж, наклоняясь, трепетно поливает и подрезает саженцы, её щёки багровеют в тон будущих бутонов, рот слегка приоткрывается и дыхание мягко опускается на листья… Мне так захотелось понюхать эти розы, но до их цветения было ещё, кажется, несколько месяцев.

***

Земля забилась под ногти. Я чувствовал это даже сквозь перчатками. Утренняя прохлада ещё не успела развеяться беспощадным солнцем, но была безжалостно забита плотным горячим запахом компоста и пота. Стыдно признаться, но основная в том вина была на мне.

Rosa di Sulia. Нужно ли говорить, что кроме как выливать остатки чая в дохлый кактус, что стоял у меня в кабинете и вероятно давно почил, с цветами я дела не имел. А наша роза была ещё и дамой прихотливой до жути. Сепо было поручено выкапывать ямки определённой глубины, с чем он справлялся на удивление резво, а мне засыпать на дно дренаж и смешивать землю с торфом, компостом, золой и секретным ингредиентом, суть которого я поклялся не разглашать даже на смертном одре – по строгому требованию Сервано. Я было начал отшучиваться, но он был так серьёзен, что мне действительно пришлось поклясться. Казалось бы, делов-то, но сажать нужно было в начале каждого ряда лозы, а ещё – вопреки типичной практике – по периметру.

«Роза должна мягко удерживать лозу в своих объятиях. По-другому и быть не может», – был ничуть не содержательный ответ Сервано, которым, однако, нам пришлось удовлетвориться. В конце концов, именно он будет решать, насколько мы справились с исполнением воли отца…

Спустя полчаса я понял, что кончаюсь. К физическим нагрузкам, несмотря на крепкое телосложение, я был непривычен. Разве что приходилось бегать по лестницам, когда в офисе ломался лифт, да пару раз в месяц выбираться в бассейн, но это больше потому, что…

Мы услышали громкий женский смех. Арануш щебетала, как какая-то тропическая птица. Она шла рядом со смущённым Нино, который тащил тележку с горшками. Его волосы были собраны в короткую косичку, а на голове сидела потрёпанная соломенная шляпа. Позади с бесстрастным лицом шла Фируж. В одной руке у неё была тяжёлая лейка, а другой она придерживала стоящий на голове большой глиняный кувшин. Краем глаза я заметил, как Сепо скинул футболку и, развернувшись к идущим в приспущенных джинсах, опёрся на лопату словно Геракл на голову сверженного льва. Я посмотрел было на свой торс, но решил не ввязываться в состязание, в котором непременно проиграю. Вместо этого я, сбросив перчатки, с доброжелательной улыбкой подбежал к Фируж, предлагая помощь, но она лишь презрительно посмотрела на меня. М-да, отличный ход… Мерзавец без футболки скалился пуще прежнего.

– Ах, как приятно видеть мужчин за работой! Давно я таких милых работничков не видала, не то, что мужичьё с деревни. – Арануш семенила между нами, явно намеренно задевая своими необъятными бёдрами и постоянно трогая то за плечи, то за спины. По итогу она примостилась рядом со мной, наблюдая, правильно ли я смешиваю и засыпаю грунт. Я был этому отнюдь не рад. От того, как она на меня смотрела, внутри становилось липко.

Я с завистью посмотрел на Нино, который вместе с Фируж высаживал саженцы роз в сделанные нами ямки. Единственное, что облегчало моё разочарование, было такое же кислое лицо Сепо, который то и дело поглядывал на них.

Минут через пятнадцать, когда мои руки ослабли настолько, что уже еле волочили лопату, а уши завяли и не слышали и половины того, что заливала в них суетившаяся вокруг Арануш, я увидел, как Сепо, удивительно резво закончив ряд, бросил лопату и, делая нарочито беспечный вид, подошёл к сидевшим на коленях Нино и Фируж. Они неторопливо корпели над очередным саженцем. Сепо, потягиваясь и ухмыляясь, ходил вокруг них. Воспользовавшись тем, что Арануш отошла проверить, как приживается лоза, я тоже подошёл и сел на корточки рядом с ними.

– И в день солнечного равноденствия девушки там дарят розу юноше… э-м… которого они выбрали… в знак своей благосклонности… и они танцуют вместе всю ночь… – рассказывал Нино очень тихо. Его впалые щёки горели. Тонкими руками он аккуратно вынимал саженцы из горшков и медленно опускал в ямки. Фируж уверенными движениями засыпала и утрамбовывала землю, оставляя вокруг невысокие бортики. Когда она посматривала на Нино, её вулканические чёрные глаза приобретали слегка бархатный оттенок. Или мне показалось? Я заметил, что несколько раз в пылу работы их руки соприкоснулись, и это почему-то меня неприятно кольнуло.

– А мужикам, значит, выбора не дают? Какая попалась, с такой и пляши? – усмехнувшись в бороду, спросил Сепо.

– Это такой обычай… – ещё тише ответил Нино и спрятался за соломенными полями.

– Обычай, не обычай, а уж я бы нашёл, чем поинтереснее заняться с девушкой вместо танцев. – Фируж подняла на брата тяжёлый взгляд, тот же, явно неверно его истолковав, подмигнул. Мне показалось, что где-то разбилось что-то тяжёлое. Ладони в задних карманах моих джинсов вспотели.

– А мужикам выбор и не нужен – вы ведь считаете, что можете просто брать, что хочется. И уж точно не можете предложить что-то, что будет интересно девушке, хотя вас это мало волнует.

Сепо стал на несколько сантиметров ниже – настолько тон и взгляд Фируж пригвоздили его к земле. Он, усмехнувшись и почесав бороду, вразвалочку пошёл к своей лопате. Несмотря на завязавшиеся в узелок внутренние органы я ликовал.

– А-а, э-э зачем эти бортики? – спустя пару минут предпринял попытку я.

– Лунки для полива, – сочувственно глянув на меня, сказал Нино. Фируж, не поднимая головы, ещё более яростно загребала землю. Я понял, что ловить тут нечего, и вернулся к работе.

***

Мы с Сепо уныло сидели на тележке с пустыми горшками. День уже переваливался в вечер. Нино и Фируж доделывали последний – замыкающий периметр – ряд. Мы больше не рисковали пробовать им помочь.

Обедали мы в доме Арануш сэндвичами и домашним лимонадом – чересчур сладким. Желание есть перевесило опаску брать что-либо из рук этой женщины, хотя я и понимал, что страх этот абсолютно глупый и детский. Но не мог отделаться от мысли, что как-то странно она на меня поглядывала…

– Нет, ну девка, чё думает о себе… – Сепо бубнил нечто подобное уже десять минут. Он явно не привык к подобному холодному отношению со стороны женского пола. Я видел, как его это сбило с толку и распалило, хотя он и демонстрировал напускное спокойствие. Он снова схватился за карман и снова отпустил – запрет на курение рядом с виноградниками давался ему непросто. Во время обеденного перерыва Сепо, не будь он Сепо, улизнул за теплицы и выкурил не меньше полпачки – притом успел вернуться до того, как его хватились. Но прогресс уже наблюдался. Хотя я уверен, нагоняй от внимательного Сервано ещё прилетит.

Небо наливалось виноградным соком и укрывало склон мягкой тенью. Наверное, это было красиво. Я чувствовал гордость за проделанную работу – пусть это и было самое начало. Я глядел на тонкие саженцы, обрамляющие виноградные ряды словно диадема, и отчего-то ощущал тепло внутри. А может, мне просто напекло голову за целый день работы под открытым, пусть ещё и по-весеннему благосклонным солнцем.

Я так засмотрелся на собственные необычные чувства, что не заметил, как к нам подошла Фируж. В каждой её руке было по горшку с саженцами. Она смотрела не столько на нас, сколько сквозь нас. И всё же мы мигом вскочили и выпрямились.

– Пошли. Вам тоже нужно посадить, – сказала она, безапелляционно пихнув нам по горшку. Мы, недоуменно переглянувшись, пошли следом.

Я никогда ещё ничего не сажал. Иногда я задумывался о том, что вообще оставлю после себя. Но не слишком глубоко – иначе бы давно захлебнулся в тоске. Земля была рыхлая и тёплая. Я боязливо глядел на горшок.

– Вдруг я его сломаю? Лучше, наверное, ты сама, – сказал я стоящей надо мной Фируж. Рядом слышались ругательства Сепо, которого курировал Нино. Фируж нетерпеливо присела рядом со мной. От неё пахло потом, землёй и жизнью.

– Придерживай тут и переворачивай.

Я послушался и земляной ком мягко опустился мне в руку. Я бережно опустил розу в ямку, словно молодой родитель, укладывающий спать младенца. Я облегчённо выдохнул, и Фируж, усмехнувшись – или мне снова показалось? – стала помогать мне закидывать землю.

– Тебе стоит быть более уверенным в том, что ты делаешь. Получается неплохо, – сказала мне её спина, уходящая в сторону лейки.

Хотел бы я в это верить, но пока что даже не понимал, что делаю.

[1] У́мра – устаревшее обращение к низшему по статусу/возрасту, к детям.

Глава 4. Коса

Мои мышцы проклинали меня следующие несколько дней. Я проклинал их в ответ.

Посадкой наши заботы не заканчивались. Практически каждый день нужно было ухаживать за саженцами – поливать, удобрять. На пятый день несколько ростков стали болезненно загибаться. От паники и разочарования я был готов расплакаться на месте – чем немало удивил сам себя. Это ведь всего лишь цветок… Но Фируж вовремя помогла подрезать больные листья и корни, сделала какие-то примочки, и к концу недели они снова медленно, но верно тянулись ввысь. Отныне я ходил проверять саженцы каждый день, как будто от этого могло что-то поменяться. Я отчего-то верил, что да. Мне нравилось прогуливаться одному вдоль виноградников по утренней прохладе и сидеть на склоне, глядя на просыпающуюся лозу и ростки. А потом снова возвращался на виллу, чтобы застать утренние ритуалы братьев – странную зарядку Нино и насмехающегося над ним с балкона Сепо. Мы вместе завтракали и, если не уходили работать на виноградник, расходились каждый по своим углам.

Но вчера что-то поменялось. Мы впервые – после изнурительного дня, когда нужно было удобрить все наши розы, – ужинали не молча. Первым начал, кажется, Сепо. Он почертился, что это первый и последний раз, когда он имеет дело с цветами. Нино был задумчив, но, несмотря на его любовь к прекрасному, всё же признал изнурительность этой рутины. Моё тело взвыло им в унисон. Так мы и провели ужин. Ведь что может быть более объединяющим, чем совместное нытьё по поводу несправедливости судьбы.

А потом, излив друг на друга всё негодование, вновь разошлись.

Были и другие положительные перемены – Арануш временно нас покинула, и мне сразу стало легче дышать. Сервано потребовалась её помощь в принятии важных решений по делам винодельни. Пусть она и была обычной работницей, но знала винодельню с самого её основания. Именно она была той девчушкой на фотографии – об этом я догадался сам.

Сервано мы почти не видели, а если видели, сердце моё наливалось печалью. Пока наследство находилось в подвешенном состоянии, вся тяжесть управления оставалась целиком и полностью на нём, и, несмотря на опыт и выслугу лет, ему не хватало твёрдости и смелости полноценно занять место отца. А сейчас предстояло отнюдь не простое решение – собирать ли в этом сезоне виноград или нет. Он, было, даже попытался обсудить это со мной, но что я мог ему сказать? Промямлил что-то невразумительное… Я видел огорчение и потерянность в его глазах, но не знал, как помочь. Я – не мой отец. Мне приходилось часто повторять это в прошлом, и приходится впредь.

Мы видели Фируж. Она приходила на виноградник, когда заканчивала свою работу в теплицах. Проверяла, подсказывала, приносила кувшины с водой, а пару раз даже черешню или шелковицу, которые уже начали плодоносить. Это было самое вкусное из всего, что я когда-либо ел.

Нам даже удалось узнать о ней побольше. В основном, она говорила с Нино, но и мне иногда отвечала, если я решался задать прямой вопрос. А вот Сепо своей нелепой шуткой, похоже, навсегда вычеркнул себя из её мироздания. Фируж Фазиру было двадцать пять и на винодельне она работала уже четыре года – до того она росла с тёткой в соседней деревне, пока мать зарабатывала здесь деньги. Про своего отца она ничего не знала, а мать рассказывать отказывалась.

– Думаю, просто подцепила кого-то, когда в межсезонье в город ездила. – День рождения у Фируж был в октябре. – Верила, небось, что брюхатую-то он её отсюда увезёт. А тот, вероятно, только штаны снимать и горазд был. То, что для детей двое нужны, это ваша порода быстро забывает.

По осуждающему тону Фируж было понятно, что отношения у них с матерью не самые тёплые. Оно и понятно – матерью Арануш была лишь номинально. Зато о тётке Фируж говорила с искренним уважением и любовью.

– А тебе никогда не хотелось уехать? Побывать, там, в разных местах? – уже посмелее спрашивал Нино, но глаза всё же на Фируж не поднимал.

– А почему ты думаешь, что все непременно хотят уехать? Может, кому-то такая жизнь по душе?

– А-э, да, прости… Наверное, да…

– К тому же, не все готовы вот так взять и бросить свою семью. – Фируж тряхнула своей длинной косой. Я не мог оторвать глаз.

Я смотрел, как она закатывает пышные рукава своей рубашки, перебирает листья ловкими пальцами, выгибает смоляно-чёрную бровь или отряхивает руки о повязанный на круглых бёдрах платок. Из-за этого я постоянно отставал в своей части работы, а потому ей приходилось подходить и отчитывать меня. Я был только рад. Она недоуменно встряхивала своей головой так, что её серьги начинали звенеть, и принималась заново мне объяснять, как и что я должен делать. Как бы мне не нравилось её присутствие, нужно с этим заканчивать, иначе она непременно подумает, что я умственно отсталый. Братья уж точно недовольно поглядывали на меня как на идиота.

Но и я, в свою очередь, не мог не заметить их интереса к девушке. Вряд ли это поможет нам с ними сблизиться… Нет, у меня не было каких-либо намерений насчет неё. Я всего-навсего дышал её смуглой кожей и согревался в огне чёрных глаз. Она настолько отличалась от женщин, которых я знал в городе, будто была другого вида. Они появлялись и исчезали, не оставляя во мне ничего, а она… Я не мог понять, что происходит в моих голове и животе. Не то, чтобы раньше я подобного не чувствовал. Я словно не чувствовал совсем. Словно впервые унюхал аромат гранатового сока, когда всю жизнь пил пресную воду.

***

Срок моего двухнедельного отпуска закончился ещё две недели назад. Я бы и не вспомнил об этом, если бы мой телефон не взорвался у меня в руках, когда я поехал в магазин за продуктами для дома – Сервано одолжил мне свою машину. На винодельне связи считай, что не было, кроме как по телефонному кабелю в кабинете отца и у Сервано. В доме такой тоже был, но видимо давно не работал. Зачем он был отцу…

Около пятидесяти сообщений и пропущенных звонков. От начальства с выражением гневного недовольства – пусть я и был мало чего значащей деталью огромного механизма, у нас не было принято даже уходить вовремя с работы, а уважительных причин для отгула не существовало вовсе. От пары коллег – из любопытства. От приятелей, с семейной парой которых мы встречались раз в два месяца за бранчем и обменивались мнениями о работе, погоде и политике, – скорее из вежливости, нежели искренних переживаний. И от Ларки.

Я ответил всем в схожей краткой форме. Я снова ничего не чувствовал. Казалось бы, любой человек, проработав в компании 5 лет и дослужившись до менеджера среднего звена, должен раздумывать над увольнением и переживать по поводу своего будущего дольше пары минут. Мне было всё равно. Казалось бы, любой человек, об исчезновении которого беспокоятся близкие люди, должен ощущать тепло их заботы и быть счастлив развеять переживания. У меня внутри было пусто. Я вспомнил про мешки с песком…

Жизнь на винодельне… Я так от неё отвык. После смерти матери только и думал о том, как бы поскорее уехать, – отношения с братьями не складывались, захолустье душило, а присутствие отца давило своей суровостью. Но сейчас всё стало иначе. Да, эти стены ещё хранили его тень, но то была лишь тень. Да, жизнь эта полна забот, пота, грязи под ногтями и больных мышц, склок из-за пустяков и бессмысленных препирательств, вездесущего зноя и дрожи под пронзительным взглядом чёрных глаз… Но это жизнь. И дело, за которое я переживал. Может, потому что на кону стояла кругленькая сумма, которая теперь мне, как безработному, была ещё более мила, а может, и нет. Мы с братьями были дикими псами, которые только пробовали принюхиваться друг к другу. Может, из-за необходимости постоянного соседства, а может, и нет. Я и сам пока многого не понимал. Но то, что понять хотел, уже было чем-то новым.

Я размышлял, пока рулил по узкой извилистой дороге, бегущей вдоль бескрайних полей и виноградников нашей долины, что простирается до самых горбатых гор. Они, словно дремлющие великаны, ограждали нас от бед и серости внешнего мира. Нино был прав – горы тут, пожалуй, какие-то другие. Но притом, каким бы закрытым, тихим и отчуждённым не был этот маленький мир, сейчас он казался больше всего остального – внешнего мира. Как это возможно?

Я, таща тяжёлые пакеты, поднялся по ступеням. Дремавшая на крыльце Лале взглянула на меня утомлёнными жизнью глазами. Эти глаза видели уже слишком много солнца – оно в них почти не отражалось. И всё же они ещё хранили его тепло. Эти глаза, эти горшки и ступени, и даже черепица на крыше. Я навалился плечом на парадную дверь, которая с трудом, словно проверяя меня, впустила в свои объятья. Вот он, этот мир и уют…

– Поди-ка сюда, сейчас я тебя как по ушам отхлестаю!

– Мавеби, простите, я же просто…

– Просто он! Писульки свои в моей посуде вздумал полоскать! Я сейчас как задам…

– Так кисти же просто…

– Ай, гад ты цветочный!

Гомон разносился откуда-то со стороны кухни. Меня же не было от силы часа полтора…

– А тебе не по ушам, так по заду тресну! В доме курить нельзя!

– Да где здесь вообще, чёрт возьми, курить можно?

– Отдай это сюда! Это тебе не пепельница!

– Тарелка, пепельница, какая к чёрту…

– Это же керамика ручной работы! С традиционной росписью! Поганцы вы эдакие! Вот Мавран-бато вам трёпку бы задал…

Началась новая песня – то был душераздирающий свист текстиля. В ответ слышались разноголосые и вполне искренние «ай» и топот улепётывающих ног.

– Я дома… – мой голос утонул в нечленораздельном хоре криков и грохоте бьющейся посуды.

Глава 5. Плач

– Сейчас, сынки, всё и понятно будет. Даст лоза вино, али не задалось в этом сезоне…

Мы и не думали, что проверка нашей судьбы наступит так скоро. Первая неделя апреля и первая обрезка лозы после зимы – немного позже, чем обычно, но и лоза у нас молодая, особая. Первый срез и первая капля сока – вот он, первый плач. А если лоза не заплачет…

– А что произойдёт, если лоза не заплачет? – Нино, кажется, боялся даже вздохнуть, как бы не повредить куст, у которого мы стояли.

– Ежели лоза наша не заплачет, значит и корни её за зиму повредились, и не жить лозе нашей, да вину не быть. Нет плача – нет вина.

– Так чё, может мы ей треснем хорошенечко? Заревёт волком мигом. – Мы решили просто не обращать внимания. Сепо, недовольный тем, что его шутку не оценили, фыркнул и провёл рукой по волосам, которые всегда лежали в идеальной блестящей укладке.

– Что ж, сынки, глядите.

Мы собрались вокруг небольшого куста, склонившись к самой земле. Нино встал на колени и не шевелился, Сепо горбился, постукивая ногой, я сел на корточки рядом с Сервано. Старый управляющий взял секатор и бережно обхватил побег. Аккуратный косой срез – отмеренный годами опыта. Внутри лоза была масляно-белой и свежей. Мы всё ждали…

От волнения у меня потемнело в глазах, и я вспомнил, как однажды уже встречал первый плач. Это было давно, за пару лет до смерти матери. Мне было не больше десяти. Отец с матерью повели нас смотреть на слёзы пробуждения лозы – для них это был особый ритуал. Нино сидел у матери на руках, широко распахнув свои карие и наивные, как у оленёнка, глаза, а Сепо бегал вокруг и дёргал мать за юбку, пытаясь привлечь к себе её внимание. Я же, стараясь подражать отцу, всё повторял за ним. Он встал перед лозой на колени и поклонился ей. Я сделал то же самое.

– К земле нужно относиться с уважением и заботой, сын, мы кормим её – она нас. Она всё чувствует, как и мы, но знает намного больше. Она поймёт, если ты не вложишь в неё душу – и ответит тебе тем же. Запомни, верность – семье, душа – земле. Запомнил, сын?

– Запомнил.

Где-то сзади заплакал Нино – Сепо ущипнул его за пятку, но это был ещё не тот плач, который мы так ждали. Мать что-то говорила им своим мягким голосом. Сейчас я уже не мог его вспомнить… Отец взял мою руку и опустил на землю, накрыв сверху своей. Земля была влажной и тёплой, а рука отца шершавой и твёрдой. Мы молча смотрели на небольшой срез, затаив дыхание, и тогда…

– Пошла! – крикнул Нино. Даже Сепо, демонстративно вертящийся по сторонам, резво припал к кусту.

Из единственного глаза, налившись, капнула слеза и сразу впиталась в рыхлую землю. Немного погодя, лениво собралась и капнула ещё одна, а за ней ещё…

– Вот она, лоза наша, плачет, радуется своему пробуждению, да встрече с вами. Пробудилась душа, да теперь будет расти и крепнуть.

Сервано высморкался в большой белый платок, который всегда лежал в кармане его жилетки. Я знал, что для него это событие имело особое значение, уходящее в самые корни его жизни и мироздания. Даже если бы захотел, я не смог бы понять всю полноту этих чувств и важность традиций, но и сам ощутил необъяснимый трепет где-то глубоко-глубоко внутри. Вероятно, в самих клетках моей крови.

На вкус первый плач был как тёплый весенний день с лёгкой сладостью давно забытого детства.

***

Я возвращался с моей утренней прогулки, чтобы застать регулярную зарядку Нино под абрикосовым деревом и дымящего с балкона Сепо. Мы не общались и в основном избегали друг друга, за исключением необходимой совместной работы, но что-то удерживало нас в этом негласном утреннем ритуале. Так дикие звери знакомятся друг с другом – привыкают к образу, запаху, занятому пространству рядом со своей скорлупкой. Да, мы братья, но я понятия не имел, как себя с ними вести. Наверное, именно потому, что мы братья. Я всегда спокойно вёл непринужденные беседы, заводил знакомства и говорил ни о чём, легкомысленно смеялся с ничего не значащими для меня людьми. То есть со всеми, кого знал. Ну, может, кроме Ларки…

Пусть Нино и Сепо тоже были для меня двумя незнакомцами, но… Даже не знаю. В детстве мы не были особо дружны, ругались и дрались из-за любой мелочи. Но после смерти матери словно потеряли ту единственную кровную связь, что скрепляла нас вместе. Драки не прекратились, но появилось нечто другое, более разрушительное и окончательно разъединившее нас. Пренебрежение. Наверное, так каждый из нас пытался справиться с горем, сбежать подальше от боли, себя, воспоминаний и так переменившегося отца… Наверное. Я уже и не помню.

Может поэтому я так боялся сделать первый шаг. Думаю, мне всё же хотелось его сделать, но я боялся снова встретить это страшное явление, которое, плотно вцепившись, жило вместе со мной и не покидало все эти годы. Боялся встретить в том единственном теплящемся глубоко в памяти уголке, где когда-то был счастлив. И в тех лицах, которые… В общем, неважно. Я ещё плохо понимал, что чувствую.

Пока что мы просто были насильно сведенные наследством исполнители последней воли Маврана Капули. Человека, из-за которого всё и произошло. Человека, ненависть к которому была единственным, что нас ещё объединяло. Нашего отца. Всё наше родство умерло вместе с матерью.

Я проходил мимо теплиц, когда услышал сдавленный стон. Я огляделся, но никого поблизости не было – только восходящее солнце медленно ползло по блестящим стенкам прозрачных куполов. Может, мне показалось… Звук повторился. Я, медленно ступая по ещё влажной траве, стал обходить строения, следуя за невидимой нитью чьего-то присутствия. Кажется, звук исходил из дальней теплицы – раньше там содержались наши розы. Я потоптался у двери, прислушиваясь и не решаясь войти. Всё же не хотелось быть злостным нарушителем чьего-то интимного уединения. Кто-то жалостно всхлипнул. Я отворил дверь – пусть даже моё предположение верно, по крайней мере один из участников сего мероприятия явно не прочь его завершить.

Внутри, в дальнем углу между горшков сидела Фируж, прижав колени к подбородку и закусив ладонь. Её лицо было сковано болью, а металл больших чёрных глаз расплавился и стекал горячими каплями по смуглым щекам. Я замялся. Она меня не замечала. Я несколько раз открыл рот, как выброшенная на берег рыба, но звука не появилось. Да что же со мной такое? Не в первый раз передо мной была плачущая девушка, но видеть Фируж, всегда гордую и несгибаемую, такой уязвимой, было одновременно и страшно, и обнадёживающе. В её каменных стенах тоже есть бреши…

Я тихо подошёл, опустился рядом на корточки и аккуратно положил руку на её крепкое плечо. Она вздрогнула и уставилась на меня влажными глазами. Испуг быстро сменился недоумением, а затем нескрываемой ненавистью. Я мигом почувствовал себя килограммов на десять тяжелее.

– Прости, я не хотел мешать. Просто услышал, как кто-то… И решил проверить, – стараясь сохранить спокойствие, начал я, но Фируж молчала, плотно сжав губы. – У тебя что-то случилось? Может, я могу помочь?

Её молчание начало давить. Я убрал руку и поднялся. Она продолжала смотреть перед собой туда, где только что было моё лицо. Видимо, я случайно увидел ту грань, которая до того принадлежала лишь ей. Мне стало неловко от того, что я невольно смаковал этот момент. Словно именно я первым достиг того заветного приза, так тщательно спрятанного в крепости её натуры. Пусть даже взглянул на него одним глазком. Я упрекнул себя и, скомкав и запихнув эти мысли подальше, решил оставить её одну, чего она явно добивалась. Уже перешагивая через порожек, я обернулся и сказал:

– Знаешь, я никогда не считал слёзы проявлением слабости. Как по мне, только по-настоящему смелый человек может поделиться с миром своей болью.

Дверь уже закрывалась за мной, когда послышался её низкий голос:

– И потому мужчины считают, что слёзы ниже их достоинства и есть лишь проявление женских капризов.

Я оторопел. Вообще-то, я так вовсе не считал. Ну, наверное, почти…

– Вообще-то, я так вовсе не считаю. Я же рос с Нино, а он плакал и над засохшими цветами, и под синевой неба, – сказал я, засунув голову обратно. Я говорил чистейшую правду. – Даже однажды видел, как плачет Сепо, правда, кажется, тогда ему Нино на ногу уронил полено…

– А ты?

– Я?

– Ты сам когда плакал?

Я задумался. Должно же было быть в моей жизни что-то, что заставило моё сердце выжать из себя хоть несколько слёз. Я не помнил… А вспомнить было важно, я чувствовал это. Отчего-то я ощутил знойную сухость внутри – будто в душе сплошная пустыня.

Фируж молча ждала, продолжая тупо глядеть перед собой.

– Когда мама заболела, – сказало моё сердце, опережая разум. И это тоже было правдой. Нет, не когда она умерла, не на похоронах… Нет. А именно тогда, когда понял, что всё неотвратимо изменится. Когда начал забывать цвет её мягкого голоса. Когда видел потерянность и непонимание ещё маленьких братьев. Когда слышал перешёптывания работников и собирал их сочувственные взгляды. Когда увидел глаза отца, потемневшие на несколько оттенков и переставшие меня различать. Именно тогда, где-то в тени апельсиновых деревьев, моя душа расплескалась солёными каплями и с тех пор так и не могла наполниться. Но этого я уже не сказал.

Я стоял перед открытой дверью, и солнечный свет, пробившись через крышу белым теплом, погладил меня по щеке. Во рту был горьковатый привкус земли и печали. Так странно… Не думал, что когда-либо про это вспомню.

– Тётя умерла.

Я не сразу понял, где и с кем нахожусь. В углу, сжавшись на полу, по-прежнему сидела Фируж. Она отвернулась от меня и спрятала голову в сложенные на коленях руки. Её смоляно-чёрные волосы рассыпались по плечам и спадали до самого пола.

Я молча подошёл и тоже сел на пол – не слишком близко, боясь снова обжечься, но так, чтобы она чувствовала моё присутствие. Любые слова были бы слишком громкими для этих хрупких мгновений тишины. Да и пытаться что-то вытянуть и Фируж без её желания было невозможно – в этом я уже успел убедиться.

– С ней удар случился четыре года назад. С тех пор нехорошо было.

Кажется, я начинал понимать. На оголённый локоть Фируж села божья коровка. На каждом её крыле было по четыре точки.

– Мне потому пришлось сюда пойти. Чтобы на лечение, на сиделку было… И всё равно. Я должна была быть рядом, но не могла.

– А Арануш? – осмелился спросить я.

– Наши жизни уже давно не связаны. Если когда-либо были.

Фируж подняла голову. Мы оба смотрели, как по её руке ползёт божья коровка.

– Других родственников у тебя нет?

– Муж тёти бросил её, потому что она не могла дитя выносить. А бабка с дедом не хотят знаться с внебрачной внучкой и нагулявшей её дочкой. Для меня их тоже нет.

– И ты не хотела бы?..

– Нет.

Я прекрасно понимал её. Иногда лучше всего отрезать и забыть. Божья коровка расправила крылья и упорхнула. Мы проводили её взглядом.

– Пусть ты мне не доверяешь, но я всегда рад выслушать и помочь.

– С чего ты решил, что мне нужна помощь?

– Всем нам когда-то нужна помощь. Пусть мы и не осознаём это до тех пор, пока оно не начинает биться внутри и орать во весь голос.

Выждав минуту, я поднялся и направился к выходу. Пожалуй, я сделал всё, что мог.

– И тебе помощь тоже нужна? – спиной услыхал я. Сердце снова опередило разум с ответом.

– Пожалуй, что так. У меня уже уши болят от постоянно шума.

Во рту добавился кисловатый привкус новой правды. Мне всегда было легче слышать других, нежели себя…

Глава 6. Проба

Наверное, тогда всё и могло закончиться.

В минуты особой слабости я даже было собрал вещи, но так и не решился уехать.

Май принёс с собой очередное испытание нашей устремлённости и отчаяния – проливные дожди. Густой юго-восточный ветер облеплял своей духотой и грозился лишить нас возможности получить наследство. Сервано сказал, что нам ещё повезло – прилети туча хоть на неделю раньше, ещё неокрепшая лоза сломилась бы под тяжестью капель и от порывов ветра. Но у меня язык не повернулся бы назвать это везением.

Что ни день, мы носились как угорелые в попытках спасти лозу от мильдью и оидиума – грибковых болезней. С утра до ночи мы подвязывали, рыхлили почву, рвали и замачивали крапиву… А жгучий как кипяток ливень не остужал, а лишь сильнее распалял наши головы и нервы. Мы были уставшие, мокрые и злые, а потому любой неосторожный взгляд неизменно приводил к перебранкам, становившимся с каждым днём всё более ожесточёнными.

– Ох, сынки, вот и первая проба ваша… Да, непросто бывает дело наше, не всегда идёт чином всё… – причитал Сервано, пока мы тщетно пытались просушиться и отдохнуть.

– Да это вообще чёрт побери что! – Сепо встряхивал своей мокрой головой, на которой самым необъяснимым образом волосы лежали ещё лучше обычного. Я посмотрел на себя в стоящую рядом дождевую бочку – после полотенца короткие тёмные волосы топорщились во все стороны как паучьи лапки. Действительно, чёрт побери что…

– Нехорошо, Сепо-бато, действительно нехорошо. Не захаживал к нам гахамури уже годов двадцать, не меньше. Не припомню я буйства эдакого…

– О чём ты? – спросил я.

– Да как же, Теур-бато, про ветер сей злючий. С востока к нам он приходит, лозу влагой напаивает, да побеги обламывает. По-нехорошему так и зовётся потому…

– «Летучая мышь», – неожиданно отозвался Сепо и мельком посмотрел на меня. В его глазах читались и вызов, и опаска.

– Почему летучая мышь? – спросил Нино. В накинутом на плечи большом сером полотенце он выглядел как огородное пугало.

– Потому, Нино-бато, что листья лозы, от воды отяжелевшие, на ветру этом хлопают…

– … как крылья летучей мыши, – одновременно закончили мы с Сепо. Брат снова скосил на меня взгляд.

Теперь я вспомнил. Вспомнил чёрную ночь, заливающийся за шиворот дождь, леденящие завывания ветра и ужасающий шум хлопающих крыльев. И двух пацанов, которые поспорили, кто из них дольше пробудет на винограднике и не испугается. Я, как старший, шёл первым и стойко выстоял почти две минуты, после чего живо ретировался под защитный покров дома, только чтобы ехидно дразнить струсившего брата. В глазах семилетнего Сепо, который, вообще-то, сам и затеял этот спор, были тревога и опасение, но после моих подначек вспыхнуло пламя гордости, и он пулей полетел на виноградник. Паника обуяла меня лишь спустя десять минут, и я побежал звать родителей. Его искали пятнадцать человек, полчаса прочёсывая виноградник, пока не нашли забившимся и ревущим под каким-то кустом. Мать потом полночи провела с ним, пытаясь успокоить и уложить.

– Да, Сервано, это действительно неприятная напасть… – осторожно начал я, никак не выдавая себя, – нам совершенно не нужно, чтобы это страшное явление сломило лозу или чей-то дух… – Уши Сепо побагровели. – Ведь мы не хотим потерять урожай или даже кого-то из нас, пусть, конечно, тут нет жалких трусливых зайцев…

Вена на лбу Сепо сурово грозила мне, но я был уставший и злой, а ещё, как-никак, я был его братом. Потребность выводить его текла у меня в крови. Нино недоумённо смотрел на меня, а Сервано угрюмо кивал, погружённый в собственные заботы.

–… но лучше всё же быть осторожными, а то совсем уж не следует в такой ливень искать под кустами чей-то поджатый хвост…

Моя тирада была прервана жёстким шлепком по щеке – Сепо, весь распухший и дымящийся, вскочил и начал полоскать меня полотенцем, которое в его сильных руках превратилось в настоящий хлыст.

– Ты чё, сам сильно смелым стал? – Шлепок. – Намекаешь, что я трус? – Ай. – Я щас твой хвост тебе выдеру к чертям!

– Ты совсем сдурел?! – Удары уже были отнюдь не шуточными и не способствовали смягчению моего плохого настроения. – Отвали от меня!

– Да я вообще просто свалю к чёрту отсюда, и тогда хрен вам, а не наследство!

– Кем ты вообще себя возомнил? Думаешь, будем тут на цыпочках плясать, только бы ты нас не оставил? У самого карманы с дырками, так что хватит пыжиться! И так постоянно ноешь и…

– Чё сказал? То есть я нытик? Да ты сам…

Его левая рука тянула ворот моей майки, а правая хлестала полотенцем. Я же пытался отбиться и взять его в захват, пользуясь преимуществом роста, но он был крепким и юрким, так что выглядели мы, пожалуй, как два грызущихся горностая. Я было уже почти схватил его в удушающий, когда мы погрузились во тьму – Нино бросил нам на головы своё большое и мокрое насквозь полотенце. Когда мы, охлаждённые и возмущённые, распутались, ни его, ни Сервано поблизости уже не было. Мы, молча и не глядя друг на друга, разошлись и не разговаривали следующие несколько дней.

***

Тяжёлые капли медленно скатывались с черепицы и звонко разбивались о плитку террасы. Дождь взял передышку на пару часов, но в воздухе сохранялся его запах. Было душно и липко. Я вяло листал страницы какой-то книжки – даже всегда полный вкуса ужин Мавеби показался мне горьким и серым, а тело под конец дня совсем отяжелело и отказывалось шевелиться. Нино в углу гладил Лале – старая собака, видать из-за от погоды, стала ещё более пришибленной. А Сепо сидел на кухне и разбирался с какими-то бумажками. Мне было всё равно, что там у него.

В дверь негромко постучали. Мы с Нино удивлённо переглянулись, и я резво подскочил к двери – гостей у нас ещё не бывало. На пороге стояла Фируж. Её волосы были пушистыми от влаги, а на плечи с головы спал узорный платок. На щеках притаился алый румянец.

– Привет, – переварив удивление, сказал я. Фируж, помявшись, хотела что-то ответить, но её перебили.

– Кто там? – спросил подошедший Нино. Фируж поначалу напряглась, но, заметив брата, снова смягчилась и даже слегка улыбнулась. – А, Фируж! Здравствуй! Давно мы тебя не видели, как ты?

И действительно, на последние пару недель, почти сразу, как пришли дожди, девушка куда-то пропала. Я гадал, было ли это как-то связано со смертью её тёти или же это всё проклятие гахамури. В любом случае, вновь увидеть её было приятно и неожиданно – она ещё ни разу не ступала в наш дом.

– Я принесла золу для отвара.

– О, а-э… Здорово, спасибо! Но право же, не стоило тащить, мы бы сами могли… – Я дал Нино локтем в бок и, отпихнув его, пригласил Фируж войти. Она, поколебавшись, благодарно кивнула и приняла приглашение.

– Спасибо ещё раз. Мы поставили его неделю назад по чётким инструкциям Сервано, но, как я понял, пока дождь не закончится, пользы от него мало, – я.

– Когда-нибудь он закончится. Главное, быть терпеливым и оставаться верным своей цели. – Она многозначительно посмотрела на меня.

Повисло неловкое молчание. Я тщетно пытался подать брату знак, чтобы он удалился. Тот либо по наивности не понимал мои намёки, либо намеренно их игнорировал. Фируж выжидательно смотрела на нас с нескрываемым любопытством. Я предложил ей присесть, но она отказалась.

– Вообще-то, я ненадолго. Мне, наверное, пора… – начала она.

В это время за окном послышалась участившееся сердцебиение неба, и я впервые был благодарен за вновь начавшийся дождь.

– Не стоит тебе в такой ливень… – Нино неловко переминался с ноги на ногу.

– Да, точно. Лучше пережди у нас. – Словно в подтверждение моих слов дробь за окном участилась и стала практически монотонной. Я, не сдержавшись, самодовольно улыбнулся. Фируж, тут же вздёрнув подбородок, повернулась к брату.

– Ты рассказывал про наброски, которые сделал в круизе… – Мой брат был в круизе? – … я хочу на них посмотреть.

– А-э-м… – Нино вздрогнул. На фоне впавших щёк его глаза выглядели как два грецких ореха. Он никак не мог решить, куда ему смотреть, чтобы избежать наших пытливых взглядов, и заламывал длинные пальцы.

– Круизе? – вскинув брови, всё же спросил я.

– Ну да… я, там, вообще, подрабатывал, так просто сложилось.

– Ты обещал мне показать. Ты врал? – Терзания моего нерешительного братца не могли подействовать на Фируж.

– Нет же, просто… – Он всё же приземлил свои бегающие глаза на потолок и что-то прикидывал. Фируж смягчилась и решительно взяла его за руку. Внутри меня вспыхнул какой-то из органов.

– Я никогда не видела океан. Мне бы так хотелось увидеть его хотя бы твоими глазами.

Лицо Нино залилось гранатовым соком, и он, молча кивнув, медленно повёл Фируж в свою комнату. Я провожал их жалостливым взглядом. Мгновенно пришлось задушить в себе желание пойти их подслушать, которое назойливым червём заюлило в моей голове.

Прошло, кажется, минут пятнадцать. Уже начало смеркаться. Дождь понемногу утих, но всё продолжал отбивать свою чечётку по черепице и стёклам. Я, не шевелясь и стараясь не произвести ни звука, сидел в кресле, пока, наконец, до моего уха не долетели звуки шагов на лестнице. Я тут же схватил свою книжку и сделал задумчивую мину. Практически в последний момент успел перевернуть её нужной стороной.

Нино и Фируж что-то оживлённо обсуждали – я слышал спиной их улыбки. При виде меня оба замолкли, и во мне снова что-то разгорелось.

– Уже так поздно… – сказала Фируж, подойдя к окну. – А дождь так и не перестал.

– Ты могла бы остаться у нас на ночь, – продолжая наигранно глядеть в книжку, сказал я как можно более безразлично. Фируж тут же выпрямилась, щёки её загорелись.

– Нет, ни в коем случае…

– Да! Оставайся! В доме много свободных спален, – бодро поддержал меня брат.

– Ну, даже не знаю, вряд ли…

– А давайте я сделаю нам чай. Если к тому времени дождь так и не пройдёт, ты останешься до утра, – предложил я, откладывая книгу. Фируж задумчиво кивнула.

Я отправился на кухню заваривать фирменный местный чай – каркаде с корками граната и сладким мандарином. В детстве, набегавшись на улице под солнцем, мы пили его холодным, сидя на террасе и болтая ногами. Мне хотелось поделиться этим с Фируж, хотелось, чтобы она почувствовала, поняла. Сепо при виде меня демонстративно поднялся и, прихватив свои вещи, вышел из кухни в гостиную, не сказав мне ни слова. И хорошо – его надменный вид меня нестерпимо раздражал.

Я расставлял чашки на подносе, когда зашёл Нино.

– Э… слушай, я тут искал то апельсиновое печенье, хочу предложить его Фируж. В кладовке нет, может, Мавеби где-то здесь его упрятала…– Он стал попеременно открывать ящики, стараясь ничего там не задеть и смущённо поглядывая на меня. – А ещё я… ну как бы… хотел тебя спросить… ну, э-э… в общем, насчёт…

Я услышал какой-то шум.

– А где Сепо?

– Ну, в гостиной там, с Фируж…

– Ты что, оставил их вдвоём? О, чёрт!

Как только осознание достигло головы моего недалёкого братца, мы оба ринулись в гостиную, из который уже вполне отчётливо доносились голоса на повышенных до предельного уровня ненависти тонах.

– Я не собираюсь ничего обсуждать с таким недалёким мужланом…

– Да ты пигалица, кем себя возомнила?

– Той, кто не будет опускаться, чтобы услышать, как кулдыкает индюк!

– Чёртова стерва!

– Обиженный коротышка!

Кажется, не появись мы вовремя, дошло бы до рукоприкладства. А в этой битве я бы не спешил ставить ставки… Фируж была даже чуть выше Сепо и крепко сложена, а её руки и дух были закалены похлеще нашего. Пожалуй, у неё был бы шанс… Они не обращали на нас внимание, пока я, замахав руками, не загородил собой багрового Сепо, а Нино запорхал вокруг Фируж, не решаясь опустить руки ей на плечи.

– Я не останусь здесь больше ни минуты! – сказала она нам.

– Нам же лучше! Не будет… – Я грубо отпихнул брата и сказал ему заткнуться.

– Ни за что!

– Но дождь… может, я хотя бы тебя… – залепетал Нино.

Она, отмахнувшись от него как от назойливой мухи, вылетела из дома. Я, не раздумывая, схватил зонт и выбежал за ней следом, оставив растерянного Нино и кипящего Сепо. Я нагнал её и схватил за плечо – она сбросила мою руку, резко обернувшись и сжигая своим взглядом всё, что было на пути.

– Не надо за мной ходить!

– А я и не за тобой… – Она недоверчиво вскинула бровь. – Мне просто в ту же сторону. Да и зонт довольно большой…

В доказательство я раскрыл его и, не дожидаясь её реакцией, двинулся вперёд по дорожке к винодельне. Она, недолго постояв под дождём, всё же пошла за мной. Я намеренно замедлил шаг, будто разглядывая что-то у себя под ногами, и поймал её прямо под купол своего зонта. Она сделала вид, что не заметила моей уловки. Мы молча пошли дальше.

– Тётю похоронили, – спустя пару минут всё же начала разговор она.

– Тебе, должно быть, очень грустно…

– Поначалу, наверное, было, но сейчас… Чем больше я думаю, тем больше мне кажется, что так лучше. Она мало что понимала и, думаю, страдала. Разве это жизнь, если ты просто обуза для других? Я бы ни за что такого не хотела… Это сильно плохо так думать?

– Нет, вовсе нет. Некоторые вещи… нас приучают их возносить, но на самом деле, это лишь цепи, которыми нас приковывают к себе. Долг, дом… Порой хочется просто сбросить этот груз и лететь дальше, не таща за собой груз вины…

– И всё же ты вернулся. – Это не был вопрос.

– Вернулся. – Это не был ответ.

Я всё пытался понять, когда колыбель становится клеткой, а когда клетка – милее неба. Я не мог.

Проводив Фируж и сделав небольшой крюк якобы к дому Сервано, я вернулся в дом. Свет уже погас, и я направлялся к лестнице, когда меня тихо окликнул Нино.

– Ты чего не спишь? – спросил я. Брат сидел в кресле, у его ног дремала Лале. Он поднялся и медленно подошёл ко мне. Его распущенные кудри торчали в разные стороны – в темноте он походил на одуванчик.

– Я… я хотел поговорить…

– Только давай побыстрее, я с ног валюсь.

– Да. – Но вместо этого брат замолчал и стал раскачиваться взад-вперёд.

– Ой, давай потом…

– Нет! Выслушай! – Нино дёрнулся и схватил меня за рукав, но поспешно отпустил. Я возмущённо смотрел на него. – Это… это по поводу Фируж.

– Что по поводу неё?

– Ну, я тут… в общем, я хотел её проводить.

– Чего не проводил тогда?

– Просто я… я не успел…

– Пока ты тут соображал, она уже ушла, а я не хотел, чтобы она промокла под дождём. Проводишь как-нибудь в следующий раз. Не вижу никакой проблемы…

– Нет, неправда. Ты знал, что я хочу, но всё равно… В общем, я же вижу всё.

– И чего же ты видишь? – я начинал раздражаться.

– Твои, ну… Я вижу, что она тебе интересна.

– Не придумывай. – Неужели, это так заметно?

– Я не придумываю! Я же не глупый… Но ты должен знать, у нас с ней, вообще-то, ну…

– И что же? – я скрестил руки на груди.

– Особая связь! И я бы не хотел, чтобы ты вмешивался… – Нино сжимал и разжимал кулаки.

– Слушай, я знаю, что у тебя фантазия хорошая, но это уже переходит все границы. Какая, к чёрту, ещё связь? Вы толком не знаете друг друга. Уж прости, но я не уверен, что у Фируж вообще есть к тебе интерес в этом плане, поэтому без зазрения совести могу…

– Нет! Всё не так! Ты… нет, вы оба всегда считали меня хуже вас! Думаешь, раз к тебе она равнодушна, значит, не может что-то чувствовать ко мне? – Меня больно укололо – больнее, чем мне хотелось бы признавать. – Ты должен понять! Должен понять мои чувства…

– Я ничего вам не должен! Как же вы оба меня достали! Меня достало нянчиться с вами и вечно подстраиваться. Живите сами, как знаете, мне всё равно. А я буду жить так, как захочу. В конце концов, я не ваш отец! Я не наш отец!

Уже на верхней ступеньке я услышал тихий голос брата, который обращался будто бы уже и не ко мне.

– Я никогда так не считал, но именно сейчас ты, сам не понимая, больше всего на него похож…

Глава 7. Вино

Наверное, было бы можно разойтись по своим комнатам и в немом смирении переждать непогоду за окном и в наших душах, но разве были бы мы тогда братьями Капули? Да и разве может быть иначе, если трёх незнакомых людей приковать друг к другу и пинком отправить под проливной дождь лишаться последних надежд на исполнение их желания? Радовало одно – если погода окончательно испортит урожай винограда в этом сезоне, можно будет со спокойным сердцем свалить отсюда подальше от этих двух недоумков. Мне уже было почти что всё равно на наследство…

– А разве нельзя что-то, ну… сделать? – причитал Нино.

– Покуда гахамури не смилостивится, не поделать тут ничего. Да, сынки, видать, такова судьба ваша непростая… Зато, ведь, то значит, что ещё на сезон задержитесь! То-то радость нам какая!

Каждый из нас знал – этого не будет, но ни у кого не было сил и желания переубеждать старого управляющего. Тем паче, что только в последние дни душа Сервано наконец перестала метаться, и он выглядел по-прежнему спокойным и радостным. Погода окончательно подтолкнула его к тяжёлому решению – в этом году винтаж будет пропущен. На винодельне стало ещё безлюднее – кроме нас остались лишь супруги Палу, Фируж с матерью и фермер по имени Мусаш, работавший на винограднике последние десять лет.

– Вы как хотите, а я задницу больше надрывать не собираюсь. – Сепо вольно разложил ноги на небольшом кофейном столике в гостиной супруг Палу.

– Но мы должны испробовать всё, что в наших силах! Ведь… ведь иначе всё было зря… – Нино говорил с напускной уверенностью, но я видел, что он пытается убедить не столько нас, сколько сам себя.

– Всё равно ни черта лучше не становится, а так хоть ботинки сухие, – закатив глаза, ответил Сепо.

– Раньше-то был обряд, ну уж, не столь обряд, больше поверье – ежели гахамури прогнать нужно, да лозу сохранить, так ходил народ петь ей ночные песни. Музыка она ж и души, и растения лечит, да злую погоду увести способна, – пробубнил Сервано, почёсывая подборок.

– Ба-а, Палу-дзирва, кончай нам эти сказки…

– Так это же прекрасно! Искусство, ну конечно же! Искусство обладает невероятной силой, даже музыкальное. – Нино подскочил и замахал руками. Не будь мне так противно глядеть на Сепо, мы бы, уверен, сочувственно переглянулись. А так просто смотрели на младшего брата как на умственно отсталого.

– Братец, даже ты должен быть способен понять, какой это бред. – Сепо презрительно сощурился.

– Почему же бред? Как-то раз я видел, как в островном селении больных…

– Да плевать мне! Я, в отличие от тебя, не больной!

– Вовсе я не больной! Если ты не способен видеть магию прекрасного…

– А ещё помидорных фей, крылатых свиней и говорящих козлоголовов. А нет, подожди, вот же один передо мной!..

– Конечно, как же тебе увидеть, у тебя глаза на уровне дождевого червя!

– Э, вы оба меня уже достали, заткнитесь по-хорошему.

– Сам заткнись!

– Или чё ты сделаешь?

И так доселе хрупкое смирение разбилось и захрустело под подошвами наших башмаков, метающихся по комнате в бешеной ярости. В гомоне орущих ртов терялись причитания старика и последние надежды на то, что мы когда-то сможем сплотиться ради общего дела. Да пошли они все.

Пожалуй, не прилети грозовой тучей Мавеби и не отхлестай нас своим полотенцем, по ощущениям сделанным из шипов, мы бы окончательно разнесли маленькую гостиную Палу. Всех троих, зализывающих разбитые губы и потирающих набухающие синяки, рассадили по разным углам и отчитывали как маленьких провинившихся детей. Сервано стоял поодаль и задумчиво покачивал головой. Я чувствовал, что всё кончено. Мой наполовину собранный-наполовину разобранный чемодан ждал под кроватью завтрашнего утра, когда мы оба, восстановив несдержанную клятву, уедем отсюда навсегда. На этот раз окончательно. Чего бы моя душа не искала, это было не оно.

Буря Мавеби, пробушевав никак не меньше двадцати минут, улетела обратно на кухню, оставив после себя запустение. Я хотел уже подняться и молча уйти дособирать вещи, но тут перед нами встал Сервано. Вид у старика был несчастный, но даже жалость к нему не могла изменить моего решения.

– Сынки… – Он мял в руках свою извечную кепку. Кажется, волос на его седой голове поубавилось. – Вы не должны забывать, каким великим делом вы заняты. Ведь это наследие Маврана-бато…

– Палу-дзирва…

– …наследие вашей матушки, вашего рода и этой земли. Лишь вы способны его сохранить. Только лишь благодаря семейным узам можно воссоздать «Душу Капули».

– Сервано… – Я хотел обойтись с ним помягче, но пришло время рассеять неверные представления старого управляющего. – Сервано, это… это же всего лишь вино. Да, премиальное, но, в целом, не отличающееся ни от какого другого. Я понимаю, что для тебя…

– Нет, Теур-бато, ничего вы не понимаете. Каждое вино уникально, каждое рассказывает свою историю…

– Да, разумеется, но…

– И даже среди уникальных «Душа Капули» особое. Все рассказывают, а оно поёт!

– Поёт… – заворожённо пробубнил Нино – его нижняя губа сильно распухла.

– Палу-дзирва, да какая бы чудная опера за этим не крылась, я не готов больше гнуть шею вместе с этими двумя…

– Ох, не понимаете вы, сынки, ради чего трудитесь. Не чувствуете!

Сервано зарделся, с его лба стекала капелька пота. Мы изумлённо замолчали. Да, старый винодел относился к своему делу по-особому, но его возбуждение слегка пристыдило мою скептичность. А ещё я запереживал, как бы его не хватил удар от волнения.

– Знаю я, сынки, что надобно. Покажу я вам. Всё поймёте! – Сервано совсем распалился, и разобрать что-либо из его бубнёжа стало почти невозможно.

– Постой, Сервано, о чём ты? Что ты хочешь?

– Решено! Ох, сынки, остудите головы свои, да стерпите до вечера завтрашнего. Всё устрою! Услужите уж старому Сервано, сынки…

Мы нехотя закивали головами. Нино бросился усаживать осчастливленного старика в кресло. Похоже, мой отъезд откладывался. Дождь безжалостно молотил по стеклу, а где-то на склонах завывал крылатый гахамури.

***

Сервано оставил нас сидеть в столовой и томительном полумраке, освещённом лишь несколькими свечами. Сегодня он был ещё более возбуждённым, нежели вчера, а мы ещё более пренебрежительными к присутствию друг друга. Один вечер. Ради Сервано. Чего бы он там не придумал, я уже не изменю решения. Восстановлюсь на работе, придумаю оправдание для знакомых… Не знаю, может… Но нет, всё равно для завершения дела нужны все трое. А мне теперь всё казалось совершенно бессмысленным. Да и урожай уже, считай, погиб. Нет, не стоит это всё того…

В кухню, заговорщицки перешёптываясь, зашли супруги Палу. Даже Мавеби сегодня казалась неестественно мягкой и румяной. А может, всё дело в подмигнувшем ей Сервано… Управляющий поставил перед нами пустые, отполированные бокалы с пузатыми боками и тонкими ножками, а его жена расставила тарелки с какой-то закуской и удалилась. Мы выжидающе молчали, пока Сервано укрощал разыгравшуюся на его лице улыбку.

– Сегодня сынки, вы поймёте, ради чего мы с вами трудимся. Я научу вас слышать вино, чувствовать его. Мавеби-сули тоже в стороне остаться не могла, сказала, гармония с желудком поможет вам лучше понять вино. Они ведь всегда под руку идут – еда и вино.

Продолжая вещать что-то про историю первых виноградных ростков, Сервано откупорил зелёную запотевшую бутылку и плеснул в бокалы содержимое. Сепо хотел уже выпить, но управляющий сделал упреждающий жест.

– Дело это, Сепо-бато, спешки не требует. Будьте внимательны, и вы всё поймёте! Первым нам о себе расскажет молодое Пино Гри. Поглядите для начала на глаз, присмотритесь, как оно лоснится, как красуется!

Сервано бережно взял свой бокал и стал крутить и вертеть его в разные стороны. Я решил тупо повторять за ним. Чем меньше сопротивления, тем быстрее всё закончится. Вино в бокале было бледно-золотистое, словно утреннее солнце.

– А теперь пробуем на нос…

Сервано опустил свой крупный мясистый нос и стал водить им по бокалу. Я повторил. Пахло чем-то лёгким, фруктовым.

– Чувствуете? Что в нём говорит?

– Э-э… – Я не мог выделить ничего определённого. Для меня это было просто белое вино.

– Это абрикос! – воскликнул Нино.

– Верно, совершенно верно, Нино-бато. Вино это растёт на островах, тепло любит, солнце, и дарит всю сладость сочнейших фруктов. Ну же, попробуйте!

Сервано отпил совсем немного и посмаковал вино во рту. Я сделал большой глоток. Вино было холодным и сладким, будто фруктовый лёд. Нино сказал, абрикос? Да, вероятно… Но что же ещё? Ничего не могу разобрать…

– А ещё дыня, такая солнечная летняя дыня! И мёд, да, мёд! С цветками акации… – Просиял Нино. Сепо, сделав ещё пару глотков, скептически изогнул бровь.

– Совершенно так, Нино-бато, вы слышите! Слышите! А теперь, сынки, отведайте блюдо Мавеби-сули вместе с вином этим.

На небольшом блюдце передо мной было карпаччо из груши с домашним козьим сыром. Сверху, словно небольшие цветки, лежали лепестки миндаля, вымоченные в акациевом меду. Вино показалось мне ещё более весенним и сладким. Я, кажется, уже говорил, что единственное, по чему я скучал, была готовка Мавеби?.. Не будь мы так загружены работой на виноградниках, мне бы уже пришлось сделать в ремне две новые дырки.

– А теперь, сынки, послушаем это вино… – Сервано принёс другую бутылку, а Мавеби сменила перед нами блюда. Нам снова пришлось начинать всё сначала.

Это вино было бледным, почти что прозрачным, и пахло чем-то свежим, зелёным и кислым. Вместе с поданным закрытым пирогом с морским окунем, шпинатом и оливковым маслом оно становилось лимонным и немного солёным.

– Ну же, сынки, что оно вам говорит? – причмокивая, выжидал Сервано.

– Э-э… – Я пытливо глянул на Нино, так удачно справившегося с первым вином, но он напряжённо молчал.

– Высокая кислотность с ярко выраженными цитрусовыми, также на выдохе можно уловить ноты цветков гибискуса и лёгкое мановение морского бриза.

Мы вперились глазами в Сепо, который самодовольно ухмылялся. Сервано лучился гордостью.

– Верно, Сепо-бато! Виноград для Соаве растёт на северном побережье, у самых гор! Оно расскажет и про морскую воду, и про лимонную цедру! Если прислушаться, можно услышать ноты фенхеля…

Сервано уже ушёл за следующим курсом, а мы всё продолжали изумлённо смотреть на брата.

– Чего таращитесь? – Сепо вальяжно покачивался на стуле. – Вообще-то, мне не чуждо прекрасное и тонкое искусство дегустации.

– А я был уверен, что единственная нота, которую ты можешь различить в напитке, это ослиная моча… – поджав губы, сказал Нино.

– Да он чешет, – сказал я ему. Сепо был тот ещё хвастун, умеющий лихо приврать. – Признавайся, откуда это взял. Ты же ни черта не различил, я знаю.

Сепо раздражённо закатил глаза, но мы продолжали пытливо сверлить его взглядами, и он сдался.

– Да поставлял я как-то такие же бутылки для этих длинноносых снобов, подслушал немного. На любое непонятное пойло выдают нечто такое. Я даже не знаю, что такое гибискус.

– Цветок такой, символ молодости и красоты… – начал Нино.

– Гибискус, фенхель, подошва сапога после двухчасовой прогулки по пляжу – главное нести с умной рожей, и остальные умники будут благоговейно кивать. – Сепо залпом заглотил всё остающееся в бокале вино и, ехидно подмигивая, запил из другого, оставшегося с предыдущего курса. Нино принялся усердно нюхать свой бокал.

Следующее вино – красное Барбера – показалось мне самым интересным. Вроде бы и зелёным, и ягодным. И фруктовым, и подкопчённым. И лёгким, и смолянистым… Его прекрасно дополняла домашняя паста с розмариновым соусом и томатами-конфи от Мавеби.

– Оно словно не определилось… – неуверенно сказал я в ответ на пытливый взгляд Сервано.

– Точно, точно! Одно из самых неопределившихся вин! Это выдержано в стальных резервуарах – в нём громче говорит кислая вишня, а вот в тех, что выдержаны в дубе, – неожиданно раскрывается шоколад! Так что Барбера и само не знает, каким ему быть, но может быть очень разным!

– Да, пожалуй…

Вместе с основным блюдом – рагу из дикого кабана с полентой и обожжёнными сливами – было красное вино, которое, не будь к нему жирного мяса, показалось бы мне чересчур терпким и давящим. В нём чувствовалось что-то знакомое, но я не мог различить ни одной ноты и лишь кидал озадаченный взгляд на братьев – те тоже казались потерянными.

– А это плотное, танинное, в нём говорит клюква, и майоран, и шелковица. А если слушать очень внимательно, можно услышать ноты чернозёма, такого тёплого и родного. Виноград этот любит жаркий климат, почвы предпочитает песчаные с обломками сланцевой породы и вулканического мергеля. Землю свою любит и уважает, ибо предан только ей. Гвоздичные отзвуки бочки прекрасно оттеняют зелёные травы холмистых склонов… – Мы молча слушали Сервано, который, на этот раз, рассказал всё сам, даже не обращаясь к нам. Теперь я начинал вспоминать. – Это, сынки, вино «Капули», который ваш отец выращивал и производил последние двадцать лет.

Да, теперь я вспомнил. Вспомнил, как в юности нам разрешали выпить за обедом бокал разбавленного «Капули». Вспомнил, как строго и безразлично было лицо отца. Вспомнил, как это терпкое, тёмное вино быстро выветрилось из меня, стоило мне ступить за порог. Мне показалось, что вино не говорило, но неприятно кричало на меня, и я отставил недопитый бокал подальше и заел вымоченным в оливковом масле куском хлеба. Сервано прикрыл глаза и покачивался из стороны в сторону, словно танцуя со своим бокалом.

– А теперь настало время для десерта. Потерпите, сынки, недолго уже осталось, – словно очнувшись ото сна пролепетал Сервано.

В наших бокалах оказалось почти чёрное, плотное вино, запах которого проникал в ноздри резко и без приглашения. Мне показалось, что я зашёл в недорогой прокуренный салон. Тягучее, почти горячее крепкое вино вместе с тартом из чёрного шоколада с копчёной солью и кремом из чернослива мягко обволакивали рот.

– О-хох. – Сепо удивлённо вскинул брови. – Вот уже что-то интересненькое!

– Так, Сепо-бато, и что вам говорит наше полнотельное Альянико?

– Так и так ясно же, только дурак не поймёт. Оно прямо в лицо тебе дымит, причём первосортнейшим табачком… М-м, я бы ещё сказал, эспрессо, пряная слива, мясцо вяленое и м-м…

– И кожа, и душистый перчик! Верно, Сепо-бато! А ещё почти что незаметная малина. Именно поэтому оно так интересно сочетается с нашим десертом.

Ужин подошёл к концу. В моей голове был туман, а в животе настоящая сиеста. Надо признать, давно я так вкусно не ел, даже в дорогих элитных ресторанах на крышах пентхаусов с видом на город. Сервано с Мавеби прекрасно постарались. И всё же, едва ли это может переменить моё решение уехать.

Мы, поглаживая раздутые животы, уже начали подниматься, когда в кухню тихо вошли Палу. Сервано держал в руках бутылку. Она была тёмная, укрытая пеленой пыли и времени. Этикетка совсем выцвела, а красный сургуч на горлышке покрылся трещинками. Мы медленно опустились обратно за стол. В воздухе повисла таинственная тишина. Сервано поставил бутылку перед нами и покрутил её. У неё были необычные высокие плечи и плавное, с лёгкими выпуклостями горлышко. Почти как женская фигура. Мне захотелось до неё дотронутся, но я сдержался и только сильнее затаил дыхание. Сервано молча обрезал сургуч и откупорил бутылку. Долго не решаясь, он наконец разлил вино – сначала в декантер, а после по бокалам – нам и себе с супругой, которая стояла у двери на кухню и вытирала руки о передник. Густое вино наполнило бокал, я сглотнул слюну.

– В завершении нашего ужина – «Душа Капули». Соло, – тихо, почти что шёпотом, провозгласил Сервано.

Мы, по-прежнему молча, стали повторять дегустационный ритуал. Я аккуратно поднял и покрутил бокал – вино было тёмно-бордовым, с пурпурным отливом. Казалось, что оно бархатное, и мне вновь пришлось сдержать себя, чтобы не окунуть в него палец. Я поднёс бокал к носу. На меня повеяло сочным гранатом, инжиром и… розой? Я сделал робкий глоток.

Всё, что было до этого момента, померкло. Я чувствовал. Чувствовал, как к гранату и инжиру присоединились тонкие отзвуки томатной ботвы, начавшие прямо у меня во рту сменяться бергамотом и мягким кедром. Я, наконец, выдохнул, и на кончике языка ощутил мяту и цветы апельсина. И розу. Rosa di Sulia. Я знал, что это она.

– …и немного кардамона… м-м… и можжевельник… – тихо лепетал Нино.

Да, он прав. И всё это была «Душа Капули». Но, более прочего, в вине завораживало нечто другое… Оно… оно было словно жидкий шёлк. Я чувствовал его не только на языке, но, будто бы, и в мыслях, и в груди…

– Но… но что это? – хрипло спросил Сепо.

– Это, сынки, «Душа Капули». Другого такого вина не сыщешь.

– Такое странное ощущение…

– Мы назвали это «плавающие танины». Вино наше уникальное – с высокой танинностью, как у долго выдержанных в бочках вин, но на язык не вязко. Потому оно такое…

– Оно и вправду поёт… – прикрыв глаза, прошептал Нино.

– Разумеется, поёт, оно ведь вобрало в себя всё тепло земли родной, всю семейную любовь – и крепость граната, и нежность розы… – Сервано стоял рядом с женой, которая опустила голову ему на плечо.

– Но ведь ты говорил, что роза не может дать вкус вину… Так как же такое возможно? – я недоумевал.

Но Сервано только лукаво подмигнул мне и вскоре неслышно удалился с супругой. А мы так и сидели, окружённые тенями свечей и заполнившим комнату ароматом вина, розы и забытой любви.

Глава 8. Песня

Бутылки «Души Капули» хватило ровно на пять бокалов, и теперь, каждый допив свой, мы растеклись по столовой, унесённые в мечты запахом розы и расслабленные усвоенным алкоголем. Я никогда не думал, что вино может так на меня подействовать. Оно одновременно и согревало, и охлаждало. Успокаивало мысли и возбуждало душу. И пело. Пело мне, и мне хотелось петь вместе с ним. И как можно было перестать его производить?

Я почувствовал неописуемую тоску. Словно потерял что-то очень дорогое, даже не успев приобрести. Я вспомнил саженцы роз, которые мне так хотелось защитить. Вспомнил зелёные теплицы, прикосновения утреннего солнца и чьи-то мягкие руки. Мне стало страшно, страшно, что я больше никогда не сумею это отыскать. Зов этого чего-то был так тих, но всё ещё слышим. И зов был где-то рядом…

– Послушайте, я… – Слова совсем растерялись, и я никак не мог их собрать. – В общем, я согласен с Сервано. И думаю, что хотел бы, ну… Не знаю. Попробовать… ради этого…

Отчего-то мне было неловко поднять глаза со своего пустого бокала.

– А я что-то не распробовал. Пойду-ка в погреб, наверняка там ещё пяток таких завалялось, – заявил Сепо, поднимаясь.

– Не смей! – одновременно с Нино вскочил я. Мне показалось это практически кощунством.

– Да шучу я, шучу. – Сепо вразвалочку подошёл к сервировочному столику и выцепил бутылку Альянико, в которой ещё оставалось немного вина. – Не пропадать же добру. Да и если это наша последняя ночь…

С бокалом он плюхнулся на стул и закинул ногу на ногу. Подумав, мы с братом тоже наполнили свои бокалы остатками – он Пино Гри, а я Барберой.

– Что ж, когда столько выпито и съето, самое время говорить о женщинах. – Сепо ехидно лыбился нам. Его глаза блестели. Я чувствовал, как мой мозг туманится всё сильнее. – Ну, младший братец, похвастайся нам своими похождениями. Сколько селянок и туземок ты уложил?

– Я… да нельзя же так… – Нино сгорбился и говорил со столешницей.

– Ой, да ладно, не строй тут из себя неженку. Бабы это всего лишь бабы, три, шесть, десять, потом всё равно все становятся как одна.

– Н-нет, это не так. Каждый человек, независимо от пола, уникален. Всех надо равно уважать…

– Да-а-да. Так и скольких ты уважил? – Сепо склонился к самому лицу Нино, которое даже в темноте заметно побелело.

– Слушай, чё ты к нему пристал? – вклинился я.

– Да вот, просто хочу разузнать, знает ли мой младший братец, как пользоваться тем агрегатом, что подарила ему природа.

– Всё я знаю, просто…

– Так и?

– …просто я не… кх-м… – Нино отвернулся.

Лицо Сепо растянулось в притворном изумлении, и он театрально схватился за голову.

– Ах, так наш братец, оказывается, ещё не опылённый цветочек! – Сепо, откинув голову, громко заржал.

– И что?! Я, может, не хочу, чтобы это было просто так… Я хочу, чтобы был кто-то особенный, кто… кто будет чувствовать…

Сепо заржал ещё громче и смахнул кулаком выступившие слёзы. Лицо Нино было бледным и хмурым. Я поспешил ему на помощь.

– Я поддерживаю твою точку зрения, Нино. Пустые ночи не приносят тебе ничего, кроме ещё большей пустоты. А если ты, Сепо, готов снять штаны даже перед фонарным столбом, это не делает тебя крутым.

Пожалуй, в другой обстановке я бы мог заработать за такое ещё один синяк, но брат был пьян и продолжал хохотать.

– Ох, братец, если бы ты видел моих девочек, то понял бы, что отличает их от фонарных столбов. – И он наглядно продемонстрировал, что именно их отличает. – Ну а ты, чем похвастаешься сам?

– Да в общем ничем особенным. Ну есть меня кое-кто. – Оба брата вперились в меня взглядами.

– У тебя есть девушка? – недоверчиво спросил Нино. В его голосе сквозила обида.

– Ну, вообще… невеста.

Сепо подавился вином, а глаза Нино округлились ещё сильнее.

– Чего-о?

– Ну да. Её зовут Ларка. Обручились пару месяцев назад. Она моя коллега, руководит отделом логистики.

– Чем? – смутился Нино.

– Занимается всякими маршрутами и графиками доставок…

– А ты сам чё там делаешь? – Сепо.

– Я старший менеджер по работе с клиентами. Ну, вернее, был им… У нас компания по грузоперевозкам.

Сепо издал гортанный звук, похожий на храп. Я его понимал.

С Ларкой мы встречались уже два года. Она была умна, красива и целеустремлённа. Вероятно, мне следует пояснить, что наши отношения были больше деловыми, нежели романтическими. Она называла их свободными. Мне было всё равно. Она была на пару лет старше меня и метила в самую верхушку компании. Все друзья и приятели, с которыми мы виделись, – были её друзья. Пожениться тоже предложила она – следующим летом открывался какой-то отель, и она хотела быть первой, кто сыграет там свадьбу. А потом будет ещё несколько лет хвастаться этим друзьям на ежемесячных обедах. В общем-то, жили мы хорошо даже по меркам столицы, а с ней было спокойно и…

– А почему был? – спросил Нино.

– Ну… у меня вышел конфликт с начальством. Пришлось уволиться… – немного приврал я, хотя это была и правда, пусть и не полная.

– Понятно… Так тебе деньги отца, получается, нужны на свадьбу?

– Хм… ну, в общем-то… – В общем-то, я и не знаю. Наверное, отчасти так… Я не рассказывал Ларке про дом и даже примерных суммах, которые смогу выручить из наследства. Иначе она бы уже всему городу рассказала, что в моих венах текут вино и деньги. Я хотел эти деньги для себя. Не до конца понимая, как с ними поступлю, уже остро нуждался в них, чтобы… Ну… Наверное, иметь возможность всё отпустить…

Братья задумчиво склонили головы. Свечи уже догорали – их искажённые стебли расползались, а пламя слабело. Где-то за окном завыл гахамури – у меня под футболкой закопошились мурашки.

– Ай, ладно. – Сепо махом опустошил бокал и резко поднялся. – Чёрт с вами! Пошли.

Он, слегка пошатываясь, направился к двери, а мы лишь недоумённо переглянулись с Нино.

– Что-о?..

– Должен же я хоть одного из своих братьев-недоумков пристроить! – Сепо, не оборачиваясь, взмахнул руками, а потом, изобразив очередной театральный жест, наигранно приторно добавил. – Всё ради лю-юбви-и!

– Я ничего не понимаю. – Я ничего не понимал.

Уже из холла до нас донёсся раздражённый голос Сепо.

– Пошли, говорю. Будем спасать наше наследство.

***

Перед глазами всё плыло – то ли из-за дождя, то ли из-за ударившего в голову вина, то ли из-за абсурда всей ситуации. Мы выстроились шеренгой перед нашим умирающим виноградником. В отяжелевших от влаги листьях лозы хлопали крылья летучих мышей. Сотен летучих мышей. Я подумал, что не так уж и зазорно было испугаться подобного в детстве, но благоразумно решил не напоминать брату об этом. Всё же предел его взаимопонимания не отличался особым размахом и на сегодня явно был исчерпан. Мы были уже насквозь мокрые, но продолжали тупо стоять.

–Э-эм, ну и что дальше? Кто-то знает какие-нибудь песни? Сепо? – наконец спросил я.

– Ну разумеется, я же у нас вылитая принцесса цветов и музыки! – Сепо жевал в зубах размокшую сигарету, которую ему так и не удалось зажечь, а потому был особенно несносен. – Это вон к Нино.

– Ну-у… я не знаю…

– Ты же понимаешь, надежда тут только на тебя, – подбодрил его я.

– Ну, ладно… Дайте подумать. – Нино поколебался, прикидывая что-то в голове, а потом негромко затянул:

Я как снег летом – полный нежданчик,
На мне тату и берцы – я не романтик.
Каждая мечтает оказаться в моей тачке,
На переднем – дым, на заднем – пачки.

Мы с Сепо изумлённо на него уставились.

– Ты чё, серьёзно? Ничего более подходящего не нашлось? – наконец выплюнул сигарету из зубов Сепо.

– Я не слишком хорошо знаком с традиционным музыкальным искусством! Пою то, что первое вспомнилось… – Нино растерянно развёл руками.

– Ай-ай, братец, так вот какое искусство тебя влечёт. Зря только кобенился, когда про девчонок говорили. – Сверкнул зубами в темноте Сепо.

– Да нет же! Просто эта песня играет во всех придорожных кафе уже полгода! Да её каждый знает! – Брат говорил правду. Эти глупые строчки надоедливо скрипели на зубах последние несколько месяцев у каждого, кто имеет радио.

– Гр-хг-м… – замечание Сепо скомкалось со смешком и залившейся ему в рот водой.

– Если ты можешь предложить что-то более подходящее…

– Ничего он не может, Нино. Продолжай, – сказал я. Может традиция спасения от непогоды и не предполагала такого, но вдруг именно дурацкий рэп про девчонок и тачки способен прогнать гахамури. Такого он ещё точно не слышал.

Нино повёл плечами, откашлялся и продолжил:

Все твои подруги – мои фанатки,
Утром сидят в кафе, а вечером в моей хате.
Мама говорила: «Осторожней будь с такими»,
Но я знаю, что ты любишь диких, а не ванильных.

– Слушайте, так нечестно. Мне кажется, петь должны все, – Нино снова остановился и посмотрел на нас.

Сепо недовольно цокнул, а я вытер мокрое лицо рукой. Брат был прав. Мы, кивнув выжидающему Нино, распрямили спины, повернулись к лозе и затянули вместе припев:

Малышка, прыгай – не бойся, давай глубже,
Мы с тобой как два магнита – должны быть ближе друг к другу.
На мне тату, на тебе – только кутюр,
Ты – мой нокдаун, я – твой амур.

Голос Нино был высоким и чистым. Голос Сепо хрипловатым и низким. А мой тонул в каплях дождя, ударяющихся о листья и рыхлую землю, – я его практически не слышал.

Эй, малышка, прыгай, не тормози,
Со мной не заскучаешь – нам с тобою по пути.
На районе шепчут: «Он ей не по зубам»,
Но ты не слушай, детка, иди за мною по пятам.

Надеюсь, растения не могут распознавать, о чём поётся в песнях, и наша лоза не впитает в себя дебильные слова какого-то недоумка, их написавшего. И недоумков, их сейчас поющих. Вряд ли в традиционном обряде, о котором говорил Сервано, использовались подобные тексты… Но мы сделали, что могли. Ничего лучше всё равно никому в пьяную голову так и не пришло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.