Рэйлин Хармонд
Ard'E'Lion

Пролог.

Насколько многим может быть известно, любое течение событий неразрывно связано между собой одной незримой нитью, что называется временем.

По представлению, она берет свое начало с момента зарождения мира и устремляется в бесконечную, недосягаемую бездну событий, выходящую за пределы осознания всякой разумной жизни. То, что лежит за этими пределами, принято называть концом всего; принято придавать этому фатальную значимость как для всего существующего во всех мирах, так и для самой вселенной. Это происходит, когда горизонт событий стягивается в исходной координате, сплавляет воедино вселенскую массу и окончательно гаснет, как гаснут звезды в ночном небе. Возможно ли отыскать оба конца этой нити – моменты зарождения и угасания, и попытаться свести их вместе? И если все во вселенной непреложно движется по изначально заданной, уклончивой дуге, то возможно ли заявить, что конца и начала попросту не существует, если убрать в сторону все наши земные представления? Что, если каждая форма, энергия, материя – они из раза в раз перетекают из одного состояния в другое, сцепляясь и расщепляясь друг с другом и друг от друга неисчислимое множество раз? А что если все имеет округлую, как сам мир, форму, и не только в геометрическом, а в абсолютном понимании, если смотреть куда более откинуто на цельную картину мироздания?

И что же, в конце концов, такое круг? – Это совершенная, замкнутая в самой себе линия. Увеличьте эту форму в масштабах вселенной, разделите на миллиарды-миллиардов отрезков, населите ее сотнями тысяч миров и усыпьте волной невообразимых и резонирующих на квантовом уровне явлений, в которых сама суть существа кроется в том, чтобы непрестанно кружить в этих темных просторах и нести в себе ту же идею, что и в этой фигуре – быть бесконечной, находиться в постоянном движении и переходить от нуля до крайних чисел и затем, достигнув их, рассыпаться обратно, к абсолютному нулю. Подобное совсем нетрудно вообразить, но тогда представьте, что есть те, кто однажды вышел за рамки устоявшегося и единого порядка вселенной. Те, чье существование стало случайностью, но в то же время чем-то совершенно естественным, если разбирать все последовательно и поэтапно. Нет, речь пойдет не о людях, как может сразу показаться, поскольку человек – Великий Замысел Первородного Божества. Речь пойдет о Нессмертных.

И вам они прекрасно известны. Нессмертные – это те, кого всякая разумная жизнь прозвала Богами и давно преклонилась перед ними, ведь однажды Нессмертные даровали жизни свободу вместе с возможностью плести свою собственную судьбу. В душе каждого разумного создания, – пускай даже его текущая цивилизация никогда не видела Нессмертных и вовсе не ведала о них, – всегда будет жить это непреодолимое желание верить в нечто высшее, в некое вездесущее и бесконечно милосердное существо, что таится где-то в недосягаемости от взора, но непременно существует и наблюдает. Особенно в человеке, вытащенном из мрака Роковых Звезд, влияние Нессмертных залегло настолько глубоко, что сколько бы цивилизаций ни гибло и ни возрождалось вновь – в каждом, еще даже на зачаточном уровне культуры будет просыпаться это смутное и одеревеневшее чувство, которое затем из грубого, наскального выражения перерастет в веру и наконец находит свое место в искусстве.

Тяга к высшему – это их наследие, бережно оставленное в самой природе человека. Но до этого был проделан сложнейший из возможных путь.Боги ли они на самом деле, в привычном понимании этого слова? И да, и нет. Нессмертные – это чудовища в облике живых существ, но с душами, сотканными из крупиц того, что оставалось от распада миллиардов миров из многих пережитых циклов. Проще говоря, гибель вселенной породила иные вселенные. Если разум человека – это органическая и емкая форма вселенной, то душа Нессмертного – это сверхматериальная, но точно такая же вселенная, прилегающая к его телу вплоть до смерти оболочки, но при этом свободная, ведь на нее почти не действуют установленные правила мироздания. Но не стоит думать, что между людьми и Нессмертными пролегает колоссальная разница. Разница поразительно небольшая, и об этом станет ясно из дальнейшей истории.Вскоре мы погрузимся в нее, и разворачивается она во времена, когда минуло уже несколько огромнейших циклов с момента появления Нессмертных. Происходило это на одном перерожденном отрезке вселенной, в одном очень юном из миров, как и все, не помнившем себя.

Тогда, в одну из его эпох, было одно время, ознаменованное Затмением Улдора. Тогда настало время Тэй'Урр – инфернальной силы, незримо от всех порождающей кровожадную нежить в глубоких недрах земли. Откуда она взялась? Все достаточно непросто и витиевато, но ответ на это во многом определит ясность всей дальнейшей истории, и потому не следует пренебрегать этим в данный момент. Тэй'Урр впервые заявил о себе в четвертом столетии с момента, когда все земли перешли во владения Созданий Неба. Все началось с мертвецов, выбирающихся из темных пещер у берегов города Астор-Кальдо. Эти мертвецы словно были неуклюже слеплены из разных кусков тел и имели, на удивление, сокрушительную для их нелепого вида мощь и пугающую проворность за неимением чувства страха. Они практически не видели, даже не слышали, но обладали невиданными инстинктами и способностями, смутно разбирая живую энергию своими мерцающими сиреневыми огоньками внутри черных глазниц. Они двигались или ползли на ощупь, даже сквозь стены цепляя свой остановившийся и горящий взгляд за людей, после чего выкладывали все свои силы, чтобы добраться до цели. И таки добравшись, растерзав и убив, принимались ощупывать полыхающими глазницами ближайшие места, пока их взгляд вновь не найдет себе новую, полную живой энергии жертву.

Одной холодной ночью они напали на ничего не подозревающих людей, вытеснив всякую жизнь сначала из портового города Астор-Кальдо, а затем набросились и на ближайшие вокруг него поселения. Этих тварей были тысячи. Весть о нападении совсем скоро разнеслась по Аскелю – так именуется весь материк, – и навстречу жутким захватчикам направился большой Агенорский отряд Нессмертных, вскоре разом и на корню истребивший вылезших на поверхность монстров за пару дней. Кажется, это была победа. Тогда успело погибнуть менее двух тысяч человек; осталось много раненых и истерзанных, но главное – живых.Не скоро, но постепенно все начали оправляться и приходить в себя, пытаясь пережить свалившийся на них кошмар. На окраине опустевшего Астор-Кальдо Нессмертные решили провести похоронную церемонию, предав земле тела погибших. В те смутные для многих дни на юг стянулись остальные из центральных земель, в том числе и Нессмертные из далеких мест. Пока шли подготовительные процессы, Агенорские Нессмертные беспробудно прочесывали земли в поисках оставшихся тварей, и через пару дней стало ясно, что никто из них не уцелел, а пещеры, из которых те выбрались, загадочным образом обвалились. Это неприятное и пугающее происшествие решили неотложно предать всеобщей огласке и попытаться во всем разобраться сразу же, когда закончится погребение. Но внезапно произошло то, чего никто не мог ожидать, – мертвецы восстали, а живые стали заболевать неизвестной болезнью и падать в тяжелой лихорадке. То, что произошло дальше, прозвали Кровавой Чумой.

Зараженные чумой люди после долгих месяцев окончательно теряли свой человеческий облик, бесповоротно превращаясь в страшных и смертоносных чудовищ, движимых лишь разрушительной волей Тэй'Урр. Нежить, обращенная из живого человека, – это неестественно быстрая, безмозглая, обезображенная бугристыми язвами по всему телу, деформированными конечностями и позвонками, яростная и опаснейшая тварь. Такое существо более не имело живого страха, а сама скверная энергия окончательно не угасала в поверженных телах этих чудищ; она меняла форму, выбиралась из-под растерзанных останков тел и молниеносно срывалась дымчатым потоком глубоко под землю, в свою недосягаемую обитель, чтобы затем, там, в недрах земли, вновь набрать силу и завладеть одним из мертвых, но способных стоять на ногах тел.

Спустя пару недель нежить черной волной обрушилась на неподготовленные земли Аскеля и несла с собой сплошную смерть и разрушения, за только лишь три года уничтожив менее половины материка. После первой и самой страшной волны нападения для многих стало ясно, что плотью и оружием этой скверны стали не создания Нессмертных, а создания Первородного Божества – люди. Никто не осмелился придать должное значение этой явной детали, и потому многие почти единогласно связали причину появления Тэй'Урр с проклятием Созданий Ночи – давно истребленного вида Нессмертных, о которых непременно будет сказано в должной мере в ходе нашей истории. Истинная же причина была сокрыта в том, что Создания Неба, желая воздвигнуть совершенный, лишенный греха, сомнений и порока мир, пробудили в своем мире абсолютное, чистейшее зло, прямо отраженное в природе нежити.О нем не ведали Старейшины, оставляя мир в руках нового поколения Нессмертных, ведь они сами помнили только лишь о его отголосках – настолько древни его истоки и неясно происхождение. Это первый случай появления Тэй'Урр руками Нессмертных.

Столетиями это юное, совершенно неопытное и не впитавшее в должной мере знания Старейшин поколение Нессмертных всеми силами пыталось в корне переменить природу человека: они, ведомые прямой логикой, лишили их свободы выбора и искоренили волю бесповоротно и окончательно, а в довершение заточили в стены не откупного долга перед своими небесными покровителями – Созданиями Неба.

Им казалось, что таким образом природа человека очистится от следов своего темного происхождения, изгладится в необходимую и нужную им форму и станет такой же, как у них самих – в этом они видели спасение человека.Но, в конце концов это затронуло и привело в действие давние, сокрытые в недрах души человека механизмы, последовательно приводившиеся в движение с каждым прожитым поколением, пока последние засовы не были сняты, бесшумно раскрывая двери этой зияющей и убийственной бездне.Вопреки представлению, Тэй'Урр не имеет ничего общего с Первородным Божеством, а напротив, Тэй'Урр – это лишь защитный механизм, вернее будет сказать, собственная попытка человека освободиться. Этот механизм выработался против своего же породителя с единственной целью: раз и навсегда прервать роковой цикл перерождения, где человек является материалом, сгустком энергии для новых миров и постоянного поиска несуществующей истины и всякого смысла, заложенного в его природу самим Первородным Божеством во имя замысла. Весь этот необъятно долгий, масштабнейший цикл никогда не проходил для человека бесследно, какой бы мельчайшей частицей во всем этом он ни был. Вселенная угасала и возрождалась вновь; всякая извергнутая в никуда и тьму жизнь, казалось, раз за разом утрачивала свою память, но это оказалось глубоким заблуждением. Если рождение душ Нессмертных – это чистейшее сияние погибших миров и иная вселенная, то Тэй'Урр – их вечные стенания и неутолимая ярость. Об этом никому не было известно, даже Первым Нессмертным, положившим начало новому порядку.

Глава 1.

Встреча Рэй и Морри.

Юг Аскеля застилала дымная, черно-багровая завеса, почти полностью скрывшая земли от лучей Арделя – единственного дневного света этого мира. Откуда-то издалека доносились раздирающие раскаты подземного грома, гул разворачивающейся в небе бездны и скрежет чудовищных механизмов, порождающих новых оскверненных существ в башнях Эледора.

У границы Нуинар – дремучих земель тысячелетних лесов – оскудевший и значительно поредевший отряд последователей Тэй'Урр перевозил зараженных детей в Гальт – южную каменистую пустошь, чтобы использовать их тела для создания несокрушимых полых воинов из стали. Детей везли в длинном массивном фургоне, корпус которого напоминал вытащенный из могилы гроб великана, местами прогнивший и почерневший. Эта громада с грохотом продвигалась вперед, запряженная взятым под контроль древесным големом, словно ожившим из страшных сказок. За фургоном следовало пять повозок, которые тоже тащили на себе древесные големы, но уже куда меньшего размера, ростом немногим больше человека. Темные, ободранные фигуры последователей с усталыми, напряженными лицами тащились по зеленым зарослям и полям рядом с длинным фургоном, желая скорее добраться со своей добычей в Кузницу Плоти. Остальные сидели в повозках с оружием в руках, свесив покрытые грязью и засохшей кровью ноги.

Пока конвой окружает зелень и густые деревья, они не будут в безопасности, так что на каждый странный шорох или движение среди ветвей отправлялась группа из пяти человек, чтобы все как следует проверить. На их прошлом пути можно было встретить руины замков и дымящиеся развалины поселений, в которых еще всего каких-то пару месяцев назад теплилась жизнь. Опустошенные, покинутые и полуразрушенные дома были похожи на пустые птичьи гнезда, до которых добрались безжалостные когти хищников. Местами на брусчатке улиц или стенах домов можно было разглядеть следы багровых пятен, густо въевшихся, несмотря на частые в этих землях дожди. Дорога все чаще пролегала через леса, оставляя далеко позади разоренные и гиблые места, что заставляло полуразбитый отряд жаться все ближе к фургону и обеспокоенно озираться по сторонам.

Годом ранее подобного рода перевозки осуществлялись так часто, что их необходимость уже начала спадать к моменту раскола Стального Авангарда, ведь полых воинов стало достаточно много, а оскверненной энергии они потребляют столько же, сколько требуется для десяти тысяч тел нежити. Поэтому сейчас Кузница Плоти не особенно нуждалась в зараженных детях, так что поиски и перевозки живого материала отошли в руки Последователей Тэй'Урр, необходимость в которых также почти иссякла. Словом, рой небрежно посылал их на верную смерть, ведь больше последователи не были нужны. На вид это живые и вполне здоровые люди, но от превращения в нежить их разделяла одна-единственная кровоточащая метка на запястьях. Их участь оказалась даже хуже нежити, ведь, будучи живыми, они по-прежнему способны думать, осознавать и чувствовать, но их воля и мысли всецело принадлежат голосу Тэй'Урр, превращая несчастных в полезнейший на первое время инструмент. После особенно громких инцидентов Нессмертные прознали как о природе последователей, так и о метках на их руках, после чего их численность вместе с полезностью кратно снизились, затем практически сведясь к нулю. На одну сотню обращенных всегда оставлялся один человек, служащий марионеткой, которую нежить покорно считает за своего и не трогает. Они были нужны, чтобы открыть ворота, обмануть стражу, изучить внутреннее строение города или внедриться в густое скопление людей – словом, выполнять любое указание, что раздается многоголосым эхом в их сознании.

Это гнусное, невыносимое проклятие, которое медленно и бесповоротно превращает душу носителя в бездонную и бессильную яму, с которой человек в конце концов окончательно смиряется и сдается. Из-за Тэй'Урр человек теряет не только свой физический облик, но и душа его уподобляется разъедающей скверне. Земли Нуинар, вдоль границы которых сейчас продвигается конвой, не являются захваченной территорией, а потому таят в себе смертельную опасность для последователей и нежити. Хоть некогда Нуинар и являлся самым безобидным краем Аскеля, полным гармонии, разрастающейся во всем величии природы и разумными ее обитателями, проводящими сотни лет в затворничестве, но сейчас это место стало оплотом и крепкой стеной, внутри которой куются острейшие клинки, наносящие точные и отчаянные удары по артериям захватчиков. Последователи прекрасно понимали это, стараясь как можно быстрее и незаметнее перебраться вдоль высоченной лесной гряды и выехать на скалистую местность. С одной стороны их теснили агенорские и кавьерские войска, совсем недавно одержавшие победу в центральных землях, а с другой стороны – Нуинар, только оправляющийся и разъяренный после поражения в Эллендире. Если кто-нибудь их заметит, то с огромным желанием убьет не жалея сил. Это утро было до того сумрачным, что едва отличалось от ночи. Лишь изредка сквозь плотную толщу грозовых туч пробивались мягкие, белесые полосы света, коими были лучи Арделя. Над темно-зеленой поляной витал плотный и разряженный воздух, полный копившейся влаги, а значит, в любой момент с неба может обрушиться ливень. Тучи стягивались вдоль горизонта и нависали, как грозные наблюдатели, а с востока, подбираясь ближе, сияли серебристые молнии.

Перевозивший детей фургон вдруг остановился, вынудив задние ряды сделать то же самое. Послышались торопливые шаги, перемежающиеся со скрипом старых повозок, загруженных провизией и оружием. Древесные големы, тянувшие на себе повозки позади фургона, устало опустились на крючковатые колени и сложили свои монструозные лапы на груди, из которой доносились надрывные стенания и хрипы. Совсем скоро стала понятна причина остановки: таинственно упавшее дерево завалило дорогу и придавило большого голема, запряженного к фургону. За время пути он так ослабел, что даже не стал пытаться поднять с себя дерево, а просто распластался по земле и бессильно уткнулся мордой в нее, как мертвый. Группа из восьми последователей спешно собралась в кучу и накинулась на сваленное дерево, желая как можно скорее расчистить путь. Ствол оказался тяжеленным и большим, как горный валун, так что им пришлось в смятении перебегать с одной стороны на другую и безрезультатно пытаться приподнять его или хотя бы сдвинуть с голема. Остальные тридцать безмолвно взялись за оружие и расставились плотным рядом вдоль фургона, навострив клинки и топоры в сторону леса. Небо стало еще чернее, а низко нависающий над ними лес угрожающе молчал, словно глядел на последователей сверху вниз и молча предупреждал, способный без труда расквитаться с ними в любой момент. Зверей в округе не было слышно, даже птиц. Все нарастающий холодный ветер колыхал бледные в сумраке листья и двигал ветвями, заставляя последователей с оцепенелым вниманием вглядываться в темную чащу леса.

Мрачное небо озарили ослепительные голубые вспышки. Последователи разом задрали головы и затравленно смотрели на плывущие в небе огни, – те описали дугу прямо над их конвоем и тотчас же растворились в полутьме, погрузив местность в привычный и бледный сумрак. Наступила тишина, и это была именно такая тишина, что способна разом подвесить все вокруг, остановить и растянуть время как резину, но на деле же длится всего крохотное мгновение, мгновение до того, как случится что-то необратимое. Последователи прижались обледеневшими от страха спинами к фургону. Никто не произносил ни слова. Все знали, что за этим последует. Только Нессмертный способен на такую силу.

Послышались звуки беспорядочной борьбы и тревожные возгласы с той самой стороны, где последователи расчищали путь. Вскоре стало ясно: нечто невидимое срывало людей с земли и утаскивало вглубь темного леса – и так всех до единого, с пугающей быстротой. Когда последний крик затерялся в глубинах бледной листвы, все вокруг вновь затихло и погрузилось в тишину – более давящую и напряженную. Слышалось только сбивчивое дыхание последователей стоящих вдоль фургона, испуганно пятившихся назад, подальше от опасности. Они не смели приблизиться и уж тем более посмотреть, что случилось там – впереди. Листва деревьев почти вплотную закрывала обзор. Темное небо вновь осветили прежние голубоватые огни, прокатившись по воздуху прямо над их головами. На этот раз они не успели на них взглянуть, – те не погасли, а стали разрывать воздушное пространство плавящим жаром и прорезать ночную мглу вплоть до конца конвоя, обрушиваясь на них, как стая голодных стервятников. Весь строй в одну секунду затопила паника. Земля загремела, а воздух наполнился запахом пороха и крови. Вся ватага бурно зашевелилась и бросилась в обратную от леса сторону, желая убежать от него как можно дальше. И стоило им отдалиться от фургона, как позади послышались душераздирающие человеческие вопли и мокрый треск разрываемой плоти. В тридцати шагах вспыхнуло огромное кольцо синего пламени, почти достигающее высотой верхушки деревьев. Это на корню отрезало последователям путь к побегу, а из-под земли стал вырастать плотный и серый туман, превращая все происходящее в страшный кошмар. Было видно, как внутри тумана мелькают темные силуэты несущихся в разные стороны людей. Вот они бегут, чуть ли не сбивая друг друга на пути, пока рядом с ними разрываются шипящие огни; сначала их пятеро, затем трое, двое, пока не остается один. Он ошалело останавливается перед горящей стеной, с ужасом озирается по сторонам, а потом что-то силой сваливает его на землю, и он исчезает в тумане под завывание пламени и отдаленные крики остальных.

Мало кто заметил в этой гибельной суматохе один неподвижный силуэт, отстраненно державшийся в стороне. Эта фигура то возникала, то снова исчезала в плотном тумане, оставляя после себя сваленные и обезображенные ранами мертвые тела. Последователи, до крайности растерянные и напуганные, отчаянно бросились обратно к фургону, на прежнее место. Они стягивались из разных разбредшихся концов, словно этот гроб на колесах был способен их защитить. Големы плотнее прильнули к земле, сложив лапы на ветвистых головах. Голубой огонь, пожирающий тела убитых, скудно освещал округу тонущими в тумане линиями. Внезапно повисла тишина, нарушаемая лишь тихими стонами умирающих, шипением пламени и предсмертными хрипами. Оставшийся отряд успешно сгрудился вдоль фургона, направив беспомощное оружие в сторону движущегося тумана. Их руки колотились дрожью, а взгляды безумно метались из стороны в сторону.

Из туманной завесы вылетело и пронеслось нечто черное и разодранное в клочья. Оно пролетело на высоте четырех метров от земли и с мерзким хрустом врезалось в стальную обшивку фургона, отчего звенья тяжелых цепей закачались. Разорванное пополам тело упало на землю, больше напоминающее теперь разодранный кровавый мешок с костями, нежели то, что совсем недавно было способно ходить и дышать. Теперь от последователей, беспробудно охранявших фургон все эти долгие месяцы, не осталось ничего, что способно защищать его и сражаться. Теперь они с ужасом заметили, что на земле рядом с ними лежало не меньше десятка мертвых тел, а некоторых все еще охватывало пламя. Запах горелой крови и одежды тяжело ударял в ноздри. Теперь, когда всякому возможному сопротивлению вместе с непреодолимым рвением к бегству пришел своевременный конец, можно было лучше разглядеть это разбитое сборище, бессильно прикованное к одному месту: двенадцать мужчин и женщин, вооруженные копьями, топорами и мечами, в оборванной одежде и ржавых доспехах. Их лица, казалось, исказило от страха, но в глазах не было ничего подобного. Глаза у этих людей были безумные, кровавые и метающиеся, как у бешеных зверей. Но не от ужаса. Попеременно в них проскальзывали довольно живые черты, но было непреложно ясно, что скверна уже глубоко въелась в их умы и стала частью их ума собственного. Они дошли до той крайней черты, когда творят ужас по выработанной привычке, и даже Тэй'Урр особо не прикладывает для этого своих усилий. Их бы стоило пожалеть и отпустить, но увы, если такое допустить, – они непременно и честно отблагодарят, а затем догонят и со всей силы вгонят топор в затылок, сами того не осознавая. Их судьба давно предрешена. Из глубин леса послышались шорохи. Сначала плотную дымку тумана прорезала яркая, голубоватая сфера посоха, а затем явились два горящих янтарных глаза. Позже стал вырисовываться женский силуэт, медленно направляющийся в сторону последователей. Эта фигура ненадолго остановилась, и янтарные огни медленно обвели что-то на земле. Послышался звук, словно что-то с мокрым бульканьем перекатилось, и огни глаз вновь поднялись на людей, продолжая к ним приближаться.

Туман начал опускаться вниз, кружить низко над землей и утекать в непроглядные, темные участки земли, словно это был живой зверь. Теперь, когда дымка рассеялась, всем стало отчетливо видно, кто на них напал. Вспыхнувшие лазурные огни в небе ярко освещали ее, так что было видно, что этой фигурой была девушка, нуинарка. Она была небольшого для женщины роста, с сияющим древесным посохом в левой руке, в грязно-белом ободранном плаще, усеянном прорехами и дырами, сквозь которые можно было разглядеть такого же вида серую майку и черные холщовые штаны, заправленные в изрядно изношенные ботинки. Волосы у нее бледно-голубые, густые, не касающиеся плеч, а на сияющие янтарем глаза спадала растрепанная челка. Ко всему этому у нее были заостренные уши, заметно длиннее человеческих. Выйдя на обозрение оставшихся последователей, какое-то время она молча стояла, слегка подавшись вперед, чтобы лучше разглядеть каждого. Ее одежда, лицо и руки были в крови, а губы кривились в странной обреченной ухмылке. Она смотрела на людей исподлобья, злобно сверкая глазами из-под голубых прядей. Лицо ее, несмотря на юную красоту, казалось ужасно измученным, уставшим и даже болезненным. О многом говорили ее бордовые синяки под глазами, плавно переходящие в бледную синеву ближе к щекам. Она явно давно не спала, давно забыла о покое и, возможно, успела даже забыть о том, какой жизнь была раньше, без всей этой проклятой нежити и шествующей с ней под руку смерти.

Отряд не смел даже шевельнуться, и все как один смотрели на нее широко раскрытыми глазами. При ярком осознании неизбежности их умы постепенно стало охватывать невообразимое в эти мгновения чувство, и точно можно было сказать, что это было облегчение, слабо, но ярко пробивающееся из-под черноты скованного проклятием рассудка. Вместе с приближением смерти невидимая хватка разжимала свои холодные пальцы с их обезображенных душ. Теперь они стали глядеть ясно, как прежде, когда были обычными людьми. Многие из последователей выронили свое оружие на землю и горестно покачали головами, о чем-то разом вспомнив, а по их грязным щекам покатились настоящие слезы. Эта быстрая и уже виданная ранее перемена в последователях заставила девушку сурово нахмурить брови и крепче сжать посох обеими руками. Она знала, что это ненадолго, и за это знание поплатилась сполна. Она подняла свободную руку и небрежно вытерла капающую с подбородка кровь тыльной стороной ладони, не сводя с них острых глаз. Кровь размазалась бледной полосой по ее щеке. Последователи по-прежнему стояли, выжидательно и смиренно, и были чрезвычайно спокойны, несмотря на всю разворачивающуюся здесь картину. Лицо девушки стало еще более усталым, взгляд тяжелым и притупленным, а ухмылка пропала, как исчезают рисунки на песке под прокатившимися волнами. Она медленно обвела взглядом последователей, прикрыла глаза и вдохнула в легкие как можно больше воздуха.

– Давайте покончим с этим, – устало выдохнула она, медленно распахнула полыхающие янтарем глаза и с нарастающей в них решимостью уставилась на людей, плотно сжав губы. Те не произнесли ни единого слова и только благодарно закивали ей, подбираясь ближе друг к другу. Их чумазые и худые лица казались сияющими, полными жизни в это мгновение. У иных по щекам все еще текли слезы.

– Девочка… Там… – с трудом выдавила одна женщина, словно забыла, как произносить слова, но вскоре сумела отдышаться и заговорила увереннее, с просьбой смотря на нуинарку. – Там внутри девочка и… Она единственная не заражена. У неё золотые волосы. Спасите ее.. Заберите, пожалуйста. Прошу..

После этих слов последовательница молительно поклонилась и мучительно сцепила руки на груди. Взгляд у нее стал раскаивающимся, полным горестного сожаления, отчего голубоволосую девушку кольнуло холодной сталью в сердце.Она тяжело сглотнула и перевела взгляд на черный фургон. Там ведь зараженные дети.

– Заберу, – кивнула она женщине. Та подняла на ее полный благодарности и восхищения взгляд, заливаясь слезами с кривой улыбкой.

Остальные тихо, еле слышно поблагодарили ее с таким же чувственным выражением, словно в спасении девочки они обрели спасение свое собственное. Губы нуинарки слегка задрожали, а дыхание срывалось из груди высокими волнами. Всякого противника проще лишить жизни, когда явна опасность, когда полыхает в глазах жажда убийства, когда непреложно одно: в схватке никто не будет уступать и сделает все, лишь бы умертвить другую жизнь. Сейчас ее враги не сражались, даже не убегали, как было минутами ранее, а мирно стояли на месте и ждали. Она вновь закрыла глаза и прислушиваясь к тихому биению сердца в груди. Казалось, посох в ее левой руке стал куда тяжелее, чем прежде, а мышцы заныли от тяжести. Она прекрасно понимала, что это только в ее голове, и к этому никогда не стоит прислушиваться. Когда ей удалось полностью вернуть самообладание и открыть глаза, оказалось, что люди разглядели ее нерешительность, и потому сгрудились еще ближе, закрыв глаза собственные.

– Засыпайте, – успокаивающим голосом произнесла она, отводя приподнятую руку с посохом в сторону, а правую наставила ладонью на них.

Она скрючила окровавленные пальцы: огни, кружащие над ее головой, вспыхнули ярче и приняли форму бритвенно-острых ножей. Пальцы девушки задрожали, будто она сжимала натянутые до предела поводья, а клинки тем временем набирали силу и мощь, с шипением разрывая воздух вокруг себя. Когда ее пальцы сорвались из хватки, десятки ножей молниеносно понеслись вперед и встретились с телами людей. Она старалась целиться в сердце, и все до единого попали куда нужно. Пару секунд последователи стояли на месте, будто ничего не произошло, а затем, безвольно покачиваясь на ногах, обмякли и начали сползать спинами вниз по стальной обшивке фургона, оставляя густые полосы крови.

Глаза их оставались закрытыми, а лица выглядели счастливыми и умиротворенными, словно им снился самый сладкий сон. Нуинарка выронила посох и болезненно застонала от жгучей боли, держась за запястье левой руки. Ее указательный палец вывихнулся от сильной отдачи, когда она отпустила клинки. Тяжело дыша сквозь сжатые зубы, она осторожно приложилась к выбитому пальцу и дернула его сначала вверх, а затем резко назад, с глухим щелчком вставив сустав на прежнее место. Когда все необходимое было сделано, она не без боли пошевелила пальцами и позволила себе немного передохнуть, устало опустившись на землю. Вокруг воцарилась полная тишина, глубокая и спокойная. Люди лежали на земле, сложив головы на плечах друг друга. Нуинарка подняла голову и взглянула на фургон, поискала глазами вход и тут же его нашла: справа, наполовину оттесненный листвой. Становилось все темнее, а черные тучи стягивались прямо над ее головой. Молнии на востоке становились предупреждающе ярче и ближе. Она поднялась с земли и перемялась с ноги на ногу, пытаясь быстро составить хоть какой-нибудь план действий. «Просто буду действовать по ситуации», – в итоге решила она, кивнув самой себе. Сияющий древесный посох лежал в траве, около ее ног.

Полусгнившая, обитая железом дверь тяжело протолкнулась вперед, словно не желала впускать ее внутрь. Бледный голубоватый свет коснулся стен этого гиблого места. Нечто живое в этой тьме, чему не было числа, закопошилось, когда увидело стоящую в проеме девушку. Она стояла на месте пару долгих мгновений, в смятении, освещая посохом полуживой склеп. Клетки были набиты обезображенными чумой детьми со страшными сиреневыми язвами на маленьких личиках, руках и ногах; у всех цвет глаз уже стал сиреневым. Смрад от разъедаемых проклятием тел был такой, что начинало тошнить.

Лицо девушки приобрело мертвенную бледность, но сохраняло сосредоточенное, бесстрастное выражение. Она сделала пару шагов вперед и один из детей, сидевших в клетке, быстро вскочил на ноги и больно вцепился ногтями ей в руку. Взгляд у ребенка был такой злобный, словно больше всего на свете он желал ее убить. Она резко отдернула руку, которую тот успел глубоко поцарапать, стиснула зубы и быстро зашагала дальше. Осторожно обходя детей и продвигаясь все глубже, она мельком оглядывала каждого из них. Ее и без того бледное лицо, казалось, становилось похожим на серое непроницаемое полотно, на котором, как на каменном изваянии, замерла единственная эмоция всепоглощающего ужаса. Дети бесшумно поднимались на ноги и провожали ее отстраненными и неживыми лицами. Когда они запоздало соображали, кто проходит перед ними, то начинали скалить зубы и подбираться к прутьям.

Мельком оборачиваясь на них, нуинарка заметила, что их десны были синие, а рты и шеи измазаны кровью: нежить склонна пожирать собственную живую плоть, если тело борется с процессом обращения. Чем дальше, тем тяжелее слушались ее ноги. С каждой долгой секундой здешние обитатели начинали вести себя неспокойнее: за ее спиной слышалось настойчивое дребезжание железных решеток вместе с хриплым рычанием, перерастающим в злобный вопль. Совокупность тревожных звуков только набирала силу и стремительно разносилась по всему фургону, как пламя разгорается по соломенной крыше. Это заставило нуинарку быстрее продвигаться дальше, ловкими движениями минуя протянутые из клеток руки, разбросанные ведра, треснувшие балки и прочий мусор, коим был усеян пол, стараясь не думать о том, что разворачивается за ее спиной.

Наконец ей удалось пробраться к концу фургона – там, в самом конце, она увидела девочку с золотистыми волосами, на которой действительно не было никаких следов чумы. Она сжалась в жалкий комочек в самом углу и сидела, обхватив себя грязными ручками. Клетки у нее не было – одна только соломенная подстилка и разбитый кувшин. Одеждой ей служили серые тоненькие лохмотья, под которыми проступала болезненная худоба. Казалось, это существо даже не дышало, стараясь слиться с окружением. В какой-то момент она вздрогнула, медленно приподняла маленькую голову и сонливо открыла голубые глазки, болезненно сощурившись от света, и испуганно опустила голову обратно. Одним сильным прыжком девушка оказалась перед девочкой и приставила посох к стене так, чтобы сфера освещала ее; затем так же быстро она опустилась на колени и принялась осматривать ее лицо, руки, ноги и шею на следы заражения. Та не особенно сопротивлялась, ведь явно была очень истощена, – только лишь вяло старалась отодвинуться от источника света. Но нуинарка не давала ей такой возможности, резко притягивая обратно на место. Она действительно оказалась здоровой.

Голубоволосая девушка с облегчением выдохнула, еще раз взглянула на девочку и вздрогнула всем телом от звука: за ее спиной во всю глотку завывали десятки голосов и яростно ломились в решетки, и судя по грохоту от падения чего-то большого и металлического, кому-то из них только что удалось выбраться.

Тем временем на улице с неба обрушился холодный ливень. Сквозь воздушную черноту прорезалась вереница молний, резкими вспышками высвечивая громадный черный фургон и бездвижные тела. Древесные големы поднялись на лапы, разбили упряжки на шеях и стали помогать своим собратьям. Самый большой голем, тащивший фургон, уже успел выбраться из-под дерева и с воодушевлением разрывал большие оковы, стянутые на его плечах и поясе. Снова скользнула вниз к земле чудовищная, искривленная как ветвь горящего дерева молния, и мгновением после послышался отдаленный, многоголосный, трескучий раскат грома. Ливень нещадно тарабанил по деревянной крыше, усиливая свой порыв по мере того, как доносилось более напористое завывание ветра. Казалось, пока одна из природных стихий становилась сильнее, другая, гонимая духом соперничества, подхватывала и усиливалась, стараясь превзойти другую. К счастью, этот гроб на колесах невозмутимо отражал натиск и того, и другого, как закованный в сталь агенорский фалангит посреди моря врагов. Деревянный каркас фургона покачивался, а вслед за сильными порывами ветра его тяжело затрясло. Места крепления балок и металлические петли жалко скрипели и глухо дребезжали, но он продолжал стоять.

Девушка схватила посох в левую руку, правой обхватила девочку за пояс и рывком подтянула ее выше, вынудив несчастного ребенка неуклюже барахтаться ножками и ручками.Не думая, она развернулась и со всех ног помчалась к двери фургона, уворотами и прыжками минуя теперь не только разбросанный мусор, но и слабо тащившихся в ее сторону детей. Вид у них был страшный, угрожающий, а из хилых грудок доносилось скрежещущее хрипение, свойственное нежити. Они вяло пытались за нее ухватиться, но вдруг, учуяв что-то исходящее от нуинарки, глухо зарычали и срывались на быстрый бег.

Из клеток выбралось не меньше десятка, если не больше, и теперь каждый с неожиданной проворностью пытался вцепиться в них. Остальные дети протяжно завывали и глядели им вслед, как голодная стая волков, изо всей силы дергая на себя хлипкие решетки. Во тьме камер то и дело мелькали сиреневые огоньки их глаз. Один из детей, с ног до головы обмотанный в кровавые тряпки, как мумия, прыгнул откуда-то с потолка и оказался прямо у нуинарки на пути, противно скрежеща кровавыми зубами. Сзади ей в спину уже дышали остальные, готовые тотчас вцепиться, если она хоть на секунду промедлит. Девочка, чья голова была повернута в их сторону, испуганно и визгливо вскрикнула и заколотила ручками. Одним, предельно точным и прямым пинком нуинарка отправила маленькую нежить во тьму туннеля фургона, в придачу сбив с ног бегущих за ним. «Каким хером они выбрались?» – раздраженно фыркнула она, снова сорвавшись на бег, и тут же поняла: ее одежда, волосы и руки вымазаны свежей кровью. Один из детей с утробным рыком бросился на прутья и чуть не оцарапал ей лицо черными ногтями, но она успела дернуться в сторону и пригнуться от хватки следующего ребенка с противоположной стороны. Позади сорвались остальные петли и с грохотом упали на пол – прогнивший пол задрожал от прибавившихся к преследованию ног.

Впереди им наперерез бежало трое, а четвертый с неестественной проворностью полз по прутьям клеток и скалил зубы. Но девушка была намного проворнее и быстрее. Она успела добежать первой и резко остановилась у полузакрытой двери прямо в двух шагах от несущихся зараженных детей и, едва удержавшись на напряженных ногах, сумела мгновенно распределить вес и со всей силы толкнула массивную дверь, – та с раздирающим хрустом слетела с петель и под ее весом повалилась вперед.

Они полетели прямо на улицу и упали сначала на скользкую от ливня площадку, а затем с нее слетели по угловатым ступеням вниз и громко плюхнулись в большую лужу. В последний перед падением момент нуинарка успела подтянуть девочку к себе, крепко обхватить ее тельце руками и повернуться к земле спиной, так что та не пострадала. Только вот посох вылетел из рук и теперь лежал поодаль, мягко сияя голубоватой сферой. Зараженные дети столпились у распахнутой двери, но не смели ступить наружу, словно удерживаемые невидимым барьером. Сияние молний выхватывало из мрака их перекошенные, обезображенные чумой лица с оскаленными зубами. Они извивались, изо всех сил царапали и рвали деревянную раму, как свирепые хищники, которых от жертвы отделяла неприятно вставшая преграда. Когда раскаты грома ненадолго затихли, в черном проеме горели десятки сиреневых глаз, а до ушей доносились разъяренные вопли и рычащие хрипы. Девушка настороженно приподняла голову и с облегчением посмотрела на остановившуюся нежить. Как хорошо, когда задумка этих проклятых творений способна сыграть ей на руку. Ее голова упала обратно в лужу, радуясь этому ощущению. Здесь пахло свежестью и зеленью – невероятно приятно в сравнении с черным гробом на колёсах.

Девочка мелко дрожала и жалась к ее шее. Нуинарка попыталась мягко оторвать ее от себя, но та еще крепче ухватилась, и тогда девушка глубоко вздохнула, неуверенно приподняв руки. Ей нужно как-то подняться и закончить начатое. Прижав к себе ребенка правой рукой, она рывком оторвалась от земли и с бесконтрольным шатанием переставила ноги. У нее кружилась голова, а затылок заныл от боли – все-таки стукнулась головой, но к этому ей было не привыкать. Яркая, невероятно громадная своими размерами молния так ярко вспыхнула за фургоном, что на секунду ослепила нуинарку, – она испуганно шатнулась назад. Где-то вдалеке с пробирающей силой хлопнул гром и с трескочущим гулом прокатился по земле. Дети продолжали толпиться в проеме: одни грызли и царапали его, нещадно сдирая ногти и зубы, другие тянули к нему свои руки, а остальные теснились сзади, зловеще мерцая глазами. Неугомонный ливень уже успел промочить обеих до нитки, но хотя бы ветер затих. Нуинарка уже успела прикинуть, где его потом можно будет переждать. Вода ручьем стекала с ее теперь синих волос, больше похожих на оборванные и тяжелые лоскуты, застывшие колыхающиеся при каждом движении. В дырявых ботинках стало неприятно мокро, но ощущения в руках и спине были невыразимо приятными. Прохладный воздух возвращал ясность в голове и свободно наполнял легкие. Не сводя с нежити янтарных глаз, нуинарка осторожно, как охотница, подобралась ближе к лестнице и опустилась на землю за своим посохом.

Древко оказалось скользким от воды, но успокаивающе лежало в ладони, мерцая серебром в прожилках. Она подтянула его к себе и попятилась назад, на безопасную для выстрела дистанцию, а затем выровнялась во весь рост и вывернула запястье правой руки так, чтобы одновременно держать девочку и иметь возможность направить пальцы в сторону проема. С ее приоткрытых губ сорвалось облачко пара, когда левая рука отвела посох в сторону. Над ее головой вспыхнули десятки полыхающих синих сфер, с виду неотличимых от настоящего огня.

– Засыпайте, – еле слышно прошептала она, медленно сжимая пальцы.

Глава 2

За горизонтом нас не ждут.

Голубой небосвод устилали сотни облаков, плывущих, как в устье бескрайней реки, в сторону горизонта. Местами облака имели необычайно причудливую форму, чем походили на острова, на которых нетрудно вообразить какой-нибудь затерянный волшебный замок, что гордо парит над всем миром.

Там, где облака были тоньше, на зеленые луга ложились золотистые лучи Арделя, обрамляя и подсвечивая изнутри эти объемистые, ватные фигуры. Ближе к горизонту небо заливалось глубокой синевой, еще больше походя на водную гладь. Занятно было наблюдать за тем, как в течение дня Ардель прячется то за одним, то за другим облаком. Казалось, эта звезда плавает в пушистых островах и прыгает с одного на другой, веселится и играет в прятки, а когда ему вновь хочется взглянуть на мир, то он неспешно выплывает из-за облаков, замирая на время.

С востока дул свежий и легкий ветер, доносящий музыку природы из ближайших лесов. Сейчас все вокруг стало до того умиротворяющим и красивым, что душа невольно содрогалась от восхищения. Во всем этом великолепии, полном непоколебимой гармонии, казалось, заключалась истинная вечность. Всюду виднелись полевые цветы разных цветов, оттенков и форм с причудливыми стебельками – они устилали эти бескрайние зеленеющие просторы. Маленькие птички весело щебетали в кронах встречающихся деревьев, резвясь меж ветвей и листьев. Маленькие лазурные речки протекали по этим лугам, объятые цветами и невысокими деревцами, склоняющимися над их руслом. Разноцветные бабочки порхали над голубой водной гладью, на которой зеркально отражалось сияние Арделя. Вот он – мир, в котором нет никакого проклятия.

Но стоит только повернуть голову назад, как там, очень далеко, почти в недосягаемости, перерезая небо на две части, виднелась недвижная полоса черного неба, расписанного, словно кровью, змеевидными линиями. Невообразимо зловещ тот непроглядный сумрак, что расстилается под своим черным небом на тех далеких и оставленных землях. До окостенелого холода ужасало то, что даже на таком расстоянии Тэй'Урр давал знать о своем присутствии. В какой точке мира ни окажись – клочок черноты будет виден всегда. Это пятно движущейся смерти, которое ничем не стереть и не скрыть.

Страшно вообразить, но ведь там, под тем черным небом, всякое живое существо брошено и обречено, вынуждено выживать и бродить по омертвелым пустошам, пока не обратится в таких же тварей. Теми местами властвуют единственно лишь мрак, грязь, безумие и смерть. Там не поют птицы и не цветут луга, как здесь. А ведь прежде то место было таким же – полным жизни и света. От этих мыслей становилось не по себе. Оглядываясь вокруг, невольно можно задаться вопросом о том, что станет потом и с этой землей. Трепетный и радостный цветок жизни смутно ощущал на себе холодное дыхание смерти, что доносилось из тех далеких земель. Сможет ли кто-нибудь уберечь его?

С высоты птичьего полета на зеленом с разноцветными точками полотне выделялись две движущиеся фигуры, коими являлись спасенная из лап Тэй'Урр девочка и голубоволосая девушка.

Девочка давно не видела чистого, голубого неба. Оно болезненно слепило ее глазки, но обретенная свобода обращала эту боль в искреннюю радость. Не хватит мастерства, чтобы изобразить всю яркую гамму эмоций, которые ребенок испытывал в данный момент. В широко раскрытых глазках сияло невыразимое очарование и любопытство, ведь давно утраченное вновь становилось новым. Она неустанно глядела по сторонам и старательно вглядывалась во все, что видела. Бывало, из-за этого она спотыкалась обо что-нибудь, но попросту не могла заставить себя опустить голову. Это маленькое создание словно впервые видело мир таким цветущим и зеленым. Ее худые плечики поминутно содрогались, а в легких будто не хватало воздуха, хотя теперь его было много – чистого и без того тяжелого смрада, превращающего легкие в коптильню. У нее приятно кружилась голова, а босые ножки неумело перебирались по земле, с шелестом скользя по изумрудным травинкам.

Нуинарка шла впереди, устало опираясь на сияющий посох, надвинув капюшон до самого носа. Попеременно она ненадолго оборачивалась, чтобы взглянуть на девочку, – если та сильно отставала, девушка глубоко вздыхала и вставала на месте, демонстративно упирала свободную руку в бок и выжидательно постукивала указательным пальцем по древку посоха. Это всегда заставляло ребенка поторопиться.

Вот уже целый день она безропотно следовала за молчаливой странницей, всецело ей доверившись, как оставшиеся без родни детеныши способны привязаться к первому попавшемуся живому существу. За это короткое время девочка почти и забыла о тех долгих месяцах, что провела в том непроглядном кошмаре. Сейчас все ее прожитые невзгоды осветило и вытеснило лучезарное небо; она просто и искренне радовалась тому, что все так хорошо изменилось. Она с наслаждением разглядывала цветы, насекомых, птиц, небеса и деревья – словом, была полностью поглощена простирающейся перед ней свободой, щедро одаривающей великолепием цветущих земель.

Спустя час ходьбы нуинарка остановилась под тенью большого дерева и уперлась обеими руками о посох. Она о чем-то раздумывала, поворачивая головой то в одну сторону, то в другую. Девочка старательно поспевала за ней, но все равно немного отставала. Она упорно переставляла нетвердыми ножками по земле, которыми, казалось, почти забыла как пользоваться за долгие месяцы нахождения в том фургоне. Когда под ее ногами оказались сплетенные древесные корни, она неудачно через них перепрыгнула, споткнулась и влетела головой в спину странницы. От испуга она всплеснула ручками и повалилась на спину, свалившись в бугристое сплетение корней.

– А-ай! – еле слышно, как еле уловимый шелест, сорвалось с ее губ. Даже самые неуклюжие белки перебегают с ветки на ветку и то громче, чем изданный девочкой звук.

Нуинарка неспешно развернулась к ней, не произнося ни слова, и одним движением скинула мешковатый капюшон с головы. Ее глаза выглядели совершенно спокойно и несколько удивленно. Девочка, усердно почесывавшая ушибленный бок, вдруг замерла и подняла на нее полный любопытства и детского очарования взгляд: таких чудных ушей и цвета волос она никогда в жизни не видела. Ее потрескавшиеся губки безвольно приоткрылись от изумления.

До сей поры ее освободительница почти не останавливалась, показывая только спину, и старалась постоянно идти вперед. Сейчас же она стояла на месте и задумчиво скосила нижнюю губу. Ветер покачивал ее красивые, бледно-голубые волосы, местами вымазанные засохшей кровью.

Нуинарка совсем не походила на взрослую женщину, но и совсем юной ее тоже трудно было назвать. Ее верхнюю одежду составлял изрядно изношенный, распахнутый белый плащ, перепачканный снизу грязью, с засохшими кругами крови на рукавах и груди, усеянный прожженными дырами и прорехами, а изодранные полы плаща едва касались земли, походя на изодранное знамя. Казалось даже, что плащ был ей сильно великоват, хотя ростом она была не такой уж маленькой. Память девочки всколыхнула давнее воспоминание: похожие плащи носили добрые волшебники, – так их называли люди, – что однажды пришли в ее деревеньку и помогали больным людям, которые потом все-таки обратились в страшных чудищ и убили всех. Только те волшебники носили плащи красивые, сияющие белизной, с золотистыми поясами и причудливыми нашивками, а этот нетрудно спутать с какой-нибудь старой тряпкой.

– Эй.. ты голодна? – пробормотала девушка, проницательно глядя на девочку. Та вместо ответа ошалело уставилась на нее, словно с ней заговорило дерево. Нуинарка недоверчиво сощурила глаза, приставила пальцы к опущенному подбородку и хмыкнула. – Тупой вопрос… одни кости. Надо тебя как следует покормить, – заключила она, согласно кивнув самой себе.

Голубая сфера в посохе часто и ярко замерцала, как догорающая в рассветном зареве свеча. Если бы не тень густого дерева, это мерцание трудно было бы заметить. Нуинарка удивленно промычала, приподняв одну бровь, и опустила навершие посоха на ладонь. Она постучала по сфере указательным пальцем – голубое пламя на секунду озарилось алым и погасло. Теперь кристаллическая сфера выглядела совершенно пустой, как старая погребная банка.

– Гребаную мать! – прошипела девушка сквозь сжатые зубы, и девочка заметила у нее пару острых клыков, заметно выступающих среди ряда верхних зубов. – ..Хотя бы ты не оставляй меня, ну! – проговорила она тихо, почти умоляюще, подавленно смотря на потухшую сферу. И это сработало: в толстом стекле взметнулась алая искра, кружащаяся и переходящая от алого к янтарному, а от янтарного к синему и голубому, пока все внутреннее пространство не заполонило равномерное сияние голубого.

Странница облегченно вздохнула, слегка приоткрыв рот. Теперь девочка полностью убедилась в том, что клыки ей не показались. Та метнула на девочку странный взгляд, словно вспомнила о чем-то непреложно важном.

– А ты.. меня понимаешь? Говорить можешь? – торопливо спросила она, слегка подавшись вперед.

Девочка вполне ее понимала и ясно помнила, что умела говорить. Только вот перевозивший ее конвой был в пути много месяцев, а на всем своем пути ей строго велели молчать и предупреждали о неминуемой расправе со стороны обращенных детей: Тэй'Урр прекрасно распознает речь и свирепеет, бросаясь на поиски жертвы. Если существо способно говорить – значит, оно не нежить, и его нужно разорвать на куски.

Впрочем, теперь это осталось позади, но девочка все равно нерешительно осмотрелась по сторонам и только тогда слабо зашевелила губами. Нуинарка сдвинула брови и низко склонилась над ней, не расслышав ни единого слова.

Девочка опустила голову и продолжала ими шевелить, пытаясь вспомнить, как это делается, как управлять голосом, пока вдруг не выдавила из себя что-то похожее на мычащие слова, от которых тут же испуганно вздрогнула и покосилась в стороны. Ей потребовалось пару минут, чтобы заговорить. Странница терпеливо ждала, опустив на нее поощряющий взгляд. Кажется, для нее это было очень важно.

– Я.. я п-поним-маю.. понимаю, – заикаясь, с надрывной натужностью наконец-то вымолвила девочка.

Нуинарка с тихой гордостью заглянула в ее личико, и от взгляда ее янтарных глаз ребенку стало необычайно радостно. Впервые за долгое на нее так смотрели.

– Это очень хорошо, – она мечтательно склонила голову набок. – Без слов не зародится мысль, а без мысли мы постепенно начинаем забывать, кто мы есть. – Теперь она вздохнула, одарила девочку грустной улыбкой и повернулась в сторону леса. – А сейчас, когда мир теряет свой прежний облик – это стало особенно важно..

Ее указательный палец медленно тарабанил по испещренному серебристыми прожилками посоху, а заостренные уши необычно дрожали от малейшего звука, как у кошки, выслеживающей мышь. Она снова заговорила:

– И скажу тебе сразу: я направляюсь к себе домой, что у берега моря. Туда ни одна душа не доберется. Я.. просто чертовски устала. У меня больше нет цели. Нет ничего. Только хочу понять наконец, кто я теперь. В мои планы не входило спасение твоей жизни, но раз уж так сложилось, значит, будешь теперь со мной. – Странница полуобернулась и украдкой взглянула на девочку – та внимательно ее слушала, недвижно сидя на земле, – и она вновь повернулась к возвышающейся веренице деревьев впереди. – И предупрежу: мои сородичи живут в этих землях. Им приказано меня найти и убить. Они знают, что я где-то здесь, и я уже не так уверена, что способна их одолеть, – она слегка помотала головой. – Если что-то случится и я вдруг погибну – будешь с ними и выживешь. Слушай их и делай то, что скажут. А если меня не убьют и мы чудом дойдем.. – она равнодушно пожала плечами, – ..посмотрим.

Слабый, но леденящий порыв западного ветра зашевелил изодранные полы ее плаща и всколыхнул яркую листву дерева. Девочка зажмурилась от холода, а девушка обеспокоенно повернула голову в его сторону: отвратительная чернота недвижно нависала над теми далекими землями. Ее взгляд без выражения приковался к изуродованному клочку неба. Через какое-то время все следы жизни исчезли с ее лица, как если бы с полотна сошли всевозможные краски, и только веки нервно подрагивали, как лепестки во время легкого дождя.

До слуха странницы донесся загробный, закостенелый вой пляшущих мертвецов с выколотыми и окровавленными глазницами; слышалось надрывное карканье воронов, сгрудившихся на ветвях прямо над ними. Этот вой все возрастал – пугающий и неживой. Он окружал, как пламя, перерастал в противные вопли, от которых звенело в ушах.

Девушка машинально взмахнула посохом и глухо зарычала, когда что-то коснулось ее. Она кинула на девочку полный леденящего страха взгляд, так как та секундой назад потянула ее за плащ и теперь от испуга отпрыгнула назад и упала на спину, виновато прижав к себе ручки.

– В чем дело? – прошептала девушка, стремительно приходя в себя. Она часто заморгала и расслабила мышцы лица, словно пробуждалась от страшного сна. Ее взгляд прояснился, а уголки губ скорбно опустились. – Я задумалась, – неуверенно пробурчала она, горестно потрясла головой и направилась к девочке, что глядела на нее встревоженными глазами. Ее маленькая ручка неуверенно приподнялась и обхватила протянутую нуинаркой ладонь, что возвышалась прямо над ней.

– Не обращай внимания. Просто я все еще там, – с чувством раскаивания прошептала она и одним легким рывком поставила девочку на ноги. Хватка у нее была необычайно сильная – хоть камни метай.

– Теперь же пора идти, пока не начало вечереть. Только вперед, и не отставай, – отрывисто скомандовала она, перехватила удобней посох и развернулась в сторону дремучего леса. Будто ненадолго растерявшись, она помедлила мгновение, оглядываясь по сторонам, и уверенно зашагала вперед.

Странница старалась ступать уверенно, держать прямо спину и шею, но каждое движение выдавало в ней глубокую усталость: рука, упиравшаяся о посох, то и дело дрожала как при сильном напряжении, ноги попеременно тяжело отрывались от земли и подкашивались, а дыхание становилось тяжелым, отрывистым. Девочка почти вплотную следовала за ней и, вопреки своему малому возрасту, понимала куда больше, чем способны многие взрослые. Она ясно осознавала, что перед ней далеко не всемогущая воительница и спасительница всего живого, способная в одиночку противостоять хоть целому миру, а такое же потерянное, брошенное создание, как и она сама. Это осознание залегло в душе ребенка очень глубоко и разом привязало ее к ней, хоть она и не осознавала этого.

Менее чем через час пути они добрались до подходящего местечка для отдыха.

Нуинарка свалила в разгорающийся костер щедрую охапку сухих веток, отчего пламя ненадолго утихло, как бы пребывая в недоумении перед таким количеством пищи, а затем с возросшим жаром перебросилось на ветки и разгорелось еще сильнее. Девочка тихо сидела возле костра, завороженно смотря на огонь, который так давно не видела. Приставленный к дереву посох мирно сиял округлой сферой, отгоняя лесной сумрак, как большой светлячок. Где-то рядом с этим местом успокаивающе шумела река – с той стороны даже было слышно, как что-то весело выпрыгивает из воды и снова ныряет в нее.

Высочайшие деревья, обступающие со всех сторон, издавали мелодичный, скрипучий гул, доносящийся словно из сердца этого леса. В темной листве сияли бирюзовые огоньки, и было непонятно, сияли ли это некоторые листья или какие-то лесные создания, то тут, то там иногда издающие веселое щебетание или стрекот. На небе еще не смеркалось, но в этом необычном лесу казалось, будто наступил уже поздний вечер. Если поднять голову вверх и попытаться увидеть небо, то видны лишь небольшие синие островки, резко выделяющиеся среди темной листвы, громадных ветвей и широченных, как замковые башни, стволов деревьев. Можно бесконечно долго представлять, насколько высоки эти деревья, ведь их переплетающиеся громоздкие ветви, похожие на мосты, закрывали почти весь обзор. Когда они были на поляне, лес походил на огромную и непроглядную крепость. Теперь же они оказались внутри него.

Странница с довольным видом взглянула на огонь, стряхнула листву с рукавов, дала девочке жест «ждать» и скрылась в густой чаще. Был слышен только отдаляющийся звук хруста веток и шуршание высокой травы. Стоило им оказаться здесь, как девушка немного оживилась и набралась сил.

Пламя начало распевчато трещать и подбрасывать в воздух искры. Девочка продолжала завороженно смотреть на него, вытянув ножки поближе к приятному теплу. В ее сознании плавно проносились картины сегодняшнего путешествия, отчего на личике появилась уставшая, но полная радости улыбка. Сейчас ей впервые за долгое время было тепло и уютно. Чуть позже девочка подсела еще ближе к костру, и иссохшие губы расплылись в блаженной улыбке, хотя становилось уже сильно жарко, но это было не важно. Ручки массировали уставшие и тонкие ножки, отвыкшие от ходьбы. Так прошло какое-то время, пока голубоволосая девушка не вернулась, помимо веток притащив с собой глубокий медный котелок, в котором, как в корзинке, лежали белые листья и пряные травы. Девочка встретила ее все той же широкой улыбкой, с которой смотрела на огонь, вызвав у нуинарки удивление. «Неужели от огня так развезло?» – подумала она про себя, хмыкнула и направилась дальше. Котелок она поставила возле костра, затем сорвала с ближайшей ветки пару больших листьев, размером с голову, разложила их возле котелка и начала выкладывать на них все содержимое.

Закончив, нуинарка задумчиво помычала и подкинула в костер побольше веток. Костер, довольный новой добавкой, громко затрещал.

– Слушай, мне может понадобиться твоя помощь, – обратилась она к девочке. – Я хочу сварить какой-нибудь суп, но в здешнем лесу на самом-то деле мало чем можно поживиться. Видишь ли, – она обвела рукой деревья, – многое здесь считается священным – трогать нельзя. Но.. – она замычала, потирая подбородок большим и указательным пальцами, – вдруг нам попадется один фрукт, что обычно растет на деревьях у реки. Из него выйдет отличный перекус. Лес непременно разрешит мне взять парочку. Нам как раз туда, и понадобится котелок для воды. Сможешь пока понести его? Он вовсе не тяжелый.

Девочка ее предложению только обрадовалась. Даже если бы голубоволосая странница отправила ее в темную яму, полную пауков и больших жуков, – она с такой же радостью согласилась бы. А от мысли, что скоро она покушает что-то кроме окаменелого хлеба с дождевой водой, все ее маленькое тельце наполнилось новыми силами.

Она промычала что-то одобрительное и резво вскочила на ноги. Только вот оказалось, что жар крепко ударил ей в голову: в глазах начало рябить и сильно кружиться, а прохладный лесной воздух ощущался непривычно резко и тяжело. Девочка оступилась назад и закружилась, всеми силами пытаясь устоять на ногах.

– Ну вот знала же, что так будет, – пробурчала девушка самой себе, направляясь к ней. – Хотя бы кровь с носа не пошла. Теперь посидишь немного. Дыши глубоко. – Она подхватила ее за плечики, аккуратно отвела подальше от костра и медленно опустила на землю, желая избежать резких движений.

Девочка села с таким видом, как будто на нее только что свалилось дерево. В висках стучало и давило, как от удара маленьких молотков, но уже совсем скоро ей начало становиться лучше.

Нуинарка сипло втянула воздух, полуобернувшись к костру. Теперь и ей захотелось посидеть. Она села рядом с девочкой, которая крайне упорно следовала ее совету: глубоко дышать. Только вот старалась она так, делала глубокие вдохи так часто, что, казалось, собиралась вытянуть весь воздух из леса и окончательно потерять сознание.

– Ну-ну! Прекрати. Ты что, раздуться решила? – проговорила она нарочито серьезно, затем легонько ткнула локтем ее в бок, отчего девочка рассеянно захлопала глазками и тут же прекратила. – Просто дыши ровнее и спокойнее. А я пока с этой херней разберусь..

После этих слов она подтянула к себе ногу, обутую в высокий кожаный сапог, обитый по бокам выпуклой сталью. Всю голень, как ободранные веревки, едва перетягивали не менее семи болтающихся ремней с растопыренными железными язычками. Все это крепление, если крепко затянуть каждый ремень, выглядело надежным, предельно плотно прилегающим к голени, но далеко не каждому это было по нраву. Судя по искривленному лицу странницы, эти ботинки она терпеть не могла, хотя, несмотря на изношенность, они ей очень шли и смотрелись красиво, частично скрываясь под полами плаща.

Она тяжело вздохнула, уже было потянулась затягивать их, а потом брюзгливо мыкнула и бросила эту затею.

– Да в пиз..

В глубинах леса пролегало широкое устье реки, объятое с двух сторон серыми камнями, похожими на горные скалы. Лазурная вода гулко бурлила между ними, неровной линией прорезая лес напополам.Посреди реки располагался небольшой каменный островок размером с три торговые телеги, на котором, обхватив его плоскую поверхность тонкими корнями, росло одинокое деревце. Оно напоминало тело согбенного, но необычайно высокого старичка, ветви которого усеивали листья формой, подобной закрученным ленточкам. При первом взгляде на это дерево сразу бросалось в глаза то, что на нем росли необычные плоды, сияющие ярким золотом в лесном сумраке, подсвечивая весь островок мягким, приглушенным светом. На дне устья реки росли водные растения, мерцающие мириадами голубых точек; в численной совокупности они даже подсвечивали каменную поверхность реки, придавая ей фантастический вид. Выглядело это, бесспорно, завораживающе.

Наши герои вышли как раз к берегу этой реки. Нуинарка держала посох в руках, а девочка, обхватив обеими ручками, как драгоценность, прижимала к себе медный котелок, осторожно переступая через светлые камни, похожие изглаженные дождем кости.

Первое, что они услышали, так это тихую и чарующую мелодию леса, в которой главным инструментом являлось глухо бурлящее движение реки, проистекающее с далекого водопада. Ее устье окаймляли ряды зубчатых серебристых камней, и в каждом мерцали бесчисленные серебристые звездочки. С крючковатых темных ветвей, усеянных брюзжащими огоньками желтых лепестков, свисали лианы размером с корабельные канаты, по которым нетрудно забраться на любую ветвь. До слуха доносилось чарующее пение прячущихся в листве птиц, иногда шумно перелетающих с одного места на другое. С противоположной от берега стороны кроны изогнутых деревьев склонялись над рекой, едва касаясь ее движущейся поверхности. Они походили на живые, огромные арки, расставленные вдоль всего ручья.

– Гляди, я не прогадала, – хмыкнула девушка, указывая свободной рукой на одинокое деревцо, занимающее скалистый островок посреди реки. Повертев в голове это обстоятельство, она с досадой добавила, скосив нижнюю губу: – Только вот добраться до него будет непросто..

Глаза девочки не сразу разобрали фигуру деревца на фоне всего, что она видела в данный момент. Ее взгляд безудержно метался по округе, не веря, что все это реально. Здесь, у скалистой реки, ее взору предстала невообразимая палитра красок и волшебных растений, которых она во всю жизнь даже представить себе не могла. Для нее это был совершенно новый мир.

– К-к… Красиво как! – воскликнула она, хотя этих слов явно недостаточно, чтобы описать весь спектр детского восторга от увиденного. В ее широко распахнутых глазках отражалось море разноцветных огоньков, посреди которого пролегала зубчатая, лазурная линия.

Нуинарка сдержанно улыбнулась, проследила за ее потрясенным взглядом и подняла голову вверх, где в темноте листвы мерцали сотни огоньков. И вправду, здесь очень красиво. Теперь она в родном краю, вдали от Агенора, от мерзкой нежити, от самоубийственного долга, от той жизни, которую не выбирала. Если ей каким-то чудом удастся пробраться через сородичей и добраться до дома, то все будет хорошо. Только вот внутри не было никакой радости или облегчения. Только постоянная тревога, что глубоко осела в душе, и ледяное дыхание смерти за спиной, неустанно преследующее ее все последние годы. Улыбка померкла на ее лице.

– Вода с-светится! – Девочка успела подобраться ближе и стояла на нависающей над рекой скале, осторожно нагнувшись к краю. Маленькие и щекочущие брызги приятно покалывали ее ручки и личико. В подсвеченной невиданными растениями воде проносились серебристые рыбы с красными брюшками.

– Нет-нет, только не стой у края! – запоздало спохватилась девушка, вырванная из своих мыслей. Девочка вздрогнула и осторожно попятилась назад, прижимая к себе котелок, пока не отошла от воды на безопасное расстояние. Тут она заметила, что от прикосновения ее босых ног мерцающие искорки в камне загорелись еще ярче. От увиденного девочка громко охнула и остановилась, перехватила котелок крепче и попробовала провести линию пальцами ноги – за ними оставался мерцающий шлейф, похожий на свечение падающей звезды в ночном небе.

– Да, вот такие тут чудеса, – раздалось у нее за спиной. Странница неспешно обходила ее полукругом, опустив посох так, что тот слегка скрежетал по камню, вырисовывая на нем мерцающий полукруг. – Все здесь так устроено. У всего есть душа.

А затем громко стукнула посохом под своими ногами – воздух вокруг задрожал и стал плотным, голубая сфера ослепляюще вспыхнула, а вверх от камня взметнулось столько серебристых искорок, что девочка взвизгнула от неожиданности.

Нуинарка тихо засмеялась, склонив голову набок. Кажется, она только что нашла, чем можно будет позабавиться во время их пути.

– Ты никогда не видела ничего похожего, верно? – с интересом спросила она, заведомо зная ответ.

– Н-не…не видела, – искренне ответила девочка, все еще не отошедшая от взметнувшихся в воздух искорок, что теперь плавно кружили над ее головой и бесследно исчезали, как тают ранние снежинки осенью.

Она неловко перехватила котелок одной ручкой, чтобы попробовать коснуться их второй, пока те совсем не погасли; когда ее пальчик коснулся задержавшейся искорки, та обдала ее кожу приятным теплом и растворилась. Лицо девочки растянулось в таком презабавном и красочном выражении, словно она все время жила с завязанными глазами.

Нуинарка довольно хмыкнула и со знанием обвела дремучий лес усталым взглядом. Она вдруг вспомнила, как и сама, будучи малым и впечатлительным дитём, была неотличима от этой девочки. «Рэй, ты никогда не меняешься. Скорее вечное дерево иссохнет, чем ты повзрослеешь», – раздался в голове голос сестры. Ее янтарные глаза слегка заблестели.

– Давай поступим так: я буду показывать тебе всякие интересности, а ты забавлять меня своей удивленной мордашкой, договорились? – деловито проворковала она, украдкой смотря на девочку, и та пораженно охнула, предчувствуя невероятное и захватывающее приключение.

На ее глазках засверкали слезы, а губки сложились в улыбку. После всего, что с ней случилось, она не могла даже самую малость помечтать о подобном.

– Значит, договорились, – одобрительно кивнула голубоволосая странница. Ей самой стало необыкновенно радостно и тепло в этот момент, хоть она и старалась этого не замечать. Не заметила она и того, как совершенно легко успела позабыть о своей тревоге, что душила ее изо дня в день.

– Так, я собираюсь прыгнуть туда и собрать плоды с того дерева. Есть их, увы, пока нельзя – нужно время. А пока посиди у того нелепого камня. – Она указала на гладкую скалу, одиноко громоздившуюся ближе к лесу. Видом она походила на то, что обычно дети лепят из глины и оставляют засыхать на солнце, а потом к вечеру разочарованно выбрасывают.

– Х-хорошо! – девочка быстро закивала, торопливо поворачиваясь к камню.

Ее босые ножки неслышно зашагали в указанном направлении, но на полпути она остановилась и обернулась от звука падения чего-то на камни: нуинарка стягивала с себя второй сапог и швырнула его ближе к первому. По ее видимому облегчению в лице теперь точно стало ясно, что все это время ей было в них неудобно. Затем она неохотно и бережливо положила посох на камни, распрямилась во весь рост и затем присогнулась, как натянутая тетива, и с неожиданной быстротой понеслась вперед.

Одним мощным, высоким прыжком она пролетела над быстрым течением и бесшумно приземлилась на островок. Девочка изумленно вскинула брови и помахала ей, когда та повернулась и поймала ее взгляд.

– Теперь набью карманы, а ты будь там, не подходи! Это дерево опасно. Оно не любит, когда..

Увы, договорить она не успела, потому что один из корней, облепляющих весь каменный остров, бурно зашевелился и одним небрежным движением спихнул ее в воду. Она успела только раскинуть руки в стороны и скорчить такое красноречивое лицо, с которым обычно собираются с кем-нибудь расправиться или, на худой конец, обложить незабываемой руганью.

Громкий всплеск воды взметнулся над ее погружающейся вниз головой, а быстрое течение быстро скрыло все видимые следы ее погружения.

Девочка выронила котелок и побежала к воде, судорожно водя взглядом по движущейся водной глади. Она рухнула на коленки перед самым краем и согнулась поближе к воде, упираясь ручками о камни. Брызги защекотали ее личико, мешая всматриваться, так что она поморщилась и немного приподнялась выше. Подводные растения отлично освещали дно, но никого, кроме рыб, там не было видно, и тогда она с ужасом повернула голову вправо – по направлению, куда неслось течение. Девочка резво вскочила на ноги и стала импульсивно кружить на одном месте, пытаясь сообразить, что же ей теперь делать.

Если голубоволосая странница не потонула, то наверняка выберется где-нибудь дальше. Но.. Умеет ли она плавать? А что если эти большие рыбины утащили ее в свои владения и собираются съесть? Если это волшебный лес с враждебными деревьями, то почему и рыбам не быть злыми?

Лицо ребенка приобрело болезненную бледность, а большие глазки, обрамленные длинными ресничками, застыли в глубоком ужасе. Она схватилась за голову и кинулась к краю, беспомощно стараясь еще раз все оглядеть.

С обратной стороны скалистого островка мелькнула чья-то рука, тут же ухватившаяся за зубчатый уступ. Затем показалась и вторая рука, а следом высунулось знакомое лицо, но теперь перекошенное от чистой злобы и кромешного негодования. Нуинарка рывком подтянулась вверх и подтащила себя на устойчивую поверхность. С чавкающим хлюпаньем мокрой одежды она всеми силами навалилась вперед, натужно перебралась на камень и обессиленно распласталась на нем. Одна серебристая рыбина торчала у нее в бедре, как стрела.

При виде нее в душе ребенка так сильно отлегло, что вместе с выдохом она бессильно опустилась вниз.

Нуинарка ее не заметила, ведь пока что была занята другим: сохраняя злобное и негодующее лицо, она поднялась на дрожащие ноги, схватила рыбину за хвост и резко выдернула со своего бедра, пока ее со всех сторон окружали ожившие корни, настроенные явно недружелюбно.

Все дальнейшие действия на этом островке тяжело соотнести с чем-то действительным для глаз, не знакомых с этим, как следует называть, волшебным уголком Аскеля. Промокшая с ног до головы, вооруженная одной лишь большой рыбиной, она принялась остервенело прыгать по острову и со всей силы колошматить ожившие змеевидные корни, что теперь совместными усилиями пытались схватить ее и вновь выкинуть в воду. При каждом ударе от рыбины взметались в воздух такие же яркие искорки, как от камней на берегу, придавая всей этой битве сказочную, невероятную атмосферу.

Когда голова рыбы разлетелась вдребезги после одного, кратно усиленного разгоревшейся яростью удара, все корни разом задрожали и расползлись в стороны. И тогда нуинарка метнула безголовую рыбину обратно в воду, а сама кинулась вперед и удавила ногой один из корней, затем перехватила правой рукой, а левую сжала в кулак и угрожающе потрясла ею над корнем, крича что-то крайне неприличное и грубое. Корень испуганно вырвался из ее хватки, прополз вдоль всего островка и замер, превратившись теперь с виду в совершенно обычный. Нуинарка победоносно выпрямилась во весь рост, пару раз ударила кулаком себя в грудь и выкашлянула воду, сдавливаясь от хрипов. Отдышавшись, она увидела девочку в лохмотьях, выжидательно стоящую у края реки, и ее губы скривились в неловкую улыбку.

– Теперь сияющие фрукты мои, – просипела она сдавленным голосом. После этих слов с ее головы хлынула кровь и потекла быстрой струйкой по лбу, обогнула голубую бровь и затекла в глаз. Она зажмурилась и принялась спешно тереть глаз мокрым рукавом плаща. – Минутку только..

Девочка взволнованно потерла щеку и лоб, усаживаясь обратно на камень.

Через какое-то время нижние ветви поредели, а белый плащ ее спасительницы стал увесисто раскачиваться от тяжести с обеих сторон. Сияние золотистых плодов просачивалось даже сквозь карманы. Закончив с собирательством, нуинарка отступила от дерева и похлопала по карманам. Кровь залила ей почти половину лица и успела засохнуть, сильно потрескавшись на лбу. Но, кажется, ее это ни капли не смущало.

– Теперь обратно, – обреченно уронила она, неспешно подбираясь к краю.

Видимо, битва с ожившими корнями изрядно измотала ее, так что на противоположную от островка сторону она поглядывала как на недосягаемую гору. Вода все так же шумела внизу, выбрасывая на мокрый камень холодные брызги. Берег находился на голову выше островка, так что она и не мечтала до него допрыгнуть. Впрочем, ей этого и не требовалось. Она широко расставила ноги, разминая плечи и затекшую спину, а вместе с этим выбирала наиболее подходящий выступ. Менее чем через минуту завернутый в клубок мокрый плащ с чавкающим звуком приземлился на берег, заставив девочку машинально отпрянуть в сторону.

На тесном островке, полном корней, довольно сложно набрать разгон, так что ей пришлось всецело положиться на свои мышцы. Она прыгнула с самого края и, как и ожидала, не долетела, но в последний момент успела уцепиться руками за выступающий зубчатый выступ и болезненно удариться в него всем своим телом. Половина ее туловища сразу оказалась в движущейся холодной воде, так что ей пришлось собрать все свои силы, чтобы подтянуться, торопливо скользя босыми ногами по камню. Держась на трясущихся локтях, она навалилась всем весом вперед, стараясь как можно дальше проползти. Девочка тут же бросилась к ней, крепко обхватила ее локоть обеими ручками и потащила на себя с таким невообразимым усердием, словно внизу вместо реки извергалась кипящая магма. Сил в ней явно было маловато, но их оказалось достаточно, чтобы позволить девушке перевести дух на одну только секунду и сделать последний освободительный рывок.

– А-ах.. Наконец-то! – простонала девушка, одеревенело переваливаясь на спину, чувствуя под собой приятно охлаждающий камень.

Она глубоко и жадно хватала воздух, сверкая клыками из приоткрытого рта. Усталость сошла напрочь с ее раскрасневшегося лица – она выглядела такой бодрой, что, казалось, сейчас вскочит и побежит. К засохшей крови на лице добавилась кровь на изодранных в клочья ладонях, когда она на лету вцепилась в острые камни.

Пошевелив пальцами, она поморщилась и зашипела от жгучей боли. Над ней нависло обеспокоенное лицо девочки, которая принялась осматривать ее рану на голове, но, кроме комка засохшей крови в волосах, ничего не увидела.

– Скоро затянется, – небрежно отмахнулась рукой девушка. – Бывало и хуже.

Девочка сама поморщилась, представляя, как это больно, и присела рядом, с любопытством поглядывая на сияние золотистых фруктов, слабо пробивающееся в комке одежды.

«Почему их пока нельзя есть?» – решила она подумать. – «Они волшебные. Они светятся. Может быть, все дело в свете.. Наверное, если скушать сейчас, то можно начать светиться. Никто бы не хотел ночью и днем светиться. Точно! А как же спать, когда постоянно светишься! Нужно подождать, когда они погаснут, и можно есть» – она с жаром поддакнула самой себе.

И вдруг тишину подернул короткий смех нуинарки, заставивший девочку вздрогнуть. За время, что она лежала, ее лицо успело приобрести привычную бледность, а губы замерли в неопределенном положении, будто она не могла решиться, расплакаться ей или смеяться дальше.

– Раньше здешняя жизнь относилась ко мне куда лучше, – с каким-то обиженным упреком произнесла она, но договорила уже выцветшим, усталым голосом: – Что теперь изменилось?.. Это из-за того, что я стала другой?!

Девочка, помнившая, как взрослые утешают друг друга, молча положила ручку ей на плечо. Она чувствовала, что так следует сделать. Это сработало: какое-то время странница глядела на нее неопределенно, но потом ее губы начали медленно расплываться и складываться в улыбку. Ее мокрые голубые волосы неровно прилегали к затылку и рассыпались по камню, полностью открывая ее юное лицо. И было так необычно заметить, как на нем медленно, капля за каплей, проступала молчаливая решимость и полное грусти смирение.

Она медленно приподнялась на локтях и кивнула на реку:

– Я вот что думаю – там ведь полно рыбы, – раздумчиво проговорила она, сосредоточенно сдвинув брови, – а нам нужна еда. Я уже говорила, что все тут священно, и река считается священной вместе с ее живностью. Но я уже прибила одну, – она пожала плечами. – Нечего было меня, сука, цапать.. – Ее рука потянулась к бедру и аккуратно потерла больное место, где под одеждой скрывался большой кровавый синяк, глубоко прокусанный в четырех местах. Пастями здешних рыб можно хоть бревна крошить.

Она приподнялась еще выше, подтащив к себе колени, и свесила на них окровавленные запястья. Теперь она заговорила твердо, как будто отбивала молотом по наковальне: – Раз уж лес даже жалкими фруктами решил со мной больше не делиться, то возьму силой то, что нам нужно. Нам нужна еда, и я достану ее, а от пары рыбешек Вечнолесье не схлопнется. С меня довольно.

После этих слов она подскочила на ноги так быстро, что девочка едва успела что-то сообразить и только сопровождала ее действия непонимающим взглядом. Девушка, заметив это, тут же спохватилась объяснить:

– Тебе стоит отойти подальше, – предупредила она, протягивая изодранную ладонь в сторону лежащего посоха. – Я собираюсь кое-что провернуть. Это не разрушительно – только воду перевернет и вытянет воздух. А ты не бойся, на расстоянии может разве что в ушах зазвенеть… самую малость, – добавила она с едкой ухмылкой.

Наверное, нуинарка рассчитывала на то, что девочка кивнет ей и скажет что-то вроде: «А-а, ну теперь все понятно», но вместо этого она еще больше растерялась, с ужасом представляя, что сейчас будет происходить. Но, ведомая выработанным принципом «сказали уносить ноги – уноси», стала рывками отходить назад, не отрывая непонимающих глазок от девушки и посоха, что каким-то чудесным образом поднялся в воздух и влетел прямо в ее ладонь. Через двадцать шагов она стукнулась ножкой о котелок, оставленный ею же самой. Она остановилась, удивленно смотря на него, и взяла в ручки.

В воздух с ревущим гнетом вырвался яркий всплеск магии, шипяще накаляющийся и набирающий силу. Это было настолько ярко и громко, что встревожило прячущихся сверху птиц – те шумно затормошили крыльями, желая как можно скорее улететь подальше. Девочка сощурилась от яркого света и прикрыла половину личика котелком. Нуинарка с видимым сопротивлением водила странные круги пальцами свободной руки, отчего воздух даже вдали стал ощущаться плотным и тягучим, как масло. Чуть опустив котелок, девочка заметила одну особенность, глубоко впечатлившую ее: синее пламя повторяло движения ее руки и пальцев, как идеально выдрессированный, но опаснейший зверь, готовый тут же сорваться, стоит только дать ему намек на команду. Когда ревущее пламя образовало идеальный по форме кружащийся смерч – странница оттянула руку назад, как при стрельбе из лука, и разжала пальцы. Она бессильно повалилась на спину, ослепленная и сбитая с ног непроницаемой белой вспышкой.

Пару секунд почти ничего не было видно, словно все вокруг накрыло белой, ободранной по черным краям вуалью, усеянной движущимися серыми вспышками, что пожирали это полотно как черви, а то стремительно затягивалось вновь. В ушах появился пронзительный звон, раздающийся одновременно везде и нигде. Он постоянно устремлялся куда-то вверх, сжимался до тонкого, как игла, писка, будто пытался проделать дыру в черепе или вовсе его разорвать на куски. Девочка этого не испугалась, а только подслеповато заморгала, смутно различая перед собой раздвоенные контуры окружения сквозь всеобъемлющую белизну.

Подвигав ручками в разные стороны, она случайно задела медный котелок, что бесшумно покатился рядом с ее головой. Теперь она поняла, что лежит на земле, растянувшись на мерцающем огоньками камне, и принялась водить вокруг себя осоловелым взглядом. Искорки невысоко отрывались от камня, будто хотели узнать, что тут творится, а потом бесследно растворялись в воздухе. Там, где прокатился котелок, искорок поднялось больше всего.

Откуда-то издалека, как из глубокого колодца, стал доноситься звук чего-то отрывисто падающего, но неразборчивого, слабо пробивающегося сквозь плотный звон в ушах.

В голове девочки все разом вспомнилось, когда в десяти шагах с неба беззвучно приземлилось около десятка мертвых рыб. От такого зрелища девочка быстро села и подтащила к себе двоящийся в глазах котелок, за который смогла ухватиться лишь с третьей попытки. Скрежет металла о камень разносился не близко, как следовало ожидать, а глухо и неестественно далеко. Заметив это, она отдернула от котелка ручку и легонько похлопала себя по ушам – все так же звенело; в ушах как будто что-то застряло. «А ты не бойся, на расстоянии может разве что в ушах зазвенеть.. самую малость», – эхом пронеслось в ее звенящей голове. Она сипло втянула воздух, потрясла кружащейся головой и решила просто ждать, подтянув к себе ножки.

Не сразу, но постепенно, и к огромному облегчению, слух начал возвращаться, звон рассыпаться, а все приглушенные звуки приобретали невообразимую ясность и различимость. Казалось, словно один звук за другим доставали из мешка и ставили на свое место.

Девочка рассеянно заморгала и подняла взгляд на голубоволосую девушку, что незаметно очутилась перед ней и уже протягивала обе руки к ее лицу. Обеспокоенное лицо нуинарки то расплывалось в стороны, то сводилось обратно, словно пыталось собраться во что-то одно.

Бережно покрутив маленькую голову в разные стороны, девушка разжала пальцы, опустила руки и села прямо перед ней, предварительно пихнув котелок в сторону.

– Не рассчитала, – выдохнула она и хотела было приложить ладонь ко лбу, но с шипением отдернула ее и уронила обратной стороной на колени. Теперь она сидела, с видимым недовольством разглядывая истерзанную ладонь, пока что-то вдруг не поняла, отчего ее брови разом подпрыгнули. Она связала в голове пару догадок и кивнула самой себе.

– Из-за боли контроль притупляется, а энергии высвобождается намного больше. В разгаре битвы такая деталь незаметна, ведь нужно выжить любой ценой, а вот теперь.. – заговорила она таким утверждающим тоном, словно наставник, разъясняющий ученику. – Теперь я поняла. Это как у зверей: чем сильнее их ранят, тем сильнее они способны атаковать, причем с удивительной для них самих силой. И, говоря откровенно, с моим оружием у меня не очень хорошая связь, так что оно решило расходовать энергию исходя из внешней обстановки: я ранена, истощена и собираюсь использовать порыв пламени, – она выразительно пожала плечами, – вот и решило, что я в смертельной опасности.

Договорив, она оторвала глаза от своей руки и бросила на девочку такой долгий, полный искренней вины взгляд, что самому ребенку стало за что-то виновато перед ней. В выражении янтарных глаз прояснялось страшное осознание того, что еще бы чуть-чуть, и несчастный ребенок мог повторить ужасную участь рыб.

Стукнув несколько раз запястьем себя по лбу, она подсела ближе и виновато произнесла почти у нее над ухом:

– Ты.. Очень хорошо, что не пострадала. Впредь я буду осторожна.

– Зато весело, – робко прошелестела девочка, приподняв один уголок рта.

Вокруг них, переливаясь чешуей, лежало больше десятка рыбин, в воздухе по-прежнему мерцали серебристые искры, а следом за словами девочки одно из деревьев с оглушительным треском повалилось в воду.

– Нет-нет, – Нуинарка упорно закачала опущенной вниз головой, болезненно сжимая и разжимая окровавленные пальцы. – Это не поле битвы, где я могу бездумно рвать все на части. Пора учиться думать не только о себе.

Ее же собственные вдруг заметно одобрили ее: плечи расслабились, голова поднялась, а взгляд стал спокойным, ясным.

– Я справлюсь, – решила она, легонько тронула пальцами плечо девочки и поднялась на ноги.

Уже скоро обе вернулись к своему временному убежищу. Костер к этому времени начал догорать, так что нуинарка поставила котелок с водой на землю и стала спешно закидывать в него оставшиеся сухие ветки. Девочка несла мокрый плащ, в который были завернуты светящиеся плоды и пять рыбин. Они выбрали самых мясистых, а остальные двадцать девушка с неловким смешком поскидывала в воду. Благо, лес по какой-то причине не стал за это мстить.

Взяв с маленьких ручек плащ, она кивком указала ей на место возле огня. Ребенок послушно расположился возле него, с удовольствием вытянув уставшие ножки. Теперь она тихонько следила за своей освободительницей, наслаждаясь распевчатым треском горящих веток и вечерним лесным воздухом. Здесь пахло влажной землей и сухими листьями.

Об отдыхе голубоволосая странница пока и не думала: она аккуратно разложила добычу на листьях возле костра, брюзгливо встряхнула свой вымокший, пахнущий рыбой плащ и повесила его на ближайшей от огня ветке. «Лучше уж дымом будет вонять».

Становилось немного прохладно. В сухой одежде это ощущается весьма приятно и освежающе, но того же нельзя сказать, когда вся одежда с ног до головы мокрая. Наша воительница против нежити, корней и рыбы мелко и часто дрожала, пока металась и искала в округе подходящие ей камни. Через десяток минут костер превратился в импровизированную печь, сложенную колодцем из всего, что ей удалось тут собрать; а один раз она даже сбегала обратно к реке, притащив шатавшуюся пирамиду из них.

Над огнем, окруженным кольцом из камешков, стоял знакомый котелок с нагревающейся водой. Девушка порылась в своем ботинке и достала оттуда маленький, обвязанный лоскутами продолговатый предмет; затем развернула его дрожащими от голода и боли руками – этим предметом оказался маленький, но хорошо заточенный ножик. Она села на землю рядом с ингредиентами и в полном молчании начала сосредоточенно кромсать рыбу с необычайной скоростью и мастерством.

В это время лес уже готовился ко сну, звуки таящейся в нем жизни все становились тише, сонливее. Издалека доносилось глухое угуканье проснувшихся сов. Нарастающую тишину нарушало только потрескивание костра и звуки орудующего ножа. Девочка сама не заметила, как легла на землю и удобно подложила руку под голову. Моментами ей становилось тяжело держать глаза открытыми, они закрывались без ее воли, и она почти погружалась в сон, но вздрагивала и осматривалась по сторонам. Усталость и избыток новых впечатлений усыпляли ее, но желание отведать ужин не позволяло окончательно сомкнуть глаз. Она все так же недвижно лежала, подвешенная между сном и бодрствованием. Время от времени до ее ушей доносился хрип зараженных детей, перемежающийся со звоном покачивающихся ржавых цепей и скрипом половиц. В такие моменты она испуганно распахивала глазки, недоверчиво оглядывалась, ощупывала покрытую листвой землю и успокаивалась. Ей стало страшно. Что, если все это только сон и события последнего дня только привиделись? Вдруг она выдумала все это, выдумала странницу с голубыми волосами и посохом, освободившую ее, все это начинающееся приключение, лишь чтобы почувствовать себя свободной? Вдруг, если она уснет, то очнется на прежнем месте?

Налитые золотом волосы скрывали половину ее осунувшегося от худобы личика. Иссохшие маленькие губы оставались плотно сжатыми, а белые щечки бороздили маленькие красные царапины. Маленькие, тонкие как веточки ручки усеивали ссадины и бордовые синяки; под ногтями застряла засохшая кровь с грязью. Ее мутновато-красные, цвета глубокой синевы глаза бессмысленно уставились на огонь. Обрамленные длинными ресничками веки подрагивали, как крылья маленькой бабочки.

Когда недоверие ко всему вокруг возрастало, ребенок поворачивал голову в сторону своей спасительницы, что все так же сидела к ней спиной у дерева и продолжала заниматься готовкой. Ее заостренные уши вздрагивали от любого шума, как у кошки. Тени от травинок вокруг огня мирно плясали на ее спине. Глядя на нее, девочке вновь становилось спокойнее. Сны не могут быть такими настоящими. Она с улыбкой поворачивала голову обратно к костру и вновь пребывала в приятной полудреме.

– Готово, можно кушать, – раздался над ней размякший от усталости голос. Девочка вздрогнула и встряхнула головой, тяжело моргая сонными глазами.– Честно говоря, не хотелось тебя будить, но не могу же я позволить тебе уснуть с голодным желудком. Давай поедим и будем, – она широко раскрыла клыкастый рот и крепко зазевала, продолжая проталкивать слова, – у-кла-адыва-ться. Ух… Гребаные волки… идём.

После этих слов она бесшумно развернулась на носках и направилась к импровизированной печи, пока девочка озадаченно озиралась по сторонам. «Какие ещё волки?» – не понимала она, всматриваясь в темную чащу.

Над поверхностью котелка что-то плавало и гулко бурлило. От всего этого варева веяло чем-то необычайно аппетитным.

– Я сбегала в одну разрушенную лачужку и порылась в ближайших кустах, – снова заговорила она, усаживаясь и оторвав девочку от поиска волков, отчего та вспомнила про еду и принялась заторможенно подниматься с мягкой травы, – и нашла там пару целехоньких мисок и одну ложку с дырявым половником. Ну, это сойдет, – махнула она рукой. – А еще вот такую штуку. – Она обернулась и показала пустой закупоренный фиал, но от сонливости девочка совсем не поняла, что это такое. – Думаю, это нам пригодится. Соберу травы и завтра сварю снадобье. Тебе оно очень нужно.

Ее слова тягуче перемешивались в голове, как каша, сливаясь во что-то лишенное смысла. Скованно переставляя ножки одну за другой, девочка неспешно подобралась к ней и уселась рядом, сонливо потирая глазки ладонями.

– Сваришь ложку в кустах.. для снадобья от волков? – спросила девочка с одновременно рассеянным и пресерьезнейшим видом, будто они глубокой ночью обсуждали план по захвату мира.

Нуинарка вскинула бровями и уже собиралась задать ей какой-нибудь логичный вопрос, о чем свидетельствовали ее приоткрытые губы и удивленный взгляд, но при виде того, как девочка шатается, как совенок, и поочередно моргает глазками, она только лишь распевчато, длинно усмехнулась.

– Покушаем и спать ляжем. Я сама уже еле держусь, – с заботливым чувством произнесла она, украдкой глянув на девочку понимающим взглядом.

Обе обменялись улыбками, после чего девушка приподнялась на одно колено и принялась наливать горячий суп в ее миску, предварительно вымытую в речной воде. Вскоре в руках девочки оказалась дымящаяся миска рыбного супа и деревянная ложка.

– Должен быть вкусным и легким, – уверила ее нуинарка, ловко зачерпывая содержимое котелка треснувшим половником в свою миску. – Я добавила туда немного среброцвета и цидры, чтобы он был пряным и достаточно соленым. По пропорциям.. – она замычала, скосив левую часть лица, – полный порядок, но в моем краю ингредиенты куда лучше. И вот что. – Она обернулась к ней и немного прищурила глаза, для большей выразительности слов. – Ешь медленно и осторожно. И хорошо пережевывай, кушай медленно. Иначе твоему желудку придет конец, хорошо? Не знаю, чем ты питалась, но вряд ли ту херню можно назвать едой.

Проговорив все это, она поставила свою миску на землю, но не стала есть, а с неприкрытым любопытством рассматривала ребенка, – та держала дымящуюся миску в раскрытой ладони, а другой неловко сжимала ложку, затравленно смотря на нее.

– А.. как..? Я з-забыла.. – жалобно пропищала девочка, с ужасом осознав, что забыла, как пользоваться ложкой.

– Ну так давай помогу, – с неожиданным для себя чувством отозвалась девушка, придвигаясь к ней поближе.

Теперь девочка заметила, что крови на ее лбу больше нет, а обе ладони до запястья обвязаны какой-то черной тряпкой. Только немного изодранные пальцы оставались неприкрытыми. Голубые волосы она аккуратно приладила назад, убрав прядки за заостренные уши.

В течение следующих минут она терпеливо показывала девочке, как нужно обращаться с ложкой. К счастью, после нескольких неудач личико девочки просветлело, ведь она начала вспоминать. В ее голове вспыхнула давняя картина: непомерно высокий стол, кружевные скатерти на нем и большие тарелки с узорами, полные невкусной каши, что становится почти даже отвратительной, если остынет. Девочка увереннее взялась за ложку и воодушевленно начала кушать, чувствуя что-то неописуемое внутри от этого вкуса и тепла.

– Вкусно? Съедобно? Не горячо? – монотонно проговорила девушка, хотя ответ и так был явный.

– Угу! – кивнула ей девочка, хотя за такое ей хотелось поклониться до самой земли, как делали люди с ее поселения перед Нессмертными.

По мере того, как миска пустела, ребенок выглядел все живее. Даже на щечках выступил легкий румянец. Казалось, в это маленькое исхудавшее тельце снова возвращаются краски жизни.

Проследив и удостоверившись в том, что дитя благополучно справится и с остальной частью супа, девушка удовлетворенно хмыкнула и взялась за свою миску. У нее не было ложки, был только деревянный половник, с которого все льется, но ей на самом деле ничего и не требовалось. Она осторожно поднесла дымящуюся миску к губам, подержала одно короткое мгновение и разом опрокинула все ее содержимое в себя, только лишь приподнимая миску выше и запрокидывая голову.

За пару секунд с едой было покончено. Скосив довольное лицо, она осанисто выпрямилась и опустила миску на колени. Поймав пораженный взгляд девочки, которая даже мысленно позавидовала такому умению быстро расправляться с едой, нуинарка принялась снова зачерпывать миску, которую после все с той же скоростью опустошила.

Докончив с трапезой, девушка убрала миску в сторону и облегченно подалась назад, упершись руками о прохладную землю. От давления на больные ладони ее кожу обжигало, но от усталости она этого почти не замечала. Девочка тоже закончила и аккуратно поставила свою миску рядышком, будто боялась спугнуть вторую миску. Ложку она оставила в ней же.

– С.. спасибо, – робко произнесла девочка, с сияющей улыбкой расправляя ободранные уголки своих жалких лохмотьев. Пламя от костра окатывало ее таким приятным теплом, от которого хотелось просто радоваться.

Брови нуинарки подпрыгнули вверх, а взгляд стал рассеянным, словно ей сказали что-то на другом языке.

– Что это значит? – неуверенно спросила она, с любопытством глядя на девочку.

От такого вопроса девочка впала в глубокое замешательство и потупила взор. Всю жизнь взрослые учили ее разным вещам и рассыпались в объяснениях, хотя нередко доходили до очевидной ребенку глупости, чтобы держать образ умных, всезнающих людей, вбивающих истину малой и глупой детине. И все же, именно взрослые всегда объясняют – никак не наоборот. Но девочка всегда ко всему приспосабливалась и отличалась чуткой проницательностью, по ее же собственному мнению. И если странница чего-то может не знать, то попросту с этим не сталкивалась, особенно если речь идет о том, кто вырос в лесу.

– Так г-говорят в о-ответ на что-то х-хорошее, – сильно заикаясь и с видимым трудом вымолвила девочка, пытаясь представить себя на месте того, кто способен объяснять значение всяких слов.

Нуинарка, задумчиво промычав, нагнулась вперед, уперлась локтями в сложенные друг под друга ноги и уткнулась подбородком в запястья. Взгляд у нее казался несколько завороженным, даже наивно-детским, но его прервал протяжный, звонкий зевок, которым можно было разбудить всех зверей в лесу.

– Я за-по-мню, – протянула она, срываясь на второй, более пленяющий зевок, от которого следом зазевала и девочка. – И пора бы нам спать.. – уронила она с придыхом, мягко поднимаясь на ноги.

Она лениво зашаркала вдоль костра, нагнулась к оставшейся куче веток, взяла все в одну охапку и свалила в костер. Судя по всему, ночью им будет очень тепло, ведь среди веток оставались даже куски сухой, мшистой древесины.

Девочка с сонливой улыбкой следила за тем, как та стягивала с себя мокрые ботинки и поставила их вместе в шаге от костра, а потом пришел черед плаща, что все это время сушился на ветке.

– Сухой. Не зря выжала с него воду, – пробурчала она, задрала выше и принюхалась к ткани. – И не воняет рыбой. Ну надо же.. – протянула она с непонятным недовольством, хотя стоило бы этому порадоваться.

Закинув плащ на плечо, она обернулась к огню и внимательно обвела взглядом место, где они расположились: округлый островок влажной земли и зелени посреди плотно сгрудившихся деревьев и темных кустов; в самой его середине красовался обставленный камнями костер с котелком. Сквозь рваные щели меж больших камней лился приглушенный, оранжевый свет, полный тепла и чувства безопасности.

Рядом с ним сидела спасенная девочка с растрепанными волосами и чумазыми ножками, глядя на него внимательными, полными радушия глазками. Несмотря на золотистый цвет волос, брови девочки были довольно выразительными из-за густоты, подчеркивая ее глубокие и большие, как у олененка, глаза.

Девушку охватило еще совсем неясное, неведомое ранее чувство, подталкивающее запечатлеть этот момент в памяти. Она невольно прокрутила в голове одну-единственную мысль, вскоре захватившую ее целиком: «Если бы я поспешила или, наоборот, запоздала бы хоть на пару минут, то не заметила тот отряд, и не было бы ее здесь, она бы погибла.. От такой невообразимой случайности зависела вся судьба ребенка. Какие-то крохотные мгновения..»

Из груди девушки сорвался неровный выдох, будто воздух скатывался с череды обрывов. Она едва заметно замотала головой с недвижным взглядом, заметно пораженная.

Девочка мысленно нахмурилась, предполагая в ее лице следующее: «Это она так думает над новым словом? Ну конечно! Неужели для нее никто никогда не делал хороших вещей, и потому она не знает, как следует на них отвечать, каким словом..? Вот бедная!» С этими мыслями девочка утвердилась в том, что будет благодарить ее чаще, пару раз кивнув самой себе.

– Я расстелю тебе во-от здесь, – заботливым тоном проворковала девушка, бережливо раскладывая плащ с той стороны их островка, где было больше всего мягкой травы. Судя по идеальной теплоте воздуха на этом расстоянии, спать ребенку будет одно удовольствие.

Девочка оторвалась от мыслей и подняла на нее изумленный взгляд. Она уже и забыла, каково это, когда готовят постель.

– А теперь вперед, ложись. Отдохнешь как нигде лучше, – позвала она свободной рукой, пока второй подворачивала плащ, делая импровизированную подушку.

– А ты? – расстроенным голоском поинтересовалась девочка, не видя здесь никакой другой лежанки.

Она привыкла спать на холодном и неудобном полу фургона, так что в ней возникло непреодолимое желание уступить. К тому же здесь немало мягкой травы, а главное, совершенно сухо и нет постоянного движения, из-за которого приходится вскакивать на каждой кочке.

– Прошлые месяцы я провела в скалистых и жарких местах. Туда меня угораздило попасть.. Спала на камнях или в затлых пещерах, иногда полных мертвых тварей. Один раз даже вырубилась сразу после битвы и проспала всю ночь на трупах, – она сдвинула губы, будто хотела над этим посмеяться, но только сжала их, оставив в таком неопределенном положении.

Она молча обошла костер, присматривая себе место для ночлега, и остановила неподражаемо очарованный вид на одном укромном местечке.

– Вот здесь буду спать. Превосходное место, – и со стоном свалилась под дерево в кучу курчавой травы, что была размером с ладонь. Место оказалось действительно неплохое: ствол дерева массивный и прямой, как стена, а трава даже с расстояния выглядела как хорошая подстилка.

Девочка потрясенно раздумывала над услышанным, воображая, как та спала под кровавым небом среди тысячи мертвых тел, для удобства подложив под голову чью-то оторванную ногу. А та тем временем уютно растягивалась под деревом, совершенно позабыв обо всем сказанном.

Нуинарка слегка повернула голову и поймала задумчивый взгляд девочки, глядя на нее с таким умиротворяющим спокойствием, словно они находятся в самом защищенном в мире месте. Не произнося ни слова, она выразительно кивнула головой в сторону расстеленного плаща.

– Угу! – кивнула девочка, чувствуя, как на ее лице проступает улыбка, и сонливо поднялась на ножки.

Стоило ей в полный рост улечься на уложенный для нее плащ, как ей стало невероятно хорошо. По телу прокатилась волна приятной усталости, обещающая крепкий сон. Она сокрушенно выдохнула, и казалось, вместе с этим выдохом ее покинуло все плохое, что было раньше. Голубоволосая странница уже сладко сопела, сложившись в комочек, как кошка. У нее даже уши подрагивали точно так же при треске огня. Это очень умилило ребенка.

В темной лесной вышине мерцают синие огоньки, за деревьями тихо щебечут сверчки, а где-то дальше ухают мохнатые совы. Со стороны скалистой реки доносился умиротворяющий шум воды, похожий на приятный шелест, если медленно проводить ладонью по бумаге.

Их окружала дивная, одновременно живая и застывшая тишина. Свежий ночной воздух с каждым новым вдохом очищал отравленные легкие, привыкшие к одному и тому же тяжелому запаху. Внутри разгоралось новое, непостижимое в полной мере чувство, полное надежды. В совсем недавнем прошлом для них обеих хуже всего было ожидать утра, ведь оно никогда не приносило ничего хорошего. День начинался, но проходил одинаково, все в том же полумраке, в отчаянии перед невозможностью что-то изменить. Каждый день их сопровождало одно и то же нагромождение событий, издевательски плюющих на то, что они живые, что они способны мыслить, желать, мечтать и жить. То была жизнь, где каждое утро было подобно бессердечному надзирателю, в одно и то же время желающему проверить, способно ли жалкое создание подняться и вынести грядущий день. То была жизнь, когда уходящий день нес в себе одну непреложную идею: рано или поздно придется привыкнуть и смириться.

Но теперь все изменится.