# Лабиринт мистера Паоло

Мария Кроуфорд

Добро пожаловать в мир, где у каждого шкафа есть свой скелет, а у каждого особняка — безупречный фасад.

Алиса Климова — новенькая в мире «золотой молодежи». Она не собиралась становиться детективом, но внезапная гибель любимого репетитора рушит планы на спокойную жизнь. Пока полиция списывает всё на несчастный случай, а жители богатых особняков старательно отводят глаза, Алиса понимает: здесь произошло убийство.

Ее любопытство — опасная игра. Бросив вызов «заговору молчания», Алиса открывает двери, которые должны были оставаться запертыми навсегда. За безупречными фасадами скрываются тайны, которые здесь готовы охранять ценой новых жизней.

Алисе предстоит найти союзников там, где она ожидала встретить врагов, пережить первую любовь и принять шокирующую правду. Ведь в этом расследовании прошлое никогда не умирает окончательно, а наследственность — это не просто цвет волос, а роковая печать судьбы, от которой невозможно убежать.

Пролог

У любой идеальной картины есть изнанка. Там, где зритель видит безупречный газон, садовник видит сорняки, которые нужно вырывать с корнем. Там, где все видят счастливую семью, я вижу конструкцию, которую я построила собственными руками. Кирпич за кирпичом. Ложь за ложью.

Люди так наивны. Они верят в судьбу, в несчастные случаи, в карму. Они не понимают, что судьба – это не слепая сила. Судьба – это я. Я решаю, кому греться на солнце, а кому увядать в тени. Я решаю, кому жить, а кому падать.

Восемнадцать лет тишины. Восемнадцать лет безупречной игры. Я стерла свое прошлое ластиком, сожгла мосты и развеяла пепел над морем. Я думала, что дверь в ту жизнь заколочена наглухо. Но прошлое – это не пепел. Это вода. Она всегда находит щель.

Сначала появился этот смешной человек в шарфе. Он смотрел слишком внимательно. Он задавал слишком много вопросов. Он посмел прикоснуться к замку на моей двери. Глупец. Он думал, что разгадывает ребус, а на самом деле рыл себе могилу. Мне даже не пришлось его ненавидеть. Ты ведь не ненавидишь камень, который убираешь с дороги? Ты просто отшвыриваешь его в сторону. Полет был коротким. Проблема исчезла.

Но теперь… теперь проблема стала сложнее. Девчонка. Я смотрю на нее и вижу то, что так старательно пыталась забыть. В ее глазах, в повороте ее головы я вижу призраков. Она думает, что она – главная героиня своей собственной драмы. Она играет в детектива, ищет правду, верит в справедливость. Бедная, глупая девочка. Она не понимает, что живет взаймы. Все, что у нее есть – имя, дом, воздух, которым она дышит, – все это подарено мной. Я ее создатель. И я же могу стать ее палачом.

Мне бы не хотелось этого делать. В конце концов, в этот проект вложено слишком много сил и времени. Она – мое творение, мое алиби, моя искупительная жертва. Но в любом саду наступает момент, когда ветка начинает расти неправильно. Когда она угрожает всему дереву. И тогда хороший садовник берет секатор.

Я наблюдаю за ней. Я вижу каждый ее шаг, читаю каждый ее страх. Она думает, что охотится. Она не знает, что дичь – это она сама. Пусть поиграет. Пусть побегает по лабиринту. Но если она подойдет к выходу… если она посмеет заглянуть под маску… мне придется щелкнуть лезвием.

Потому что правда одна: в этой истории выживет только один автор. И этот автор – я.


Глава 1. Алиса

Если бы полгода назад, когда я беззаботно размешивала сахар в лавандовый латте, мне сказали, что моя жизнь расколется на «до» и «после» со звоном разбитого стекла, я бы лишь презрительно фыркнула. Люди обожают драматизировать, а я всегда считала себя реалисткой. Меня зовут Алиса Климова, и сегодня, первого сентября две тысячи двадцать пятого года, я стою на пороге новой жизни. Или, если быть точнее, на пороге элитной частной школы «Парус», жемчужины нашего коттеджного поселка «Семь Морей».

Местные остряки, приезжающие сюда на работу из города, давно окрестили наш поселок «Местной Рублёвкой». И, надо признать, не без оснований. За высокими коваными заборами, увитыми виноградом и плющом, скрывались кирпичные особняки в псевдоанглийском стиле. Газоны здесь стригли так безупречно, словно их ровняли маникюрными ножницами, а в воздухе круглый год витал аромат дорогих ландшафтных удобрений, смешанный с йодистым, влажным дыханием Балтики.

Здесь царил свой микроклимат. Даже ветер, казалось, дул тише, уважая покой резидентов, а солнце светило чуть ярче, отражаясь в хромированных бамперах «Майбахов» и «Бентли». Чуть не забыла главное сокровище нашего «государства в государстве» – собственный, тщательно охраняемый пляж с привозным белоснежным песком, доступный только владельцам клубных карт. Золотая клетка с видом на море, в которой мне посчастливилось – или не посчастливилось – жить.

В «Семь Морей» мы перебрались из шумной, вечно спешащей столицы, когда мне едва исполнилось пять. Наш дом сильно отличался от новодельных дворцов соседей. Это было старое, добротное здание с резными ставнями и просторной деревянной верандой, где по вечерам так уютно скрипели половицы. Когда-то он принадлежал маминым родителям. После их скоропостижной смерти мама, не в силах расстаться с прошлым (или, возможно, с иллюзией аристократизма), уговорила отца продать столичную квартиру и вернуться к истокам.

Отец, Вячеслав, не сопротивлялся долго. Да он вообще редко сопротивлялся маме. Она всегда виртуозно знала, за какие невидимые ниточки дернуть, чтобы добиться своего. Наша жизнь в столице тоже началась по её прихоти. Мама, выросшая в достатке профессорской дочки, всегда грезила о блеске софитов и шуме большого города. Но жизнь – сценарист порой жестокий: со временем достаток её родителей начал трещать по швам под натиском девяностых, и о прежней безумной роскоши пришлось забыть, довольствуясь просто «достойным уровнем».

С папой, Вячеславом, она познакомилась, как в классическом романе – приехав покорять Москву. Он был из интеллигентной, обеспеченной семьи, но принцем на белом «Мерседесе» так и не стал, предпочтя другой путь. Папы не стало несколько лет назад, но в этом доме до сих пор, кажется, живет его запах – смесь табака, старых книг и древесной стружки. Он всегда, с самого детства, лелеял в себе благородное, почти книжное стремление помогать людям. Поэтому после школы, к тихому ужасу своих утончённых родителей, подал документы в академию МЧС. Огонь стал его стихией, его призванием, его ежедневной битвой и, в конечном счете, его поглотил.

До той роковой ночи, разделившей наше существование на цветное и черно-белое, жизнь текла размеренно, как тихая море в штиль. Я училась в самой обычной школе на окраине города – добираться туда приходилось на автобусе тридцать минут. На этом с завидным, почти фанатичным упорством настаивала именно мама.

Честно? Мне это всегда казалось странным. Всей своей сутью Екатерина Климова тянулась к роскоши, брендам и статусу. Она могла потратить последние деньги на сумочку от Шанель, но была категорически против моего обучения в «Парусе», который находился в десяти минутах ходьбы от нашего крыльца.

– Там одни снобы, Лиса, – говорила она, поджимая губы.

– Тебе это не нужно.

В средней школе меня это не особо волновало, но к десятому классу я неожиданно для всех и для себя самой заболела Францией. Это случилось внезапно, как коронавирус. Я нашла на чердаке старую пластинку Эдит Пиаф, и понеслось. Я с головой погрузилась в язык, зачитывалась Дюма, Гюго и Сент-Экзюпери, а по ночам мне снились не мальчики из параллельного класса, а огни Монмартра и запах жареных каштанов, а по утру, я мечтала отведать «Монблан». Мечта о поступлении в Сорбонну из робкой фантазии превратилась в навязчивую идею, в план побега.

А школа «Парус» в нашем поселке как раз славилась углубленным изучением иностранных языков, включая мой любимый французский, и имела прямые выходы на европейские программы обмена. Все наши разговоры с мамой на эту тему неизменно заканчивались ссорами, битьем посуды и хлопаньем дверей. Папа, великий мастер компромиссов, наверняка знал бы, как уладить конфликт, но в те времена он предпочитал оставаться в стороне, занимая позицию вооруженного нейтралитета. Его мало что волновало, кроме службы и своевременной оплаты бесконечных маминых счетов.

Он, кажется, сразу понял, что связал жизнь с яркой, как фейерверк, и амбициозной женщиной, чьи аппетиты росли быстрее, чем его доходы. В свои редкие выходные он подрабатывал онлайн – чертил проекты загородных домов. Вячеслав был по-настоящему талантлив, руки у него были золотые, и его родители, владевшие успешным строительным бизнесом, до последнего надеялись, что он его унаследует. Как мама ни пыталась его уговорить бросить «эти пожары», он был непреклонен и только добродушно отмахивался:– Не волнуйся, Катя, ты ни в чем нуждаться не будешь. Я обещаю.

В общем-то, и я тоже не нуждалась. Но о моей мечте учиться в Сорбонне родители слышать не хотели, считая её юношеской блажью или максимализмом, которая пройдет, как подростковые прыщи. Пришлось брать дело в собственные, еще не окрепшие руки. Я устроилась на подработку в уютное кафе «У Насти», расположенное в соседнем районе. Это было чудесное место: пахло корицей, ванилью и свежей выпечкой. Владелица, Настя, молодая девушка с добрыми глазами цвета крепкого чая и стальным характером бизнес-леди, была не против моего плавающего графика – с двух до семи вечера четыре дня в неделю.

Деньги мне были отчаянно нужны на репетитора по французскому, мистера Паоло. На самом деле, по паспорту его звали Павел Сергеевич, но он, проживший часть жизни во Франции, имевший отца, коренного француза, эстет, носивший шейные платки и береты, предпочитал, чтобы к нему обращались именно так. Он жил в нашем поселке в маленьком флигеле и как раз преподавал в «Парусе».

Мое первое занятие состоялось вскоре после трагедии с папой. Мне отчаянно нужно было чем-то занять себя, заполнить звенящую пустоту внутри, не думать о том, что папа больше никогда не войдет в дверь. Я продолжала двигаться к своей цели, пусть и с окровавленным сердцем.

Настя платила 1500 рублей за смену. Для курортного города и старшеклассницы – более чем щедро, плюс чаевые от добрых туристов. Одно занятие у мистера Паоло стоило ровно 3000. Экономя на школьных обедах и проезде, отказывая себе в новой косметике и кино, я копила нужную сумму. Увидев мою искреннюю, неподдельную любовь к французской культуре и тот фанатизм, с которым я зубрила неправильные глаголы, мистер Паоло как-то раз, после особенно удачного занятия, снял очки и серьезно посмотрел на меня.

– Алиса, – сказал он своим мягким голосом,

– школа с этого года вводит специальные стипендии имени основателя для особо талантливых учеников.

Сердце у меня пропустило удар.

– Раз твой отец, Вячеслав, героически погиб, спасая людей, ты официально проживаешь в поселке, учишься на отлично и демонстрируешь явные лингвистические способности, ты можешь на нее рассчитывать.

Он же, видя мое горение, помог мне собрать все необходимые документы, написать мотивационное эссе и подать заявление о переходе в одиннадцатый класс «Паруса». Маму я поставила перед фактом уже тогда, когда приказ о зачислении был подписан. Скандал был грандиозный, но крыть ей было нечем: обучение было бесплатным.

Так что сегодня – мой первый день в новой школе. И еще один, пусть и выстраданный, шаг к заветной мечте.

Утреннее солнце заливало кухню, играя бликами на медной турке. Запах свежесваренного кофе смешивался с ароматом маминых духов – тяжелым, дорогим, цветочным.

– Лиса, где тебя носит? Ты в конце концов опоздаешь в свой храм знаний! – мамин голос, звонкий и требовательный, вырвал меня из задумчивости.

– Иду, мам!

Я бросила последний взгляд в зеркало. Фантазия моих родителей, конечно, заслуживала отдельных аплодисментов. Как еще назвать дочь с огненно-рыжими, непослушными волосами, рассыпанными по плечам, и живым, плутоватым взглядом зеленых глаз, если не Лисой-Алисой? Школьная форма «Паруса» – черный жакет с эмблемой и юбка – сидела на мне идеально, хоть и была непривычной.

Я сбежала по лестнице. Мама стояла у окна, нервно постукивая наманикюренным ногтем по подоконнику. Она была одета с иголочки: строгий брючный костюм песочного цвета, шелковая блузка, укладка волосок к волоску.

– И чего ты мешкаешь? – она обернулась, окинув меня критическим взглядом.

– Это не ты последние недели только и твердила мне про эту школу? Хотя прекрасно знаешь мое отношение к этому… пафосному гадюшнику.

– Мам, от нашего дома до «Паруса» ровно десять минут неспешным шагом. У меня еще сорок в запасе. Я даже позавтракать успею.

Я села за стол и потянулась к тарелке с бутербродами. Признаться, я до сих пор не понимала, откуда у неё такой лютый, почти иррациональный негатив к «Парусу», если сама когда-то, по слухам, была их ученицей, пусть и недолго. Каждый раз, когда речь заходила о её школьных годах, она либо переводила тему, либо у неё начиналась «мигрень».

– Алиса Вячеславовна, мы не раз это обсуждали, – отрезала она ледяным тоном, наливая себе стакан воды.

– Не хочу возвращаться к этой теме. Если ты считаешь себя достаточно взрослой и сама решаешь, где учиться, будь добра – не задавай лишних вопросов и следи за временем самостоятельно.

– Как скажешь, мама! – я откусила бутерброд с красной рыбой, наслаждалась вкусом.

– А ты почему так парадно одета? Я думала, ты и одной ногой в эту школу не ступишь, даже на линейку.

– Я и не собираюсь. У меня сегодня собеседование.

– Собеседование? – я чуть не поперхнулась. Мама не работала уже лет пятнадцать.

– Представь себе, не у одной у тебя на этой планете есть мечты и планы, – она гордо вскинула подбородок.

– Завтракай и выходи. Поговорим вечером.

– Как скажешь. Но ты сегодня уж больно раздражена.

– Лиса!

– Молчу, молчу, – буркнула я, с упоением жуя, но мама уже вышла из кухни, оставив за собой шлейф «Chanel Nо. 5» и ощущение тревоги.

Доев, я вернулась в прихожую. У порога мой взгляд упал на обувную полку. Мне вдруг, поддавшись внезапному, необъяснимому порыву, захотелось надеть «счастливые» туфли моей покойной бабушки. Я достала коробку с антресолей. Они были старомодными – черная замша, невысокий устойчивый каблучок, округлый носок – но невероятно милыми и аккуратными. Точь-в-точь как у Золушки из диснеевского мультфильма, только черные.

Хоть я эту слащавую сказку о принце и спасении всегда терпеть не могла, считая, что Золушке стоило бы самой открыть бизнес по клинингу, эти потрепанные временем туфли казались мне прекрасными. В них было тепло. В них была история. «Может, местные модницы, щеголяющие в последних коллекциях Gucci и Prada, примут их за винтажный раритет?» – успокоила я себя. Не хотелось с первого же дня выглядеть жалкой стипендиаткой, которую приняли из жалости к сиротке. Я надела их, и они сели как влитые.

Улица встретила меня прохладным сентябрьским ветром, несущим запах моря и опавших листьев. Я достала телефон и набрала номер.

– Ха-ха-ха, не смеши меня, Алиса! – в трубке хохотала моя лучшая и, по сути, единственная настоящая подруга Соня. Она осталась учиться в моей старой школе, и мне её уже не хватало.

– Сонь, ты сама же говорила, что они прекрасны, и даже пыталась их у меня стащить в прошлом году на новогоднюю дискотеку! – оправдывалась я, шагая по идеально ровному тротуару. Мимо проезжали тонированные джипы, везущие детей «элиты».

– Алис, милая, с твоим взрывным характером и феноменальным «везением» никакие волшебные туфли не помогут. Твоя правдолюбивая натура и хроническое неумение держать язык за зубами никакой замшей не прикроешь. Ты там поосторожнее с местными королевами улья.

– Да всё будет нормально! – я старалась звучать уверенно, хотя коленки предательски дрожали. – Мистер Паоло обещал встретить меня перед линейкой и помочь освоиться. Да и с некоторыми ребятами я вроде бы виделась на каких-то общих мероприятиях поселка… правда, черт возьми, не помню, когда в последний раз…

Я подходила к школе. Здание «Паруса» было величественным: современная архитектура, панорамные окна, ухоженный сквер перед входом.

– …Аааа! Что за?! – мой крик прервал фразу.

– Лиса, что случилось? Ты упала? Лиса?! – кричала в трубку Соня.

Я остановилась как вкопанная. У меня предательски задрожал голос, а руки стали ледяными, словно я окунула их в прорубь.

– Сонь, я перезвоню. Позже.

Я сбросила вызов, не в силах отвести взгляд. Подходя к внушительному зданию из стекла и бетона, я так увлеклась разговором, что на секунду задумалась, с какой же стороны находится главный вход для новеньких. Я подняла голову, чтобы сориентироваться.

И в этот самый миг из окна второго этажа, прямо из кабинета иностранных языков, с характерным, жутким для падающих тел глухим звуком, выпал человек.

Я увидела развевающийся шарф. Знакомый твидовый пиджак. Это был мистер Паоло.

Я закричала. Тихий, бессмысленный крик, застрявший где-то в горле, вырвался наружу сдавленным хрипом. Тело ударилось о брусчатку всего в десяти метрах от меня. Звук удара был ужасным – мокрым и хрустящим. Меня затрясло, как в лихорадке. Время словно замедлилось, растянулось, как густая патока.

Я не могла оторвать взгляд от распахнутого окна. Мне показалось… нет, я была уверена, что в окне, в той самой раме, что теперь сияла пустотой, на долю секунды мелькнула чья-то тень. Силуэт. Кто-то стоял там и смотрел вниз. Но через мгновение тень исчезла, растворилась, и, наверное, любой взрослый сказал бы, что это лишь порождение моего перевозбужденного воображения и шока.

Вокруг началась суматоха. Чьи-то крики, беготня. Миссис Фридман, директор школы, женщина с высокой прической и лицом каменного изваяния, тут же возникла рядом, словно из-под земли. Ее обычно безупречное лицо было бледным. Она жестко взяла меня под руку, разворачивая спиной к телу учителя.

– Не смотри, Климова. Не смотри туда.

Она отвела меня в свой кабинет, пахнущий дорогим полиролем для мебели и валерьянкой. Усадила на кожаный диван, налила воды в хрустальный стакан. Зубы стучали о край стакана, расплескивая воду на мою новую форму.

– Нужно срочно позвонить твоей маме, – сказала Фридман ледяным тоном, набирая номер на стационарном телефоне.

– С тобой непременно захотят поговорить полицейские, а без присутствия законных представителей опрашивать несовершеннолетнюю нельзя.

– Миссис Фридман, зачем им со мной говорить? Я же ничего толком не видела, – пробормотала я, все еще не оправившись от шока.

– Я просто шла…

В момент падения мистера Паоло я с ужасной, кристальной ясностью поняла: вся моя новая, только начавшая налаживаться жизнь летит под откос быстрее, чем тело моего наставника. А туфли Золушки – вовсе не счастливые. Они проклятые. Они привели меня прямиком в ад.

– Детка, я понимаю, это шок, но таковы правила, – директор посмотрела на меня поверх очков. В её глазах я не увидела сочувствия, только холодный расчет и страх за репутацию школы.

– Ты была единственной, кто находился рядом… кхм… в непосредственной близости в момент происшествия.

К моему глубочайшему удивлению, мама появилась уже через десять минут. Откуда она так быстро добралась, если собиралась на собеседование в город? На машине до центра ехать минимум час. Она ворвалась в кабинет как ураган.

– Алиса! – она бросилась ко мне, но я заметила, как она на секунду замерла, увидев за окном суету врачей скорой помощи. Она сразу начала причитать и нервно теребить ручку своей сумки Биркин:

– Я же тебя предупреждала! Говорила же, что это место не принесет добра! Боже мой, какой ужас!

От мамы пахло не её привычными духами, а чем-то резким, тревожным и… мужским одеколоном? Странно. Очень странно. А мне всё сильнее и навязчивее казалось, что тень в окне – не игра испуганного воображения. Но говорить об этом полиции, которая прибыла следом за скорой, я не стала. Интуиция, доставшаяся от отца, шептала: «Молчи. Не сейчас». Не хватало еще в первый же учебный день загреметь в психушку с диагнозом «острая паранойя» или стать мишенью для того, кто стоял у окна.

Ведь мистер Паоло не мог выпасть сам. Он любил жизнь. Он собирался в Прованс на каникулы. Я посмотрела на свои замшевые туфли. Найти убийцу мистера Паоло стало моей единственной и самой важной целью. Раз, два, три, четыре, пять… Я иду тебя искать.


Глава 2. Мистер Паоло 2006 год

Если бы кто-то попросил меня описать запах безысходности, я бы, не задумываясь, назвал аромат дешевого ванильного ароматизатора в салоне нашего нагруженного под завязку «Пежо». Мы ехали уже вторые сутки.

– Нам обязательно нужно переезжать в эту… Россию?

Я уткнулся разгоряченным лбом в прохладное стекло автомобиля. За окном, словно в смазанном кинофильме, проносились бесконечные, уже не французские, а какие-то тревожно-чужие поля. Пейзаж менялся: аккуратные, словно игрушечные, домики Европы остались позади, уступая место березовым рощам и бескрайним просторам, от которых кружилась голова.

– Паоло, прекрати, ты уже не ребенок. Тебе почти семнадцать, – голос мамы звучал устало, но твердо. Она сидела на пассажирском сиденье, держа на коленях карту, хотя отец все больше доверял новомодному навигатору, который то и дело терял сигнал. – Твои дедушка и бабушка тебя ни разу не видели вживую. Только на фотографиях, которые мы посылали почтой. Я уехала из России двадцать лет назад, когда встретила твоего отца. Пришло время возвращать долги.

– Мам, ты же прекрасно понимаешь, – я перешел на французский, стараясь вложить в слова всю свою подростковую обиду.

– Я гражданин Франции. Я родился в Марселе, вырос в Париже. Я не знаю Россию. Только с твоих слов, из томиков Толстого, которые ты заставляла читать, и из новостей, где вечно показывают снег и медведей.

– Ничего страшного в этом нет. Я не прошу тебя забыть Францию. Это навсегда в твоем сердце, это твоя кровь, – она обернулась, мы обязательно вернёмся. В ее глазах читалась смесь вины и решимости.

– Твой отец едет с нами. У него контракт. Бабушка и дедушка тебя очень ждут, сынок. Они не молодеют, и я хочу, чтобы ты успел узнать их тепло.

– Être vénère… (Бесит…) – пробормотал я себе под нос, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. В кармане толстовки лежал мой MP3-плеер, но батарейка села еще в Польше, и я остался наедине со своими мыслями.

– Паоло, прошу, не выражайся! – мама обладала феноменальным слухом. – И с этого момента, пока мы не переступим порог родительского дома, мы говорим только по-русски. Ты должен практиковаться. Твой акцент все еще слишком заметен.

– Еще чего… – буркнул я, отворачиваясь к окну.

Россия встретила нас не снегом, как я тайно опасался, а неожиданно палящим для начала сентября солнцем. Это был 2006 год. Время странное, переходное. Воздух здесь был другим – густым, влажным, насыщенным запахами хвои и бензина.

Когда мы въехали в поселок «Семь Морей», я, признаться, немного растерялся. Я ожидал увидеть покосившиеся избушки, а увидел стройку века. Повсюду возводились кирпичные коттеджи, пахло цементом и большими деньгами. Но наш пункт назначения отличался.

Дом бабушки и дедушки стоял в старой части поселка, ближе к лесу. Это был не новомодный особняк, а добротный деревянный дом с просторной верандой, выкрашенной в небесно-голубой цвет, который местами уже облупился. Сад выглядел немного запущенным, но невероятно уютным: старые яблони клонились к земле под тяжестью плодов, в высокой траве жужжали шмели, а воздух пах антоновкой и дымком.

На крыльце нас уже ждали. Бабушка Антонина и дедушка Сергей оказались совсем не похожими на моих парижских grand-mère и grand-père – мадам Бушé и месье Пантэ, которые всегда пахли лавандой и дорогим парфюмом. Русские родственники пахли иначе: сдобным тестом, землей и чем-то неуловимо родным. Бабушка, полная женщина в цветастом платье, всплеснула руками и, не дав мне опомниться, прижала к своей мягкой груди.

– Павлик! Внучек! Господи, какой вымахал! – она плакала и смеялась одновременно.

С новыми родственниками я, к своему удивлению, быстро нашел общий язык. Отчасти благодаря их безграничному терпению (они делали вид, что понимают мое бурчание), а отчасти – благодаря кулинарному таланту бабушки, я был спокоен. Вечером того же дня я сидел на веранде. Стол был накрыт белой скатертью с вышивкой. Посередине стоял пузатый заварочный чайник с «бабой» на крышке, а вокруг – тарелки с пирожками.

– С вишней, Павлик. Твоя мама в детстве их обожала, – бабушка пододвинула ко мне блюдо.

Я надкусил теплый пирожок. Кисло-сладкий вишневый сок брызнул на язык, и я прикрыл глаза. Тесто было воздушным, тающим во рту. В Париже такого не пекли. Круассаны – это искусство, но эти пирожки были… объятием. Теплым, домашним объятием.

– Merci… то есть, спасибо, – поправил я сам себя.

Неделя пролетела в тумане адаптации. Я исследовал дом, скрипучие половицы, чердак, забитый старыми журналами «Наука и жизнь». А потом родители сбросили бомбу.

– Мы остаемся здесь надолго, – сказал отец за ужином, намазывая масло на хлеб. – Контракт продлили на три года. Тебя уже записали в местную школу.

Я выронил вилку. Звон металла о фарфор прозвучал как приговор. Я ужасно скучал по дому. По друзьям с улицы Риволи, по привычной жизни, по Fnac с музыкальными дисками. Последний месяц лета я провел, зарывшись в книги, которые привез с собой. Я читал Сартра и Камю, панически боясь забыть французский, свой настоящий, мелодичный язык, который здесь казался бесполезным инструментом. Родные пытались вытащить меня на пляж, к прохладным волнам Балтики, но я был непреклонен и мрачен, как грозовая туча над Ла-Маншем. Со стороны я, наверное, казался нелюдимым и высокомерным тихоней. Если бы они знали, что в парижском лицее я был душой компании и главным организатором шалостей… Но здесь, в России 2006-го, я чувствовал себя инопланетянином.


Первое сентября. День знаний. В России этому дню придавали какое-то сакральное значение. Я стоял на линейке перед школой «Парус». Здание школы впечатляло: современное, с большими окнами, оно возвышалось над поселком как корабль. Вокруг меня было море цветов – гладиолусы, астры, розы. Девушки с огромными белыми бантами, парни в костюмах, которые им были явно велики. Играла громкая музыка, кто-то читал стихи в микрофон.

Я стоял в стороне, засунув руки в карманы брюк, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Моя форма отличалась от остальных – пиджак был более приталенным, европейского кроя, а шарф, небрежно наброшенный на шею, вызывал косые взгляды. «Чужак», – читалось в глазах окружающих.

После официальной части я долго петлял по коридорам, выкрашенным в приятный персиковый цвет (хотя мне он казался тошнотворным), не решаясь открыть дверь в свой новый класс – 11 «А». Наконец, собрав всю волю в кулак, я нажал на ручку. Шум в классе мгновенно стих. Двадцать пар глаз уставились на меня. Учительница литературы, Тамара Васильевна, женщина с высокой прической и добрым лицом, улыбнулась:

– А вот и наш новый ученик. Ребята, знакомьтесь. Это Павел, он приехал к нам из Франции. Прошу любить и жаловать.

В классе повисла тишина, а затем с задней парты раздался сдержанный, но отчетливый смешок:

– Лягушатник, что ли?

Я почувствовал, как кровь приливает к лицу. Но тут я увидел её. Девушку за второй партой у большого окна. Солнечный свет падал на её волосы, превращая их в расплавленное золото с рыжим отливом. Она не смеялась. Она смотрела на меня с любопытством и какой-то удивительной теплотой. Она отодвинула свой рюкзак со свободного стула и широко, по-детски непосредственно улыбнулась. Жестом, полным дружелюбия, она пригласила меня сесть рядом.

Я прошел через класс, чувствуя спиной взгляды, и опустился на стул. Весь оставшийся урок, пока Тамара Васильевна рассказывала о «Грозе» Островского, я ничего не слышал. Я краем глаза подглядывал за соседкой. Она что-то рисовала в тетради на полях – какие-то завитушки, цветы. Ее профиль был утонченным, нос – чуть вздернутым, с россыпью веснушек. А глаза… Когда она на секунду повернулась ко мне, я утонул. Они были цвета морской волны в шторм – глубокие, зелено-синие, в которых, как мне показалось, плескалась сама вечность. Если до этого момента я считал любовь с первого взгляда выдумкой сентиментальных романистов, то 1 сентября 2006 года, в душном классе на краю России, я понял, как глубоко ошибался.

Звонок прозвенел неожиданно резко. На перемене моя новая соседка повернулась ко мне всем корпусом.

– Привет. Я Кристина. Странно, я по своей наивности и стереотипами полагал, что в России девушек зовут только Наташами или Еленами.

– Привет, – мой голос предательски дрогнул.

– Я… Паша.

– Ха-ха, Паша! – рассмеялась она, и звонкий звук ее голоса показался мне самым прекрасным аккордом, который я когда-либо слышал.

– Не обманывай. Тамара Васильевна сказала, ты из Франции. Значит, Поль? Или Паоло?

– Вообще-то, Паоло, – поправил я, чувствуя, как заливаюсь краской до ушей. Отец назвал меня на итальянский манер в честь своего деда. – Красиво, – она серьезно кивнула.

– Но послушай доброго совета. Паоло ты будешь у себя во Франции, в Париже или где ты там жил. Без обид, конечно, но здесь, в «Парусе», это… не очень приветствуется. Могут засмеять. Парни у нас простые, резкие. Лучше будь Пашей. Своим.

Я посмотрел на нее. В ее словах не было издевки, только забота.

– Спасибо за консультацию, – фыркнул я, пытаясь сохранить остатки парижского достоинства, хотя внутри был готов согласиться на любое имя, лишь бы она назвала его еще раз.

– Обращайся. Но только в самых крайних случаях, – подмигнула она и достала из сумки яблоко.

– Хочешь? Антоновка, из своего сада.

Я взял яблоко. Оно было теплым и пахло осенью. После этого нелепого и прекрасного разговора моя жизнь окончательно и бесповоротно разделилась на «до» и «после». Я еще не знал, что эта рыжеволосая девушка с глазами цвета моря станет моей главной тайной, моим счастьем и моей самой большой болью.


Первые недели сентября пролетели незаметно. Школа «Парус» оказалась местом контрастов. Здесь учились дети местной элиты – владельцев заводов, чиновников, бизнесменов, поднявшихся в «нулевые». У многих были новейшие телефоны-раскладушки Motorola или слайдеры Samsung, они обсуждали поездки в Турцию и новые шмотки. Я держался особняком. Моим убежищем стала библиотека и, как ни странно, кабинет информатики.

Именно там я познакомился с Ваней, который оказался моим одноклассником. Это случилось на второй неделе. Я сидел за компьютером, пытаясь найти французские новости в медленном школьном интернете, когда рядом плюхнулся худой парень в очках с толстой оправой.

– Слышь, француз, – сказал он без предисловий. – Ты шаришь, как обойти блокировку админа? Хочу WarCraft поставить, а этот гад закрыл доступ.


Глава 3. Алиса

Дорога от школы до дома заняла вечность, хотя идти было всего ничего. Ноги, обутые в бабушкины «счастливые» туфли, казались ватными, налитыми свинцом. Я брела по идеально вымощенным тротуарам поселка «Семь Морей», не замечая ни аккуратно подстриженных туй, ни кованых фонарей, которые так любила разглядывать раньше.

Добравшись до родного крыльца, я почувствовала, что у меня нет ни сил, ни малейшего желания ни с кем разговаривать. Я помнила, что обещала перезвонить Соне – она наверняка сходит с ума от беспокойства. Отдаленно, на периферии сознания, пульсировала мысль, что нужно бы поговорить с мамой. Выяснить, каким чудесным образом она телепортировалась в школу за десять минут, если собиралась в город? И почему, черт возьми, от ее шелковой блузки так откровенно, вызывающе пахло чужим, терпким мужским парфюмом – смесью дорогого табака, сандала и чего-то цитрусового? Этот запах не вязался ни с отцовским одеколоном, который она хранила как память, ни с её собственными цветочными ароматами.

Но моральных сил хватило лишь на то, чтобы захлопнуть за собой тяжелую дубовую дверь, отрезая себя от внешнего мира. Дом встретил меня тишиной и привычным запахом старого дерева и лаванды. Обычно это успокаивало, но сегодня тишина казалась зловещей.

Я поднялась в свою комнату – мою крепость под самой крышей. Сбросила рюкзак на пол, стянула туфли (теперь они казались мне уликами в каком-то жутком деле) и рухнула на кровать прямо в школьной форме.

Рука сама потянулась к телефону. Наушники – в уши, громкость – на максимум. Мой личный антидот от реальности – Дима Ванин. Этот белокурый парень с грустными глазами и голосом, в котором, казалось, звучала вся печаль этого мира, всегда умел поднять мне настроение или, наоборот, позволить выплакаться. Его лиричные, пронзительные баллады о потерянном времени и разбитых мечтах сейчас резонировали с моим состоянием как никогда.

«Ты уходишь в закат, оставляя лишь тень…» – пел Ванин, и меня передернуло. Тень. Даже бархатный баритон кумира не мог заглушить главный вопрос, набатом стучавший в висках: кто и зачем убил мистера Паоло?

Я перевернулась на спину, разглядывая знакомые трещинки на потолке. За время наших занятий я успела к нему сильно привязаться. Он был не просто репетитором, натаскивающим на грамматику. Он был наставником. Тем, кто понимал меня с полуслова, вселял надежду, когда руки опускались, и верил в мою мечту о Сорбонне больше, чем я сама.

– C'est la vie, Alice, – говорил он, когда я ошибалась в спряжении глаголов.

– Ошибки – это лишь ступени к совершенству.

Я не могла, не хотела, не была в состоянии поверить, что его не стало в один миг. Так жестоко, грязно и бессмысленно. Человек, который учил меня любить жизнь во всех её проявлениях, лежит сейчас на холодном асфальте под белой простыней.

Прослушав песню на повторе раз пять, я вдруг вспомнила один из его уроков. В те дни, когда я не могла найти решение какой-нибудь сложной лингвистической задачи или ответ на жизненный вопрос, мистер Паоло заставлял меня откладывать учебники.

– Бери чистый лист, Алиса, – говорил он, протягивая мне бумагу.

– Рисуй лабиринт. Не бойся тупиков. Все пути, даже самые запутанные, ведут к ответу. Нужно лишь найти свой, единственный. И пока твоя рука чертит линии, твой мозг ищет выход.

Его глаза в такие моменты становились мягкими и глубокими, словно он сам блуждал по каким-то своим, невидимым лабиринтам прошлого.

Я рывком села на кровати. Мне нужно действовать. Хаос в голове требовал структуры. Я достала из ящика стола новую общую тетрадь – ту, что берегла для конспектов по французскому, – и черную гелевую ручку. Первая страница хрустнула, открываясь. Запах свежей бумаги немного привел меня в чувства.

Я начала рисовать. Линия за линией, поворот за поворотом. Это успокаивало. В центре лабиринта я жирными буквами вывела: Смерть Паоло.

Только я собралась начертить первый виток – «Мотивы», как телефон на кровати отчаянно, требовательно завибрировал. Я вздрогнула, и ручка оставила на бумаге уродливую кляксу.

На экране высветился каскад уведомлений. Три пропущенных от Сони. Короткое, сухое сообщение от мамы в мессенджере: «Вечером буду поздно. Не жди. Ужин в холодильнике». Ни «как ты?», ни «прости». Просто факт. Мама в своем репертуаре. А потом я с удивлением увидела уведомление о добавлении в новый чат «ВКонтакте». Название заставило меня нервно усмехнуться: «Последний год. АД». АД – это, видимо, 11 «А» класс школы «Парус». Креативно.

Сделав глубокий вдох, я нажала «Принять». На экране замелькали сообщения. Обсуждение шло бурное, почти истеричное.

Макс: Кто-нибудь в курсе, что это за рыжая чикуля, которая нашла труп нашего любимого француза?

У меня похолодело внутри. «Чикуля». «Нашла труп». Как будто речь шла о найденном кошельке, а не о человеке.

Алекс: Ты про Золушку?

Анет: Золушка? Лол.

Кэт: Точно, Алекс! Я все думала, что мне напоминают ее туфли. Такие… из бабушкиного сундука. Прямо как в сказке, только без феи-крестной. Поношенные туфельки для бедной сиротки.

Я сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев. Кэт. Екатерина Смирнова. Я знала её заочно – королева школы, дочь владельца сети автосалонов.

Ника: Макс, Кэт, может, хватит? Имейте совесть. Человек погиб, вообще-то. И не надо так выражаться о мистере Паоло.

Ника. Вероника. Староста. Кажется, единственная адекватная в этом серпентарии.

Макс: Ника, «дурак» и «чикуля» – слова вполне литературные. И вообще, он был странный. Ходил в этих шарфах, стихи читал. Мутный тип.

Ника: Проехали. Не время для сплетен.

Кэт: Алекс, не думала, что ты читаешь сказки. Прямо романтик. Или запал на новенькую?

Алекс: В смысле?

Кэт: Ну, ты один из первых заметил новенькую и ее винтажные тапки. Наблюдательность 80 уровня.

Макс: Кэт, не придумывай лишнего. Алекс – умный мальчик, у него вкус есть. Он всегда сделает правильный, взвешенный выбор. И это точно не секонд-хенд.

Кэт: Да-да, конечно. Где я, а где она. Разные лиги.

Ника: Эй, ребят, а вас не смущает один простой факт? К вашему сведению, я добавила Алису Климову в наш общий чат полчаса назад. И она, вероятно, все это великолепие сейчас читает.

Чат замер. На экране перестали появляться бегущие точки «печатает…».

Несколько долгих минут я боролась с острым, почти физическим искушением ответить на их колкости. Пальцы сами тянулись к клавиатуре, чтобы напечатать что-нибудь едкое и язвительное про «силиконовые мозги» и «папины деньги». Мой отец, Вячеслав, всегда учил меня не давать себя в обиду. Но он же учил меня думать на два шага вперед. Холодный здравый смысл в конце концов победил. Я новенькая. Я одна против стаи. Если я сейчас сорвусь, они меня сожрут. Я решила занять выжидательную позицию молчаливого наблюдателя. Информация – это оружие. Пусть болтают.

Единственное, что бесило и коробило до зубовного скрежета – это то, как они, словно по команде, подписались англизированными, вычурными именами. Алекс вместо Саши. Кэт вместо Кати. Анет вместо Ани. Макс… ну, Макс, допустим. Семь Морей», элитный поселок, где даже имена должны звучать как в голливудском сериале. Если кто-нибудь из них когда-нибудь назовет меня Элис, я не сдержусь и запущу в обидчика тяжелым томом французско-русского словаря Ганшиной.

Я отложила телефон и вернулась к тетради. Но рисовать больше не хотелось. Вместо этого я открыла ноутбук. Остаток дня я посвятила пристальному, почти детективному изучению их профилей в соцсетях. Я чувствовала себя сталкером, но мне нужно было знать, с кем я имею дело.

Алекс (Александр Гордеев). Профиль закрыт, но аватарка говорила о многом: он, опирающийся на капот черного «Мустанга». Взгляд уверенный, чуть насмешливый. Сын известного адвоката. Богатый, популярный, опасный. Тот самый, кто назвал меня Золушкой. Почему? Хотел унизить или действительно… заметил?

Кэт (Екатерина Смирнова). Тысячи подписчиков. Фотографии с курортов, букеты роз, селфи в зеркалах дорогих ресторанов. Идеальная жизнь, идеальная кожа (спасибо фильтрам), идеальная скука. Но в последних постах – странные, меланхоличные цитаты. «Все лгут». «Доверяй только себе». Проблемы в раю?

Макс (Максим Волков). Сплошные мемы, фото с вечеринок, видео с трюками на скейте. Шут гороховый. Но на одной из старых фотографий, двухлетней давности, я увидела его рядом с мистером Паоло. Они стояли возле школы, и Макс не кривлялся. Он выглядел серьезным, и мистер Паоло что-то объяснял ему, положив руку на плечо. Значит, они были знакомы ближе, чем кажется? Почему тогда Макс назвал его «мутным»?

Ника (Вероника Лапина). Профиль открыт. Много фото книг, школьные мероприятия, волонтерство в приюте для животных. Посты про экологию. Староста, активистка, совесть класса. На стене – репост новости о гибели учителя с подписью: «Светлая память. Мы будем скучать, Павел Сергеевич». Единственная, кто проявил человечность.

Я выписывала факты в тетрадь, соединяя их линиями. К своему лабиринту я вернулась только глубоко за полночь. Глаза слезились от экрана, но мозг работал ясно. На полях вокруг нарисованного лабиринта появились ключевые вопросы:

Самоубийство или убийство? (Паоло любил жизнь, он не мог).

Тень в окне. Реальность или галлюцинация? (Интуиция кричит, что реальность).

Мотив. Кому этот добрый, интеллигентный человек мог перейти дорогу?

Мама. Почему она была рядом? Чей это парфюм? Почему она соврала про собеседование?

Дата. Почему именно сегодня, 1 сентября? Чтобы это видели все?

Я посмотрела на часы. Половина второго. За окном шумело море, накатывая волнами на берег, доступный только избранным. Где-то там, в темноте, убийца, возможно, спал спокойным сном. Или праздновал победу.

Физические и моральные силы окончательно покинули меня. Я захлопнула тетрадь, спрятала её под матрас (старая привычка, оставшаяся с детства) и выключила свет. Ровно в два часа ночи глаза сами собой закрылись, унося меня в тревожный, беспокойный сон, где мистер Паоло снова и снова падал из окна, а я бежала к нему в туфлях Золушки, которые превращались в кандалы, и никак не могла успеть.


Глава 4. Алиса

Пробуждение было тяжелым, словно я выныривала из густого, вязкого ила. Я открыла глаза, но мозг отказывался воспринимать реальность: потолок моей мансарды, выкрашенный в молочно-белый цвет, казался чужим. Всю ночь меня преследовал один и тот же сон: я бегу по бесконечному лабиринту, стены которого сделаны из высоких книжных стеллажей. Книги падают, преграждая путь, а где-то впереди, в мерцающей темноте, мелькает бледное, искаженное ужасом лицо мистера Паоло. Он беззвучно шевелит губами, пытаясь предупредить меня, а за его спиной, в оконном проеме, клубится черная, бесформенная Тень.

Я рывком села на кровати, жадно глотая воздух. На часах было шесть утра. До выхода в школу оставалось еще два часа, но спать дальше было невозможно. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.

Накинув теплый вязаный кардиган поверх пижамы, я вышла на балкон. Утро было прохладным и кристально чистым, каким оно бывает только в начале сентября на Балтике. Поселок «Семь Морей» только просыпался. Внизу, на идеально асфальтированных дорожках, уже заурчали первые электрокары службы доставки, развозящие свежую выпечку и фермерские продукты к завтраку резидентов. Где-то вдалеке, у ворот КПП, шумная группа запоздалых туристов, не успевших улететь в «большую Россию», нестройной толпой возвращалась в свой бутик-отель после бурной ночи.

Я всегда любила этот вид: черепичные крыши, ухоженные сады, полоску моря на горизонте. Этот городок всегда дарил мне ощущение покоя и безопасности. Но сегодня пейзаж казался декорацией к плохому триллеру. За этими высокими заборами и дорогими фасадами пряталась гниль.

Мне отчаянно захотелось сбежать. Собрать рюкзак, надеть кеды и бежать без оглядки – от навалившихся проблем, от гнетущей неопределенности, от предстоящей встречи с одноклассниками, чьи улыбки фальшивее брендовых сумок на рынке, от ледяного безразличия собственной матери. И, конечно, от навязчивого образа тела учителя, лежащего на брусчатке.

Кто-то, наверное, скажет – банальный юношеский максимализм. «Девочка пересмотрела драм», – хмыкнула бы мама. Но кто тогда даст мне внятный ответ: почему человек, не избалованный в жизни излишней любовью, так яростно, до дрожи в коленях, стремится к справедливости?

Я обхватила себя руками, спасаясь от утренней сырости. Мистер Паоло был единственным взрослым за последние годы, кто видел во мне не «дочь погибшего героя» и не «проблемного подростка», а личность. Он учил меня, что каждый, даже самый незаметный человек, достоин любви.

– Chaque homme a son secret, Алиса, – говорил он, протирая очки краем шарфа.

– У каждого есть тайна.

Какую же тайну хранил он сам? Я вспомнила наши последние занятия. Атмосфера на них неуловимо изменилась. Мы все меньше шутили о круассанах и улочках Марэ, и все больше, по его инициативе, рассуждали на серьезные темы: долг, цена молчания, природа предательства. Иногда он замолкал на полуслове, глядя куда-то сквозь меня, будто хотел поделиться чем-то важным, но в последний момент отступал. Почему я не спросила? Почему не настояла? Теперь мне предстояло выяснить это самой. Даже если весь поселок решит, что я сую свой рыжий нос не в свое дело.

Простояв на балконе около сорока минут и окончательно продрогнув, я вернулась в комнату. Пора собираться. Как бы мне ни хотелось прогулять первый день, зарыться в одеяло и выключить телефон, я не могла. Это было бы предательством памяти мистера Паоло. Он верил в меня, он выбил эту стипендию. Я должна войти в двери «Паруса» с высоко поднятой головой.

К счастью, форма в «Парусе» была строгой, но стильной – черный жакет, юбка в тон. Не нужно было торчать перед зеркалом, выбирая наряд. Я посмотрела на туфли. Старомодные замшевые лодочки бабушки. Вчера я проклинала их, считая, что они принесли беду. Но сегодня… Сегодня я решила не менять их. Пусть будут моей визитной карточкой. Моим талисманом. Моим тихим вызовом этому лощеному обществу, где обувь дешевле пятидесяти тысяч считается дурным тоном.

Спустившись на кухню, я застала картину, достойную обложки журнала «Домоводство». Мама сидела за кухонным островком из искусственного камня, перед ней дымилась чашка свежесваренного кофе, а в руках она держала… бумажную газету.

– Доброе утро, мам.

– Доброе, Лиса. Садись, завтрак на столе.

Я окинула взглядом тарелку с идеально нарезанным авокадо и тостами с красной рыбой. Аппетита не было, но я заставила себя сесть.

– Давно не видела тебя с газетой «Вестник Семь Морей» в руках, – заметила я, намазывая творожный сыр на хлеб. – Обычно ты читаешь новости с планшета. Прогресс или ностальгия?

– Как можно пропустить такую сочную новость, где в главной роли – моя собственная дочь? – с легкой, едва уловимой иронией ответила она, аккуратно складывая газету.

Внутри у меня все сжалось.

– Мам, во-первых, не вижу ни малейшего повода для шуток. Человек погиб. А во-вторых, что значит «главная роль»?

Она подвинула газету ко мне, ткнув ухоженным пальцем в заголовок на первой полосе: «Трагедия в День Знаний: несчастный случай или злой рок?».

– Вот, читай подзаголовок: «Новенькая ученица, за протекцией которой стоял погибший педагог, стала единственной свидетельницей его трагического падения». Новость уже облетела все местные паблики. Тебя уже сделали местной знаменитостью, Алиса.

Я пробежала глазами текст. Желтуха. Грязные намеки на «особое отношение» учителя к ученице. Меня замутило.

– Я не свидетельница! – мой голос дрогнул, но я тут же взяла себя в руки.

– Я увлеклась разговором по телефону с Соней и увидела только сам момент удара об землю!

Свои домыслы о Тени в окне я решила оставить при себе. Мама – последний человек на Земле, с кем я хотела бы поделиться подозрениями. Она скорее сдаст меня психиатру, чем поддержит.

– Ладно, не будем об этом. Тошнит от этих сплетен. Лучше расскажи, как твой вчерашний день прошел. Ты успела на то загадочное собеседование?

Мама изящно отпила кофе, не сводя с меня глаз.

– Нет, не пошла. В последний момент передумала.

– Передумала? Ты же так готовилась, надела лучший костюм…

– Мне показалось, что это знак свыше, – она неопределенно махнула рукой в сторону окна, где виднелась крыша школы.

– Вся эта суматоха, скорая, полиция… Я решила не рисковать.

– Знак? – я не удержалась от скептического фырканья.

– Ты? Веришь в знаки? Мам, ты самый прагматичный человек из всех, кого я знаю. Так я и поверила. Позволь тогда спросить, а где же ты была до позднего вечера, если не на собеседовании? Ты вернулась, когда я уже спала.

Взгляд мамы мгновенно заледенел. Та самая стена, о которую разбивались все попытки отца наладить с ней контакт.

– Алиса, не разговаривай со мной в таком тоне прокурора. И, во-вторых, моя личная жизнь не касается твоего не по годам развитого, но все же детского ума. Я взрослая женщина, вдова, и имею право проводить время так, как считаю нужным.

– Прости, я все время забываю, что ты не только моя мать, но и человек с собственной, тайной жизнью, – съязвила я.

– Просто странно. Ты была возле школы через десять минут после падения. Откуда ты ехала?

– Лиса, тебе пора, а то опоздаешь, – холодно отрезала она, вставая из-за стола и давая понять, что аудиенция окончена.

– И вытри крошки.

Я вышла из дома со смешанным чувством злости и тревоги. Мама врала. Я знала её слишком хорошо. Она не верит в знаки. Она что-то скрывает.

Дорога до школы «Парус» заняла те самые десять минут. Здание, вчера казавшееся величественным, сегодня выглядело зловещим. Место падения было огорожено красно-белой лентой, на асфальте еще виднелись бурые пятна, которые не успел смыть ночной дождь. Я постаралась пройти мимо, не глядя вниз.

В холле меня встретила тишина и десятки глаз. Казалось, все разговоры стихли, стоило мне переступить порог. Я чувствовала себя экзотическим животным в зоопарке. Первый урок – литература. Кабинет был светлым, оснащенным по последнему слову техники: интерактивная доска, планшеты на партах. Я села за свободную парту в третьем ряду. Рядом со мной молча опустился парень.

– Андрей, – буркнул он, не глядя на меня.

– Алиса.

– Знаю. Все знают.

Андрей (в журнале значился как Иванов, слава богу, хоть одна нормальная фамилия среди местных «Волконских» и «Разумовских») оказался нормальным. Он держался отдаленно, уткнувшись в книгу, и это мне подходило. Урок прошел, как в тумане. Учительница рассказывала о «Горе от ума», а я ощущала спиной буравящие взгляды. Слева шептались Кэт и ее свита. Я слышала обрывки фраз: «…та самая», «…туфли с помойки», «…говорят, он из-за нее…». надо отдать должное дисциплине в «Парусе» – открытых выкриков не было. Здесь травили тихо, интеллигентно, с улыбкой.

Второй урок – обществознание. Тема: «Нравственность и свободолюбие в современном обществе». От этой вопиющей иронии мне стало почти смешно. Учитель, молодой мужчина в дорогом костюме, рассуждал о моральных ориентирах, стоя в здании, где вчера погиб человек, и всем было, по сути, плевать. Пока он чертил схемы на доске, я в уме уже продумывала план. Мне нужно попасть в архив. В старых документах, в личных делах учителей и учеников прошлых лет могут быть ответы. Мистер Паоло работал здесь давно. Мама училась здесь (хоть и не поднимает этой темы). Связь должна быть. Но как туда пробраться? Архив наверняка заперт, а ключи у секретаря или директора Фридман.

На большой перемене я стояла у окна в коридоре, делая вид, что изучаю расписание, когда толпа вдруг расступилась. Ко мне подошла девушка. Невысокая, с аккуратным каре и умными глазами за стеклами очков.

– Привет, Алиса. Я Ника, староста класса, – она улыбнулась, и, к моему удивлению, улыбка была искренней. – Добро пожаловать в дурдом «Ромашка», то есть в «Парус».

– Привет, – настороженно ответила я.

– Не обращай внимания на сплетни. Им просто скучно, – она кивнула в сторону группы Кэт.

– Я хотела сказать… мне жаль Павла Сергеевича. Он был классным.

– Да. Был. – Слушай, я вижу, ты пока не в своей тарелке. У нас обязательно нужно записаться на какой-нибудь факультатив или кружок, это требование устава. Спорт, дебаты, волонтерство…

– А что-то менее… публичное есть?

– Есть школьная газета «Голос Паруса». Нам как раз нужны люди, умеющие писать. Или копать информацию.

– Газета?

В голове щелкнул тумблер. Газета. Это значит – доступ к информации. Доступ к старым выпускам. Доступ к ключам от кабинетов под предлогом «интервью». Легальный пропуск в закулисье школы.

– Я согласна, – выпалила я, не раздумывая ни секунды.

– Отлично! – просияла Ника.

– Собрания редколлегии – по вторникам и пятницам в библиотеке. Я тебя запишу.

Значит, у меня есть всего один день до первого собрания. Один день, чтобы придумать, как под благовидным предлогом журналистского расследования начать охоту на настоящего убийцу. Я посмотрела на свои туфли.

– Ну что, Золушка, – прошептала я себе под нос.

– Бал начинается.


Глава 5. Мистер Паоло

2006 год

Я потихоньку, словно рак-отшельник, меняющий тесную раковину на новую, обживался в России. Не знаю, то ли в этом была заслуга Кристины, чья улыбка стала для меня маяком в серых школьных буднях, то ли сам российский антураж с его пронзительно-синим осенним небом и золотыми березами не мог оставить равнодушной мою романтичную душу.

Октябрь 2006-го выдался дождливым. Поселок «Семь Морей» утопал в мокрых листьях. Я начинал понимать местных: в этой стране осень – это не просто время года, а состояние души. Меня потянуло к людям, хотелось понять их код, их правила игры.

Новичков в нашем классе встречали с прохладной вежливостью, за которой скрывалось настороженное любопытство. Это были дети «новых денег». В их рюкзаках лежали последние модели Sony Ericsson и Nokia, они обсуждали поездки в Куршевель и Турцию, носили джинсы с заниженной талией и слушали Black Eyed Peas или русский рэп.

В классе была своя иерархия. Негласным лидером, считался парень по прозвищу Кастет. Банальщина, конечно, словно из дешевого боевика про бандитов, но кличка прилипла к нему намертво. Его звали Константин, отец его был какой-то шишкой в городской администрации. Костя действительно носил в кармане дизайнерских брюк кастет – не для драки (в элитном «Парусе» драки были моветоном), а как аксессуар, символ власти. Он играл в «Бригаду», хотя те времена уже уходили в прошлое, уступая место эпохе гламура.

Я занял удобную позицию наблюдателя. Мне всегда нравилось слушать, впитывать чужие разговоры, ловить интонации. Девчонки приняли меня радушно. Их интересовал Париж.

– Паш, а правда, что там все ходят в Louis Vuitton? – спрашивала староста Ника, поправляя розовую кофточку.

– Не все, – улыбался я.

– Но шарм есть у каждого. Они строили наивные планы, как я поеду на каникулы домой и привезу им настоящие духи или модные журналы Vogue Paris. Парни же держались отстраненно. В их мужские, пахнущие дорогим табаком (курить за школой считалось круто) планы меня не посвящали. Я был для них слишком «сахарным».

Вечера я проводил дома. Дом бабушки и дедушки стал моим убежищем. Здесь пахло сушеными яблоками, нафталином и старыми книгами.

– Паоло, как твои дела в школе? Не обижают? – спросила как-то вечером бабушка, разливая по пузатым чашкам чай с черносмородиновым листом. За окном барабанил дождь, а на кухне было тепло и уютно. Желтый абажур отбрасывал мягкий свет на клеенчатую скатерть.

– Бабуль, можешь звать меня Пашей. Я не обижусь. Даже… приятно будет. Признаться честно, приятного было мало – имя «Паша» казалось мне простоватым, лишенным мелодичности, как, например, «Пьер» или «Жан». Но обижать добрую, хлопотливую бабушку Антонину, которая весь день провела у плиты, выпекая расстегаи, у меня не поднималась рука.

– Вот сразу видно – наш человек, ко всему привыкает! Ассимиляция идет полным ходом! – одобрительно крякнул дед, откладывая газету «Аргументы и Факты» и снимая очки в роговой оправе. Он сидел в своем любимом кресле-качалке, укрыв ноги пледом.

– Ладно, Пашенька, спасибо на добром слове, – улыбнулась бабушка, подвигая ко мне вазочку с вишневым вареньем.

– Кушай, тебе витамины нужны.

«Пашенька»? До этого я слышал только «Паша» и строгое отцовское «Павел». Русский язык оказался бесконечным конструктором: меняя суффикс – меняешь отношение. Во Франции все было определеннее: Паоло – так Паоло. Но в этой русской вариативности был свой, особенный, душевный шарм. Словно тебя заворачивали в теплое одеяло.

Я все больше тянулся к деду. Сергей Викторович был человеком старой закалки, бывший военный инженер. Сдержанный, немного суровый, но справедливый. С открытым ртом, забыв о тоске по Елисейским полям, я слушал его неспешные рассказы. Он говорил не о боях, а о стратегии. О том, как строить мосты там, где, казалось бы, только пропасть.

В один из таких вечеров, когда за окном бушевал настоящий балтийский шторм, а ветки старого клена скреблись в стекло, как прозябшие путники, дед научил меня своему главному методу.

– Вижу, гложет тебя что-то, Пашка, – сказал он, расставляя шахматы.

– Вроде здесь сидишь, а мысли где-то летают. Девчонка? Я покраснел, уткнувшись в кружку.

– Не совсем… Сложно все. Я не понимаю местных правил. Не понимаю, как подступиться.

– А ты не пытайся брать нахрапом. Жизнь – она не прямая линия.

Дед отодвинул шахматную доску и достал из ящика стола стопку миллиметровой бумаги и остро заточенный карандаш.

– Смотри. Это называется «Лабиринт». Меня этому еще в академии научили, когда мы сложные схемы проектировали.

Он нарисовал в центре листа точку.

– Это твоя проблема. Или твоя цель. Допустим, сердце красавицы, – он хитро подмигнул.

– Или тайна, которую ты хочешь разгадать. Вокруг точки он начал чертить линии. Стены. Коридоры. Тупики.

– Представь ситуацию как лабиринт. У каждого события есть вход и выход. Но есть и ложные пути. Большинство людей бегут напролом и бьются лбом о стену. Умный человек садится и рисует карту.

– Анализируй, – его карандаш уверенно скользил по бумаге.

– Если ты пойдешь направо – скажешь ей прямо «ты мне нравишься»,

– что будет? Тупик? Возможно, она испугается. Если налево – будешь молчать – другой тупик, она найдет другого. Ищи обходные пути. Ищи скрытые лазы. Любая система имеет уязвимость. Любая тайна имеет свидетеля.

Метод мне невероятно понравился своей наглядностью. Это было похоже на игру, но игру взрослую, аналитическую. В тот вечер я исписал десяток листов, решая с помощью «Лабиринта» простые задачи: как сдать реферат по истории, не читая учебник; как подружиться с Ваней из класса; как привлечь внимание Кристины, не показавшись навязчивым. «Все пути, даже самые запутанные, ведут к выходу. Нужно лишь отсечь лишнее», – говорил дед, выпуская кольцо табачного дыма.

Но один вопрос я так и не решился нанести на бумагу, хотя он отравлял мои мысли. Кристина. Моя загадочная соседка по парте. Я наблюдал за ней. Я видел, как иногда она вздрагивает от громких звуков. Как замирает, если кто-то называет имя «Ксюша» (хотя в классе не было Ксений). По обрывкам случайных разговоров учителей, по странным оговоркам Вани, по многозначительным взглядам, которыми обменивались местные, я начал догадываться. У Кристины была тайна. И эта тайна была связана с кем-то очень похожим на нее. Сестра-близнец? Куда она бесследно исчезла? Почему о ней не говорят, словно ее стерли ластиком из истории поселка?

Я смотрел на свой нарисованный лабиринт. В центре я мысленно написал имя: Кристина. А рядом поставил знак вопроса. Чтобы пройти этот лабиринт, мне нужно было узнать правду. Даже если эта правда окажется страшнее любого тупика.


Глава 6. Алиса

Наконец-то, после бесконечной, выматывающей душу недели, наступили долгожданные выходные. Утро субботы встретило меня тишиной и полоской робкого солнца, пробивающегося сквозь плотные шторы мансарды. Я смогла выдохнуть, отойти от гулких коридоров «Паруса», где каждый шепот казался мне обвинением, и попытаться привести в порядок разбегающиеся мысли.

Учеба в новой, чужой среде, полной снобизма и скрытой агрессии, вперемешку с навязчивым, леденящим душу образом тела мистера Паоло на асфальте, здорово подточили мою нервную систему. И хотя Алекс Гордеев со своей свитой – вечно ухмыляющимся Максом и ядовитой Кэт – особо не донимал меня открыто, я постоянно, почти физически, ощущала лопатками его тяжелый, изучающий взгляд. Это необъяснимое внимание настораживало даже больше, чем откровенная травля. Словно хищник присматривался к добыче перед прыжком. Или… оценивал?

Чтобы не сойти с ума, я с головой, с неожиданным для самой себя азартом, нырнула в общественную жизнь. На последнем собрании редколлегии, когда обсуждали грядущий Осенний бал, я предложила дерзкую тематику по мотивам нашумевшего сериала «Уэнздэй».

– Свежо, мрачновато и идеально подходит для конца октября, – аргументировала я, стоя перед чопорными представителями школьного совета в библиотеке, пахнущей старой бумагой и полиролем.

– Готическая вечеринка в стиле Академии «Невермор». Это не потребует колоссальных затрат на декор: паутина, черные свечи, приглушенный свет. А строгий дресс-код в черно-белых тонах должен прийтись по вкусу даже самым консервативным спонсорам и родителям. Никаких кричащих мини, только стиль.

Я умолчала о том, что атмосфера в вымышленном «Неверморе» – с его тайнами, монстрами и негласной иерархией изгоев – до боли напоминала наш элитный «Парус». Присутствующие, к моему удивлению, проголосовали «за» почти единогласно. Видимо, даже золотая молодежь устала от однотипных гламурных вечеринок и втайне фанатела от танца Дженны Ортеги. Оказалось, что в школе есть свой, довольно профессиональный струнный оркестр, и один талантливый виолончелист из параллельного класса (кажется, его звали Антон) согласился сыграть соло – вариацию на тему Paint It Black, как в сериале. Формирование остального плейлиста и сценария легло на мои плечи.

Но, честно говоря, подготовить плейлист за два выходных дня было сущей ерундой по сравнению с тем лабиринтом, который я пыталась распутать в реальной жизни.

В эти выходные я поставила себе цель: вытащить маму на откровенный разговор. Мне нужно было по крупицам, осторожно, как действует сапер, выведать у нее хоть что-то полезное о школе и временах ее юности. Поэтому я встала пораньше, пока в доме царила сонная тишина, и спустилась на кухню.

Готовка всегда была моей медитацией. Я достала муку, яйца, молоко. Мерный стук венчика о стенки миски успокаивал. Я решила испечь свои коронные блинчики – тонкие, ажурные, с хрустящим краем. Это было одно из немногих блюд, которое у меня всегда выходило идеально, и перед которым мама не могла устоять.

Спустя полчаса кухня наполнилась уютным, домашним ароматом выпечки, который, казалось, мог растопить любой лед.

– Ммм, какой божественный запах! Ваниль и корица? – мама спустилась на кухню, закутанная в длинный шелковый халат цвета шампанского. Выглядела она, как всегда, безупречно, даже спросонья.

– Ага, – я довольно улыбнулась, ловко подкидывая и переворачивая румяный блин на сковороде.

– Чай или кофе?

– Конечно, кофе! Крепкий, как мои разочарования, – она усмехнулась своей любимой шутке и села за остров.

– Не понимаю, как ты можешь пить этот свой травяной сбор. С таким же успехом можно просто теплую воду с листом подорожника глотать.

Спорить я не стала, хотя была в корне не согласна. Травяной чай успокаивал, а кофе в этом доме в последнее время пили литрами, нагнетая и без того искрящуюся атмосферу.

Когда кофе заурчал в кофемашине, я аккуратно свернула блинчики треугольниками, выложила их на красивую фарфоровую тарелку. Достала из холодильника мамино любимое малиновое варенье – густое, с целыми ягодами, – и настоящую деревенскую сметану, которую покупала у фермеров. Я дождалась, когда она сделает первый глоток и съест кусочек блина, блаженно прикрыв глаза. Момент был идеальный.

– Мам, я хочу с тобой поговорить. Серьезно.

– О чем? – она тут же насторожилась, рука с вилкой замерла в воздухе.

– Почему ты никогда не рассказывала мне про свои школьные годы? Я знаю про каждый твой зачет в московском институте, про первую сессию, про вечеринки в общежитии… Но я абсолютно ничего не знаю о том, как ты училась здесь, в «Парусе».

Мама слегка поперхнулась, поставила чашку на блюдце с резким звоном и откашлялась.

– А что я, собственно, должна рассказывать? Обычная школа. Стены, парты, уроки. Я мечтала поскорее ее закончить и уехать в Москву, чтобы начать настоящую, самостоятельную жизнь. Но, как видишь, пришлось отложить высшее образование на год-другой из-за твоего отца и… неожиданной беременности тобой. Поэтому ты и знаешь про мой институт все – это было время моей свободы, а школа… школа была тюрьмой.

– Но у тебя же там должны были быть друзья? Подруги? Первая любовь? – я старалась говорить мягко, но настойчиво.

– Ты должна была знать мистера Паоло… то есть Павла Сергеевича. Вы же были ровесниками. Может, даже учились с ним в одном классе?

Она отвела взгляд, делая вид, что рассматривает узор на скатерти.

– Не припоминаю такого. Я мало с кем общалась, Лиса. Была серой мышью, все свободное время проводила за учебниками, готовилась к поступлению. К чему все эти вопросы?

– Да ни к чему, просто стало интересно. Новое место, новая старая школа… Хочу понять свои корни. В школе висят старые фотографии выпусков, я думала найти тебя.

Её спина напряглась.

– Просто так у тебя ничего не бывает, Алиса, – холодно произнесла она.

– У всего должна быть конкретная, прагматичная цель и осязаемый конечный результат.

Эта фраза, произнесенная с металлической, канцелярской отточенностью, резанула слух. Она показалась мне до боли знакомой, но я не могла сходу вспомнить, где именно я ее слышала. Это не было похоже на обычную мамину речь, эмоциональную и живую. Это была цитата. Нужно было срочно, не подавая вида, придумать правдоподобный ответ.

– Ну… У многих моих одноклассников родители тоже когда-то учились в «Парусе» в 2006-м. Подумала, может, ты с кем-то из их мам дружила. С мамой Алекса Гордеева, например? Или с родителями Ники?

– Прости, милая, но я всегда предпочитала оставаться в гордом одиночестве, – отрезала она. – Коллектив – это не мое. Стадное чувство мне чуждо.

Это прозвучало не просто странно, а откровенно лживо. Я помнила нашу столичную квартиру: там постоянно собиралась шумная компания маминых друзей, она была душой общества, смеялась громче всех, танцевала на столах. «Серая мышь»? «Гордое одиночество»? Мама явно что-то скрывала. И моя интуиция, доставшаяся от папы Вячеслава, зашевелилась, подавая тревожный сигнал. Она не просто не любила школу. Она боялась воспоминаний о ней.

– Чем планируешь заняться сегодня? – резко прервала мои мысли мама, явно желая закрыть неудобную тему. Она снова стала собранной и деловитой.

– А… Мне нужно подготовить детальный план декораций к балу и утвердить его с комитетом. А ты?

– Съезжу в город. Хочу пройтись по магазинам, обновить гардероб к сезону. Знаю, ты это меркантильное занятие не любишь, поэтому не зову с собой.

– Спасибо за понимание, – я даже выдохнула с облегчением.

– На папиной машине поедешь?

– Да. Вячеслав всегда следил за ней, она до сих пор на ходу лучше новых иномарок. Выезжаю минут через сорок. Если что срочно понадобится – пиши в мессенджер. Не звони.

– Спасибо, я подумаю.

Когда за ней захлопнулась входная дверь и заурчал мотор старого, но надежного отцовского внедорожника, я почувствовала, как дом выдохнул вместе со мной. Я решила не сидеть в четырех стенах. Взяла ноутбук, накинула ветровку и отправилась на пляж. В это время года, в середине сентября, там было почти безлюдно.

Море было свинцово-серым, но спокойным. Я нашла свободный шезлонг под навесом закрытого на зиму летнего бара, открыла ноутбук. С одной стороны, мне нужно было составить плейлист: The Rolling Stones, Lady Gaga в обработке для виолончели, немного классики. С другой стороны… я открыла файл, названный «Реферат по истории». На самом деле это было мое досье.

Я уволилась из кафе «У Насти» пару недель назад: репетитор больше не нужен, к сожалению, а все душевные и физические силы теперь уходили на учебу и мое тайное расследование. Я не могла поверить в самоубийство. Паоло любил жизнь. Он любил французское кино, запах кофе и свою работу. Но последние недели перед гибелью он был странно напряжен. Задавал мне вопросы, ставившие в тупик: «Алиса, расскажешь о своей семье?», «Алиса, ты когда-нибудь видела старые альбомы?». Он намекал на какие-то опасности, но всегда осекался.

Я создала новый слайд в своей ментальной презентации. Лабиринт. Уровень 2. Вопрос: Почему мама врет, что была «серой мышью»? Факт: Она знает про «прагматичную цель». Вопрос: Кто такой Алекс Гордеев для этой истории? Просто мажор или звено цепи? Улика: Фраза мамы о том, что она «не припоминает» Паоло Вывод: Нужно найти школьный альбом выпуска 2007 года. Там должны быть все ответы.

Я смотрела на волны, накатывающие на белый песок, и чувствовала, как внутри зреет решимость. Если мама не хочет говорить о прошлом, прошлое заговорит само.


Глава 7. Мистер Паоло

2006 год

Первая учебная четверть в школе «Парус» неумолимо подходила к концу, как титаник к айсбергу. На горизонте замаячили пугающие, как средневековые пытки, итоговые контрольные работы. Если с математикой и историей я еще как-то справлялся (цифры и даты – язык универсальный), то русский язык с его шестью падежами, бесконечными исключениями и коварными, как змеи, причастными оборотами оставался моим личным Ватерлоо.

Сложно было мгновенно переключать мозг с мелодичного, текучего французского на твердую, каркающую согласными русскую речь. Я путался в ударениях, «одевал» Надежду вместо того, чтобы «надевать» одежду, и искренне не понимал, почему «тарелка» стоит на столе, а «вилка» – лежит.

Кристина, моя соседка по парте, взяла надо мной шефство. Она занималась со мной усердно, с терпением святой великомученицы, но без особого, бьющего через край энтузиазма. Казалось, ее мысли постоянно витают где-то далеко, в каком-то своем, скрытом от всех измерении, куда мне вход был заказан. Она механически поправляла мои ошибки, глядя в окно на облетающие клены, и в эти моменты ее профиль казался высеченным из холодного мрамора.

Все решилось на уроке русского языка. Наша учительница, Светлана Октябрьевна – строгая дама с высокой прической, которую за глаза называли «Снежной Королевой», – вернула мне тетрадь с очередным сочинением, исчерканным красной ручкой так густо, что казалось, будто тетрадь истекает кровью.

– Павел, это катастрофа, – произнесла она, поправляя очки.

– Ты путаешь окончания, как первоклассник. Если так пойдет дальше, аттестат ты не получишь. Я опустил голову, чувствуя, как уши заливает краской стыда. Весь класс, включая вездесущего Кастета, притих, наслаждаясь моим позором.

– Кузнецова, – учительница перевела взгляд на мою соседку.

– Ты у нас идешь на золотую медаль. Поручаю тебе подтянуть этого француза. Возьми над ним шефство. Это будет твоим… социальным проектом.

Кристина вздрогнула, выходя из оцепенения. Она покраснела – легкий румянец коснулся ее бледных щек, делая ее еще прекраснее.

– Хорошо, Светлана Октябрьевна, – тихо кивнула она, не глядя на меня.

Я же был на седьмом небе от счастья, стараясь сохранить маску скорбного раскаяния. Внутри меня все пело и танцевало канкан. Не знаю почему, но меня неудержимо, магнитом тянуло к этой девушке. Я жаждал проводить с ней каждую свободную минуту, ловить каждый ее взгляд. Чего, увы, нельзя было сказать о ней самой – она держала дистанцию, как опытный фехтовальщик.

После уроков, пока мы складывали учебники в рюкзаки, я решился:

– Merci… то есть, спасибо, что согласилась. Я постараюсь не быть тупицей.

– Не прибедняйся, Паша, – она впервые за день улыбнулась уголками губ.