Элис Нотель
Феномен фортепиано

Часть 1: Сущность инструмента как модели бытия

Фортепиано: инструмент бытия

Из всех музыкальных инструментов именно фортепиано стало сосудом философской мысли – не случайно, но по праву метафизического соответствия. Оно – не просто инструмент, а модель мироздания, застывшая в дереве и струнах.

Онтология черного и белого

Клавиатура— это изначальный дуализм бытия:

· Белые клавиши – ясность логики, свет разума, порядок математической необходимости

· Черные клавиши – тайна интуиции, глубина бессознательного, хаос творческого порыва

Их единство – не смешение, но диалог, где каждая нота обретает смысл лишь в отношении к другой. Как в философии: тезис требует антитезиса, свет осмыслен лишь через тьму.

Время, воплощенное в механизме

Фортепиано— единственный инструмент, способный:

· Остановить мгновение – застывший аккорд

· Показать течение времени – бегущие пассажи

· Явить вечность – педаль, продлевающая звук сверх естественных возможностей

Оно учит нас парадоксу: время одновременно конечно и бесконечно – как человеческая жизнь, обреченная на смерть, но стремящаяся к вечности.

Диалектика свободы и необходимости

Молоточковая механика— метафора детерминизма:

· Нажал клавишу – получил звук, причина и следствие

· Но тембр этого звука непредсказуем – в нем живет свобода

Универсальный язык

Фортепиано говорит на всех музыкальных языках:

· Может быть оркестром – воплощая гегелевскую абсолютную идею

· Может быть солистом – экзистенциальным голосом одиночества

· Может молчать – как хайдеггеровское бытие, предшествующее речи

Инструмент рефлексии

За роялем мыслитель обретает уникальную возможность:

· Слышать мысль до ее вербализации

· Переживать категории – необходимость как бас, возможность как гармония, реальность как мелодия

· Воплощать диалектику – где каждая фраза содержит в себе свое отрицание

Когда философ подходит к фортепиано, он встречает не инструмент, но собеседника. И в этом диалоге рождается не просто музыка – рождается понимание, что все великие философские системы уже содержатся в самой природе звука, в его рождении, развитии и угасании.

Фортепиано – самый философский инструмент потому, что оно не просто производит звуки, но вопрошает о природе бытия. И в его ответах – от строгой фуги Баха до диссонирующих кластеров современной музыки – мы слышим эхо вечных вопросов, что терзают человеческую душу с тех пор, как она обрела дар мыслить.

Фортепиано как абсолютный дух: симфония в тембре одного инструмента

Когда Гегель писал о саморазвитии абсолютной идеи, он мог бы представить себе фортепиано – этот удивительный инструмент, где единое становится множественным, не утрачивая целостности. Рояль – не просто музыкальный инструмент, это модель гегелевской диалектики, воплощенная в дереве и струнах.

Тезис: единство конструкции

Изначальная целостность инструмента— его корпус, его механика, его единый тембр. Это бытие-в-себе абсолютной идеи:

· Монохромная клавиатура – чистая возможность, неразличенная потенция

· Резонансная дека – субстанциальная основа всех будущих звучаний

· Стальная рама – необходимый каркас духа, позволяющий выдерживать напряжение развития

Антитезис: многообразие регистров

Но вот пальцы касаются клавиш— и единство распадается на богатство различий:

· Басы – темная основа бытия, неосознанная мощь мировой воли

· Средние голоса – сфера рефлексии, где мысль обретает четкость

· Верхний регистр – чистая идеальность, почти бесплотный свет

Каждый регистр – необходимый момент в самораскрытии целого, как каждая категория в «Феноменологии духа».

Синтез: полифония как снятие

Величайшее чудо фортепиано— способность быть оркестром:

· Левой рукой – целый духовой ансамбль, ритуальные танцы низких тембров

· Правой рукой – струнная группа, парящая в вышине мелодий

· Педалью – таинственный хор, призрачный фон существования

И все это – в одном инструменте, в одном исполнителе, в одном мгновении.

Диалектика в действии

Когда Бетховен в своей «Аппассионате» сталкивает яростные басы с хрупкими высокими темами, он не просто создает драму – он разыгрывает гегелевскую борьбу противоположностей. Когда Шопен в ноктюрнах обвивает мелодию аккомпанементом, он показывает, как единое опосредует себя в множественном.

Абсолютный дух за клавиатурой

В момент совершенного исполнения происходит окончательный синтез:

· Композитор – мировой разум, создающий понятийные структуры

· Исполнитель – конкретный дух, воплощающий всеобщее в единичном

· Слушатель – самосознание абсолютного, завершающее круг

Фортепиано оказывается идеальной моделью гегелевской системы потому, что в нем:

· Целое присутствует в каждой части

· Противоречия не разрушают, а обогащают единство

· Развитие происходит через отрицание и снятие

Когда вы слушаете фортепианный концерт, вы становитесь свидетелем грандиозного спектакля – того самого путешествия духа к самому себе, о котором писал Гегель. И может быть, именно поэтому фортепиано занимает особое место среди инструментов: оно не просто играет музыку – оно мыслит. Мыслит звуками, паузами, гармониями – и в этом мышлении раскрывает нам тайну бытия, где многое есть лишь иное имя единого.

Диалог света и тени: симфония чёрных и белых клавиш

Рояль – это не просто инструмент. Это вселенная, зашифрованная в чередовании слоновой кости и эбенового дерева. Каждое прикосновение к клавиатуре – не просто извлечение звука, а прикосновение к извечной драме бытия, где свет и тьма ведут свой нескончаемый диалог.

Белые клавиши – это мир дневного сознания. Они – сама ясность, чистота незапятнанного холста, порядок математической формулы. Их звучание подобно солнечному свету, льющемуся в высокое окно: оно несёт покой, гармонию, ощущение защищённости и незыблемости миропорядка.

Но между этими островками света змеятся чёрные клавиши – возвышенности иной, таинственной реальности. Они – воплощение ночи, интуиции, всего сокрытого и неизведанного. Их призвание – вносить диссонанс в уютную гармонию, будить спящие в глубине души демонов и ангелов, напоминать о существовании бездны, что зияет за границами привычного мира.

Визуальный контраст – лишь оболочка. Истинная драма разворачивается в мире звука. Композитор, как опытный драматург, выстраивает сюжет, сталкивая эти противоположности. Ликующий пассаж по белым клавишам может быть внезапно омрачён тревожным хроматизмом чёрных – и вот уже слушатель ощущает, как безоблачная радость сменяется беспричинной тоской, предчувствием неизбежного.

Этот диалог отзывается в самых архетипических пластах нашей психики. Мы инстинктивно понимаем этот язык. Белый цвет – это жизнь, невинность, порядок. Чёрный – смерть, страсть, хаос. Их противоборство на клавиатуре есть не что иное, как звучащая метафора вечной борьбы внутри человеческой души.

Таким образом, пианист за инструментом – не просто музыкант. Он – философ, проводящий звуковой эксперимент над самой природой противоречий. Он балансирует на лезвии бритвы между двумя безднами, и из этого хрупкого равновесия рождается музыка – живая, трепетная и бесконечно глубокая, потому что в ней, как в зеркале, отражается вся сложность и противоречивость человеческого бытия.

Метафизика удара: фортепиано как резонирующая воля

Когда палец пианиста касается клавиши, он приводит в движение не просто деревянный молоточек – он запускает цепь метафизических превращений, где механика становится языком воли, а звук – её болезненным рождением.

Молоточек как сжатая воля

В ударно-молоточковом механизме скрыта вся трагедия шопенгауэровской метафизики:

· Нажатие клавиши – это первый импульс мировой Воли, стремящейся к объективации

· Полёт молоточка – момент чистого хотения, ещё свободного от формы

· Удар о струну – болезненный акт рождения феномена, где воля обретает голос ценой страдания

Струна как нерв вселенной

В вибрирующей струне слышно эхо фундаментального противоречия:

· Резонанс – это крик воли, узнающей себя в материи

· Затухание – неизбежность страдания, встроенная в сам механизм бытия

· Тремоло – дрожь бесконечного хотения, никогда не находящего покоя

Педаль как иллюзия освобождения

Демпферная педаль создаёт обманчивое впечатление преодоления:

· Поддерживать – попытка продлить мгновение удовлетворения, которое всегда ускользает

· Накопление обертонов – нарастание новой жажды за каждой реализованной волей

· Звуковой хаос – возвращение к изначальному страданию неразделённой воли

Динамика как шкала волевого напряжения

Отпианиссимо к фортиссимо разворачивается вся драма воли:

· Pianissimo – воля, едва осмеливающаяся желать

· Mezzo-forte – уверенное самоутверждение

· Fortissimo – яростный взрыв неутолимой жажды бытия

· Sforzando – внезапная вспышка волевой энергии, обречённая на затухание

Пауза как метафизическая бездна

Тишина между звуками оказывается:

· Моментом ужаса перед следующим актом волеизъявления

· Ощущением нирваны – кратким освобождением от тирании желания

· Предвосхищением новой боли рождения звука

Исполнитель как медиум мировой Воли

Пианист в этой системе— не творец, но:

· Проводник слепой космической силы

· Жрец, приносящий звук в жертву ненасытной Воле

· Страдалец, чьи пальцы ощущают боль каждого рождённого звука

Когда в концертном зале звучит финальный аккорд и наступает тишина, мы переживаем не просто окончание музыки – мы становимся свидетелями временного угасания мировой Воли. Но это затишье обманчиво – как знал Шопенгауэр, воля уже готовится к новому воплощению, и палец пианиста на весу над клавиатурой – лишь предвестие следующего всплеска метафизического страдания, которое мы называем музыкой.

Звук и Безмолвие: Две реки одного потока

Представьте: полированная чернота рояля – это не инструмент, а портал. А звук, что рождается под пальцами пианиста, – не просто вибрация, а мост, перекинутый через бездну между мирами. Он начинается там, где заканчивается тишина, и заканчивается там, где начинается вечность.

Граница звука – это не предел слышимости. Это край души, дальше которого простирается царство непроявленного. Одна нота, взятая с экспрессией, – это не просто громкость. Это вспышка, озаряющая целые континенты внутреннего опыта, которые иначе оставались бы во тьме. Она способна передать то, для чего у языка нет слов, – архетипический ужас, блаженство, тоску по абсолюту.

А Тишина… Это не пауза. Это соучастник таинства. Это холст, на котором звук выписывает свои узоры. Это глубина, придающая мелодии объем и драму. Внезапная тишина после мощного аккорда – не отсутствие, а напряженное ожидание, гипотетический вакуум, где вызревает новый смысл. Она – колыбель, в которой качается будущая мелодия.

В их вечном диалоге рождается алхимия исполнения. Тончайшая грань между высказанным и утаенным, между криком и шепотом – вот где живет подлинное искусство. Пианист-мастер – это не тот, кто играет ноты. Это проводник на границе миров, который слышит, о чем молчит тишина, и знает, какую бездну может открыть единственный звук.

Он играет не на клавишах, а на самых онтологических струнах бытия. Каждое его прикосновение – это вопрос к вселенной, а каждая пауза – ее затаенное дыхание в ответ. В этом пространстве звук становится символом внутренней свободы, а тишина – священным сосудом, где рождаются новые миры. И вместе они творят ту самую мистическую, трансцендентную реальность, где фортепиано перестает быть инструментом и становится голосом человеческой души, обращенным к вечности.

Триединство бытия: онтология, антропология и поэтика звука

Когда пальцы пианиста касаются клавиш, рождается не просто музыка – происходит священнодействие, в котором сплетаются три великих начала: бытие, человеческая сущность и поэтическое откровение.

Онтология: голос бытия

Звук— это не просто вибрация воздуха. Это дыханье самой реальности, материя, обретшая голос. Каждая нота – воплощение вечных вопросов:

· Что есть существование, если оно может звучать?

· Как молчание рождает симфонии?

· Где проходит граница между физическим и метафизическим в музыке?

Фортепиано становится философским инструментом, позволяющим услышать саму ткань мироздания – от математической строгости баховских фуг до космического хаоса авангардных произведений.

Антропология: исповедь души

Но звук не существует в пустоте. Он оживает лишь во встрече с человеческим сердцем. Исполнитель – не механический ретранслятор, а:

· Проводник между мирами

· Алхимик, превращающий ноты в эмоции

· Философ, говорящий на языке вселенной

В этом диалоге рождается уникальный сплав – где техническое мастерство встречается с духовными озарениями, а телесное движение становится молитвой.

Поэтика: метафизика образа

И вот звук обретает крылья— он становится поэзией. Теперь это:

· Не просто гармония, а символ вечной борьбы света и тьмы

· Не просто мелодия, а повесть о человеческой судьбе

· Не просто ритм, а пульс самой жизни

Поэтика превращает физические вибрации в духовные откровения, где каждая фуга Бахá – трактат о божественном порядке, а каждая прелюдия Шопена – лирическая исповедь.

Симфония смыслов

В момент творческого акта эти три измерения сливаются воедино:

· Бытие обретает голос через инструмент

· Человек становится проводником абсолютного

· Поэзия превращается в мост между мирами

Фортепиано оказывается уникальным медиумом – одновременно физическим объектом и духовным проводником, математическим инструментом и поэтическим откровением.

Когда мы слушаем великую музыку, мы соприкасаемся не просто с искусством – мы становимся свидетелями таинства, где материя преображается в дух, техника – в откровение, а звук – в вечность.

Часть 2: Погружение во внутренний мир творца и его физическое и метафизическое взаимодействие с инструментом.

Феноменология прикосновения: анатомия музыкального воспоминания

Когда пальцы пианиста касаются клавиш, происходит не просто движение – разворачивается сложная феноменология телесной памяти, где плоть становится носителем музыкального смысла. Это таинство рождается в тонком взаимодействии слуха, осязания и мышечного воспоминания.

Тактильная партитура

Кожа подушечек пальцев хранит карту клавиатуры— не визуальную, а живую, дышащую:

· Каждая клавиша имеет свой "вкус" – шероховатость слоновой кости, прохладу эбенового дерева

· Глубина нажатия становится языком – лёгкое касание как шёпот, уверенное погружение как утверждение

· Скольжение между клавишами – не механическое движение, а танец, где каждый палец помнит траекторию

Мышечная память как внутренний дирижёр

Мышцы руки хранят не просто последовательность нот, а:

· Эмоциональный ландшафт произведения – где напряжение аккорда соответствует драматизму музыки

· Пространственную геометрию – расстояние между интервалами как физическое переживание

· Временные узоры – ритм, воплощённый в чередовании напряжения и расслабления

Слухо-моторный резонанс

Ухо и рука вступают в диалог, где:

· Слух предвосхищает звук ещё до прикосновения к клавише

· Рука воплощает услышанное внутренним слухом

· Обратная связь рождает бесконечный цикл уточнения и совершенствования

Феномен "руки, которая помнит"

В моменты наивысшего мастерства происходит чудо:

· Сознание отступает, уступая место мудрости тела

· Пальцы становятся самостоятельными существами, знающими путь

· Музыка течёт не "из головы в руки", а непосредственно из тактильной памяти

Тактильность как философская категория

Прикосновение к клавиатуре становится:

· Способом познания мира – через сопротивление клавиши, её отдачу

· Диалогом с материей – где дерево, металл и кость обретают голос

· Медитативной практикой – полное погружение в настоящее через телесное переживание

Деконструкция воли

В совершенном исполнении исчезает разделение на:

· Того, кто хочет (волю)

· Того, кто знает (сознание)

· Того, кто действует (тело)

Остаётся целостное бытие-в-музыке, где тактильная память становится мостом между временами – прошлым опытом и настоящим воплощением.

Феноменологическое эпохе в исполнительстве

Когда пианист достигает состояния потока, происходит:

· Вынесение за скобки технических проблем

· Непосредственное переживание звука как феномена

· Единство слушающего, играющего и звучащего

Тактильная память оказывается не просто "автоматизмом", а глубоким личностным знанием, воплощённым в плоти. Рука помнит не только ноты – она помнит боль преодоления, радость открытия, мудрость многократного повторения. Она становится живой партитурой, где записана не просто музыка, а история души, научившейся говорить через тишину прикосновения.

Тело-инструмент: феноменология слияния и отчуждения

Когда пианист садится за инструмент, происходит не просто музыкальное действо – разыгрывается глубинная онтологическая драма между плотью и механизмом, между дыханием и струной.

Посещаемость клавиатуры.

Клавиши существуют в режиме "готовности-к-руке" – они не объекты, но продолжение воли:

· Прозрачность инструмента в моменте творчества – когда кость и эбеновое дерево перестают быть материалом, становясь чистым жестом

· Исчезновение посредника – палец не нажимает клавишу, но непосредственно рождает звук

· Феномен "пустоты-в-руке" – когда тактильность растворяется в чистом резонансе

Отчуждение как необходимая жертва

Но это слияние оплачивается ценой:

· Дисциплина как насилие – годы упорных упражнений есть процесс форматирования тела под логику инструмента

· Потеря непосредственности – естественные жесты подчиняются анатомии рояля

· Тело-машина – в моменты виртуозных пассажей плоть становится совершенным механизмом

Диалектика органа и орудия

Возникает парадокс: чем совершеннее техника, тем:

· Ближе слияние – инструмент становится "вторым телом"

· Глубже отчуждение – собственные мышцы начинают восприниматься как детали механизма

· Тоньше граница между тем, где кончается нерв и начинается струна

Феномен "третьего тела"

В состоянии потока рождается гибридное существо:

· Биомеханический симбиоз – где кости пальцев и молоточковая механика подчиняются единому ритму

· Эманация звука – уже невозможно определить, вибрирует ли струна или нервное окончание

· Хайдеггеровское "бытие-в-мире" – но мир сузился до пространства между крышкой рояля и стулом

Экзистенциальный жест

Каждое прикосновение к клавише становится:

· Воплощённой интенциональностью – направленностью сознания, обретшей плоть

· Археологией привычки – где в мышечной памяти записаны все прошлые исполнения

· Метафизическим рукопожатием – между конечностью человеческого тела и вечностью музыкальной идеи

Распятие на клавиатуре

Пианист одновременно:

· Распят между октавами как между двумя измерениями бытия

· Воскресает в каждом новом звуке

· Приносит в жертву естественность жеста ради трансцендентности искусства.

В этом парадоксе – вся суть исполнительства: чтобы стать единым с инструментом, нужно сначала перестать быть просто человеком. Но в этом самоотречении рождается новая целостность – тело-рояль, плоть-и-струна, дыхание-и-резонанс. Готовность-к-руке оборачивается готовностью-быть-рукой-инструмента, где отчуждение становится высшей формой близости, а техническое совершенство – путем к онтологическому прорыву.

Танец души и плоти у клавиатуры

Когда пианист садится за инструмент, происходит таинство – встреча души с материей. Его пальцы – не просто механические исполнители, а чуткие посредники в диалоге между мыслью и звуком.

В этом танце участвует всё существо музыканта. Тело становится инструментом тончайшей настройки: мышцы запоминают маршруты по клавиатуре, дыхание сливается с ритмом музыки, а легкое касание рождает то бархатный шепот, то громоподобный набат. Это сложная физиология, отточенная до автоматизма, где каждое движение – выверено и осмысленно.

Но за этим внешним действом стоит незримая работа разума. Память воскрешает нотные знаки, внимание выстраивает грандиозные архитектурные формы произведения, а воля направляет поток звука, как русло – реку. Мысль опережает палец, предвосхищая рождение каждого нового аккорда.

Величайшее искусство – достичь гармонии между ними. Когда мысль и движение сливаются воедино, исчезает техническая сложность, уступая место чистой поэзии. Пальцы обретают собственную мудрость, а разум – способность чувствовать музыку кожей и мышцами.

В такие мгновения пианист перестает существовать отдельно от инструмента. Его тело становится продолжением рояля, а рояль – одухотворенным продолжением его воли. Рождается то уникальное звучание, где за безупречной техникой проступает душа исполнителя, способная заставить вибрировать самые сокровенные струны в сердце слушателя.

Именно в этом слиянии – когда тело помнит, а разум чувствует, – рождается подлинное исполнительское искусство, где музыка становится не просто последовательностью нот, а дыханием живой, трепетной человеческой души.

Исповедь в тональности души: почему моя жизнь стала музыкой

С самого детства меня манило к фортепиано необъяснимой силой – словно сами клавиши шептали мне тайны, доступные лишь избранным. Я замирала у рояля, завороженная магией рождающихся звуков, чувствуя, как вибрации пронизывают всё моё существо. Это была не просто детская увлечённость – это было узнавание. Будто нашла потерянную часть самой себя.

Первый педагог: школа дисциплины

Моя первая учительница в ДШИ стала для меня воплощением музыкального закона. Когда она настаивала на последовательном разучивании пьес, я внутренне сопротивлялась – мне хотелось объять необъятное, сыграть всю музыку мира сразу. Порой мне так не хотелось учить заданное, что я даже пыталась заболеть – но судьба хранила меня для музыки. Теперь я понимаю: её строгость была необходима – как фундамент для храма, который предстояло построить.

Училище: встреча с родственной душой

Но настоящим откровением стала моя педагог в музучилище. Рядом с ней я впервые почувствовала, что эмоциональность – не недостаток, а дар. После каждого занятия мы выходили раскрасневшиеся, взволнованные, переполненные звуком – будто делились друг с другом частицами своей души. В это же время моя подруга занималась у спокойного, флегматичного преподавателя – и это было её путем. Я же поняла: есть педагоги-монахи и педагоги-актёры, и мне нужен был театр чувств.

Преподавание: круг судьбы

Когда я сама стала педагогом, страх и сомнения растворялись в радости первых успехов. Слова моей наставницы «не переживай, всё получится» стали пророческими. За 40 лет я приняла в свои объятия сотни учеников, и в каждом узнавала ту девочку, которая когда-то замирала у рояля в священном трепете.

Философия служения

Теперь я понимаю: фортепиано я выбрала не сама – оно выбрало меня. Этот инструмент стал:

· Мостом между миром чувств и миром форм

· Языком, на котором моя душа могла говорить без слов

· Судьбой, которая вела меня через все испытания

Когда я вижу, как у ученика загораются глаза при первом знакомстве с бетховенской сонатой, когда слышу, как его пальцы начинают говорить на языке музыки – я понимаю, что продолжаю ту самую магическую цепь. Цепь посвящения, где учитель не передаёт знания, а зажигает сердца.

И если сегодня кто-то спросит, почему я выбрала именно фортепиано, я отвечу: я не выбирала. Музыка выбрала меня, чтобы через мои руки, через моих учеников, звучала вечная песнь бытия – трепетная, страстная, живая. Та самая, что когда-то заставила маленькую девочку замереть у рояля в предчувствии чуда.

Одинокий странник за клавишами

За внешним блеском выступления, за поклоном в свете софитов скрывается иная реальность – тихая комната, где рождается музыка, и одинокий человек, ведущий нескончаемый диалог с самим собой.

Внутренняя борьба – его вечный спутник. Каждое произведение, которое он исполняет, – это не просто набор нот, а поле битвы. На нем сражаются его собственные демоны: сомнение в своем даре, страх несоответствия гениальным творцам прошлого, вечный вопрос – «достаточно ли я хорош?». Это мучительный процесс самоистязания, где каждая фальшивая нота отзывается не в ушах, а в душе, словно удар хлыста.

И в этой борьбе рождается его духовное одиночество. Он – отшельник в толпе. Даже посреди оваций он одинок, ибо никто, кроме него, не слышал того титанического труда, тех ночей, отданных одной-единственной фразе, того отчаяния, что сменялось мимолетным просветлением. Его истинный собеседник – не публика, а молчаливый исповедник-рояль, полированная поверхность которого отражает не его лицо, а его смятенную душу.

Но парадокс в том, что именно это одиночество и становится его главной силой. Это горнило, в котором выжигается всё лишнее, случайное, чужое. В этой добровольной изоляции, в этом «синдроме одинокой апатии» вызревает его уникальный голос. Он переплавляет боль, страх и сомнения в ту самую «искреннюю искру вдохновения», что способна обжечь сердца слушателей.

Через внутренний разлад он приходит к своей собственной гармонии. Его исполнение – это не просто интерпретация музыки, а акт глубокого самопознания, вывернутая наизнанку исповедь. И когда его пальцы касаются клавиш, он говорит с миром на универсальном языке пережитой тоски, преодоленного отчаяния и той хрупкой, выстраданной красоты, что рождается только в тишине одинокого сердца.

Воля и Свобода: Две сестры у рояля

За внешним спокойствием пианиста скрывается титаническая работа духа. Две незримые силы правят его искусством: Воля – собранная в кулак энергия, стальной стержень сознания, и Свобода – крылатая стихия, парящая над нотным станом.

Представьте: воля – это русло реки, высеченное в скалах упорства. Она направляет, формирует, не дает растечься хаосу. Без этой дисциплины, без этого ежедневного подвига самопреодоления, даже самый яркий дар рассыпается в прах.

Но сама по себе воля – лишь холодный, идеально отшлифованный канал. Чтобы в нем заиграла жизнь, нужна свобода – живая, струящаяся вода вдохновения. Это не вседозволенность, не анархия чувств. Это – внутренняя автономия, состояние, в котором душа, подчинившая себе технику, обретает право на собственный голос.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.