Мирослава Верескова
Бывшие

Сюрприз под елкой

Семь часов за рулем по заснеженной трассе должны были стать искупительной жертвой. Платой за неделю чистого, незамутненного блаженства. За воздух, который можно пить, как ледяной джин, за скрип снега под ботинками, похожий на звук ломающегося сахара, и за тишину. Оглушительную, благословенную тишину без телефонных звонков, дедлайнов и мужчин с завышенным эго и заниженной ответственностью. Особенно одного конкретного мужчины.

Моя «Мазда» послушно проползла последние метры по узкой, расчищенной колее и уткнулась в пушистый сугроб у крыльца двухэтажного коттеджa из потемневшего от времени бруса. Он выглядел именно так, как на картинке в буклете: уютный, немного сказочный, с резными ставнями и дымом, лениво поднимающимся из каменной трубы. Воплощение хюгге. Островок спокойствия, который я заслужила. Я заглушила мотор, и наступила та самая тишина. Настоящая. Я откинулась на сиденье, закрыв глаза. Все. Я сделала это. Впереди семь дней без Максима Соколовского. Неделя, чтобы выветрить из памяти его запах, его хриплый смех, ощущение его тяжелой ладони на моей пояснице…

Черт.

Даже здесь, в сердце заснеженного нигде, он умудрился просочиться в мои мысли. Я зло стукнула по рулю. Нет. Стоп. Правило номер один этой поездки: не думать о Соколовском. Правило номер два: если правило номер один нарушено, немедленно переключиться на что-то другое. Например, на то, как сейчас Катька с воплем «Лера приехала!» выскочит на крыльцо, как Стас, ее муж, лениво пойдет следом, чтобы помочь с вещами, и как мы втроем завалимся в гостиную, где уже наверняка горит камин и пахнет глинтвейном. А может, и вчетвером – они обещали позвать еще одного своего друга, какого-то программиста-отшельника, который гарантированно не будет моим личным сортом героина.

Я вылезла из машины, и морозный воздух тут же вцепился в щеки ледяными иголками. Вдохнув полной грудью, я почувствовала, как легкие наполняются запахом хвои и чистоты. Снег хрустел под ногами, пока я шла к двери, предвкушая тепло и объятия друзей. Улыбка сама собой растягивала замерзшие губы. Это будет лучшая неделя в году. Я была в этом абсолютно уверена.

Я постучала, и дверь почти сразу распахнулась. На пороге, как я и ожидала, стояла Катька – рыжая, веснушчатая, в дурацком свитере с оленями и с виноватой улыбкой на лице. Слишком виноватой.

– Лерка! Приехала! – ее голос был на октаву выше обычного, слишком восторженный, чтобы быть искренним. Мой внутренний радар тревоги пискнул один раз.

– А то! – я шагнула внутрь, впуская за собой облако морозного пара. – Думала, уже не доеду, там метель начинается.

Тепло окутало меня, как мягкий плед. Из глубины дома доносился треск поленьев в камине, пахло корицей, апельсинами и чем-то еще. Чем-то до боли знакомым, от чего низ живота свело неприятной, тянущей судорогой. Мой радар пискнул второй раз, уже громче.

– Ты проходи, раздевайся, – щебетала Катя, суетливо забирая у меня куртку. – Стас как раз глинтвейн доваривает. Мы тебя так ждали!

В гостиной, залитой теплым светом торшера, у камина стоял Стас. Он помешивал что-то в большом ковше, но, увидев меня, не улыбнулся своей обычной широкой улыбкой, а лишь как-то криво дернул уголком рта.

– Привет, Верескова. Дорога как?

– Привет. Скользкая, – я сбросила ботинки и прошла в комнату, протягивая замерзшие руки к огню.

Гостиная была меньше, чем казалась на фотографиях. Уютная, да, но тесная. Один большой диван, пара пуфиков и… одно массивное кожаное кресло, самое козырное место, прямо у огня. И это место было занято.

Спиной ко мне сидел мужчина. Широкие плечи, обтянутые темным кашемировым свитером. Коротко стриженый темный затылок. В одной руке – стакан с чем-то янтарным. Он лениво покачивал его, и кубики льда тихонько звенели, ударяясь о стекло. Этот звук я знала слишком хорошо.

Радар тревоги в моей голове уже не пищал. Он выл сиреной, как при ядерной тревоге.

«Нет, – пронеслось в голове. – Нет, нет, нет, только не это. Это не может быть он. Катя бы не посмела. Стас бы не позволил».

Я сглотнула вставший в горле ком.

– Кать, а это… тот самый ваш друг-программист? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Катя закусила губу и бросила на мужа взгляд, полный отчаяния. Стас демонстративно уставился в свой ковш с глинтвейном, словно от этого зависела судьба мира.

И тут мужчина в кресле медленно, как хищник, почуявший жертву, повернул голову.

Время застыло, а потом рассыпалось на миллионы острых осколков. Голубые, насмешливые, невозможные глаза. Чуть изогнутая ухмылка, которую мне хотелось стереть с его лица чем-нибудь тяжелым. Идеально очерченная линия челюсти, покрытая легкой, колючей щетиной, которую я, к своему стыду, слишком хорошо помнила наощупь.

Максим Соколовский.

Мой бывший. Мой личный апокалипсис в дизайнерских джинсах. Моя самая большая ошибка и самое грязное искушение.

– Не совсем программист, – его голос, низкий, с легкой хрипотцой, ударил по моим нервам, как разряд тока. – Но тоже люблю поиграть с джойстиком. Привет, Верескова.

Воздух в комнате загустел. Мне показалось, что я слышу, как потрескивает статическое электричество между нами. Все тепло от камина испарилось, сменившись ледяной яростью. Я развернулась к Кате, испепеляя ее взглядом.

– Ты. Мне. Обещала.

– Лер, ну так вышло! – запричитала она, заламывая руки. – У нас бронь на второй коттедж слетела, а Макс уже приехал, и на улице буран, ну не выгонять же его! Мы думали, вы взрослые люди…

– Взрослые люди не устраивают бывшим сюрпризы в стиле Стивена Кинга! – прошипела я.

Макс тем временем с ленивой грацией поднялся из кресла. Он был выше, чем я помнила. Или просто в этой крошечной гостиной он казался гигантом. Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отступила назад, уперевшись в стену. Комната стала еще меньше. Он остановился в метре от меня, но я все равно чувствовала его запах – терпкий, дорогой парфюм, смешанный с запахом виски и чего-то еще, неуловимо его, от чего у меня предательски задрожали колени.

– Соскучилась, Верескова? – его ухмылка стала шире. Он знал. Знал, что все еще действует на меня. И бессовестно этим пользовался.

– Скорее по сибирской язве, – выплюнула я. – Что ты здесь делаешь, Соколовский? Решил своим присутствием испортить не только мою жизнь, но и мой отпуск?

– Я украшаю пейзаж, – он обвел комнату взглядом и снова остановился на мне. Его глаза скользнули по моему лицу, задержались на губах, спустились ниже, к ключицам, выглядывающим из-под ворота свитера. Этот взгляд был почти осязаемым. Горячим. Раздевающим. Я почувствовала, как соски под слоем шерсти и хлопка затвердели и начали тереться о ткань. Проклятая физиология. Тело помнило его, даже когда мозг хотел забыть.

– По-моему, ты его загрязняешь, – я скрестила руки на груди, пытаясь скрыть непроизвольную реакцию. – Надеюсь, твое пребывание здесь будет крайне недолгим. Завтра утром, как только дорогу расчистят…

– О, боюсь тебя разочаровать, – он снова улыбнулся, и эта улыбка обещала мне семь кругов ада. – Синоптики обещают снегопад на три дня. Мы тут застряли, детка. Вместе.

Слово «вместе» прозвучало как приговор.

Стас, решив, что пора спасать ситуацию, кашлянул и разлил глинтвейн по кружкам.

– Так, ребята, давайте выпьем! За отпуск!

Он протянул мне кружку. Я взяла ее, сделала большой глоток. Горячий, пряный напиток обжег горло, но немного привел в чувство. Война войной, а бесплатный алкоголь по расписанию.

– Я заберу свои вещи, – бросила я, направляясь к выходу. – Куда мне их нести? Надеюсь, моя комната на другом конце этого сарая, желательно с отдельным входом и звукоизоляцией.

– Комнаты наверху, – ответила Катя, все еще выглядя как побитая собака. – Твоя слева.

Я молча вышла в прихожую. Схватив свой чемодан и рюкзак, я потащила их по узкой скрипучей лестнице на второй этаж. Комната оказалась крошечной каморкой под самой крышей, где едва помещалась кровать и тумбочка. Но вид из окна на заснеженный лес был потрясающим. И главное – здесь не было его.

Я бросила вещи на пол и прислонилась лбом к холодному стеклу. Внутри все кипело. Ярость, обида на друзей, и это… это отвратительное, липкое возбуждение, которое я отказывалась признавать. Я видела в отражении свои раскрасневшиеся щеки и слишком блестящие глаза. Неделя. Неделя в одном доме с человеком, который разбил мое сердце, а потом еще и станцевал на осколках. Выжить бы.

Немного успокоившись, я переоделась в удобные легинсы и объемный свитер и спустилась вниз. Мне нужно было отвоевать хоть какую-то территорию. Показать, что я не собираюсь прятаться в своей конуре всю неделю.

В гостиной Макс снова занял свое кресло-трон. Он сидел, вытянув длинные ноги к огню, и лениво листал что-то в телефоне. Катя и Стас исчезли, видимо, решив, что тактическое отступление – лучшая стратегия. Мы остались одни. Идеально.

Я подошла к камину, демонстративно грея руки.

– Подвинься.

Он оторвал взгляд от телефона, и в его глазах блеснули веселые черти.

– Что, прости?

– Я сказала, подвинься. Я семь часов провела за рулем и заслужила самое удобное место в доме.

– Сочувствую твоей тяжелой доле, – он не сдвинулся ни на миллиметр. – Но кресло, как и все лучшее в этом мире, уже занято мной.

– Твоя самоуверенность когда-нибудь станет причиной твоей гибели, Соколовский.

– А твоя язвительность – причиной, по которой я обожаю тебя бесить, Верескова.

Он произнес это так просто, так обыденно, словно мы не расставались год назад со скандалом, который слышал, кажется, весь район. Словно не было всех тех гадостей, что мы наговорили друг другу.

Кровь прилила к лицу.

– Я не собираюсь с тобой пререкаться. Просто освободи кресло.

– Или что? – он отложил телефон и посмотрел на меня в упор. Прямо, изучающе, без тени улыбки. И от этого взгляда стало еще жарче, чем от камина. – Царапаться будешь? Мне нравится, когда ты царапаешься.

Воспоминание, непрошеное и яркое, вспыхнуло в голове: мои ногти, впивающиеся в его спину, его сдавленный стон мне в шею. Я мотнула головой, отгоняя наваждение.

– В своих влажных фантазиях, – отрезала я.

Я обошла кресло и остановилась позади него. План созрел мгновенно. Дерзкий, глупый и единственно верный в этой ситуации.

– Я считаю до трех. Если ты не встанешь, я сяду на тебя.

Он хмыкнул, откидывая голову на спинку кресла и глядя на меня снизу вверх. Его кадык дернулся.

– Разве это наказание? Звучит как приглашение.

– Раз.

Я положила руки на спинку кресла. Кожа была теплой. Под пальцами я чувствовала напряжение его плеч.

– Два.

Он не двигался. Только глаза потемнели, стали почти черными в полумраке комнаты.

– Верескова, ты же не…

– Три.

Не дав ему договорить, я решительно опустилась ему на колени. Спиной к нему, лицом к камину. Это было максимально неловко. Его тело было твердым, как камень. Сквозь тонкую ткань легинсов я чувствовала каждое напряжение его мышц. Его бедра подо мной были стальными. И еще я почувствовала… кое-что еще. То, как его член, даже в расслабленном состоянии, уперся мне в ягодицу.

Секунду мы оба сидели не двигаясь, ошарашенные моей наглостью. Воздух звенел. Я слышала его сбившееся дыхание у своего затылка. Его руки замерли на подлокотниках.

– Удобно? – прохрипел он мне прямо в ухо.

От его горячего дыхания по шее пробежали мурашки. Я сжалась, стараясь не выдать своей реакции.

– Не очень. От тебя слишком много жара, – соврала я. На самом деле, жар был единственным, что мне сейчас нравилось.

– Могу поддать еще, – его голос стал ниже, интимнее. Одна его рука сорвалась с подлокотника и легла мне на бедро. Просто легла. Но от этого простого прикосновения мое тело вспыхнуло. Пальцы у него были длинные, сильные. Я помнила эти пальцы. Я ненавидела то, что я их помнила.

– Убери свою лапу, – прошипела я, пытаясь сбросить его руку.

– А то что? – он не убрал. Наоборот, его пальцы чуть сжались, очерчивая изгиб моего бедра. – Снова будешь царапаться?

Пульс застучал в висках, в горле, где-то внизу живота. Это было безумие. Полное, тотальное безумие. Мы были как два химических элемента, которые при соприкосновении неминуемо взрываются.

– Я просто хотела посидеть в кресле, – мой голос прозвучал жалко и неубедительно даже для меня самой.

– Ты сидишь в кресле, – его вторая рука легла мне на талию, притягивая еще плотнее к себе. Теперь я чувствовала его всем телом. И я чувствовала, как он начинает напрягаться. Твердеть. Упираться в меня уже совсем недвусмысленно. – И на мне. Получила даже больше, чем хотела. Всегда была такой жадной, Лера.

Он назвал меня по имени. Не Верескова. Лера. И от этого простого имени, произнесенного его хриплым шепотом, у меня подогнулись ноги. Даже в сидячем положении.

Я должна была вскочить. Влепить ему пощечину. Убежать. Что угодно. Но я не могла. Тело превратилось в кисель. Память тела – страшная вещь. Она не подчиняется разуму. Она помнит изгибы, запахи, стоны. И сейчас она кричала, что находится именно там, где должна быть.

Его нос уткнулся в мои волосы у шеи. Я почувствовала, как он глубоко вдыхает.

– Пахнешь снегом, – прошептал он. – И собой. Я скучал по этому запаху.

Все. Это была последняя капля. Предел.

Я резко дернулась, вырываясь из его хватки, и вскочила на ноги. Лицо горело. Дыхание было сбитым, как после марафона.

– Даже не смей, – выдохнула я, отступая на безопасное расстояние. – Не смей этого делать, Соколовский. Той Леры больше нет. Ты сам ее уничтожил.

Он медленно поднялся. Теперь мы стояли друг напротив друга, и камин освещал наши лица, бросая на стены дрожащие тени. В его глазах больше не было насмешки. Только что-то темное, голодное.

– Может, и уничтожил, – сказал он тихо. – Но тело, Лера… тело помнит все.

Он сделал шаг ко мне. Я сделала шаг назад, упираясь спиной в книжный шкаф. Тупик.

– Война, значит, война, – проговорила я, поднимая подбородок. – Но знай, в этот раз я не сдамся. Ни в битве за кресло, ни в чем-либо еще.

– Я и не сомневался, – он усмехнулся, но как-то по-другому. Без злорадства. – Так будет даже интереснее.

Он развернулся и ушел на кухню, оставив меня одну в звенящей тишине гостиной. Я стояла, прижавшись спиной к прохладным книгам, и пыталась унять дрожь во всем теле.

Да, это была война. Но я боялась, что уже проиграла первый бой. И не за кресло. А за свое собственное сердце, которое, вопреки всему, забилось в груди так сильно, словно хотело вырваться и побежать за ним.

Битва за термостат

Ночь в моей новой спальне больше походила на ночевку в камере хранения морга. Стены, казалось, были сделаны из прессованного снега. Я натянула на себя все, что было в чемодане: две пары шерстяных носков, легинсы, сверху спортивные штаны, футболку, толстовку, а на десерт закуталась в одеяло и плед. Я напоминала себе капусту. Грустную, замерзшую капусту, которая мечтала о борще. Или хотя бы о температуре выше пятнадцати градусов по Цельсию.

Сон не шел. Каждая попытка задремать прерывалась либо стуком собственных зубов, либо яркими, непрошеными флешбэками из гостиной. Ощущение его твердых бедер подо мной, жар его ладоней на моей коже, его хриплый шепот в самое ухо… Мое тело, этот мелкий, подлый предатель, реагировало на воспоминания моментальным жаром внизу живота, который тут же гасился всепроникающим холодом комнаты. Это был какой-то изощренный физиологический ад.

К двум часам ночи я больше не могла этого терпеть. Мои пальцы на ногах потеряли чувствительность, а кончик носа превратился в ледышку. Все. Хватит. Я заплатила за этот отпуск, чтобы отдыхать, а не готовиться к криогенной заморозке. Где-то в этом проклятом доме должен быть термостат. И я найду его. И выкручу на максимум, даже если для этого придется сжечь весь запас дров в камине и самого Соколовского в качестве растопки.

Выбравшись из своего кокона, я на цыпочках, как ниндзя, страдающий от артрита, прокралась к двери. Скрип половиц под моими ногами звучал в ночной тишине оглушительно, как выстрел. Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Отлично. Все спят. Включая главного Сатану этого курорта.

Я спустилась по лестнице, ежась от холода. Первый этаж был погружен в полумрак. Лишь догорающие угли в камине отбрасывали на стены оранжевые, пляшущие тени. Воздух здесь был определенно теплее, чем наверху. Рай. Ну, почти.

Я начала свою поисковую операцию. Кухня? Нет. Прихожая? Тоже нет. Мой взгляд остановился на стене в гостиной, рядом с книжным шкафом, в который меня так бесцеремонно впечатали пару часов назад. И… бинго! Маленькая белая коробочка с крошечным экраном и колесиком регулировки. Термостат. Мой спаситель.

Я подлетела к нему, уже предвкушая блаженное тепло. На экране светилась цифра: 19°C. Девятнадцать! Это же температура для содержания белых медведей, а не людей! С праведным гневом я ухватилась за колесико, чтобы выкрутить его на комфортные двадцать пять, а лучше – на все тридцать.

– Даже не думай.

Низкий, сонный голос из темноты заставил меня подпрыгнуть на месте и издать звук, похожий на писк испуганной мыши. Я резко обернулась.

На диване, который только что казался пустым, кто-то лежал. Точнее, не кто-то, а он. Максим. Он был без одеяла, одет только в тонкую серую футболку, обтягивающую рельефные мышцы груди и рук, и клетчатые пижамные штаны из мягкого хлопка. Одна рука была закинута за голову, другая лежала на плоском животе. И он смотрел на меня. В полумраке его глаза казались абсолютно черными, и этот взгляд пробирал до костей похлеще любого сквозняка.

– Какого черта ты тут делаешь? – прошипела я, прижимая руки к груди. Сердце колотилось как бешеное. То ли от испуга, то ли от того, как выгодно тени подчеркивали каждую мышцу на его теле.

– Живу, – лениво протянул он. – А если точнее, пытался спать, пока в мою спальню не начал проникать арктический фронт. Твоя комната прямо над моей, Верескова. Там так холодно, что у меня потолок инеем покрылся.

– Очень смешно. Здесь невозможно находиться, это морозильная камера! – я снова повернулась к термостату. – Я просто добавлю пару градусов.

– Ты не добавишь ни одного. Девятнадцать – идеальная температура для сна.

– Идеальная для комы от переохлаждения! – возмутилась я. – Почему ты вообще спишь здесь, а не в своей комнате?

Он сел, проведя рукой по растрепанным волосам. Даже сонный и взъерошенный, он выглядел как модель с обложки журнала «Как свести с ума свою бывшую за 24 часа».

– Потому что в моей комнате душно, как в аду. Я открыл окно, чтобы проветрить, а теперь из-за твоих манипуляций с погодой в доме рискую проснуться в сугробе. Так что я перебрался сюда, где еще оставались последние очаги цивилизации. Которые ты сейчас пытаешься уничтожить.

– Душно ему! – я всплеснула руками. – Соколовский, ты не человек, ты доменная печь! От тебя всегда слишком много жара.

– Спасибо за комплимент, – он ухмыльнулся, и эта ухмылка мгновенно вывела меня из себя. – А ты, Верескова, всегда была холодной. Во всех смыслах.

Удар. Прямо в солнечное сплетение. Он знал, куда бить. Это был наш старый спор, одна из причин нашего разрыва. Он обвинял меня в эмоциональной сдержанности, я его – в том, что он требует вывернуть душу наизнанку по первому требованию.

– Не смей переходить на личности, – голос предательски дрогнул. – Речь идет о банальном комфорте.

– Вот именно. Мне комфортно. А ты можешь надеть еще один свитер, – он снова откинулся на подушки, давая понять, что разговор окончен.

Но я не собиралась сдаваться. Во мне взыграло упрямство. Это была уже не просто битва за тепло. Это была битва за территорию, за право голоса, за… да за все! Я снова протянула руку к термостату.

В ту же секунду он оказался рядом. Я даже не успела понять, как он так быстро и бесшумно преодолел расстояние от дивана до стены. Он не коснулся меня, но встал так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела. Он и правда был как печка. Живая, дышащая, невыносимо притягательная печка. Мое замерзшее тело инстинктивно потянулось к этому источнику тепла.

– Я же сказал, не трогай, – его голос был тихим, но в нем звучала сталь.

– А я сказала, что мне холодно, – я подняла подбородок, глядя ему прямо в глаза. Большая ошибка. На таком расстоянии я видела золотистые искорки в его голубой радужке, видела каждую ресницу. Я снова почувствовала его запах. На этот раз к парфюму примешивался теплый, мускусный запах сна. И он сводил меня с ума.

Я сделала последнюю отчаянную попытку. Мои пальцы метнулись к колесику. И тут он перехватил мое запястье.

Это было как удар током.

Его ладонь была горячей, сухой и огромной. Она полностью обвила мою тонкую кисть. Мои пальцы, до этого момента похожие на сосульки, мгновенно вспыхнули. Жар от его руки хлынул по моим венам, разгоняя кровь, заставляя сердце споткнуться и забиться в новом, рваном ритме. Контраст между моей ледяной кожей и его обжигающей был настолько ошеломляющим, что я выдохнула сквозь сжатые зубы.

Мы застыли, связанные этим простым прикосновением. Время остановилось. Я смотрела на наши руки: его – сильную, смуглую, с выступающими костяшками и венами, мою – бледную и тонкую в его захвате. Я помнила, как эти руки блуждали по моему телу, как они сжимали мои бедра, как зарывались в мои волосы. Память тела была проклятием.

Он тоже смотрел на наши руки. Я видела, как напрягся его кадык. Потом он медленно поднял глаза на меня. Его взгляд был тяжелым, внимательным. Он скользнул по моему лицу, задержался на приоткрытых губах, а потом… потом опустился ниже. К моей груди.

И я поняла, что он увидел.

Под тонкой тканью толстовки мои соски, отреагировав то ли на холод, то ли на его близость, то ли на все сразу, затвердели и сейчас вызывающе торчали, выдавая мое состояние с головой. Они были как два маленьких предателя, кричащих: «Да, мы его хотим! Мы все еще его хотим!».

На его губах медленно расцвела наглая, самодовольная, всепонимающая ухмылка. Та самая, которую мне хотелось стереть поцелуем. Или пощечиной. Разница стремительно сокращалась.

– Точно холодно, Верескова? – прошептал он, и его большой палец медленно, почти невесомо, погладил пульсирующую венку на моем запястье. – А то некоторые части твоего тела со мной категорически не согласны. Подают сигналы. Очень… явные сигналы.

Щеки вспыхнули огнем. Я чувствовала себя пойманной, разоблаченной. Мне хотелось провалиться сквозь землю или придушить его на месте. Я выбрала второе. Ну, почти.

– Убери от меня свои руки, извращенец! – я рванулась, пытаясь вырваться, но он держал крепко.

– Почему? Мне нравится. Твоя кожа как шелк. Холодный шелк. Так и хочется согреть. Всю. Медленно.

Его шепот был как яд, проникающий под кожу. Каждое слово рисовало в моей голове картины, от которых низ живота сводило сладкой судорогой. Я закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями.

– Соколовский, если ты сейчас же меня не отпустишь, я закричу.

– Кричи, – его голос стал еще ниже, хриплым от чего-то, что было очень похоже на возбуждение. – Мне нравится, как ты кричишь, Лера. Особенно когда я глубоко в тебе.

Все. Это был финал. Мой мозг отключился. Остались только инстинкты. Я рванулась изо всех сил, и, когда он на секунду ослабил хватку, моя свободная рука метнулась вперед. Но не для пощечины. Мои пальцы вцепились в ворот его футболки, я дернула его на себя, одновременно поднимаясь на цыпочки. Я собиралась сказать ему все, что думаю, прямо в лицо. Высказать всю свою ненависть, всю свою ярость.

Но наши губы оказались в миллиметре друг от друга.

Я чувствовала его прерывистое, горячее дыхание на своей коже. Я видела, как расширились его зрачки. Мир сузился до пространства между нашими лицами. И в этот момент я поняла, что разница между желанием убить его и желанием поцеловать исчезла. Это было одно и то же чувство. Всепоглощающее, отчаянное, неправильное.

– Что, черт возьми, здесь происходит?

Свет от кухонной лампы ударил по глазам. Мы с Максом как по команде отскочили друг от друга, словно ошпаренные. В проеме стоял заспанный Стас в трусах с пингвинами и тер глаза.

– Вы чего не спите? У вас тут что, дуэль на термостатах? Лера, ты почему синяя? Макс, ты почему красный?

Я не нашла, что ответить. Я просто стояла, тяжело дыша, и пыталась унять дрожь в руках. Макс откашлялся и провел рукой по шее, стараясь выглядеть невозмутимо. Получалось у него отвратительно.

– Верескова замерзла, – наконец выдал он. – Решила устроить в доме филиал Сахары. Я спасал наши жизни от теплового удара.

– Я чуть не умерла от гипотермии! – возразила я, но голос звучал слабо. Весь мой боевой запал испарился, оставив после себя звенящую пустоту и унизительное желание.

– Так, все, брейк, – зевнул Стас. – Лер, в шкафу в прихожей есть электрический обогреватель. Возьми себе в комнату и не мучай людей. А ты, – он ткнул пальцем в Макса, – марш спать. В свою комнату. И закрой там окно. Все, всем спать, завтра на гору ехать.

Он развернулся и побрел обратно в свою спальню, оставив нас снова наедине в полумраке. Неловкая тишина повисла в воздухе. Сцена была разрушена, напряжение спало, но электричество между нами никуда не делось.

Я, не глядя на Макса, метнулась к шкафу, вытащила оттуда небольшой белый обогреватель и, прижимая его к себе как щит, двинулась к лестнице.

– Лера.

Его голос остановил меня у самой первой ступеньки. Я замерла, но не обернулась.

– Что?

– Двадцать один, – сказал он тихо. – Я поставлю на двадцать один. Компромисс.

Я на секунду задумалась. Это было… неожиданно. Почти мило. Но я не могла себе позволить поддаться.

– Засунь свой компромисс себе знаешь куда, Соколовский, – бросила я через плечо. – У меня теперь есть личное солнце.

И я, гордо вскинув голову, пошла наверх, в свою ледяную келью, которая очень скоро должна была превратиться в уютное гнездышко. Я чувствовала его взгляд на своей спине на каждом шагу. И я знала, что эта ночь была лишь началом. Битва за термостат была проиграна по очкам, но война только разгоралась. И она становилась все более горячей. Слишком горячей для такого холодного дома.

Слишком тесная кухня

Мое личное солнце работало на славу. Я проснулась в коконе из такого густого, блаженного тепла, что на секунду забыла, где нахожусь и почему моя голова ощущается так, словно всю ночь ею играли в боулинг. Обогреватель, мой верный белый рыцарь, тихо гудел в углу, превратив ледяную каморку в подобие финской сауны. Я высунула одну ногу из-под одеяла – воздух был теплым. Победа. Маленькая, но сладкая, как месть.

Я села на кровати, и комната тут же поплыла. Вчерашний глинтвейн, смешанный с изрядной долей адреналина от встречи с Соколовским, теперь мстил мне тупой, пульсирующей болью в висках. Во рту было сухо, как в пустыне Гоби. Мне нужен был кофе. Не просто кофе – мне нужна была внутривенная инъекция кофеина, иначе мой мозг отказывался запускать операционную систему под названием «Лера Верескова. Версия: озлобленная и невыспавшаяся».

Проблема была в том, что источник кофеина находился на первом этаже. На территории противника. Я представила себе эту картину: я, опухшая от сна, в мятой пижаме, с гнездом на голове, спускаюсь вниз, а там уже сидит он. Свежий, как майская роза, наверняка уже сделавший зарядку и пробежку по сугробам, с идеальной щетиной и насмешливой ухмылкой, готовой к бою. Одна мысль об этом заставляла меня хотеть залезть обратно под одеяло и впасть в кому до весны.

Нет. Не дождется. Я не буду прятаться в собственной спальне из-за одного самодовольного придурка с идеальным прессом и невыносимым характером. Это и мой отпуск тоже. Я имею право на утренний кофе.

Собрав всю волю в кулак, я сползла с кровати. Мой боевой наряд на сегодня состоял из старой, растянутой футболки с логотипом какой-то рок-группы, которую я даже не слушала, и коротких пижамных шорт в дурацкий горошек. Футболка была длинной, почти полностью прикрывала шорты, создавая обманчивое впечатление, что под ней ничего нет. Что ж, тем лучше. Может, вид моих бледных, неспортивных ног напугает его до икоты.

Я на цыпочках подошла к двери и приоткрыла ее на миллиметр, прислушиваясь. Тишина. Гробовая. Может, он еще спит? Или, может, его за ночь похитили снежные йети? Прекрасная мысль. Улыбнувшись ей, я тихонько выскользнула в коридор.

Лестница предательски скрипела под каждым моим шагом. Я двигалась с грацией беременного бегемота, пытаясь не разбудить никого в доме. Спустившись, я замерла на последней ступеньке, осматривая поле боя. Гостиная была пуста, диван аккуратно заправлен. На кухне горел тусклый свет. Оттуда доносился божественный, спасительный аромат. Свежесваренный кофе.

Мое сердце забилось чаще. Может, это Катя или Стас? Может, мне повезло? Похмелье и жажда кофеина перевесили инстинкт самосохранения, и я шагнула на кухню.

И застыла на пороге.

Мне не повезло. Мне катастрофически, тотально, вселенски не повезло.

Максим Соколовский стоял у кухонной стойки спиной ко мне. И он был… почти голый. На нем были только низко сидящие на бедрах черные боксеры из тонкого хлопка. Все. Больше ничего.

Утреннее солнце, пробиваясь сквозь заснеженное окно, заливало кухню холодным, ярким светом, который очерчивал каждую мышцу на его теле с безжалостной четкостью. Широкая спина, сужающаяся к узкой талии. Рельефные лопатки, между которыми пролегала соблазнительная тень. Ямочки на пояснице, которые я когда-то так любила целовать. Я сглотнула. Его кожа была смуглой, гладкой, и казалось, что она до сих пор хранит тепло сна. Он неторопливо помешивал что-то в чашке, и от этого простого движения мышцы на его руках и плечах перекатывались под кожей, как живые.

Это было нечестно. Просто нечестно, что один человек может выглядеть так утром. Без фильтров, без одежды, без прикрас. Первобытно, опасно, съедобно.

Я стояла, замерев, и просто пялилась. Мой мозг, еще туманный ото сна, не мог сформулировать ни одной внятной мысли, кроме бесконечного, заевшего в голове «о, черт». Запах кофе смешивался с другим, едва уловимым ароматом – теплым, мускусным запахом его кожи. Этот запах ударил мне в голову похлеще виски, заставляя забыть и о головной боли, и о приличиях. Я просто стояла и вдыхала его, как наркоман – свою дозу.

Он, видимо, почувствовал мой взгляд. Медленно, лениво, он обернулся. Его глаза скользнули по мне сверху вниз – от растрепанных волос до босых ног – и обратно. В уголке его губ появилась та самая, знакомая, раздражающая ухмылка.

– Доброе утро, Верескова. Или для тебя это еще ночь? Вид у тебя такой, будто ты всю ночь сражалась с демонами. И проиграла.

Я вспыхнула. Разумеется, он заметил. И мой помятый вид, и то, как я на него пялилась. Я скрестила руки на груди, пытаясь придать себе хоть какой-то вес в этой ситуации.

– Если под демонами ты подразумеваешь твой храп, который было слышно даже через два этажа и работающий обогреватель, то да, я проиграла, – соврала я на ходу. Он не храпел. Никогда. Он спал тихо, как хищник в засаде.

– Я не храплю, – его улыбка стала шире. – А вот ты во сне разговариваешь. Что-то неразборчивое про «большой» и «горячий». Неужели мой компромиссный двадцать один градус так тебя впечатлил?

Мои щеки запылали еще ярче. Ублюдок. Он просто издевался.

– Мне нужен кофе, – отрезала я, обходя его по широкой дуге и направляясь к кофемашине. Расстояние между нами на этой крошечной кухне было опасно малым. Я чувствовала тепло, исходящее от его тела, даже на расстоянии метра.

– Боюсь, последнюю порцию эликсира жизни я забрал себе, – он с наслаждением отхлебнул из своей большой черной чашки, не сводя с меня насмешливого взгляда. – Но для тебя я могу сварить растворимый. Где-то тут был пакетик трехлетней давности.

– Я лучше выпью кипятка из батареи, – прошипела я, открывая шкафчики в поисках капсул для машины. – Неужели так сложно было запустить ее еще раз?

– Сложно, – он прислонился бедром к стойке, принимая позу, которая, как он прекрасно знал, выгодно подчеркивала каждую линию его тела. Боксеры натянулись, очерчивая то, что скрывалось под ними, с возмутительной откровенностью. Я заставила себя смотреть ему в глаза. – Понимаешь, я из тех эгоистичных сволочей, которые утром думают только о себе. Ты же должна помнить.

Еще один удар под дых. Он снова переводил все на личности.

– Некоторые вещи не меняются, – холодно бросила я, наконец-то найдя коробку с капсулами. – Как и твоя привычка ходить по дому в неглиже. Ты не боишься отморозить себе самое ценное?

Его взгляд опустился вниз, на его пах, а потом снова на меня. В глазах блеснул опасный огонек.

– Во-первых, при двадцати одном градусе это уже не так просто сделать. Спасибо моему великодушию. А во-вторых, – он сделал паузу, облизнув губы, – с некоторыми вещами это в принципе невозможно. Слишком… горячие.

Воздух на кухне стал плотным. Каждый его намек был как маленькая искра, падающая на пропитанную бензином землю. Я понимала, что нужно развернуться и уйти. Сбежать. Но проклятый кофеин был сильнее меня.

– Просто отойди, я сделаю кофе и исчезну, – я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно, но он все равно дрогнул.

– Как скажешь, принцесса, – он не отошел. Он просто чуть сдвинулся в сторону, освобождая мне крошечный пятачок у кофемашины, но оставаясь при этом непростительно близко.

Я вставила капсулу, нажала на кнопку и начала судорожно искать глазами чашку. Все чашки стояли на нижней полке. Кроме одной. Последней чистой чашки. Белой, большой, идеальной для двойной порции эспрессо. И какой-то гений поставил ее на самую верхнюю полку, куда я со своим ростом метр шестьдесят пять могла дотянуться, только если бы у меня внезапно отрасли крылья.

Я посмотрела на чашку. Потом на Макса, который стоял рядом, прислонившись к холодильнику, и с явным интересом наблюдал за моими страданиями. Он был выше меня на целую голову. Он мог бы достать эту чашку одним ленивым движением. Но он молчал. Ждал.

Просить его о помощи? Никогда. Моя гордость не позволит. Я умру от обезвоживания, но не попрошу его ни о чем.

Я глубоко вздохнула и встала на цыпочки. Кончики пальцев едва коснулись холодного фарфора. Еще чуть-чуть. Я вытянулась так, что заломило в пояснице, а футболка задралась, полностью открыв мои ноги и край шорт. Я чувствовала его взгляд на своей коже. Тяжелый, обжигающий, он словно проходился по изгибу моей спины, по ягодицам, по задней поверхности бедер. Я чувствовала, как под этим взглядом кожа покрывается мурашками.

– Помочь? – его голос был тихим и насмешливым. Он знал, что я откажусь.

– Справлюсь, – процедила я сквозь зубы.

Я сделала еще одну, последнюю попытку. Чтобы дотянуться, мне нужно было придвинуться максимально близко к столешнице. А прямо за мной, между мной и холодильником, стоял он. Неподвижный, как скала. У меня не было выбора.

Я сделала маленький шажок назад, чтобы опереться о стойку и вытянуться еще сильнее.

И в этот момент моя спина соприкоснулась с его грудью.

Мир остановился.

Звук работающей кофемашины, утренний свет, боль в висках – все исчезло. Остались только ощущения.

Он был как раскаленная печь. Жар его тела мгновенно пропитал тонкую ткань моей футболки, обжигая мою холодную кожу. Его грудь была твердой, как камень, покрытая жесткими, короткими волосками, которые кололись сквозь хлопок. Я чувствовала, как под его кожей мерно бьется его сердце. Сильно, ровно. Пока.

Я замерла, не дыша. Мои лопатки упирались в его грудные мышцы. Мои ягодицы касались его бедер. Мы были прижаты друг к другу так тесно, что между нами не осталось ни миллиметра воздуха. Я чувствовала каждое его дыхание. Когда он вдыхал, его грудная клетка расширялась, прижимая меня еще плотнее.

И тут я почувствовала это.

Внизу, там, где мои ягодицы упирались в его пах, что-то изменилось. Через тонкую ткань его боксеров я почувствовала, как он мгновенно, недвусмысленно, отреагировал на нашу близость. Он стал твердым. Горячим. Он упирался в меня, и это было неоспоримым, животным доказательством того, что его тело хотело меня так же сильно, как и мое – его.

Мои колени подогнулись. Дыхание перехватило. Низ живота свело тугим, сладким узлом, от которого по всему телу разлилась горячая, тягучая волна. Я забыла про чашку. Я забыла про кофе. Я забыла, как меня зовут.

Он тоже замер. Его дыхание сбилось, стало прерывистым. Я чувствовала, как напряглось все его тело. Секунда тянулась вечность. Тишину нарушал только гул кофемашины и стук наших сердец, которые теперь бились в унисон – быстро, рвано, отчаянно.

– Лера… – его голос был уже не насмешливым. Он был хриплым, сдавленным. Он произнес мое имя так, словно это было одновременно и проклятие, и молитва.

Его руки медленно поднялись и легли мне на талию. Его ладони были обжигающими. Он не сжимал, просто держал, но это простое прикосновение было интимнее любого поцелуя. Его большие пальцы легли на мои подвздошные косточки, очерчивая их сквозь ткань.

– Кажется, у тебя проблемы, Верескова, – прошептал он мне прямо в ухо. Его горячее дыхание опалило кожу на моей шее, и я невольно вздрогнула. – Ты все еще не достала свою чашку.

Я не могла ответить. Язык прилип к небу. Все, на что я была способна, – это слегка качнуть бедрами, инстинктивно прижимаясь к его эрекции. Это было безумие. Я не контролировала свое тело. Оно жило своей жизнью, подчиняясь древним, первобытным инстинктам.

Он понял этот жест правильно. Его пальцы на моей талии сжались, и он издал тихий, горловой стон, который вибрацией прошел сквозь меня.

– Черт, Лера, не делай так, – прохрипел он. – Или делай. Только потом не говори, что я не предупреждал.

Он чуть подался бедрами вперед, медленно, намеренно потираясь о меня. От этого простого, грязного движения у меня потемнело в глазах. Я почувствовала, как между ног стало мокро. Унизительно, предательски мокро.

Он убрал одну руку с моей талии, и я подумала, что он сейчас отстранится. Но вместо этого его рука скользнула вверх по моей спине, зарылась в мои растрепанные волосы на затылке и слегка сжала их, заставляя меня откинуть голову ему на плечо. Теперь моя шея была полностью открыта для него. Беззащитна.

Его губы коснулись моей кожи за ухом. Легко, почти невесомо. Потом еще раз, уже увереннее, оставляя влажный, горячий след. Он медленно, мучительно медленно, целовал мою шею, спускаясь к ключице, и я чувствовала, как по всему телу разбегаются электрические разряды. Я тихо всхлипнула, не в силах сдержать стон.

– Вот так, детка, – прошептал он, его губы двигались по моей коже. – Я скучал по этому звуку.

С последним остатком воли я уперлась руками в столешницу.

– Макс… прекрати…

– Не могу, – выдохнул он, прикусывая мочку моего уха. – И ты не хочешь, чтобы я прекращал. Твое тело кричит об этом.

Он был прав. Проклятый ублюдок, он был абсолютно прав.

Одной плавной, сильной рукой он развернул меня к себе лицом, впечатывая в кухонную стойку. Теперь я была в ловушке. Сзади – холодный гранит столешницы, спереди – его горячее, твердое, наглое тело. Его бедра прижимались к моим, и я чувствовала его член через два тонких слоя ткани. Он был большим. Я помнила, каким большим. И горячим.

Его глаза потемнели, стали цвета грозового неба. Он смотрел на меня так, словно хотел сожрать. Взгляд скользнул к моим губам, которые я, сама того не замечая, прикусила.

– Не делай так, – прорычал он. – Или я сделаю это за тебя.

Его свободная рука поднялась к моему лицу. Он провел костяшками пальцев по моей щеке, отчего моя кожа вспыхнула. Потом его большой палец лег на мою нижнюю губу, заставляя меня ее отпустить. Он медленно, чувственно погладил ее, и я задрожала.

– Ты вся дрожишь, – сказал он тихо, почти нежно. – От холода?

Я отрицательно мотнула головой, не в силах произнести ни слова.

– Я так и думал.

Он начал медленно наклоняться. Я видела только его глаза, его приоткрытые губы. Я чувствовала его дыхание на своем лице. Мир сузился до этого момента, до этого миллиметра, который отделял нас от катастрофы. От неизбежного, желанного взрыва. Мое тело было натянуто, как струна. Я ждала. Я хотела этого больше, чем проклятого кофе.

Скри-и-ип.

Громкий, протяжный скрип половицы на лестнице прозвучал как выстрел.

Мы оба как по команде отпрянули друг от друга. Макс отскочил к холодильнику, я вжалась в стойку, словно хотела слиться с ней. Мы смотрели друг на друга ошалелыми, дикими глазами. Его грудь тяжело вздымалась, на скулах играли желваки. Мое лицо горело, а сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

– Кофе готов, – пискнула кофемашина, налив полную чашку ароматной жидкости. Ту самую, из-за которой все началось.

– Кажется, кто-то проснулся, – голос Макса был хриплым и напряженным. Он быстро отвернулся и схватил с плиты чайник, делая вид, что проверяет воду.

– Да… наверное, – пролепетала я, хватая первую попавшуюся чашку – его, с недопитым кофе – и выплескивая ее содержимое в раковину. Руки дрожали так, что я едва не уронила ее. Я подставила чашку под струю свежесваренного эспрессо и, не глядя на него, пулей вылетела из кухни.

Я неслась по лестнице, расплескивая горячий напиток, и влетела в свою комнату, захлопнув за собой дверь. Прислонившись к ней спиной, я медленно сползла на пол. Чашка дрожала в моих руках. Сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Я поднесла дрожащие пальцы к губам. Они все еще горели от его несостоявшегося поцелуя. Я закрыла глаза, и перед ними снова встала картина: его почти голое тело в утреннем свете, его потемневшие глаза, ощущение его твердого члена, упирающегося в меня…

Это была уже не просто война. Это была пытка. Изощренная, сладкая, невыносимая пытка. И я с ужасом понимала, что начинаю проигрывать. Нет, я уже проиграла. В тот самый момент, когда моя спина коснулась его груди.

Война мокрых полотенец

Я сбежала.

Как трусливый кролик, у которого перед носом помахали удавом. Я влетела в свою комнату, захлопнула дверь и привалилась к ней, пытаясь восстановить дыхание, которого, кажется, не было вовсе. Сердце не билось – оно выламывало ребра, пытаясь вырваться на свободу и, судя по всему, ускакать обратно на кухню, к этому невыносимому, полуголому, пахнущему сном и сексом существу.

Кофе в чашке плескался, обжигая пальцы. Я сделала большой, судорожный глоток. Горький, горячий, он немного привел в чувство, но дрожь не унимал. Она шла откуда-то изнутри, из самого центра моего существа, где проснулся древний, голодный зверь, которого я так долго и успешно держала на цепи. И этот зверь хотел Максима Соколовского. Хотел с отчаянием утопающего, жаждущего воздуха.

Я села на край кровати и закрыла лицо руками. Ладони пахли кофе и… им. Его запах, кажется, въелся в мою кожу за те несколько секунд, что мы стояли прижавшись друг к другу. Сандал, мускус и что-то еще, что-то неуловимо его, что-то, что мой мозг классифицировал под кодовым названием «опасность/дом/хочуещенемогу».

Это было унизительно. Год. Целый год я потратила на то, чтобы выстроить вокруг своего сердца крепостные стены. Я ходила к психологу, занималась йогой, с головой ушла в работу, удалила его номер, заблокировала во всех соцсетях. Я проводила ритуалы экзорцизма, сжигая его старые футболки, в которых так любила спать. Я убедила себя, что исцелилась. Что он – всего лишь ошибка молодости, шрам, который больше не болит.

И вот он здесь. Один взгляд. Одно прикосновение. Один хриплый шепот в ухо – и все мои стены рухнули, как карточный домик. Мое тело, этот подлый предатель, помнило все. Оно помнило вес его тела на моем, помнило вкус его губ, помнило, как идеально его ладонь ложится на изгиб моей талии. И оно хотело повторения. Прямо сейчас. На кухонном столе, на полу, на заснеженной веранде – где угодно.

«Соберись, Верескова», – приказала я себе. – «Ты не бесхребетная амеба. Ты сильная, независимая женщина, которая не поведется на рельефный пресс и пару грязных намеков».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.