Мирослава Верескова
Босс и Ассистентка

Операция «Вечная мерзлота»

Новый Уренгой.

Два слова, напечатанные на девственно-белом картоне авиабилета, смотрели на меня с холодным, безжалостным презрением. Они не просто сообщали пункт назначения. Они выносили приговор. Смертный приговор моим новогодним планам, моей печени, которая уже предвкушала три дня шампанского, и моему здравому смыслу.

Операция «Вечная мерзлота», как я мысленно окрестила это безумие, началась час назад в стерильном пространстве его кабинета. Глеб Волков, мой босс, тиран и ходячий фетиш в костюме от Tom Ford, бросил на стол два билета и паспорт. Не мой, свой. Мой, как выяснилось, уже лежал в кармане его идеального пальто, которое он забрал у меня на прошлой неделе под предлогом «оформления срочной визы». Какая виза в Новый Уренгой? Виза в ад?

– Лебедева, через два часа вылет. Соберитесь, – его голос, низкий, бархатный, с металлическими нотками, которые заставляли подчиняться даже фикус в углу кабинета, не предполагал возражений.

– Собраться? – переспросила я, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев. – Глеб Андреевич, сегодня двадцать девятое декабря. У меня куплены билеты в Прагу. У меня забронирован отель с видом на Карлов мост. У меня запланировано свидание с глинтвейном и полной безответственностью.

Он оторвал взгляд от своего ноутбука. Его глаза, цвета грозового зимнего неба, прошлись по мне так, будто он сканировал отчет с досадными опечатками.

– Сдайте билеты. Отмените отель. С глинтвейном перенесите. На кону сделка с «Газ-Север». Их главный инженер, старовер и мизантроп, согласился встретиться только у себя в охотничьей заимке. Завтра. Так что мы летим.

И вот мы здесь. В VIP-зале Шереметьево, который казался персональной камерой пыток. Волков сидел напротив, в глубоком кожаном кресле, закинув ногу на ногу. Брюки из тончайшей шерсти натянулись на мускулистом бедре, и я на долю секунды позволила себе грязную мысль о том, как хорошо было бы провести по этой ткани рукой. Потом мысленно дала себе пощечину.

Ненависть. Это было слишком простое, слишком плоское слово для той гаммы чувств, что я испытывала к этому человеку. Это была гремучая смесь из восхищения его дьявольским умом, животного влечения к его хищной грации и острого, всепоглощающего желания стукнуть его чем-нибудь тяжелым. Желательно, его же собственным платиновым ноутбуком.

Он источал запах дорогого парфюма – бергамот, кожа и что-то неуловимо-морозное, от чего по моей спине бежали мурашки. Запах власти. Запах самодовольства. Он сидел там, идеальный, как отполированная статуя, и я знала, что он наслаждается. Наслаждается моей тихой яростью, моим сорванным отпуском, своей безграничной властью надо мной.

– Вам принести кофе, Лебедева? – его голос вырвал меня из мыслей.

– Мне принести яду, Глеб Андреевич. Желательно, в вашу чашку, – пробормотала я себе под нос.

– Что, простите? – он чуть склонил голову, и одна темная прядь упала ему на лоб. Неприлично идеальная прядь.

– Говорю, черный, без сахара. Спасибо, – я растянула губы в самой фальшивой из своих улыбок. Той, что я приберегала для особо назойливых клиентов и налоговых инспекторов.

Он хмыкнул, и в уголке его губ появилась едва заметная складка. Он все слышал. Дьявол.

Пока я ждала кофе, я снова уставилась на билет. «Яна Лебедева». Имя казалось чужим. Та Яна, которая планировала пить пиво в старинной пражской пивоварне, сейчас была мертва. Ее убил Глеб Волков и похоронил под сугробами Нового Уренгоя. На ее месте сидела эта задерганная женщина в строгом офисном платье, которое внезапно показалось слишком тонким для сибирских морозов, и сверлила взглядом спину своего мучителя.

Спина, к слову, была выдающаяся. Широкая, мощная. Пиджак сидел на ней как вторая кожа, обрисовывая рельеф мышц, о существовании которых я даже не подозревала у офисных работников. Я слишком часто ловила себя на том, что разглядываю его. Взгляд цеплялся за линию плеч, скользил ниже, к узкой талии, задерживался на крепких ягодицах, обтянутых дорогой тканью… Так, стоп. Лебедева, ты в бешенстве, а не в течке. Соберись.

Я вернулась с двумя чашками кофе. Одну я поставила на столик перед ним с таким стуком, что несколько капель выплеснулось на блюдце. Он поднял бровь.

– Нервничаете? Боитесь летать?

– Боюсь только одного. Что в этой вашей заимке не будет интернета, и я не смогу погуглить «сто способов незаметно избавиться от босса в условиях дикой природы», – ответила я, делая большой глоток обжигающего напитка.

Его глаза на секунду потемнели, в них промелькнул какой-то странный, хищный блеск. Он не разозлился. Хуже. Ему это понравилось.

– Не волнуйтесь, Яна. В условиях дикой природы есть вещи поинтереснее, чем интернет. Например, выживание.

– О, не сомневаюсь. Ваше выживание станет главным развлечением в моем отпуске, – парировала я.

– Мы в одной лодке, – его голос стал тише, интимнее, пробирая до костей. – И если я пойду ко дну, я утащу вас за собой.

Он смотрел прямо мне в глаза, и на мгновение весь мир сузился до этого пространства между нами. Воздух загустел, стал вязким, как горячий мед. Я чувствовала, как кровь приливает к щекам, как сердце начинает отбивать какой-то бешеный ритм в груди. Ненавижу. Ненавижу, как он это делает. Одним взглядом, одной фразой он выбивал почву у меня из-под ног, заставляя мое тело предательски реагировать. Низ живота потеплел, а соски под тонкой тканью платья затвердели. Проклятье.

К счастью, объявили посадку на наш рейс. Бизнес-класс. Ну, хоть какая-то компенсация за моральный ущерб.

Мы шли по пустому коридору к гейту. Я намеренно шла чуть впереди, стуча каблуками по начищенному полу. Мне нужно было расстояние. Физическое. Потому что его близость плавила мои мозги. Я слышала его ровное дыхание за спиной, чувствовала его присутствие, как некое силовое поле. Оно давило, обволакивало, лишало кислорода.

В самолете наши места оказались рядом. Конечно. Я села у окна, он – рядом. Пространство между креслами показалось мне микроскопическим. Его колено почти касалось моего. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, сквозь две слоя ткани. Я вжалась в иллюминатор так сильно, как только могла, делая вид, что с невероятным интересом изучаю работу наземных служб.

– Пристегнитесь, Лебедева.

Я дернулась, выныривая из оцепенения. Мои пальцы никак не могли справиться с пряжкой ремня. Они дрожали и не слушались.

– Да что за… – прошипела я.

Длинные, сильные пальцы накрыли мои. Его рука была горячей. Очень. Я замерла, боясь дышать. Он легко, одним движением, защелкнул замок. Его пальцы на долю секунды задержались на моих, большой палец медленно провел по костяшкам. Это было легкое, почти невесомое касание, но по моему телу пронесся разряд тока, заставив все внутри сжаться в тугой, пульсирующий комок.

Я резко отдернула руку, словно ошпарилась.

– Я и сама бы справилась.

– Я видел, – в его голосе проскользнули смешинки.

Самолет начал разбег. Я вцепилась в подлокотник, хотя никогда не боялась летать. Сейчас мне просто нужен был якорь. Что-то, за что можно было держаться, чтобы не думать о его руке, о его тепле, о том, как предательски сладко заныло внизу живота от этого мимолетного прикосновения.

И тут началась война. Война за второй подлокотник. Тот, что был между нами.

Я положила на него локоть первой. Победа. Он молча опустил свою руку рядом. Его предплечье, покрытое тонкой тканью рубашки, прижалось к моему. Я чувствовала твердость его мышц. Я чувствовала, как жар его кожи проникает сквозь слои одежды, обжигая мою. Я демонстративно подвинула свой локоть, отвоевывая еще сантиметр. Он ответил тем же, его рука легла на мою, накрывая ее.

– Глеб Андреевич, – прошипела я, не поворачивая головы. – Это мой подлокотник.

– Он общий, Яна, – его голос был тихим, с хрипотцой. – Учитесь делиться.

– Я не делюсь территорией с захватчиками.

– А я не спрашиваю разрешения, когда беру то, что хочу.

Его рука не двигалась. Она просто лежала на моей, тяжелая, властная. И я ничего не могла с этим поделать. Убрать свою руку – означало проиграть. Оставить – означало медленно сходить с ума от этой близости. Я выбрала второе.

Весь полет прошел в этом молчаливом противостоянии. Мы не разговаривали. Стюардесса принесла нам ужин, и нам пришлось на время разорвать контакт, но как только подносы унесли, его рука снова нашла мою на подлокотнике. На этот раз его пальцы легли между моих, почти переплетаясь. Я застыла. Это уже было за гранью. Это было слишком интимно. Слишком откровенно.

Я посмотрела на наши руки. Его – большая, смуглая, с длинными пальцами и ухоженными ногтями. Моя – тонкая, бледная, с ярко-красным маникюром, который сейчас казался вызывающим и неуместным. Контраст был ошеломляющим. Он медленно, почти незаметно, сжал мои пальцы. Легкое, уверенное давление. Не вопрос. Утверждение.

Мое дыхание сбилось. Я подняла на него глаза. Он смотрел в окно, но я видела его отражение в темном стекле. Он не смотрел на меня. Но я знала, что все его внимание сосредоточено здесь, на наших сцепленных руках, на моем рваном дыхании, на бешеном стуке моего сердца, который, казалось, был слышен на весь салон.

Я закрыла глаза, пытаясь абстрагироваться. Представила себя в Праге. Вот я иду по заснеженной улочке, в воздухе пахнет корицей и жареными каштанами. Я покупаю огромный трдельник и ем его, обжигая пальцы. А потом иду в бар и пью темное, густое пиво…

Вместо этого мой мозг подсовывал другие картинки. Вот мы в этой сибирской избушке. За окном вьюга. Мы одни. Он толкает меня к стене, срывает это дурацкое офисное платье, его руки жестко сжимают мои бедра, а губы – злые, требовательные – впиваются в мои… Он поднимает меня, я обвиваю его ногами, и он входит в меня, глубоко, резко, без прелюдий, прямо здесь, у стены из грубых, неотесанных бревен…

Я резко открыла глаза. Дыхание перехватило. Черт. Черт. Черт. Я посмотрела на него. Он повернул голову и теперь смотрел прямо на меня. В его серых глазах плескался огонь. Он видел. Он все понял. Он знал, о чем я думала. Легкая, самодовольная ухмылка тронула его губы.

– Приятные сны, Лебедева? – прошептал он так тихо, что его слова были почти неразличимы за гулом двигателей.

Я вырвала свою руку из его плена.

– Мне снился кошмар. В главной роли были вы.

– Я всегда играю главные роли, – спокойно ответил он и снова отвернулся к окну, оставляя меня наедине с моим пылающим лицом и телом, которое гудело от незапланированного и совершенно неуместного возбуждения.

Остаток полета я провела, уставившись в одну точку и мысленно повторяя мантру: «Я его ненавижу. Я его убью. Я его расчленю и скормлю сибирским медведям». Но под эту мантру предательская влага собиралась между моих ног, а кожа в том месте, где он меня касался, все еще горела.

Когда самолет приземлился, я была готова выскочить из него, как пробка из бутылки шампанского. Но Волков не спешил. Он дождался, пока все выйдут, и только потом поднялся.

– Идемте, Яна. Нас ждет машина.

Мы вышли из здания аэропорта, и меня тут же ударил в лицо мороз. Настоящий. Злой, колючий, сибирский. Воздух был таким холодным, что, казалось, его можно было потрогать. Он обжигал легкие, заставлял глаза слезиться. Я инстинктивно съежилась в своем тонком пальто, которое было рассчитано на московскую зиму, а не на этот филиал Северного полюса.

Волков, казалось, не замечал холода. Он стоял в своем расстегнутом пальто, под которым виднелся лишь пиджак, и вдыхал морозный воздух так, словно это был его любимый парфюм. Хищник в своей стихии.

У входа нас ждал огромный черный внедорожник. Водитель, мужчина необъятных размеров в тулупе, молча погрузил наш багаж. Волков открыл для меня заднюю дверь. Джентльмен, чтоб его.

– После вас.

Я нырнула в теплое нутро автомобиля, и он сел рядом. Снова. Слишком близко. В замкнутом пространстве машины его запах, смешанный с запахом дорогой кожи салона, стал еще гуще, еще более одуряющим.

– Сколько еще ехать? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от холода и нервного напряжения.

– Часа два. Если повезет, и метель не начнется.

Метель. Прекрасно. Просто вишенка на торте моего провального Нового года.

Машина тронулась, унося нас прочь от огней крошечного аэропорта, в непроглядную тьму заснеженной тайги. За окном не было ничего, кроме белой пелены, которую выхватывали из темноты фары. Мы ехали в тишине. Водитель молчал, Волков смотрел в окно. А я смотрела на него.

В полумраке салона его лицо казалось высеченным из камня. Резкие, правильные черты, упрямый подбородок, прямой нос. Он был не просто красив. В нем была порода, сила, опасность. И эта опасность манила меня, как пламя манит мотылька. Я знала, что обожгусь. Знала, что он сожжет меня дотла. Но ничего не могла с собой поделать.

Я откинулась на сиденье и закрыла глаза. Два часа. Еще два часа в этой клетке с ним. А потом – целая ночь. Или больше. В замерзающей избушке. Наедине.

Внезапно я поняла, что ненависть – это не то слово. Совсем не то. То, что я чувствовала к Глебу Волкову, было чем-то гораздо более сложным, горячим и опасным. И я с ужасом осознала, что часть меня, самая темная, самая безрассудная, ждет, когда мы наконец окажемся в этом ледяном аду. Ждет, чтобы посмотреть, кто из нас согреется первым, а кто – сгорит.

Слишком тесный бизнес-джет

Машина плыла сквозь молочную слепоту. Фары выхватывали из тьмы лишь бесконечный, гипнотизирующий хоровод снежинок. За окном выл ветер, и этот первобытный звук, казалось, проникал сквозь металл и двойные стекла, заползая под кожу ледяными иглами. Внутри, наоборот, было жарко. Слишком жарко. Печка работала на полную мощность, но дело было не в ней. Источником этого удушающего, вязкого жара был мужчина, сидевший рядом со мной.

Глеб Волков. Мой персональный апокалипсис в идеальном кашемировом пальто.

Тишина в салоне была густой, почти осязаемой. Она давила на барабанные перепонки сильнее, чем перепады давления в самолете. Водитель, скала в тулупе, не произнес ни слова с самого аэропорта. Волков смотрел в окно на несуществующий пейзаж. А я… я пыталась не дышать. Потому что каждый вдох был наполнен им. Его запах – этот дьявольский коктейль из бергамота, дорогой кожи и чего-то еще, хищного и морозного, – забивался в легкие, оседал на языке, туманил мысли. Он был повсюду. В этом замкнутом пространстве не было места, где бы не пахло им. Где бы не ощущалось его присутствие.

Я сидела, вжавшись в дверь, пытаясь создать иллюзию дистанции. Бесполезно. Его бедро было в каких-то жалких десяти сантиметрах от моего. Я чувствовала его тепло даже через плотную ткань своего платья и его брюк. Это было похоже на то, как чувствуешь жар от раскаленной плиты, даже не прикасаясь к ней. И мое тело, этот мелкий, гнусный предатель, тянулось к этому жару. Я буквально ощущала, как каждая клеточка моей кожи на левой стороне тела разворачивается в его сторону, как подсолнух к солнцу. К ледяному, арктическому солнцу, которое могло только сжечь.

Мой мозг лихорадочно работал, пытаясь найти спасение в сарказме. «Еще немного, и я начну фотосинтезировать от твоего самодовольства», – хотела сказать я. Или: «Если я умру здесь от теплового удара, завещаю свою коллекцию кактусов твоему фикусу. Они найдут общий язык». Но слова застревали в горле. Язык, обычно острый, как скальпель, присох к нёбу.

Я ненавидела его. Ненавидела за то, что он превращал меня, Яну Лебедеву, специалиста по решению нерешаемых проблем и чемпионку офиса по язвительным ответам, в трепещущую амебу. Я ненавидела его власть надо мной, которая выходила далеко за рамки трудового договора. И больше всего я ненавидела то, что где-то глубоко внутри, в самой темной и постыдной части моей души, мне это нравилось. Нравился этот густой, как патока, саспенс. Нравилось балансировать на лезвии ножа между ненавистью и желанием.

Внедорожник качнуло на ухабе. Слегка. Я даже не шелохнулась. Но Волков повернул голову.

– Все в порядке, Лебедева? Вас не укачивает?

Его голос в тишине прозвучал оглушительно. Низкий, бархатный, он вибрировал в самом низу моего живота, вызывая там тугое, пульсирующее тепло.

– Только от вашей компании, Глеб Андреевич, – сумела выдавить я, гордясь, что голос не дрогнул.

В полумраке я увидела, как уголок его губ дернулся. Не улыбка. Намек на нее.

– Держитесь за меня, если нужно. Я крепкий.

Это было сказано ровным, деловым тоном. Как будто он предлагал мне степлер. Но слова повисли в воздухе, пропитанные таким густым, непристойным подтекстом, что я чуть не задохнулась. Держаться за него. О да. Я живо представила, как мои пальцы впиваются в его плечи, ногти царапают дорогую ткань пиджака, пока он…

Так, стоп. Лебедева, вернись в реальность. В холодную, сибирскую реальность, где твой босс просто издевается над тобой.

– Спасибо, обойдусь, – отрезала я. – Предпочитаю держаться за что-то более надежное. Например, за ручку двери, ведущую прочь от вас.

Он хмыкнул. Этот тихий, гортанный звук был опаснее рычания.

– Боюсь, в ближайшие пару суток единственная дверь будет вести только в нашу общую реальность.

И в этот момент водитель, видимо, решил добавить драматизма в нашу пьесу. Машину тряхнуло. Не просто качнуло – ее подбросило так, словно мы наехали на небольшого, но очень упругого мамонта. Меня сорвало с места, и законы физики, эти безжалостные суки, швырнули меня прямо на него.

Мое плечо врезалось в его грудь – твердую, как каменная плита. Нос уткнулся куда-то в изгиб его шеи, и я на секунду ослепла от его запаха, теперь уже смешанного с теплым, мускусным запахом его кожи. А моя рука… моя правая рука, пытаясь найти опору в этом хаосе, сделала то, чего не должна была делать никогда.

Она приземлилась.

Прямо ему на бедро. Высоко. Очень высоко. Там, где дорогая шерсть брюк натягивалась на твердой мышце. Там, где начиналась самая интересная и, без сомнения, самая запретная территория. Эпицентр его власти.

Время остановилось. Замерло. Единственное, что двигалось – это снежинки за окном, лениво падающие в свете фар. Все звуки исчезли. Я не слышала ни мотора, ни ветра. Только оглушительный, панический стук собственного сердца.

Моя ладонь лежала на нем. Я чувствовала под пальцами каждую ниточку дорогой ткани. А под тканью… Под тканью я чувствовала его. Твердость мышц. Обжигающий жар, который проникал сквозь материю, сквозь мою кожу, прямо в кровь. Это был не просто теплый мужчина. Это был раскаленный добела металл.

Секунда. Две. Я должна была отдернуть руку. Извиниться. Съязвить. Сделать что угодно. Но я не могла. Мои пальцы словно приросли к нему. Мозг отключился, уступив место чистым, животным инстинктам. И эти инстинкты кричали не «убери», а «сожми».

И тут он двинулся. Не он сам. А мышца под моей ладонью. Она напряглась, стала еще тверже, превратилась в камень. Это было непроизвольное, рефлекторное движение. Реакция его тела на мое прикосновение. И от этого простого, крошечного движения по моей спине пронесся разряд тока, заставив соски под платьем болезненно затвердеть, а низ живота сжаться в сладком, тянущем спазме.

Я подняла голову. Наши лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. Я видела свое испуганное отражение в его расширенных зрачках. Его глаза, обычно холодные, как лед, сейчас были темными, почти черными. В них плескалось что-то дикое, первобытное. Голод. Я видела, как напряглись желваки на его скулах. Как его губы, обычно сжатые в тонкую, властную линию, слегка приоткрылись. Он шумно втянул воздух через нос.

Его рука лежала на подлокотнике двери. Я видела, как он сжал его. С такой силой, что костяшки пальцев побелели. Он не убирал мою руку. Не отталкивал меня. Он терпел. Боролся. С чем? С желанием швырнуть меня обратно на мое сиденье? Или с желанием сделать что-то совсем другое?

– Лебедева, – его голос был хриплым шепотом. Он прозвучал как скрежет металла по стеклу. Как предупреждение. Как просьба.

Мои пальцы дрогнули. Всего на миллиметр. Я не убирала их. Я просто позволила им чуть глубже погрузиться в податливую ткань. Я сходила с ума. Теряла контроль. И, о боже, мне это нравилось. Нравилось видеть, как этот айсберг, этот эталон самоконтроля, трещит по швам от одного моего случайного прикосновения.

– Простите, – прошептала я, и мой голос был таким же сдавленным и хриплым, как его. – Сибирские дороги. Не то же самое, что полированный паркет в вашем кабинете.

Я медленно, мучительно медленно, начала отстраняться. Моя рука скользнула с его бедра, и я чувствовала, как под ней перекатываются мышцы. Это было самое эротичное, что я испытывала в своей жизни. Это случайное, затянувшееся касание было интимнее любого секса.

Я вернулась на свое место, в свой угол. Опустила предательски дрожащие руки на колени. Но я все еще чувствовала его. Фантомное тепло его тела на моей ладони. Я посмотрела на свои пальцы, словно видела их впервые. Этими пальцами я только что касалась его. Там.

Атмосфера в машине изменилась. Если раньше она была просто напряженной, то теперь воздух можно было резать ножом. Он был густым, наэлектризованным, пропитанным невысказанными словами и неутоленными желаниями. Я не решалась посмотреть на него, но чувствовала его взгляд на себе. Тяжелый, прожигающий. Он словно раздевал меня этим взглядом, медленно, слой за слоем. Сначала пальто, потом платье, потом тонкое кружево белья…

Когда машина наконец остановилась, я выдохнула с таким облегчением, будто не дышала все два часа. Перед нами, в свете фар, вырос из темноты дом. Или, скорее, то, что в Москве назвали бы «шале в эко-стиле», а здесь, в Сибири, это была просто большая, добротная избушка из массивных темных бревен. Двухэтажная, с высокой крышей под толстым слоем снега. Из трубы не шел дым. Окна были темными.

Водитель молча выгрузил наши чемоданы в сугроб, сел в машину и, не прощаясь, растворился в снежной мгле.

И вот мы остались. Вдвоем. Посреди бескрайней, заснеженной тайги. Перед темным, холодным домом. Тишина оглушала. Было слышно только, как скрипит снег под ногами и как воет ветер в верхушках вековых сосен.

– Мило, – сказала я, обнимая себя за плечи. Мороз пробирал до костей. – Почти как в моей пражской гостинице. Только оленей не хватает. И отопления, судя по всему.

Волков не ответил. Он взял свой чемодан и мой, и по глубокому снегу направился к крыльцу. Я поплелась за ним, проклиная свои тонкие сапоги на каблуке. Каждый шаг был пыткой.

Он долго возился с замком, который, видимо, промерз. Наконец, с громким щелчком дверь поддалась. Он толкнул ее и вошел внутрь. Я шагнула за ним, и нас окутал мрак и холод. Ледяной, промозглый холод, который был еще хуже, чем на улице. Здесь пахло деревом, пылью и запустением.

Волков щелкнул выключателем у двери. Ничего. Щелкнул еще раз. Тот же результат.

– Великолепно, – пробормотала я, стуча зубами. – Неужели в стоимость сделки с «Газ-Севером» не входил счет за электричество?

Он молча достал телефон и включил фонарик. Узкий луч выхватил из темноты огромное помещение. Гостиная, совмещенная с кухней. В центре – массивный деревянный стол и стулья. У стены – гигантский камин, сложенный из дикого камня. И повсюду… шкуры. На полу, на диване, даже на стенах. Я почувствовала себя так, будто мы попали в берлогу очень богатого и стильного медведя.

– Должен быть генератор, – сказал Волков уже не мне, а скорее самому себе. Он прошел вглубь дома, его шаги гулко отдавались в тишине.

Я осталась стоять у порога, не решаясь войти дальше. Холод был какой-то всепроникающий, он забирался под одежду, впивался в кости. Я потерла замерзшие руки. Мое дыхание вырывалось изо рта белыми облачками пара.

Через пару минут Волков вернулся. По его лицу я все поняла.

– Генератор есть, – сказал он ровно, но я уловила в его голосе стальные нотки сдерживаемого бешенства. – Но в нем нет ни капли солярки.

– А… отопление? – спросила я с последней надеждой.

Он направил луч фонарика на стену, где висел современный газовый котел. На его маленьком дисплее не светилось ни одной цифры.

– Котел, как видишь, тоже решил взять новогодний отпуск. Он электрический. Нет света – нет тепла.

Я закрыла глаза. Это был сон. Кошмар. Сюрреалистический, ледяной кошмар. Я, мой босс-тиран, с которым у нас только что был момент неловкой и дико возбуждающей близости, заперты в промерзшей избушке посреди сибирской тайги. Без света. Без тепла. Без связи, потому что мой телефон, как я только что убедилась, не ловил сеть.

Я начала смеяться. Тихий, истеричный смешок вырвался из моей груди.

– Что смешного, Лебедева? – его голос был резок. Кажется, его самообладание все-таки дало трещину.

– Все смешно, Глеб Андреевич! – я развела руками, все еще смеясь. – Ваше идеальное планирование. Ваша сделка века. Ваша фраза «я крепкий, держитесь за меня». Сейчас нам всем придется держаться друг за друга, чтобы не превратиться в ледяные статуи! Это же просто комедия абсурда!

Он молчал, и только луч фонарика, дрожащий в его руке, выдавал его состояние. Он подошел ко мне вплотную. Так близко, что я снова почувствовала его тепло, которое казалось единственным источником жизни в этом ледяном царстве.

– Вы закончили истерику? – спросил он тихо, почти беззлобно.

– Почти. Дайте мне еще минуту, я дойду до стадии принятия и начну грызть ножку стула от голода и отчаяния.

Он вздохнул. Направил фонарик на камин. Рядом с ним аккуратной поленницей были сложены дрова.

– Есть камин. Есть дрова. И, если нам повезет, есть спички.

Он подошел к камину и начал шарить по полке над ним. Я следила за ним, за широкой линией его плеч, за тем, как напрягались мышцы на его спине под пиджаком, когда он тянулся вверх. В этот момент он был не всемогущим генеральным директором, а просто мужчиной, пытающимся раздобыть огонь.

– Есть! – его голос прозвучал торжествующе. Он повернулся ко мне, и в свете фонарика, который он держал под подбородком, его лицо выглядело зловеще и притягательно. В руке он держал коробок спичек. – Будет огонь, Лебедева. Будет тепло.

Он опустился на колени перед камином. Я смотрела, как он, этот человек в костюме за несколько тысяч долларов, неумело комкает какие-то старые газеты, как пытается сложить поленья. Это было до смешного нелепо.

– Вы когда-нибудь разжигали камин? – не удержалась я.

– Я разжигаю рынки и увольняю некомпетентных сотрудников. Это почти то же самое, – проворчал он, чиркая спичкой.

Спичка вспыхнула и тут же погасла. Он выругался. Тихо, сквозь зубы.

Я подошла и села на корточки рядом с ним на огромную, густую медвежью шкуру, брошенную перед камином. Ее ворс был мягким и на удивление теплым. Наше вынужденное перемирие перед лицом общего врага – холода – казалось странным и неправильным. Но сидеть рядом с ним, так близко, что наши плечи почти соприкасались, было… правильно.

– Дайте сюда, – сказала я. – Меня дед в деревне учил. Нужно сначала мелкие щепки, потом покрупнее. И бумагу не комкать, а скручивать в жгуты. Так тяга лучше.

Он посмотрел на меня. Взгляд у него был странный. Удивленный. Может быть, даже немного восхищенный. Он молча протянул мне коробок.

Наши пальцы соприкоснулись, когда я забирала его. И снова этот разряд. Короткий, но мощный. Мы оба замерли на долю секунды. Воздух между нами снова загустел, наполнился тем самым электричеством, что было в машине. Но сейчас к нему примешивалось что-то еще. Запах дыма, дерева и дикого зверя, чья шкура была под нами.

Я отвела взгляд первой. Взяла спичку, чиркнула. Маленький огонек заплясал на ее конце, отражаясь в его темных, внимательных глазах. Я поднесла его к бумажным жгутам.

Огонь занялся. Сначала робко, потом все увереннее, он начал облизывать сухие щепки. В камине затрещало. Маленький, но живой и теплый свет озарил наши лица.

Мы сидели на медвежьей шкуре перед разгорающимся огнем. Вдвоем. В замерзшем доме, отрезанном от всего мира. И я смотрела на его профиль в свете пламени, на жесткую линию его подбородка, на длинные ресницы, отбрасывающие дрожащие тени на щеки, и понимала.

Эта ночь будет очень. Очень длинной.

И вопрос был не в том, согреемся ли мы. Вопрос был в том, кто из нас сгорит первым.

Холодный прием

Пламя жадно лизало сухие поленья. Маленький, робкий огонек, который я вымолила у промерзшего мира, разгорался, превращаясь в уверенный, живой костер. Треск дерева был единственной музыкой в этом царстве ледяного безмолвия, и я впитывала его, как самую прекрасную симфонию. Тепло, пока еще слабое, начало робко прогонять стылый холод от наших тел. Мы сидели на медвежьей шкуре, плечом к плечу, два злейших врага, объединенные первобытным инстинктом выживания.

И на одно мимолетное, предательское мгновение, в этом не было ничего плохого.

Я смотрела на его профиль, очерченный дрожащими отблесками огня. В этом свете он выглядел моложе, уязвимее. Исчезла офисная броня, сталь в глазах сменилась отражением пламени. Жесткая линия губ смягчилась. Одна темная прядь, та самая, что сводила меня с ума в офисе, упала на лоб, и я ощутила дикое, иррациональное желание протянуть руку и убрать ее.

Он повернул голову и поймал мой взгляд. И все. Магия момента рассыпалась, как пепел. В его глазах снова появился знакомый холод, смешанный с чем-то еще. С чем-то темным, оценивающим. Он словно заново утверждал свою власть, напоминая, кто здесь босс, а кто – промокшая, замерзшая ассистентка.

– Неплохо для офисного планктона, Лебедева, – его голос, низкий и рокочущий, нарушил хрупкое перемирие. – Где вы этому научились? В кружке «Юный поджигатель»?

– На курсах по выживанию после корпоративов с вами, – парировала я, отводя взгляд обратно к огню. – Там и не такому научишься.

Он хмыкнул, и я почувствовала, как его плечо напряглось рядом с моим. Близость, которая секунду назад казалась спасительной, снова стала пыткой. Я ощущала его тепло всем левым боком. Чувствовала, как жар его тела проникает сквозь тонкую ткань моего платья, заставляя кожу под ним гореть. Я резко отодвинулась, создавая между нами спасительное расстояние в несколько сантиметров.

– Нужно осмотреться, – он поднялся одним плавным, хищным движением. Снова тот самый Волков, которого я знала. Высокий, властный, заполняющий собой все пространство. – Найти ванную и спальные места. И что-нибудь съедобное, если этот мизантроп не питается исключительно мхом и снегом.

Он взял свой телефон, снова включив фонарик, и двинулся вглубь дома. Я осталась сидеть у огня, обняв колени. Спальные места. Во множественном числе. Конечно. Я вцепилась в эту мысль, как утопающий в соломинку. Наверняка в таком огромном доме есть хотя бы две кровати. Пусть вторая будет в чулане, набитом старыми лыжами и чучелами глухарей, мне все равно. Лишь бы не делить с ним одно пространство для сна. Лишь бы не слышать его дыхание в темноте.

– Лебедева! – его голос донесся из темного коридора. – Идите сюда. Кажется, я нашел наш пятизвездочный олл-инклюзив.

Я с неохотой поднялась с теплой шкуры и пошла на его голос, ежась от холода, который снова вцепился в меня своими когтями, стоило отойти от камина. Лучик его фонарика метался по стенам узкого коридора. Он остановился перед массивной деревянной дверью.

– Дамы вперед, – с издевкой произнес он, распахивая дверь.

Я заглянула внутрь. Комната была небольшой, обшитая светлым деревом, отчего казалась похожей на шкатулку. Почти все пространство занимала кровать. Огромная, неприлично огромная кровать из темного дерева, застеленная толстым лоскутным одеялом. Рядом стояла одна-единственная тумбочка. Напротив – окно с ледяными узорами на стекле, похожими на диковинные папоротники. И все. Больше в комнате не было ничего. Ни диванчика, ни кресла, ни даже завалящего топчана. Только эта кровать. Одна.

Мое сердце сделало кульбит и ухнуло куда-то в район промерзших пяток.

– Мило, – выдавила я. – Очень… минималистично. А где вторая спальня? Гостевая? Комната для прислуги, в конце концов?

Он обвел комнату лучом фонарика, затем направил его обратно в коридор.

– А это все. Остальные две двери ведут в кладовку и санузел. Кстати, без света и воды он представляет собой просто очень холодную комнату с фаянсовым троном. Так что все удобства на улице, как я понимаю.

Он сказал это так буднично, будто сообщал курс валют. А у меня перед глазами поплыли круги. Одна кровать. Одна. На двоих. На целую, бесконечно длинную, ледяную сибирскую ночь.

Мой мозг начал панически генерировать варианты. Я могу спать в гостиной на медвежьей шкуре. Там есть камин. Но камин нужно постоянно подпитывать. Стоит заснуть, огонь погаснет, и к утру от меня останется только Яна-сосулька. Я могу спать на столе. Жестко, холодно, но зато не с ним. Или на полу…

Волков, казалось, прочитал мои мысли. Он вошел в спальню, небрежно скинул свой дорогой пиджак и бросил его на кровать. Прямо на мою половину, как мне показалось. Затем он повернулся ко мне. В свете фонарика, который он поставил на тумбочку, его глаза блеснули.

– Будешь спать на полу, Лебедева.

Это было сказано не зло. Не приказным тоном. А как констатация факта. Спокойно, уверенно, с едва уловимой насмешкой. Он бросал мне вызов. Он ждал моей реакции. Ждал, что я начну возмущаться, кричать, топать ногами.

Я улыбнулась. Самой милой, самой ангельской улыбкой, на которую была способна.

– Конечно, Глеб Андреевич. А вы не могли бы одолжить мне свой галстук?

Он удивленно вскинул бровь.

– Зачем?

– Чтобы повеситься на люстре, – невинно ответила я. – Ах, да. Люстры же нет. Ну, тогда просто придушусь им в уголке. Это будет менее драматично, но результат тот же.

Он смотрел на меня секунду, потом по его губам скользнула тень улыбки. Настоящей. Той, что я видела, может быть, два раза за все годы работы.

– У вас есть чувство юмора. Черное, как эта ночь, но есть.

– Это мой главный механизм выживания. Особенно рядом с вами. Так что, пол, говорите? Прекрасно. Всегда мечтала почувствовать себя героиней романа Достоевского. Холод, голод, унижение. Не хватает только топора.

Я демонстративно развернулась и вышла из комнаты, гордо вскинув подбородок. Вернулась в гостиную, к спасительному огню. Села на шкуру и уставилась на пламя. Так, Лебедева. Думай. План действий. Вариант первый: я действительно сплю здесь. Буду всю ночь, как весталка, поддерживать священный огонь. Не высплюсь, но выживу. И сохраню остатки гордости. Вариант второй: я дождусь, пока он уснет, прокрадусь в спальню и лягу на самый краешек кровати. Рискованно. Он может проснуться. И тогда… Что тогда? Я даже боюсь представить. Вариант третий: мы ведем переговоры. В конце концов, я первоклассный ассистент. Переговоры – мой конек.

Волков вернулся через несколько минут. В руках у него была початая бутылка виски и два пыльных стакана, которые он, видимо, нашел на кухне. Он молча плеснул в оба стакана янтарную жидкость и протянул один мне.

– Для согреву. И для храбрости. Судя по вашему лицу, она вам понадобится.

Я взяла стакан. Пальцы дрожали, и стекло тихонько звякнуло о мои зубы, когда я сделала первый глоток. Виски был дешевым и резким, он огнем прокатился по горлу, но внутри разлилось приятное тепло.

– А вам для чего? – спросила я, прокашлявшись.

– Чтобы не убить вас до утра, – спокойно ответил он, делая большой глоток прямо из своего стакана. Он сел на шкуру напротив меня, по-турецки скрестив длинные ноги. В белой рубашке с расстегнутым воротом, с растрепанными волосами, в отсветах пламени, он был похож на какого-то языческого бога, случайно зашедшего на огонек. Опасного и чертовски притягательного.

Мы сидели в тишине, потягивая виски и глядя на огонь. И постепенно холод начал побеждать. Он был безжалостным, всепроникающим. Он полз по полу ледяными змеями, забирался под одежду, сковывал суставы. Камин грел только в радиусе полутора метров. Все остальное огромное помещение было настоящим морозильником. Я видела свое дыхание. Мои пальцы на ногах онемели, а зубы начали отбивать мелкую, нервную дробь.

Я сделала еще глоток виски. Потом еще. Алкоголь приятно туманил голову, но не спасал от холода. Волков тоже ежился. Я видела, как по его рукам пробежала дрожь, когда он подносил стакан к губам. Он пытался это скрыть, но я видела. Ледяной тиран тоже замерзал. И от этого мне стало чуточку легче.

– Знаете, что самое смешное? – спросила я, нарушая молчание. Мой язык слегка заплетался. – Я сейчас должна была сидеть в баре в Праге. Пить горячий глинтвейн с апельсином и корицей. А рядом со мной сидел бы какой-нибудь красивый чех по имени Ярослав, и говорил бы мне комплименты на своем смешном языке.

Волков посмотрел на меня. Его взгляд потемнел.

– А вместо этого вы сидите в сибирской глуши, пьете дешевый виски и смотрите, как замерзает ваш босс. Не такой уж плохой сценарий.

– Вы не замерзаете. Вы сделаны из льда. Вы просто вернетесь в свое естественное агрегатное состояние, – пробормотала я, допивая остатки виски.

Он снова усмехнулся.

– Если я и сделан из льда, Лебедева, то вы – огонь, который его плавит. Раздражающий, неконтролируемый, но все-таки огонь.

Он поднялся и подошел к камину, чтобы подбросить дров. Когда он наклонился, его рубашка натянулась на широкой спине, очерчивая каждый мускул. Я отвела взгляд, чувствуя, как щеки вспыхнули. То ли от виски, то ли от его слов.

Время шло. По моим ощущениям, прошла вечность. Огонь в камине горел, виски в бутылке заканчивался, а холод становился все злее. Я уже не просто дрожала, меня трясло. Сильно, неконтролируемо. Я обхватила себя руками, пытаясь согреться, но это не помогало. Тело меня не слушалось.

Я подняла глаза на Волкова. Он сидел, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Не насмешливо. Не зло. А как-то… по-другому. Внимательно. И в его взгляде я впервые увидела что-то похожее на беспокойство.

– Лебедева, – его голос был тихим, но твердым. – Хватит изображать героиню фильма «Титаник». Вы сейчас посинеете и расколетесь на кусочки.

– Я в порядке, – простучала я зубами. – Просто… небольшая… вибрация. Это… полезно для кровообращения.

Он тяжело вздохнул. Встал. И протянул мне руку. Большую, сильную, мужскую руку.

– Идем.

– Куда? – недоверчиво спросила я, глядя на его ладонь.

– Спать. На кровать.

Мое сердце пропустило удар. Потом еще один.

– Но… вы же сказали… пол…

– Я передумал, – отрезал он. – Я не хочу утром заполнять документы о несчастном случае на производстве. Слишком много бумажной волокиты. К тому же, я не уверен, что страховка покроет смерть от упрямства.

Я смотрела на его протянутую руку. Это был не просто жест. Это был белый флаг. Его капитуляция. Он предлагал перемирие. И я знала, что должна согласиться. Потому что еще полчаса в этом холоде, и я действительно превращусь в ледышку.

Собрав остатки воли, я вложила свою ледяную ладонь в его. Его рука оказалась обжигающе горячей. Сильные пальцы тут же сомкнулись вокруг моих, и по телу, от кончиков пальцев до самой макушки, прошла волна тепла. Он легко, одним движением, поднял меня на ноги. Я пошатнулась, и он придержал меня за талию, не давая упасть.

На секунду мы замерли, стоя так близко, что я могла сосчитать ресницы на его глазах. Его рука на моей талии обжигала даже через ткань платья. Я чувствовала твердость его тела, слышала его ровное дыхание, вдыхала его запах – теперь уже не парфюм, а что-то глубже, интимнее. Запах его кожи, смешанный с запахом дыма и виски. Голова закружилась.

– Я… я могу сама, – прошептала я, отстраняясь.

Он отпустил меня, но руку мою не выпустил. Так мы и пошли в спальню – держась за руки, как двое заблудившихся детей.

В спальне было еще холоднее, чем в гостиной. Ледяные узоры на окне, казалось, стали еще толще. Единственным теплым пятном в этой арктической пустыне была кровать.

Мы остановились у ее изножья, и неловкость, густая и вязкая, заполнила комнату. Что дальше? Как это делается? Как ложиться в одну постель с мужчиной, которого ты одновременно ненавидишь и вожделеешь?

– Я лягу с краю, – сказала я, нарушая молчание. – Я не храплю. И не брыкаюсь. Почти.

– Принято, – кивнул он. – Я тоже постараюсь вести себя прилично.

Он отпустил мою руку, и я тут же почувствовала себя осиротевшей. Он стянул через голову рубашку. Я замерла, не в силах отвести взгляд. В тусклом свете, проникавшем из гостиной, его тело выглядело как изваяние. Широкие плечи, рельефная грудь, узкие бедра. Кожа гладкая, смуглая. Напряженные мышцы перекатывались под ней, когда он двигался. Я сглотнула вязкую слюну. Это было самое красивое мужское тело, которое я когда-либо видела. И оно сейчас будет лежать в одной постели со мной.

Он остался в брюках и забрался под одеяло с одной стороны. Я, помедлив, сделала то же самое с другой. Я не стала снимать платье. Оно казалось последней, хлипкой броней, отделяющей меня от него.

Мы легли. На разных краях кровати, максимально далеко друг от друга. Между нами было расстояние в целую жизнь. Или, по крайней мере, в полметра ледяного матраса. Я лежала на спине, глядя в темный потолок, и боялась пошевелиться.

Холод. Даже под одеялом он был. Простыни были ледяными, они обжигали кожу. Я съежилась, подтянув колени к груди. Зубы снова начали выбивать барабанную дробь.

– Лебедева, – его голос из темноты заставил меня вздрогнуть. – Если вы будете так трястись, вы развалите кровать.

– Я не могу… остановиться, – прошептала я.

Я услышала, как он вздохнул. Потом шевеление. Кровать прогнулась под его весом, когда он подвинулся ближе.

– Повернись на бок. Ко мне спиной.

Мое сердце заколотилось, как бешеное. Это приказ? Или просьба?

– Зачем?

– Просто сделай это, – в его голосе не было терпения.

Я послушалась. Медленно, как в замедленной съемке, я повернулась на правый бок, спиной к нему. Я чувствовала его присутствие за спиной. Чувствовала его тепло. Я зажмурилась, ожидая, что сейчас произойдет.

И оно произошло.

Он подвинулся еще ближе. И его тело прижалось к моему.

Это было похоже на удар тока. Горячая, твердая грудь врезалась в мои лопатки. Его живот уперся мне в поясницу. А его ноги… его длинные, сильные ноги легли поверх моих, сплетаясь с ними. Его рука легла мне на талию, притягивая еще плотнее, убирая последний зазор между нами. И, о боже, я почувствовала его. Твердость его члена, упирающегося в изгиб моих ягодиц через два слоя ткани.

Я перестала дышать.

Вселенная схлопнулась до размеров этой кровати. До ощущений.

Жар. Всепоглощающий, обжигающий жар его тела, который проникал в мое, согревая, плавя, заставляя кровь бежать быстрее.

Твердость. Твердость его мышц, его костей, его возбуждения. Он был как скала за моей спиной, надежный и опасный одновременно.

Запах. Его запах окутал меня, забился в легкие. Запах чистого мужского тела, мускуса, силы.

Звук. Я слышала, как бьется его сердце. Глухие, размеренные удары прямо у меня за спиной. Они отдавались во всем моем теле, и мое собственное сердце начало подстраиваться под этот ритм.

Его дыхание. Горячее, ровное, оно щекотало кожу на моей шее, заставляя мурашки бежать по спине.

Я лежала, не в силах пошевелиться. Мое тело, этот вечный предатель, отреагировало мгновенно. Дрожь от холода сменилась другой дрожью – от возбуждения. Низ живота скрутило в тугой, сладкий узел. Между ног стало влажно и горячо. Соски затвердели до боли, натираясь о ткань платья.

Он тоже не двигался. Он просто лежал, держа меня в своих объятиях. Его рука на моей талии была тяжелой, властной. Его тело было напряжено. Я чувствовала, как вздымается его грудь при каждом вдохе. Я чувствовала, как его член, твердый и горячий, давит на меня. Он хотел меня. Так же сильно, как я его. Это было очевидно. Невыносимо. Восхитительно.

– Теплее? – прошептал он мне прямо в ухо. Его голос был хриплым, глубоким.

Я не смогла ответить. Только кивнула, уткнувшись лицом в ледяную подушку.

«Теплее» было не то слово. Мне было жарко. Я горела. Сгорала дотла в этом пожаре незапланированной близости.

Он чуть пошевелился, устраиваясь удобнее, и его бедра плотнее прижались к моим. Я тихо застонала, не в силах сдержаться. Тихий, сдавленный звук, который потонул в подушке.

Но он услышал.

Я почувствовала, как он улыбнулся. Я не видела, но я почувствовала это всем телом. Я почувствовала, как его губы коснулись мочки моего уха. Легкое, едва ощутимое касание.

– Спи, Лебедева, – прошептал он. – Ночь будет длинной.

И я поняла, что он прав. Эта ночь будет самой длинной, самой мучительной и самой желанной в моей жизни. Я лежала в объятиях своего врага, чувствуя его возбуждение, задыхаясь от собственного желания. И сон был последним, о чем я могла сейчас думать.

Это было не выживание. Это была самая изощренная пытка, которую только можно было придумать. И я не была уверена, что доживу до утра. Или что хочу этого.

Когда градус падает

Сон был тонкой, рваной пеленой, сквозь которую просачивался холод и тревога. Я не спала. Я притворялась. Я лежала, превратившись в изваяние, и анализировала ощущения с точностью сейсмографа, регистрирующего подземные толчки.

Толчок номер один: его рука на моей талии. Она не просто лежала там. Она владела. Длинные пальцы обхватывали меня чуть ниже ребер, большой палец упирался в мягкую плоть живота. Даже во сне его хватка была собственнической, уверенной. Он не обнимал меня. Он удерживал.

Толчок номер два: его грудь, прижатая к моей спине. Твердая, широкая, горячая. Я чувствовала, как она вздымается и опускается в ритме его медленного, глубокого дыхания. Я чувствовала сквозь тонкую ткань платья жесткий завиток волос на его коже. Каждый его вдох отдавался вибрацией по моему позвоночнику, заставляя все внутри сжиматься в тугой, пульсирующий узел.

Толчок номер три: его ноги, переплетенные с моими. Это было самое интимное. Длинная, мускулистая нога, закинутая поверх моих бедер, прижимала меня к матрасу. Я чувствовала вес, силу, неоспоримое мужское присутствие, которое говорило без слов: «Ты никуда не денешься».

И, наконец, эпицентр землетрясения. То, о чем мой мозг отчаянно пытался не думать. Твердость его члена, упирающаяся в изгиб моих ягодиц. Это не было просто случайным утренним стояком. Это была твердость напряженного, разбуженного желания. Жесткая, горячая, неопровержимая улика его состояния, прижатая ко мне так бесстыдно, что отрицать ее существование было невозможно. Я мысленно окрестила это явление «Незапланированная статья бюджета». Она не была прописана в моем трудовом договоре, но вот она, давит на меня всем своим неоспоримым весом.

Я лежала и горела. Не от тепла, которое он дарил. А от стыда и желания, которые вели внутри меня гражданскую войну. Одна моя часть, разумная и воспитанная, кричала в панике: «Это твой босс! Это недопустимо! Это харрасмент по обоюдному согласию!» Другая же часть, темная, первобытная, шептала в ответ: «Просто расслабься. Подвинься на сантиметр назад. Почувствуй, как он отреагирует».

Именно в тот момент, когда темная сторона почти победила, я услышала звук.

Тихий, жалобный стон. Скрежет. А потом – тишина. Глухая, абсолютная, мертвая. Треск поленьев в камине, который был фоновым саундтреком нашей ночи, прекратился.

И тут же, словно кто-то выключил невидимый рубильник, холод вернулся. С удвоенной силой. Он больше не крался по углам. Он набросился на нас, как голодный хищник. Он проникал сквозь тонкое одеяло, сквозь нашу одежду, сквозь кожу. Он впивался в кости тысячами ледяных игл.

Я задрожала. Сначала мелко, потом все сильнее. Мое тело больше не подчинялось мне. Это была неконтролируемая, животная реакция на пронизывающий холод. Зубы начали отбивать оглушительную дробь. Я слышала, как рядом так же застучали его зубы.

Рука Волкова на моей талии сжалась сильнее. Он притянул меня еще плотнее, так, что между нами не осталось и миллиметра воздуха. Но это не помогало. Мы были двумя замерзающими телами, пытающимися выжать друг из друга последние капли тепла.

– Черт, – его голос был хриплым шепотом у моего уха. Горячее дыхание на секунду обожгло кожу, но тут же остыло.

Он медленно, с видимым усилием, разжал объятия и сел на кровати. Я услышала, как он нашарил телефон на тумбочке. Вспыхнул фонарик, вырвав из темноты клубы нашего пара. Он направил луч в сторону гостиной. Там, где должен был плясать огонь, чернела пасть камина.

– Огонь погас, – констатировал он очевидное. В его голосе не было стали. В нем была глухая, сдерживаемая ярость.

– Капитан Очевидность, к вашим услугам, – простучала я зубами, пытаясь съежиться в комок под одеялом. – Может… еще дров?

– Они сырые. Последние были сухими. Эти не разгорятся без жара.

Он снова лег и накрылся одеялом. Но теперь все было по-другому. Иллюзия тепла исчезла. Теперь мы просто лежали рядом, два куска мяса в морозильной камере, и чувствовали, как жизнь медленно покидает нас. Его рука снова нашла мою талию, но теперь это был не жест собственника. Это был жест отчаяния. Он прижался ко мне, и я прижалась к нему в ответ. Ненависть, влечение, субординация – все это замерзло, превратилось в пыль. Остался только один инстинкт: выжить.

Я повернула голову и посмотрела на него. В слабом свете фонарика, который лежал на подушке, его лицо казалось незнакомым. Осунувшимся, напряженным. На скулах проступили желваки. Он смотрел на меня. Прямо в глаза. И я увидела в его взгляде то, чего никогда не видела раньше. Не сталь. Не насмешку. Не приказ.

Что-то первобытное. Темное. Взгляд хищника, который понимает, что его добыча – или его самка, черт его дери, – замерзает. И это было страшнее, чем страх. Это был инстинкт. Чистый, животный, мужской инстинкт защитить. Согреть. Любой ценой.

Его взгляд опустился на мои губы. Я чувствовала, как они онемели и плохо слушаются. Наверное, они уже были синими.

– Лебедева, – его голос был тихим и твердым, как камень. Он не оставлял места для споров. – Это не работает.

– Что… не работает? – мой собственный голос был жалким писком.

– Одежда. Она мешает.

Я замерла, и на этот раз не от холода. Мое сердце, которое, казалось, почти остановилось, вдруг сделало оглушительный скачок и забилось где-то в горле. Я смотрела на него, на его серьезное, сосредоточенное лицо, и понимала, что он не шутит. И это не было прелюдией. Это было что-то другое. Что-то более важное и страшное.

– Что… вы предлагаете? – прошептала я, уже зная ответ.

– Термодинамику, – сказал он. – Прямой теплообмен. Кожа к коже. Это единственный шанс не превратиться здесь в ледяные скульптуры. Снимай платье.

Мой мозг взорвался фейерверком паники и сарказма. Это была защитная реакция.

– Что, прямо сейчас? – я попыталась улыбнуться, но губы не слушались. – Глеб Андреевич, я, конечно, ценю ваш нестандартный подход к мотивации персонала, но обычно для таких предложений выбирают обстановку потеплее. И шампанское.

Он не улыбнулся. Его взгляд стал еще жестче. Он протянул руку и коснулся пальцами моей щеки. Его пальцы были ледяными, но по сравнению с моей кожей казались горячими углями.

– Яна, – впервые за все время он назвал меня по имени, и от этого простого слова по моей спине пробежал разряд тока. – У тебя губы синие. Мы не играем. Мы выживаем. Снимай. Это приказ.

И тут я поняла, что он прав. Это была не игра. Не флирт. Это была реальность. Суровая, ледяная, сибирская реальность, в которой правила цивилизованного мира больше не действовали. Мое упрямство, моя гордость, мой сарказм – все это было бесполезно перед лицом всепоглощающего холода.

Я кивнула.

Снимать платье под одеялом, когда тебя колотит неконтролируемая дрожь, – это акробатический этюд, достойный цирка Дю Солей. Я извивалась, как гусеница в коконе, пытаясь нащупать молнию на спине. Пальцы не слушались, они были деревянными и чужими.

– Дай помогу, – его голос был уже совсем рядом.

Я замерла, когда почувствовала, как его руки скользнули под одеяло. Он нашел застежку-собачку на моей спине. Его пальцы, холодные, но уверенные, медленно потянули ее вниз. Я слышала тихое жужжание молнии, и с каждым сантиметром по моей спине пробегала волна мурашек. Это было самое эротичное раздевание в моей жизни. Медленное, вынужденное, в полной темноте, под аккомпанемент стука наших зубов.

Молния дошла до поясницы. Он убрал руки.

– Дальше сама.

Я с трудом стянула платье через голову, оставшись в одном белье. Тонкое кружево не давало никакой защиты от холода. Я чувствовала себя голой, уязвимой, выставленной на обозрение. Хотя он ничего не видел. Только чувствовал.

– Теперь ты, – прошептала я, мой голос дрожал.

Я услышала шорох ткани. Он стянул брюки и бросил их куда-то в сторону. Теперь между нами было только тонкое кружево моих трусиков и бюстгальтера и его боксеры. Этого было недостаточно. Мы оба это понимали.

– Яна, – его голос был напряженным. – До конца.

Мои пальцы нащупали застежку лифчика на спине. Секунда колебаний. А потом я расстегнула ее. Стянула бретельки. Я отбросила его в сторону. Потом, набравшись смелости, я стянула и трусики.

Все. Броня снята. Я была абсолютно голой в ледяной постели рядом со своим боссом.

Я услышала еще один шорох. Он тоже избавился от последней преграды.

Наступила тишина. Оглушительная. Беременная ожиданием. Мы лежали в нескольких сантиметрах друг от друга, оба нагие, и не двигались. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, даже на расстоянии. Он был как печка. Как единственное солнце в этой ледяной вселенной.

А потом он двинулся. Медленно. Осторожно. Он повернулся на бок, лицом ко мне, и притянул меня к себе.

Момент, когда моя холодная кожа коснулась его горячей, был похож на взрыв.

Я вскрикнула. Тихо, сдавленно. Это был шок. Контраст был почти болезненным. Его тело было обжигающим. Мое – ледяным. Я чувствовала каждую пору на его коже. Жесткие волоски на его груди царапнули мои затвердевшие соски, и я выгнулась, издав стон, который был смесью боли и чего-то еще. Чего-то дикого, запретного.

Он обнял меня. Крепко. Его рука легла мне на спину, прижимая к себе. Другая рука легла под мою голову. Мое лицо уткнулось в изгиб его шеи. Я вдыхала его запах – мускусный, терпкий, чисто мужской. Запах кожи, силы и возбуждения. Мои руки инстинктивно обвили его торс, пальцы впились в твердые мышцы спины. Я пыталась впитать его тепло, слиться с ним, стать одним целым.

Его ноги снова переплелись с моими. Теперь я чувствовала жесткие волосы на его голенях, мощь его бедер. И я чувствовала его. Его член, твердый, как сталь, и горячий, как раскаленная кочерга, уперся мне в живот.

– Двигайся, – прошептал он, его губы коснулись моего виска. – Трись о меня. Нужно создать трение.

Трение. Боже. Он все еще думал о термодинамике. А я уже давно была в другой вселенной. В мире ощущений, инстинктов и сходящего с ума желания.

Я послушалась. Я начала медленно двигаться, ерзать, тереться о него всем телом. Мои груди о его грудь. Мой живот о его живот. Мои бедра о его бедра. Каждый миллиметр этого движения был одновременно пыткой и наслаждением. Кожа горела. Кровь, казалось, закипала в жилах. Холод отступал, сменяясь внутренним жаром, который разгорался где-то внизу живота и волнами расходился по всему телу.

Его рука со спины скользнула ниже, на мои ягодицы. Он сжал их. Сильно, властно. Притянул мой таз вплотную к своему. Теперь его эрекция была зажата между нашими животами, и я чувствовала, как она пульсирует в такт моему сердцу.

– Вот так, – его голос был хриплым, сдавленным. – Хорошо.

Он тоже начал двигаться. Его бедра медленно двигались вперед и назад, и его член терся о мой живот, о лобок, опасно близко к тому месту, где я сейчас была не просто влажной, а отчаянно мокрой. Я закусила губу, чтобы не застонать в голос.

Это было безумие. Изощренная, медленная пытка. Он не пытался войти в меня. Он просто согревал нас. Но этот способ согреться был в тысячу раз интимнее и возбуждающее любого секса.

Его рука оставила мои ягодицы и начала свой путь по моему телу. Он не гладил. Он растирал. Жестко, сильно, заставляя кровь приливать к поверхности кожи. Он растер мою спину, плечи, руки. Его ладонь была шершавой, горячей. Под его прикосновениями моя кожа горела, покрывалась мурашками, которые не имели ничего общего с холодом.

Потом его рука легла мне на бедро. И начала медленно подниматься вверх. Вверх по внутренней стороне. По самой нежной, самой чувствительной коже. Я затаила дыхание. Я знала, куда движется его рука. Я хотела этого. Я молилась об этом.

Его пальцы коснулись влажных волосков на моем лобке. Я вздрогнула всем телом и тихо ахнула. Он замер на секунду, словно давая мне возможность его остановить. Я не остановила. Я подалась бедрами ему навстречу. Это было все, что ему было нужно.

Его пальцы скользнули ниже. Они были уверенными, знающими. Они легко нашли мой клитор сквозь влажные складки. Я была готова к этому. Я была так отчаянно мокра, что он вошел в меня без малейшего труда. Один палец. Потом второй. Глубоко.

Я застонала. Громко. Открыто. Мне было уже все равно. Правила сгорели в том погасшем камине. Моя спина выгнулась дугой, я вцепилась ногтями в его плечи.

– Глеб, – я сама не поняла, как его имя сорвалось с моих губ. Не Глеб Андреевич. Глеб.

– Да, – прорычал он мне в волосы. – Скажи. Скажи, что ты хочешь.

Его пальцы внутри меня начали двигаться. Медленно, по кругу, растягивая, наполняя. А большой палец нашел мой клитор и начал настойчиво его поглаживать.

Мир взорвался. Превратился в калейдоскоп ощущений. Давление его пальцев внутри. Жаркое трение его большого пальца снаружи. Его твердый член, все еще трущийся о мой живот. Его горячее дыхание на моей шее. Его запах. Его вкус, когда я инстинктивно повернула голову и наши губы столкнулись.

Это не был поцелуй. Это было столкновение. Слияние. Голодный, злой, отчаянный поцелуй, в котором было все: холод, страх, месяцы подавляемого желания. Его язык вторгся в мой рот, властный, требовательный. Я ответила с такой же яростью, кусая его губы, вплетая свои пальцы в его волосы, притягивая его еще ближе.

Он оторвался от моих губ, тяжело дыша.

– Смотри на меня.

Я открыла глаза. В темноте я едва различала его лицо, но видела, как блестят его глаза. В них полыхал пожар.

– Ты такая влажная, – прошептал он, и его пальцы внутри меня двинулись быстрее. – Такая горячая. Готовая. Скажи, что ты хочешь, чтобы я вошел в тебя.

Мой мозг отключился. Остались только инстинкты. И слова, которые я никогда не думала, что скажу ему.

– Пожалуйста, – выдохнула я. – Войди в меня. Трахни меня. Сейчас же.

Этого было достаточно. Он убрал пальцы, и я почувствовала себя опустошенной. Но только на секунду. Он перевернул меня на спину. Навис надо мной, огромное, темное, сильное тело. Он уперся руками по обе стороны от моей головы. Я чувствовала, как капли пота падают с его лба на мое лицо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.