Александр Ключко
Последняя теорема Пифагора

Пролог: Танец скелетов под джаз умирающего города

Сначала пахло дымом. Потом – паленым мясом. А потом, когда города вымерли и трубы перестали дымить, мир начал пахнуть тишиной. И ржавчиной. И медленно вызревающим в бетонных джунглях безумием.

Те первые дни были простыми, как кулак, и ясными, как лезвие. Либо ты бежишь, либо тебя едят. Либо ты прячешься, либо становишься частью стаи. Мы научились различать их поступь по асфальту – этот мерзкий, шаркающий звук, звук волочащихся за собой несбывшихся надежд и оборванных жизней. Мы научились стрелять в голову. Это было просто. Удобно. Почти успокаивающе своей простотой.

Я помню одну из первых ночей в «Ковчеге». Мы стояли на опорной вышке, смотрели на город, утонувший во тьме, разорванной лишь аварийными проблесками да одинокими пожарами. И они были там. Внизу. Тени, копошащиеся в прахе цивилизации. Капитан, человек с лицом из потрескавшейся глины, хрипло усмехнулся:

– Смотри, Торн. Как термиты. Тупые, голодные термиты. Только и знают, что жрать да множиться.

Я молчал. Я смотрел. Да, они были похожи на термитов. Но даже термиты следуют логике, ритму, плану. А в этих движениях… в них была не просто тупая жажда. В них была какая-то своя, извращенная, непостижимая цель.

Потом пошли слухи. Сначала тихие, потом все громче. Не просто «они идут». А «они строятся». Не просто «они убили». А «они выложили из кишок лейтенанта какой-то узор». Мы отмахивались. Считали это бредом выживших, чей рассудок не выдержал напора кошмара.

Но однажды я увидел сам. Небольшая группа их на перекрестке. Они не просто брели. Они… кружились. Медленно, неуклюже, сталкиваясь друг с другом, но снова и снова возвращаясь в некий общий ритм. Как шестеренки с сорванной резьбой, пытающиеся провернуть неведомый механизм. Один из них, тот, что был когда-то почтальоном, в своей изодранной синей униформе, бил кулаком в стену. Не хаотично. А с мерным, монотонным стуком. Стук. Пауза. Стук-стук. Пауза. Стук.

Это был не призывный клич. Это было тиканье часов на руке у трупа.

В тот вечер я записал в свой журнал: «Наблюдал аномалию группового поведения. Возможно, остаточные рефлексы? Или нечто большее?» Капитан, прочитав это, хлопнул меня по плечу так, что я чуть не свалился.

– Хватит мозги парить, Торн! – просипел он, и от его дыхания пахло дешевым виски и отчаянием. – Они тупые твари. Всё. Точка. Не ищи смысла в том, что его не имеет. А то сойдешь с ума.

Но я уже сходил. Я уже видел трещину в простом и удобном мире, где есть только «мы» и «они». И из той трещины на меня смотрело Нечто. Нечто, что не было ни живым, ни мертвым. Нечто, что что-то замышляло.

И тикало. Тикало в такт стуку костяных пальцев по стеклу моего окна.

Часть первая: Узоры из праха

Так кончился мир. Тихо. Не с грохотом марсианских треножников, не с вспышкой атомного света – он истек, как истёк бы песок из перевернутых песочных часов. Тихий шелест. Последний выдох. И теперь мы здесь, в этом железном чреве, что зовётся «Ковчег», прислушиваемся к скрежету по ту сторону брони. Скребутся. Всегда скребутся.

Я – Элиас Торн. Когда-то я был нейробиологом. Теперь я – хронист апокалипсиса, архивариус конца света. Моя лаборатория располагается в самом хвосте «Ковчега», в бывшем герметичном машинном отсеке, отгороженном от остального мира стальной дверью с глазком. Это небольшое, промозглое помещение, больше похожее на склеп, чем на научный центр. Воздух в нем спертый, пропахшим озоном от древней аппаратуры, пылью и вечным страхом, который, кажется, въелся в самые стены. Основное пространство занимают груды оборудования, сваренные и скрученные моими руками в жутковатые гирлянды. Вся моя жизнь сводится к этим двум-трем десяткам квадратных метров, заваленным схемами, журналами и безумными надеждами.. И я внутри. А мои подопытные – они снаружи.

Другие видят в них лишь тварей. Плоть, движимую слепым инстинктом. Но я… я вижу узоры. Да-да, старый добрый Уэллс одобрил бы моё любопытство и, возможно, приправил бы его щепоткой иронии, а тот, другой – Рей – шептал бы мне на ухо об осенней меланхолии и о том, что даже в падении есть своя странная поэзия.

Они не просто бродят. В их движении есть странный, необъяснимый ритм. Это пляска святого Витта, поставленная режиссёром с иными, извращенными понятиями о прекрасном. Я часами сидел у монитора, подключённого к камерам на поверхности, и следил. Один – тот, что в лохмотьях делового костюма – неделю вышагивал идеальный квадрат перед зданием бывшего банка. Другая – юная, с лицом, ещё не тронутым тлением, – выводила на запылённом витрине стекла сложные спирали, водила по нему пальцем с обломанным ногтем, и стекло скрипело, скрипело, скрипело, словно сверчок, поющий песню мёртвым.

Но я видел и другое. Видел, как в моменты этих странных ритуалов их тела вели себя… иначе. Мышцы начинали подрагивать с нечеловеческой, птичьей частотой, будто по ним пропускали ток. Глаза, обычно мутные и пустые, на секунду закатывались, обнажая белки, и в их глубине мерцала не голодная злоба, а что-то иное – напряженное, почти вычислительное. Казалось, сама плоть сбоила, протестуя против примитивных команд мозга, требуя чего-то большего. Это была не жизнь. Это была перенастройка сложнейшей машины, сбитой с толку катастрофой. Машины, которая медленно, с чудовищным скрипом, пыталась вспомнить свое истинное назначение.

Я записывал это. Заносил в журнал наблюдений. «Субъект М-7. Квадраты. Идеальные, с погрешностью менее 0,5%. Субъект Ж-3. Фрактальные узоры. Проявляет интерес к мигающим огням аварийной сигнализации. Отмечены мышечные спазмы в конечностях во время «активной фазы». Метаболизм, насколько можно судить, аномально высок для существа в состоянии покоя».

В дверь постучали. Это была Лиза, дочь капитана, маленькая девочка с двумя торчащими в разные стороны косичками. Дверь в мою лабораторию никогда не запиралась на замок изнутри – правила безопасности «Ковчега» это запрещали.

– Дядя Элиас, а что этот дядя считает? – уставилась она на экран, где субъект М-7 вышагивал свой квадрат.

– Углы, малыш. Он очень внимательно считает углы, – ответил я, удивленный ее проницательностью.

– А он не злой?

– Нет, – задумчиво сказал я. – Я не думаю, что он злой. Просто… очень сосредоточенный.

Она посмотрела еще мгновение, потом кивнула и убежала. А я снова погрузился в наблюдения, но ее вопрос «А он не злой?» засел у меня в голове куда глубже, чем все отчеты для капитана.

Меня считают сумасшедшим. Капитан стражи, и глава нашей колонии человек с потухшими глазами, так и говорит: «Торн, они хотят нас сожрать. Всё. Точка. Не ищи логику в безумии».

Но я не ищу логику. Я ищу смысл. Или его тень.

А вчера… вчера я увидел нечто. Площадь Искусств. Они собрались там – десятки, может, сотни. И задвигались. Не хаотично. Словно гигантский сталагмит ожил и решил стать часовым механизмом. Они выстраивались в линии, в кривые, их тела были точками, соединяемыми по неведомому алгоритму. Они создавали на асфальте огромную, сложную мандалу из плоти и костей. Она держалась ровно семнадцать минут. Ровно. А потом – рассыпалась, словно песок, уносимый ветром, которого тут нет.

Я сидел, затаив дыхание, и чувствовал, как по спине бегут мурашки – не от страха, а от благоговения перед этим чудовищным, непостижимым порядком. Порядком, который пробивался сквозь хаос распада, как росток сквозь асфальт.

Они не просто ходят. Они что-то считают. Что-то вычисляют. Своим существованием, своими маршрутами, этими жуткими геометрическими балетами. Своими телами, которые были для них единственным инструментом.

И самый главный вопрос, который теперь жжёт мой мозг, как раскалённая кочерга: если они ведут исчисление, то какую же невообразимую задачу решают мёртвые? И для кого предназначен этот конечный ответ?

Мой карандаш дрожит в руке. Я должен спуститься. Должен найти того, кто способен на большее, чем просто хождение по кругу. Мне нужен не испытуемый. Мне нужен собеседник. Пусть его речь будет скрипом сухожилий и стуком зубов. Я должен услышать. Я должен понять.

Ибо возможно то, что мы приняли за конец света, было лишь мучительными родами. Родами нового, ужасающего сознания, запертого в тлеющих гробах собственных тел. И я, Элиас Торн, может быть, единственный, кто готов стать акушером при этом кошмаре.

Часть вторая: Язык тикающих костей

Одержимость – вот топливо, на котором теперь работает мир. У иных она проста: найти консервы, очистить воду, не быть съеденным. Моя одержимость тоньше, опаснее и, должен признать, несравненно прекраснее в своем безумии. Они зовут меня «зомби-шептуном» за стенами моей лаборатории, и в этом есть горькая доля правды. Я и впрямь пытаюсь расслышать шепот в царстве криков.

Мой «Ковчег» – это стальной кокон, нашпигованный страхом. Но моя лаборатория – святилище. Здесь, среди моргающих лампочек и тихого жужжания аппаратуры, я чувствую себя ближе к истине, чем к жалким остаткам человечества в общей столовой. Они жрут тушёнку и играют в карты, словно ничего не произошло, словно за стенами не творится величайшая метаморфоза в истории бытия.

А она творится. Я видел это снова. Вчера, на закате – вернее, на том, что мы называем закатом, ибо солнце давно скрыто пеленой пепла, и свет меркнет просто потому, что устает, – они снова выстроились на площади. Те же самые? Или другие? Неважно. Они – часть целого, роя, хора. И этот хор снова запел свою немую песню. Тела, движимые не волей, а неким высшим алгоритмом, вычерчивали на потрескавшемся асфальте новые узоры. Символы, от которых закипала кровь и леденело сердце. Это была геометрия, вышедшая за рамки эвклидовой, математика снов, доведенная до абсурда и в этом абсурде обретшая пугающую, неоспоримую логику.

Я наблюдал, затаив дыхание, и чувствовал, как во мне борются два начала. Одна часть во мне требовала фактов, данных, измерений! Она требовала схватить этот феномен, препарировать его холодным скальпелем логики. Но другая… о, другая шептала о поэзии, о том, что мы стали свидетелями самого странного и печального балета всех времен, о том, что эти мертвецы – самые преданные художники в истории, ибо они творят даже после смерти, творят ценой своего тления.

И я слушался их обеих. Мои руки, дрожащие от возбуждения, выводили в дневнике зарисовки их построений. Мой ум, холодный и аналитический, искал закономерности, частоты, ритмы. И я нашел. Вернее, мне показалось, что я нашел. В их движении был счёт. Простой, как тиканье часов. Раз-два-три. Пауза. Четыре-пять. Поворот. Шесть-семь-восемь-девять. Это был код. Примитивный, но не случайный. Морзянка, выстукиваемая когтями по крышке гроба мироздания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.