Me And Be Us
Мабус Сейлор

© Мабус Сейлор, 2025

ISBN 978-5-0068-6593-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Самый короткий рассказ приписывают Хемингуэю:
For sale: baby shoes, never worn.
Мой короче:
No… no – yes!

Лодка по имени Сириус

Каждая история начинается с горизонта. Моя – с ржавых качелей под серым небом.

Я родился на востоке, 26 января 1990 года, когда огромная страна шла трещинами и готовилась рассыпаться на осколки.

За окном детства висели низкие тучи, во дворе скрипели качели, пахло железом и сырой землёй.

Отец пил и говорил, что живым чувствует себя только в угаре. Мать суетилась от утра до ночи, будто её руки могли удержать дом, давно трещавший по швам.

Единственный свет исходил от бабушки. В её кухне пахло хлебом и яблоками, даже если на столе была лишь картошка. Она вытирала руки о старое полотенце и повторяла, словно молитву: – Не давай советов. У каждого свой путь. Просто слушай.

Эти слова она вплетала в каждое движение, даже когда учила меня лепить пирожки. Я раскатывал тесто криво, начинка вываливалась, а она смотрела на меня с улыбкой и говорила: — Как у моряка – криво, да вкусно.

Мы смеялись так громко, что соседи стучали по батареям – мол, хватит. А нам казалось, будто они отбивают ритм и подыгрывают нашему оркестру.

И только много лет спустя я понял: именно в этих простых ритуалах: запах выпечки, тёплые ладони, её умение слушать вместо того, чтобы раздавать советы – и была моя единственная карта. Тогда я ещё не знал, как сильно она мне пригодится.

Я таскал коробки в холодных ангарах, прятался среди перегородок, где воздух пах пылью и чужими амбициями. Женился. Мы построили дом, но стены постепенно превратились в клетку. Детей так и не появилось, и брак осыпался, как штукатурка в старом подъезде.

За неделю до моего двадцать седьмого дня рождения умер отец. У его могилы я смотрел в каменное лицо с пустыми глазами и вдруг понял: такие же смотрят на меня из зеркала.

Глаза, которые так и не нашли, ради чего открываться каждое утро.

От этого взгляда я бежал в бутылку – туда же, где он прятался всю жизнь. Однажды я проснулся на кухонном полу. Рука дрожала, стакан был разбит. В зеркале моё лицо выглядело чужим, жёлтые круги под глазами, губы без цвета. В тот момент до меня дошло: я умираю не от судьбы, а от себя самого.

А ведь с детства я мечтал о море – о тонкой линии горизонта, где каждый день рождается что-то новое. Мечтал купить старую лодку и пройти на ней весь свет. Услышать людей там, где кончаются ленты новостей и начинаются живые голоса.

Я продал машину – последнее, что осталось после брака и купил билет в один конец в Индию. Там всё перевернулось.

Первое утро в Индии я вывалился из хостела на рассвете. Хозяин, заметив мою потерянность, принёс мне чай и кусочек манго. – Для пути, – сказал он и махнул рукой, будто это самое естественное в мире. Такие мелочи – улыбка, поданная чашка – научили меня верить, что мир не только ломает, но и чинит.

Я начал создавать сайты и сервисы для людей, у которых были голос и знание, и главное – желание делиться ими.

Так появился мой проект MABUS Digital Creator – как платформа для тех, кто хочет быть услышан.

Постепенно, помогая другим звучать в мире, я услышал и свой собственный голос.

Я жил в дешёвых комнатах и в палатках, падал, вставал, менял маршруты. Индия стала отправной точкой, но вскоре дороги повели дальше – пока само понятие «далеко» не потеряло смысл.

Я учился у встречных людей и слушал их истории. В Стамбуле получил лицензию капитана. В Швеции на пристани провёл ладонью по облупившемуся борту старой сорокафутовой лодки.

На корме было имя: Сириус. Я не стал его менять – у моря своя память. Купил её без ответов на «разумные» вопросы.

Но именно такие решения толкают жизнь вперёд.

С тех пор я иду по миру на этой лодке. И мир отвечает историями. Они клеймят кожу ветром и солью, как метки от верёвок на ладонях.

В них одна суть: радость там, где почти нечего есть, и пустота там, где всего слишком много.

В путешествиях хватало всего: и штормов, и праздников, и нелепых смешных ситуаций. Но обо всём – по порядку.

Дневник. Занзибар. Ночь ровная и чёрная, как асфальт после дождя. Скрипят снасти – и каждый звук напоминает голос отца. Впервые я не злюсь. Я просто держу курс. – У каждого свой путь.

Я не учёный и не пророк. Эта книга – не сверху вниз, а от человека к человеку. Не будет лекций. Только то, что я видел и понял – на воде, на дорогах и в человеческих взглядах.

Сириус стар – и это не просто судно. Он стал моим компасом и моим языком. На нём я понял: то, что мы делаем с планетой, друг с другом и с будущим – это один и тот же ветер. Его можно поймать, а можно потерять.

Я чиню его сам – и будто чиню себя. Иногда кажется наоборот: это он чинит меня. В каюте, среди запаха соли, металла и старой древесины, я слышу, как вода стучит в борт.

Между этими звуками оживают бабушкины слова и отцовская тишина. Между ними – вся моя жизнь. А может, и история всего, что мы строим и разрушаем.

Если ты держишь эту книгу – значит, тоже ищешь своё место на карте. Я не обещаю правильных ответов. Обещаю честный взгляд и ветер в лицо. Иногда он солёный и злой. Иногда – тёплый, как дыхание ребёнка. Но всегда – настоящий.

Мы пойдём вместе. Я покажу, что видел, и что это сделало со мной. Ты решишь, что делать дальше.

Я не дам советов. Просто покажу курс, который выбрал сам. А дальше – море. Оно любит тех, кто готов слушать. Добро пожаловать на борт Сириуса.

Дневник. Швеция. Мороз берётся за железо, как рука за горло. Я покупаю лодку, не считая, сколько уйдёт на ремонт. Но знаю: если останусь на берегу – потеряю больше.

Глава 1. Тень кита

Я много раз сидел у иллюминатора. Под крылом переливался океан, облака лежали белыми континентами. И каждый раз приходила одна и та же мысль: всего несколько часов – и я окажусь на другом конце света.

Для моих предков это было бы чудом. Для меня – обычный рейс. Но в такие минуты чудо снова становилось настоящим, и я ловил себя на улыбке.

Иногда рядом со мной в кресле оказывались дети. Они прилипали носами к стеклу и шептали: — Смотри, мы выше облаков! Я улыбался вместе с ними и думал, что в этих глазах – то же чувство, которое я испытал, когда впервые поднял парус.

Мы научились летать выше птиц, нырять глубже рыб и даже уходить за пределы планеты. Самолёты режут небо за считанные часы. Подлодки спускаются туда, где давление гнёт сталь. Космические аппараты исчезают в темноте, оставляя Землю позади.

И всё же у любого величия есть тень – тяжёлая, как тень кита в глубине. Её не видно, пока не заметишь движение воды.

И вдруг понимаешь: рядом сила, которой не можешь управлять.

Чем больше мы «покоряем природу», тем уязвимее становимся сами. Мы строим плотины – и реки пересыхают. Вырубаем джунгли – и встречаем новые вирусы. Строим заводы – и дышим воздухом, от которого кашляют наши дети.

Человеческий разум творит чудеса. Но вместе с ними мы плетём себе ловушки.

Я видел города, выросшие там, где недавно были поля. Реки, где рыба исчезла, а вода стала мутной, как похмельный рассвет. Волны океана приносили к моему борту пластиковые крышки вместо ракушек.

Но видел и другое: Мальчишек в Латинской Америке, которые запускали воздушного змея, сделанного из мусорного пакета и палок. Он летел над городом, и они кричали от счастья так, будто это их первый космический корабль.

В тот миг я понял: Даже в руинах цивилизации дети умудряются строить будущее – лёгкое и упругое, как их смех.

Уроки прошлого

Я наткнулся на них в небольшой библиотеке на окраине индийского города: Пыльные полки, книги вразнобой, и среди них – подшивки на английском, оставшиеся со времён колоний.

Дневник. Индия. В комнате пахнет пылью и чернилами. Сквозь окно тянет жарой и уличным шумом. Прошлое крошится в руках – и пыль оседает на пальцах, как память, от которой не отмыться.

Газеты XIX века обещали рай. Политики уверяли в бесконечном росте. Инженеры восторгались машинами, что должны были освободить человека от тяжёлого труда. Фабрики гудели, города разрастались – казалось, начался золотой век.

И вскоре сияние этого рая заслонил дым.

Я читал о Манчестере – и почти ощущал смог, липнущий к коже. Одежда чернела за день, словно впитывая копоть вместе с дыханием. А кашель у детей звучал так же привычно, как звон колоколов. Маленькие руки тянулись в механизмы, куда взрослые не могли сунуться. Детство растворялось в гуле станков.

Английские реки превратились в сточные каналы. В 1858 году Лондон пережил «Великую вонь»: жара усилила смрад от Темзы, куда сбрасывали все отходы. Вода стала настолько ядовитой, что парламентарии завешивали окна мокрыми простынями.

В бедных кварталах холера и тиф уносили жизни так же привычно, как совсем недавно ковид.

И всё же даже в этой тьме люди находили силы смотреть вперёд. Первые законы против детского труда. Первые шаги к санитарии – тонкие ростки, пробившиеся сквозь камень.

Прошло два века. Но когда я иду по современным кварталам Азии, Африки или Южной Америки, передо мной оживает та же картина: Перенаселённые улицы. Бесконечные смены. Ядовитый воздух, который люди принимают за норму.

Разница лишь в том, что над заводами теперь не угольный дым, а химические выбросы.

Не хлопчатобумажные станки, а серверные – ряды компьютеров пожирают энергию электростанций.

Не угольные шахты, а литиевые рудники, где дети добывают металл для батарей наших смартфонов.

Я видел этих детей. Их пальцы, чёрные от пыли, напоминали строки из тех английских газет. Казалось, бумага ожила – только теперь в тропическом пекле.

И всё же где-то рядом всегда появлялась другая картина: Девочка, бегущая босиком по пыльной дороге с букетом сорняков, который для неё был дороже роз. Или парнишка, который, вытирая чёрные руки, всё равно умудрялся улыбаться.

Эти лица – как живые фонари, которые не дают миру окончательно провалиться во тьму.

Уроки прошлого до сих пор висят в воздухе, как тот самый дым, который человечество так и не развеяло. История повторяется: мы снова строим новые миры и разрушаем старые.

И я думаю об этом каждый раз, когда смотрю в ночное небо. Космос кажется будущим, но и туда мы несём тень – тёмную, как океанская глубина, где прячется кит.

Космос как зеркало

Дневник. Атлантика. Ночь прозрачная и гулкая. Ветер стих, и Сириус стоит на воде, будто лодка забыла, что должна идти. Я лежу на палубе и смотрю на звёзды. Они висят так близко, что кажется – протяни руку, и соберёшь пригоршню света.

Я думаю о Гагарине. О том, как его голос впервые прозвучал с орбиты в 1961-м.

Для миллионов людей это было не просто «Поехали» – это был выдох целой планеты. Мы впервые увидели себя со стороны: Маленький голубой шар в бездне. Хрупкий, как стекло.

Тогда казалось: всё изменится. Мы поймём, что границы условны, а наш дом – общий. Но космос оказался зеркалом. Он отразил нас такими, какие мы есть. Казалось, впереди новое начало.

Но туда сразу ушли старые привычки: те же болты, что валяются у заводских ворот, та же небрежность, что пачкает берега.

Вместо будущего – след от вчерашнего хаоса.

О «синдроме Кесслера» я впервые прочёл в старом National Geographic. Там писали: если не изменить курс, мы сами запрем себя на планете. Вокруг Земли кружат тысячи тонн металла – обломки ракет, мёртвые спутники, болты, панели.

Каждое столкновение рождает сотни новых осколков. Один болт, летящий со скоростью пули, способен пробить корпус корабля.

Мы мечтали о космосе как о новом океане, а превратили его в свалку.

Я смотрю на гладь Атлантики и думаю: орбита и море похожи. Стоит оставить на палубе щепку – и волна подхватит её, унесёт в никуда. Так же и там, над Землёй: каждый обломок становится угрозой.

И однажды я понял это буквально. Ночью, недалеко от Канар, Сириус налетел на что-то в темноте. Глухой удар – будто сердце океана стукнуло в корпус. Лодка вздрогнула, снасти зазвенели, я выскочил с фонарём. В жёлтом круге света качался обломок пластикового контейнера, обросший водорослями, с торчащей арматурой.

Один край пробил обшивку под ватерлинией – и в трюм рванула вода. Сначала я услышал её звук – быстрый, уверенный, как шипение змеи. Потом почувствовал холод у ног.

Паника схватила за горло, но времени не было. Я черпал воду ведром, бил по помпе, затыкал дыру всем, что попадалось под руку: обрывком фанеры, мокрой курткой, даже ковриком.

Руки дрожали, губы сводило солью, а в голове крутилась одна мысль: если промедлю – Сириус уйдёт на дно вместе со мной.

К утру корпус держался. Я сидел выжатый, с разбитыми костяшками пальцев, и смотрел, как море уносит тот контейнер в темноту.

Но не только тьма уходила с ним – в тот же рассвет над горизонтом выплыл отряд дельфинов.

Они проплывали рядом, будто проверяли, кто у нас в гостях, и своим всплеском посылали мне маленький морской смех. Я рассмеялся в ответ – глупо и честно – и вдруг понял: мир умеет подшучивать над нами даже тогда, когда мы едва держимся на плаву.

И, может быть, именно поэтому для меня так важно, что мы наконец начали двигаться в правильном направлении и с очисткой океанов, и с очисткой орбиты.

В море уже ходят суда, собирающие пластиковые острова. Волонтёры на берегах сортируют мешки мусора под ритм прибоя. За траулерами тянутся сети, вытаскивающие из воды тонны мусора.

На причале в одной из африканских деревень я видел, как подростки собирали бутылки, перевязывали их верёвками и делали из них удочки для детей. Простой пластик становился игрушкой и ремеслом одновременно.

В космосе инженеры проектируют «орбитальные пылесосы» и системы, превращающие обломки в топливо.

Впервые речь идёт не о том, как лететь быстрее, а о том, как убрать за собой.

Мы гордимся телескопами, что видят галактики за миллионы световых лет. Миссиями, что исследуют Марс. Спутниками, благодаря которым я пишу эти строки для тебя, качаясь посреди Атлантики.

Но, может быть, главное, что подарил нам космос, – это зеркало.

И когда я снова смотрю в небо с палубы, мне ясно: Оно показывает, что Земля – единственный дом, и другого у нас нет.

А ещё – что у нас есть руки, чтобы убирать, и умы, чтобы придумать, как это сделать.

Если кто-то спросит меня, зачем я всё ещё выхожу в море, я отвечу просто: Потому что иногда, глядя на звёзды и на своих соседей-дельфинов, я хочу верить – мы всё-таки понимаем цену этого дома.

Достижения и разрушения

В Париже я как-то поставил палатку прямо в парке у железнодорожной станции. Вечером всё казалось романтикой: фонари, шум поездов вдали, запах свежей травы. Я забрался в спальник и на минуту вообразил себя поэтом-скитальцем – почти как Хемингуэй, только с китайским фонариком.

Разбудили меня хлопки. Я высунул голову и увидел группу туристов, собравшихся вокруг. Они фотографировались на фоне палатки, будто это новая уличная инсталляция.

– А вы часть перформанса? – спросила девушка на английском. Я сонно пробормотал: – Да. Называется «бедный, но свободный». Они засмеялись и ушли. А я остался лежать и думал: в другое время человек вроде меня был бы просто бродягой, а сегодня – арт-объект, который тут же улетает в соцсети.

Может быть, и это тоже прогресс: умение превращать странника в историю, а историю – в улыбку.

Мы живём в мире, где чудо стало привычным. Мы управляем ветром и солнцем, соединяем миллиарды людей в невидимую сеть, лечим болезни, ещё недавно звучавшие как приговор. Нейросети пишут картины и музыку, будто у них тоже есть душа.

Всё это похоже на шаг к нашему собственному «обожествлению».

Дневник. Париж. Ночью я слушал поезда. Они приходят и уходят, как мечты, которые ускользают, пока я держусь за землю.

В Латинской Америке я сидел на кривом деревянном крыльце вместе с рыбаком по имени Мигель. Он раскладывал на коленях фотографии: море, полное рыбы, улыбающиеся дети, лодки, вернувшиеся с уловом. Потом – новые снимки: пустые сети, серые лица соседей, море без блеска. – Смотри, – сказал он. — Это было до аварии.

Он говорил про Deepwater Horizon – взрыв, который в 2010-м выплеснул миллионы баррелей нефти. Она накрыла всё: птиц, рыбу, его деревню, его прошлое. Мигель развёл руками – и в пустоте его ладоней я увидел цену прогресса, который приходит как хищник – всегда берёт больше, чем отдаёт.

А однажды я встретил женщину возле аптеки с облупленной вывеской. Мы сидели на ступеньках, солнце плавило пыль. Она сказала почти шёпотом: – Знаешь, когда ребёнок умирает не от болезни, а от цены на таблетки… это самое страшное.

Её глаза были сухими. Слёзы закончились.

Там, где фармацевтические компании считают прибыль в долларах, смерть превращается в бухгалтерию.

И даже дома я вижу другую сторону прогресса. Мой племянник часами сидит в телефоне. Его смех искренний, когда он делится мемами с друзьями. Но за этим смехом я замечаю другое: экран стал его главным источником эмоций, а внимание – самым дорогим товаром.

Невидимая сеть держит его крепче, чем цепи когда-то держали рабов. Только иллюзия свободы теперь с надкушенным яблоком не из Эдема, а из магазина электроники.

Так во всём. Искусственный интеллект может быть врачом, учителем, спасателем. Но в руках военных он уже проектирует оружие, которое убивает быстрее и точнее любого солдата.

Технология – это отражение. Оно не доброе и не злое. Оно просто отражает того, кто смотрит в него.

Мигель видел в море жизнь – корпорации увидели нефть. Эфиопская мать видела в таблетках шанс – фармацевты увидели рынок. Мой племянник видит в телефоне радость – корпорации видят потребителя.

Каждый раз, когда я думаю об этом, во мне звучит один и тот же вопрос: Всё, что мы создаём, станет инструментом созидания или оружием разрушения?

Никогда прежде выбор человечества не был таким острым. И никогда цена ошибки не была такой высокой. Ведь технологии сами по себе нейтральны. Для меня они всегда были всего лишь инструментом.

Но однажды я увидел это наглядно – не в книгах и разговорах, а в звонком ударе молота по раскалённому металлу.

Меч в руках человечества

В Марокко я однажды сидел на базаре и наблюдал за кузнецом. Его лавка выглядела так, будто застряла во времени: раскалённый металл, запах угля, звон молота. Рядом столпились мальчишки, заворожённо глядя, как из безликой заготовки рождалось лезвие.

Кузнец выковал нож, поднял его к свету и сказал: — Этим можно нарезать хлеб. А можно – перерезать горло. Всё решает рука, которая держит.

Эта фраза врезалась в меня сильнее, чем стук молота.

С тех пор, когда я думаю о технологиях, перед глазами всё ещё стоит его кузня.

В руках мастера сталь превращается в инструмент. В руках тирана – в оружие.

Так же и с технологиями: они не рождены добром или злом – они лишь продолжение руки, что владеет ими.

Возьми искусственный интеллект. Один врач показал мне снимок и сказал: – Этот алгоритм заметил опухоль там, где я её даже не видел. Если бы не машина, пациент уже не жил бы. В его глазах смешивались радость и смирение. ИИ уже сегодня помогает находить рак кожи точнее, чем опытные дерматологи.

Но тот же интеллект может превратиться в сеть тотальной слежки. В Китае я шёл по улице и чувствовал на себе десятки невидимых взглядов камер. Ты улыбаешься, идёшь, думаешь, что свободен – а каждый шаг уже оцифрован.

Машина не знает жалости. Она знает только задачу.

Я поймал себя на мысли: если я сейчас чихну – где-то на сервере это сохранится как «подозрительная активность». А если улыбнусь слишком широко – наверняка сочтут за политический протест. Это тонкий лёд…

Тот же холодный алгоритм, что на одних улицах превращает жизнь в зону контроля, в другой сфере становится нитью, ведущей к чудесам.

В одной марине я разговорился с мужчиной, который сидел на скамейке у пирса и смотрел, как его сын гоняется за голубями. Мы болтали о лодках, о погоде, о цене на топливо – обычные мелочи. И вдруг он замолчал. Потом тихо сказал: – Знаешь, я никогда не думал, что услышу от сына: «Папа, я тебя вижу».

Мальчик родился почти слепым. Несколько лет назад врачи провели экспериментальную терапию, отредактировали ДНК – и теперь он впервые видел мир: море, небо, лицо отца.

Я сидел рядом и просто слушал. В голове звучал бабушкин голос: – Не давай советов. Просто слушай.

И в тот миг я понял: иногда слушать – значит быть свидетелем чуда. Мужчина говорил, а его глаза блестели от слёз.

Этот блеск говорил больше, чем любые слова.

Но рядом с этой надеждой поднимается мрачный горизонт: мир, где «совершенные дети» станут товаром для богатых, а остальные будут считаться второсортными. Я однажды пошутил за столом с попутчиками: — Ну что, будем заказывать детей по каталогу? Кто-то добавил: — Главное, чтобы возврат был бесплатным.

Мы говорили и смеялись, но каждый понимал: технологии ведут нас туда, где грань между чудом и абсурдом становится всё тоньше.

Одним из таких чудес стали цифровые платформы. Они обещали связать миллиарды людей. И действительно – я сам переписываюсь с близкими через океаны, строю проекты с людьми, которых никогда не встречал лично. Это чудо. Но оно же легко оборачивается иллюзией.

Разговор с юношей: – У меня в соцсетях две тысячи друзей. – А с кем ты можешь поговорить посреди ночи, когда тебе плохо? – спросил я.

Он замолчал.

Миллионы контактов – и ни одного плеча рядом.

Дневник. Турция. На рынке я попросил кофе у старика. Он подал чашку, но с таким видом, будто проверял: друг я или враг. Когда я сделал первый глоток и улыбнулся, он улыбнулся в ответ.

В пути я видел это много раз. Люди встречаются настороженно, словно каждый держит меч. Но стоит улыбнуться, разделить хлеб, налить кофе или просто сесть рядом у костра – и клинок превращается в ложку. Это и есть…

Дорога в будущее

Скажу прямо: эта глава не о том, что мир обречён. Она – о том, что у нас впереди редкий шанс. Никогда раньше у людей не было столько знаний и инструментов. Никогда мы не были так близко к пониманию простого, но самого главного: планета – наш общий дом. И запасного у нас нет.

Я начал писать эту книгу, потому что видел то, о чём больше не могу молчать. И знаю: мы можем сменить курс.

Старый порядок больше не работает. Эта многовековая глыба, которую мы тащим на своей спине, должна наконец упасть.

Законы бесконечной гонки «возьми больше, беги дальше» – ведут нас в тупик. Мы видим это каждый день: реки, которые пересохли; города, где стены растут быстрее деревьев; лица, где пустота вытесняет улыбку.

История уже знала такие минуты. Европа выбрала паровые машины – и вместе с дымом пришёл детский труд. Человечество открыло атом – и вместе с энергией солнца получило Хиросиму.

Каждый раз вместе с чудом приходила тень – тёмная, как кит в глубине. Его не видно, пока не дрогнет вода.

Сегодня развилка ещё острее. Один путь – привычный: разрушать, жить логикой «победителей и проигравших». Он дарит быстрые победы – и долгие поражения.

Другой путь – труднее. Но только он ведёт нас вперёд: – технологии, служащие людям, а не корпорациям, – ресурсы, которые делятся равномерно и честно, – человечность как главный компас.

Этот путь похож на узкий фарватер среди скал. Но именно он выводит в открытое море.

Думаю выбор не приходит сверху. Не от президентов. Не от корпораций. Не от новых «спасителей» и «пророков». Он рождается в каждом из нас – в привычках, голосах, маленьких шагах.

Каждое утро мы встаём и делаем шаг. Иногда – крошечный: выключить лишний свет, сказать «спасибо», поднять чужую бумажку с дороги.

Иногда – решительный, как выйти в море под серое небо.

Но именно из этих шагов складывается дорога.

И никто не может отнять у нас право выбирать направление.

Дневник. Португалия. На пирсе старик чинил сеть. Его пальцы дрожали, но узлы получались крепче, чем у молодых. Я спросил, зачем он до сих пор выходит в море, если улова почти нет. Он усмехнулся, не поднимая головы: – Потому что завтра рыба может вернуться.

Место для шага…

В индийской лавке пахло специями и горячим пылом улицы. Пот струился по виску. Торговец сидел босиком на коврике и размахивал руками так, будто дирижировал оркестром.

Я пытался сбить цену на кусок ткани и выглядел при этом так же неуклюже, как на уроках сальсы: много движений, но партнёр всё равно ведёт меня туда, куда захочет. В какой-то момент меня осенило: спор идёт не о ткани и даже не о её цвете.

Мы спорим о времени. О часах усталости и редких минутах радости, которые превращаются в бумажку с цифрами.

Деньги. Мы привыкли к ним так же, как к воздуху: они рядом, и мы почти не замечаем, что дышим ими. Купюра в кармане, цифра на экране смартфона – и кажется, что мир твой. Но за этой простотой прячется большее – невидимая система, которую мы построили сами.

И сами же оказались в её плену.

Бабушка когда-то сказала мне, поправляя платок: – Запомни, богатство – это не сундук. Богатство – когда в доме тепло, есть свет и хлеб, и никто не уходит голодным.

Я тогда не понял. А теперь всё чаще возвращаюсь к её словам.

С самого рождения деньги перестали быть просто обменом. В Лидии первые монеты не только упрощали торговлю – они закрепляли власть царя, чьё имя было выбито в металле.

В Средние века земля превращалась в вечную ренту, а крестьяне жили в долгах, переходивших от отца к сыну.

В колониальные времена целые континенты становились заложниками: специи, сахар, чай текли в Европу золотым потоком.

История всегда писалась одними и теми же чернилами: власть и богатство скапливались у немногих, а большинство оставалось в зависимости.

Но всегда находились голоса, которые не смолкали. В тёмных кельях монахи учили крестьян грамоте, зажигая первые искры свободы.

В промозглых цехах рабочие создавали профсоюзы, чтобы отстоять право называться людьми, а не винтиками в системе. На площадях поднимались плакаты с одним словом: «Свобода».

Те, кто держал их в руках, знали цену: иногда она измерялась самой жизнью.

Дневник. Гоа. Сумерки ложатся на воду. Я держу кружку масалы и думаю: настоящее богатство – это видеть закат и знать, что самые красивые моменты даны нам даром.

Но мир между тем бежит вперёд. Мы уже называем это «новой эрой»: цифровая экономика, криптовалюты, стартапы, биржи. Но если снять блестящую обёртку – под ней всё то же самое.

Вместо гербов и замков – небоскрёбы и банковские счета. Вместо цепей – ипотека и кредиты. Вместо рыцарей – рейтинговые агентства и биржевые графики.

Я помню, как подписывал свой первый кредитный договор. На бумаге это выглядело как обычная сделка с банком. Но по сути – сделка была с самим собой. С собственной свободой.

Тогда казалось, что я покупаю будущее. На деле – я продал годы вперёд. И самое горькое: значительная часть этих лет ушла на вещи, которые не сделали меня счастливым, а настоящему «мне» оказались и вовсе не нужны.

Современный человек может быть свободен по паспорту, но каждое утро он просыпается с мыслью о платеже. Мы называем это «финансовой системой». Но если честно – это те же оковы. Их не куют из железа – они куют нас изнутри: наши страхи, привычки, будущее.

И чем дальше идёт мир, тем яснее одно: деньги давно перестали быть средством для жизни.

Всё чаще именно жизнь становится средством для денег.

Иногда мне кажется, что Сириус понимает это лучше меня. Лодка старая, требует бесконечного ремонта. Но она учит простоте: то, что ломается, не обязательно выбрасывать или покупать новое. Немного усилий, немного внимания – и лодка снова держит курс.

История идёт волнами. И если не держать штурвал – она снова выносит нас в знакомые воды.

Me – MABUS

История, что не уходит в прошлое

В Нигерии я впервые по-настоящему понял цену смеха. Дорога была в пыли, будто сама земля выгорела от солнца. Воздух пах дымом и манго, а рядом босоногие мальчишки гоняли камешки, словно это был чемпионат мира.

Ладони у них – серые от земли, колени в царапинах, а смех – звонкий, как колокол в утреннем храме. Ни стадионов. Ни игрушек. Ни зрителей. И всё же победа была настоящей.

Смех мальчишек заполнял всё вокруг. Он разливался шире деревни, отскакивал от стен хижин, путался в листве и задерживался в воздухе дольше, чем пыль от босых шагов. Я понял: это язык, который не требует перевода. Потому что в нём слышно самое простое – радость быть живым.

И чем громче звучал этот смех, тем резче в памяти вставала цифра: один процент владеет половиной всего богатства планеты. Но что скрывается за этим холодным процентом? В графиках не слышно детского смеха. Не видно ладоней, обхвативших тяжёлое ведро…

Я помню девочку на дороге. Ведро было выше её колена. Солнце толкало в спину, и каждый шаг будто удерживала сама земля.

Но она смеялась. Смеялась так, что шаги становились легче – будто на пружинах. Её игра была проста: донести воду до дома и не расплескать ни капли. В тот миг она не была уставшей девочкой – она была чемпионкой мира. Я улыбнулся: её награда весила тяжелее кубка Олимпиады – и всё же сияла ярче.

Позже я оказался в Калифорнии, на тихих улицах Бэль-Эйра. Я шёл как обычный турист. Думал: может, увижу знаменитость, попрошу автограф. Но вместо этого увидел других детей.

Один катался на велосипеде в ярком шлеме с рогами – словно викинг на шоссе. Девочка выгуливала собаку в костюме супермена – и выглядело это так серьёзно, будто от неё и правда зависело спасение мира. Их игрушки стоили больше месячного заработка нигерийской семьи. Их заботы касались не хлеба и лекарств, а выбора нового телефона и места каникул.

Два мира. Две планеты. Вращающиеся вокруг одного солнца, но на разном расстоянии от тепла.

И всё же смех в Бэль-Эйре был тем же смехом – только с иной ценой.

Экономика – это не цифры и не формулы. Это дыхание. Это лица. Это истории, которые складываются или ломаются в зависимости от того, куда течёт золотая река.

И страх мой прост: если разрыв станет шире, цифры перестанут быть цифрами. Они обернутся искрами.

А искры умеют поджигать. И пожары их не гаснут веками.

Мы это уже проходили:

Рим. Толпа ревёт на арене. Хлеб и вино в руках. Крики восторга заглушают стоны. Пока кровь льётся на песок – золото течёт в казну императора.

Средневековье. Крестьянин пашет в поле. Земля – не его. Урожай – не его. Лишь мозоли – его. Лучшая часть уходит в амбар господина, вместе с надеждой вырваться из круга.

Колониализм. Корабли, набитые золотом и сахаром, режут волны. В Европу – богатство. В Африку и Азию – пустые руки. В цепях.

XXI век. Башни из стекла вместо замков. Костюмы вместо доспехов. Законы вместо указов. Но сюжет – стар как море. Богатство снова собирается у немногих. А мы живём по правилам, написанным не нами, но для нас.

История не уходит. Она лишь меняет декорации. Если прислушаться, шум арены, вздох крестьянина, звон цепей в трюмах – всё это звучит и сейчас, только в другом ритме. Оковы стали тоньше, из бумаги и цифр – но держат крепче.

Я вспомнил слова мамы, когда у нас однажды отключили свет:

– Сынок, даже в темноте глаза привыкают к свету.

И правда. Для кого-то он – в голосе матери. Для кого-то – в смехе девочки с тяжёлым ведром. Для меня – в том, что мы не отворачиваемся, когда видим разницу.

And – MABUS

Карточный домик на костях

Однажды в Марселе я пытался обменять доллары у старого менялы. Его лавка выглядела так, будто её собрали из трёх разных эпох: облупленные ставни, табличка с выцветшими курсами, радиоприёмник, потрескивающий джазом вперемешку с шумом моря.

Сквозь щели тянуло запахом соли и дешёвого табака. Старик прищурился, будто смотрел сквозь меня. На переносице блестела капля пота. Пальцы, пожелтевшие от табака, лениво перебирали купюры. Голос хриплый, но уверенный: – Знаешь, деньги – это всего лишь бумага. Главное – чтобы тебе доверяли.

Я улыбнулся, принял это за шутку. Но потом понял: в этой фразе больше истины, чем во всех учебниках по экономике.

Снаружи всё выглядит солидно. Зеркальные фасады банков. Биржи, где цифры бегут быстрее мысли. Фонды, которые играют целыми континентами, как фигурами на шахматной доске. В этих зеркалах отражаются люди, спешащие на работу – и кажутся такими же крошечными, как цифры на экране.

Мы смотрим на всё это – и верим: система прочная, надёжная, почти вечная. Но, честно говоря, я вижу карточный домик. Красивый, завораживающий – но стоит убрать одну карту, и всё рушится в пыль.

Когда-то всё было иначе. За каждой монетой стояло золото. Настоящее. Холодный металл в ладони. Звонкий кругляш. Ты точно знал: он стоит своего веса. Он ложился на ладонь с тяжестью, которая ощущалась честнее любого банковского договора.

Но XX век переписал правила. Войны. Кризисы. Паника. И страны начали печатать больше, чем у них было золота. А в 1971 году США окончательно отменили «золотой стандарт». С тех пор деньги перестали быть металлом. Они стали обещанием. Цифрой на экране.

Теперь миллиарды могут появляться и исчезать одним нажатием клавиши. Курс рушится – и целая страна оказывается на коленях. Не потому что исчезли поля или заводы – а потому что где-то на бирже линия пошла вниз.

Дневник. Тунис. Базар клонится к ночи. Корзины наполняются тенью. Торговец положил в мою ладонь апельсин: – Бери, брат. Завтра он уже не будет таким сладким.

История помнит такие дни:

1929-й, Нью-Йорк. Биржа рушится. Люди, у которых вчера был дом, сегодня стоят в очереди за хлебом, прижимая к груди газеты с громкими заголовками.

1997-й, Азия. Падает таиландская валюта – и эффект домино сносит целый регион.

2008-й, Америка. Лопается ипотечный пузырь. Дома, вчера кажущиеся крепостями, становятся фантомами.

2020-й. Пандемия останавливает заводы. Самолёты «ржавеют». Миллионы остаются без работы.

Каждый раз сценарий один: спасают банки, поддерживают корпорации. А простым людям достаются крошки.

Мы вечно играем в эту игру – только правила нам никто не объяснил.

Поэтому я и называю это карточным домиком. Только карты в нём сложены не на столе – а на костях миллионов, кого система сочла «лишними»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.