Юрий Белк
Тот, кто был мной

Я – мёртв.

Тело давно отработало своё, люди, которые меня знали, уже научились произносить моё имя в прошедшем времени. Но то, что осталось от меня, не исчезло. Я очнулся в пустоте без стен и часов – в странном междумирье, где нет ни рая, ни ада, ни даже покоя. Есть лишь тишина… и один человек напротив.

Он сидит за столом, дышит, нервно трёт пальцами край чашки, кусает губы, спешит жить, потому что уверен: всё ещё впереди.

Он – я.

Тот, кем я был в один из поворотных дней своей жизни. День, после которого всё медленно и незаметно пошло не туда.

Это не воспоминание. Не сон.

Это – последний собеседник, оказавшийся со мной в этой немой сцене, где разыгрывается единственный спектакль, – судебный процесс надо мной самим. Я – обвинитель. Я – защитник. Я – свидетель. Я – приговор.

Мы вдвоём идём по коридорам прожитых лет: по комнатам, где мы молчали, когда надо было говорить; по перекрёсткам, где боялись свернуть; по кроватям, где любили вполсилы. Каждый его вопрос рвёт старые шрамы, каждое моё признание крушит его уверенность в завтрашнем дне.

Что для него – ещё не совершённый выбор, для меня – уже камень, навсегда вмурованный в фундамент судьбы. Но если судьба уже свершилась, зачем мне дали этот разговор? Чтобы оправдаться? Чтобы покаяться? Чтобы, возможно, впервые по-настоящему сказать себе правду?

Это книга о человеке, который разговаривает сам с собой за гранью последнего утра.

О том, где именно мы предаём свои мечты.

О том, что страшнее – вина или бессилие.

И о том, остаётся ли хоть какая-то свобода, когда всё уже закончено, а ты сидишь напротив самого дорогого и самого обманутого человека – себя прежнего.

Прочитав эту историю до конца, вы вряд ли сможете так же легко отмахнуться от собственных промолчанных «потом». Потому что однажды каждый останется наедине с тем, кто был им. И вопрос будет только один: о чём вы тогда поговорите?

Глава 1. Вопрос, на который не было времени при жизни

Когда я умер, первое, что меня поразило, – не боль и не страх.

Меня поразила тишина.

Не та ночная, когда просто выключили телевизор, соседи наконец перестали сверлить стену, а за окном только редкие машины шуршат по мокрому асфальту. Нет. Это была другая тишина – как если бы кто-то вырвал из мира сам звук, ожидание, дыхание «ещё чуть-чуть, и…».

Знаете, какой вопрос первым приходит в голову человеку, который осознал, что больше никогда не вдохнёт?

Не «где я?», не «что дальше?», не «а есть ли Бог?».

Первый вопрос был странным и до смешного земным:

– И это всё?

Я не произнёс его губами – губ у меня уже не было. Я просто сформулировал его так чётко, как не формулировал ни один вопрос при жизни. Без суеты, без надежды на ответ, почти спокойно.

И именно в этот момент я понял: что бы это ни было, «всё» ещё не кончилось.

Потому что мне ответили.

Голос не грянул с неба, не загремел басом из-под земли, не запел ангельским хором.

Он прозвучал так, как звучат мысли, которые ты ещё не успел испугать себя.

– Нет, – сказали мне. – Это не всё.

Тогда у меня появился второй вопрос:

– А что осталось?

И тут тишина чуть дрогнула. Как если бы тёмная вода разошлась лёгкими кругами от брошенного камня. И из этой ряби начал проступать контур.

Стол.

Прямоугольный, не новый, с поцарапанной поверхностью.

Тот самый дешёвый стол, который когда-то стоял у меня на кухне. С облупившейся кромкой, с одним шатающимся ножком, который я подклинивал сложенной вчетверо газетой.

На столе – две чашки. Одна – с трещинкой у ручки, другая – моя любимая, с потёртым рисунком: не то город, не то абстрактные пятна, купленная когда-то на распродаже «просто потому что нравится».

Из обеих чашек поднимался пар.

– Садись, – сказал тот же голос.

Теперь он прозвучал отчётливее. Изнутри. И одновременно – оттуда, из-за стола.

Я изумился не тому, что мог двигаться, – я просто не задумывался об этом. Не тому, что мог «сесть» за стол, не имея тела. Изумление накрыло меня, когда я увидел, кто уже сидит напротив.

Я узнал его сразу.

Чуть всклокоченные волосы, которые никак не укладываются. Сутуловатая спина, привычка стягивать пальцами переносицу, будто пытается стереть усталость. Нервное постукивание ногой под столом.

И взгляд – ещё живой, но уже уставший, как у человека, который внезапно понял: юность не спасает от безденежья, одиночества и тревоги за завтрашний день.

Он был моложе меня – того, последнего, – лет на двадцать.

Но я помнил хорошо: это тоже был я.

Не «примерно похожий парень».

Не картинка из юности.

Не обобщённая «моя молодость».

Это был конкретный день. Конкретный я. Конкретный возраст.

Двадцать семь.

Я знал, какое сейчас число. Знал, в каком городе он живёт. Знал, чем закончится этот день.

И от этого стало невыносимо холодно, хотя воздух здесь вообще не должен был иметь температуры.

Он, живой, потёр ладонями колени, вздохнул и глотнул из чашки. Поморщился – обжёгся.

Я смотрел на него с той странной, пронзительной нежностью, которую человек умеет испытывать только к тем, кого поздно спасать.

Он поднял глаза – прямо на меня.

И спросил:

– Ты кто?

Я мог ответить по-разному.

«Твоя совесть». «Твой ангел-хранитель». «Тень будущего».

Я мог начать с пафоса, с иносказаний, с загадок.

Но я уже был мёртв.

И мёртвым, оказывается, врать себе куда сложнее, чем живым.

– Я – ты, – сказал я. – Тот, кто был тобой. И тот, кем ты станешь.

Он усмехнулся. Улыбка вышла нервной, почти некрасивой.

– Шизофрения, – пробормотал он. – Да. Вполне ожидаемо. Чего ещё ждать после недели без нормального сна.

Он потянулся за сигаретами, нащупал в кармане пустую пачку, поморщился. Потом вдруг насторожился, наклонился вперёд.

– Погоди. Если ты – это я… – он замолчал, глядя куда-то мимо меня. – Ты из будущего?

– Я – из конца, – ответил я. – Ты ещё жив. Я – уже нет.

Он смотрел на меня очень долго.

Так смотрит человек, который впервые в жизни осознал: его «когда-нибудь» тоже превратится в «никогда больше».

– И что, – тихо спросил он. – Всё так плохо?

Я вспомнил свою смерть.

Не детали – они уже начали стираться, как старые фотографии.

Я вспомнил ощущение «поздно».

Тот самый вкус, когда понимаешь: ты уже не успеешь сказать главное. Уже не успеешь попросить прощения, поменять работу, обнять, позвонить, уехать, вернуться. Не успеешь перестать бояться – придётся умирать вместе со своим страхом.

– Вопрос не в том, плохо или хорошо, – ответил я. – Вопрос в том, зачем тебе дают возможность поговорить со мной.

Он сжал пальцы в кулак.

– Так зачем?

Я посмотрел на него – на себя – и понял: мне тоже страшно. Даже здесь.

Потому что на кону было не его будущее – оно уже свершилось.

На кону было моё оправдание. Или… моя последняя честность.

– Затем, – произнёс я, – чтобы ты узнал, где именно ты потеряешь себя.

И чтобы я, наконец, перестал прятаться от ответа: когда я предал тебя первым.

Он замер.

Наш разговор начался.

Глава 2. Лимб, который пахнет вчерашним кофе

Место, где мы встретились, не походило ни на рай, ни на ад, ни на то и другое вместе.

Если бы мне при жизни показали эту комнату и сказали: «Так выглядит твой личный загробный мир», – я бы только пожал плечами.

Обычная кухонька. Неубранная.

Крошки на столе, засохшее пятно от соуса, забытая ложка с прилипшей к ней крупинкой сахара. На подоконнике – пластмассовый горшок с полумёртвой зелёной палкой, которая когда-то была цветком и до сих пор цепляется за жизнь из упрямства.

Сковорода в раковине, тарелка с налипшей гречкой, чей‑то недочитанный чек на хлеб и молоко.

Моё посмертное пространство пахло вчерашним кофе и несделанными делами.

– Ты специально выбрал именно это место? – спросил я, хотя был уверен, что выбор делали не мы.

Живой я скривился:

– Я об этом месте и так каждый день вспоминаю.

Помойка, а не жильё.

Он огляделся с тем нервным стыдом, с каким человек встречает неожиданных гостей в только что обвалившемся быту. Я смотрел на это чужое и до боли знакомое пространство и чувствовал странное смешение: ностальгию, нежность и отвращение к самому себе.

– Это было моё первое «свободное» жильё, – сказал я вслух.

Он дёрнулся:

– В смысле – «было»?

– В буквальном. Всё в прошлом. Для меня – уже давно.

Он усмехнулся, пытаясь отогнать нарастающее беспокойство:

– А, ну да. Ты ведь… – он замялся, – …из конца.

«Из конца». Забавно слышать, как живой человек осторожничает со словом «мертвец», разговаривая с тем, кого считают собственным бредом.

– Слушай, – сказал он, резко поднимая голову. – А почему именно я? Ну… я‑то я, но… Если ты из конца, там, наверху, или где ты там, разве не должны быть другие? Более важные люди? Родители? Любимые женщины? Дети, в конце концов?

Я помолчал.

Родители.

Любимые женщины.

Дети.

Слова звенели в этой тесной кухне, как ложки, выроненные на кафель.

– Потому что ты – первая жертва всех моих решений, – тихо ответил я. – И первый, кого я предал. Если честно, остальных без тебя я вообще не понимаю, как обсуждать.

Он фыркнул:

– Слишком красиво сказано. Ты уверен, что не писатель?

Я усмехнулся. Это было больно.

– Я много кем хотел быть, – сказал я. – Но стал тем, кем стал. Именно об этом, кажется, мы и поговорим.

Он откинулся на спинку стула. Она скрипнула так же неприятно, как когда‑то скрипела для меня.

Сквозняк, которого не должно было быть, шевельнул занавеску и шершавую поверхность моего страха.

– Ладно, – сказал он. – Давай так. Если ты и правда – это я из конца, докажи. Скажи что‑нибудь, что знаю только я.

Я вздохнул – автоматически, хотя лёгких у меня не было.

– В коробке из‑под ботинок, которая стоит на верхней полке шкафа, за старой зимней курткой, лежит не только паспорт и документы. Там ещё письмо, начатое и не дописанное.

Адресата ты стёр. Оставил только «Привет».

Потом – десять пустых строк.

Потом – фразу: «Я не знаю, как с тобой говорить, потому что слишком долго молчал».

Ты так и не продолжил.

Он побледнел.

– Я никому об этом не рассказывал.

– Я знаю.

Мы замолчали.

– Ладно, – наконец сказал он. Голос предательски дрожал. – Допустим, я поверю. Допустим, ты – это я.

Тогда у меня к тебе один, главный вопрос.

Он, кажется, давно у меня внутри сидит.

Он наклонился вперёд, опираясь локтями о стол. Смотрел в упор, не мигая.

– Когда всё пойдёт к чёрту?

В какой момент? В какой день? В каком решении я всё испорчу?

Я улыбаюсь. Нежно. Грустно. И немного зло – на самого себя.

– А вот в этом, брат, и есть твоя первая ошибка, – отвечаю. – Ты думаешь, что есть один‑единственный момент. Точка невозврата.

Но правда в том, что всё рушится по мелочам. Понадкусывается.

Ты не замечаешь, как перестаёшь быть собой, – потому что каждый кусочек откусываешь сам.

Он отвёл взгляд.

– Значит, ты пришёл не сказать мне: «Не ходи туда», «Не звони ему», «Не соглашайся на эту работу»?

– Пришёл сказать: посмотри, как ты станешь тем, кем я стал.

Шаг за шагом.

Он сжал зубы.

– А толку? Если всё уже свершилось… – он запнулся, – …там, где ты. Зачем мне это знать? Чтобы заранее ненавидеть тебя? Себя?

Это же садизм какой‑то.

– Толк не тебе, – честно сказал я. – Ты всё равно пройдёшь туда, куда уже прошёл.

Толк – мне.

Мне дают последний шанс разобраться: я был жертвой обстоятельств или соавтором своей судьбы?

И, может быть, – онемев от собственной смелости, я произношу это слово, – простить нас обоих.

Он тихо рассмеялся:

– Простить себя после смерти. Неплохо придумано.

И кто это всё затеял?

Я пожал плечами.

– Я не знаю.

Честно – не знаю.

Я не видел ни свет в конце тоннеля, ни строгого суда с молотком.

Я просто очнулся здесь – зная, что умер, – и увидел тебя.

Возможно, это всего лишь мой собственный разум доедает себя остатками энергии.

А может быть, так устроен суд: никакого зала, никаких присяжных. Есть только ты и тот, кого ты бросил первым.

– Себя, – выдохнул он.

– Себя, – подтвердил я.

Он взял чашку, сделал большой глоток и не поморщился, даже если обжёгся.

Я вдруг поймал себя на мысли: за все годы жизни я не пил ни одного глотка настолько осознанно, как он сейчас.

Человек, который только что встретился со своей смертью, иначе держит посуду.

– Ладно, – сказал он. – Если уж мы здесь застряли, давай начнём по‑честному.

Назови это как хочешь: допрос, исповедь, разбор полётов.

Ты – из конца. Я – из середины.

Давай: когда я предал себя первым?

Я долго молчал.

Не потому что не знал.

Потому что всегда знал – и всегда отворачивался.

– Не волнуйся, – попытался он пошутить, – я всё равно не усну, можешь не торопиться.

– Ты уже не уснёшь, – тихо сказал я. – Ни здесь, ни там.

Он вздрогнул.

– Ладно, – выдохнул я. – Тогда начнём.

Не с большого предательства.

С маленькой сдачи позиций, которая показалась такой разумной, что ты решил: это и есть взросление.

Он напрягся:

– Какого года мы сейчас?

– Ты сам знаешь, – ответил я. – Ты сегодня выбираешь между двумя вариантами: поехать на ту самую встречу… или остаться дома, потому что «денег всё равно не будет», «наверняка ничего не получится», «я устал», «да и какая разница».

Его глаза расширились.

– Ты про ту… конференцию?

– Про тот вечер, где тебе предложат первый серьёзный шанс. Ты об этом мечтал. Ты ради этого… жил.

И сейчас ты уже почти решил не идти.

Он откинулся назад:

– Да ладно. Это просто встреча. Таких ещё будет много.

Я посмотрел на него с жалостью, которую трудно объяснить тому, кто ещё верит во фразу «всё ещё будет».

– Знаешь, что самое страшное? – спросил я. – Не то, что таких возможностей мало.

Страшнее, что ты заранее придумал себе утешение: «значит, не моё».

И под это оправдание ты подпишешь потом очень многое.

Он выругался, откинулся, закрыл лицо ладонями.

– Ты сейчас хочешь сказать, что всё моё будущее решится из‑за одного вечера?..

– Нет, – мягко ответил я. – Оно решится из‑за того, как ты к себе отнесёшься в этот вечер.

Ты считаешь, что не достоин попытаться.

Ты думаешь, что не имеешь права занимать чужое время, чужое внимание, чужой шанс.

Ты сам себе выключаешь свет.

А потом удивляешься, почему во всех комнатах темно.

Он медленно отвёл ладони от лица.

– Значит, первое предательство – это… не пойти?

– Первое предательство – поверить, что без тебя всё будет лучше, – сказал я. – Это удобная мысль. Она похожа на скромность. На самом деле – это страх, переодетый в смирение.

Ты не любишь пафосные слова, но, по сути, это отказ от собственной жизни по умолчанию.

Он снова взял чашку. Руки дрожали.

– И что, – хрипло спросил он, – если я сейчас встану и всё‑таки поеду… там, в твоём конце, что‑то изменится?

Я закрыл глаза.

Я знал ответ.

И ответ был тем, что делало наше положение почти невыносимым.

– Нет, – тихо сказал я. – Для меня – уже нет.

Всё, что ты сделаешь, уже сделано.

Но ты стоишь перед этим выбором всерьёз.

Ты не знаешь финала.

Ты думаешь, что у тебя ещё есть время.

Именно поэтому мне это показывают.

Он молчал долго. Потом вдруг слабо улыбнулся:

– То есть ты сидишь здесь, смотришь, как я повторяю все те же шаги, и ничего не можешь сделать?

– Могу, – ответил я. – Могу рассказать тебе правду о нас.

Могу, наконец, перестать оправдываться перед собой.

Могу признать, что каждый раз, когда ты отказывался от себя, я поддакивал.

Могу… – я помолчал, – могу тебя полюбить. Хоть сейчас. Хоть в конце.

Он фыркнул:

– Полюбить себя после собственной смерти.

Ну, хоть где‑то хэппи‑энд.

Я посмотрел ему в глаза.

– Хэппи‑энд – это когда живой человек научится говорить с собой так, как я говорю с тобой слишком поздно.

Мы снова замолчали.

За окном этой несуществующей кухни медленно темнело, хотя здесь не было ни дня, ни ночи.

Просто наступало то самое состояние, в котором всё сказанное становится необратимым.

– Ладно, – сказали мы почти одновременно.

И оба усмехнулись: привычка перебивать самого себя – это навсегда.

– Говори, – сказал он. – Веди меня по этим «маленьким предательствам».

Если уж мне суждено прожить всё то же самое, пусть хоть знаю, где именно мы себя сдали.

Я кивнул.

Наш частный суд начался.

Глава 3. Детство

– Я смотрю на ту песочницу. Она и сейчас стоит во дворе, только краска облупилась, да дерево потемнело от времени. А для тебя, для живого, она всё ещё ярко‑жёлтая, пахнет горячим пластиком и летом.

– Опять ты за своё. Песочница. Что в ней такого? Я даже не помню, чтобы там играл.

– Ты всегда так – торопишься отмахнуться. Боишься замедлиться. А я могу смотреть на эту квадратную коробку с песком часами. Видишь ту вмятину на бортике? Это ты сам оставил: молотком стучал, пытался «починить». Тебе было пять.

– Ну и что? Детские глупости.

– Для тебя – глупости. Для меня – фундамент. Всё, что ты есть, выросло отсюда. Из этого песка, в котором ты лепил свои первые, кривые куличики, и злился, когда они рассыпались. Ты и сейчас злишься, когда что‑то не держит форму. Только куличики сменились на дела, на планы, на отношения.

– Помнишь мальчика с третьего этажа? Он всегда отбирал у тебя совок.

– Да какое это имеет значение сейчас? Его, кажется, убили. Или нет… Забыл.

– Для тебя он – стёртая картинка. Для меня – первый урок предательства. Не потому, что он был злой. Потому что ты, получив совок назад, сразу же побежал к нему снова, надеясь, что в этот раз всё будет иначе. Ты и сейчас бежишь к тем, кто тебя обижает, с тем же самым совком в руках и той же глупой надеждой. Учиться ты не любил. Не любишь и сейчас.

– Детство – это не фотографии в альбоме. Это привычки души. Твоя торопливость родилась здесь, когда тебе кричали с балкона: «Быстрее домой!», прерывая самую важную игру. Твоё неумение просить о помощи – отсюда, когда ты разбил коленку и плакал в подъезде в одиночестве, боясь, что за крик наругают. Ты замёрз тогда, прижавшись лбом к холодному стеклу двери. Я до сих пор чувствую этот холод.

– Хватит копаться в этом! Всё было нормально. Обычное детство.

– Нормально? Кто это решил? Ты, который сжёг все мосты с прошлым и мчится вперёд, не оглядываясь? Норма – это когда ты принимаешь свои шрамы, а не делаешь вид, что их нет. Ты носишь их все. Этот шрам над бровью – не от ветки, как ты всем говорил. Ты упал, убегая от старших мальчишек, которые просто хотели посмотреть твой новый велосипед. Ты не упал. Ты споткнулся о собственный страх. И до сих пор спотыкаешься о него, когда встречаешь чужой интерес. Сразу в позу, сразу в броню.

– А дом? Ты редко вспоминаешь запах бабушкиных пирогов, потому что он смешан с запахом тишины за закрытой дверью родительской спальни. Они уставали. И ты научился ходить на цыпочках по собственной жизни. До сих пор ходишь. Боишься быть громким, быть заметным, потребовать своего. Проще сделать самому, верно? Проще никого не беспокоить. И ты сидишь в своей взрослой квартире, такой же тихой, как та детская комната, и прислушиваешься к молчанию.

– Прекрати! Ты всё искажаешь. Были же и хорошие моменты! Первый велосипед, поездка на море, новогодние подарки…

– Конечно, были. Я же не отрицаю. Первый велосипед – тот самый, от которого ты убежал. Поездка на море, где ты весь отпуск просидел на берегу, боясь глубины. Ты до сих пор боишься глубины, только теперь это не море, а чувства. Новогодние подарки… Ты больше любил не распаковывать их, а трясти коробки, угадывая содержимое. Ожидание было слаще обладания. И сейчас тебе интереснее погоня, чем результат. Достигнув чего‑то, ты тут же теряешь к этому интерес. Как к той машинке на радиоуправлении, которую выбросил через месяц.

– Я не осуждаю. Я констатирую. Я – это ты, который наконец‑то остановился и оглянулся. И увидел не цепочку случайных событий, а закономерность. Прямую линию от той песочницы до этого офисного кресла. От того испуганного мальчика в подъезде до взрослого мужчины, который в паузах между встречами тоже, бывает, прикладывает лоб к холодному стеклу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.