# Классика зарубежного рассказа № 27

Р. Шефаур, Генрик Сенкевич, Альберт Мальц, Кэтрин Энн Портер, Томас Бейли Олдрич, Кан Кикути, Гастон Леру, А. Монджардини, Лоренцо Станчина

Из обширной сокровищницы классических произведений мы выбрали для вас самые лучшие из них, сохранившие свою значимость, жизненность и актуальность до наших дней. От «Комедии ошибок» Генрика Сенкевича до «Смеха» Кикути Кана. В общей сложности десять потрясающих рассказов лучших зарубежных авторов начала XX века.

# Классика зарубежного рассказа № 27

© Волжина Н. А., перевод на русский язык

© ИП Воробьёв В. А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

W W W. S O Y U Z. RU


* * *

## Томас Б. Олдрич. Марджори Доу

I

Доктор Диллон – Эдварду Дилейни, эсквайру

«Сосны», близ города Рэй, Нью-Гемпшир

Августа 8-го 1872 года


Уважаемый сэр!

Рад сообщить вам, что опасения ваши совершенно напрасны. Флеммингу придется, конечно, пролежать на кушетке три-четыре недели, а встав, он должен будет двигаться первое время с большой осторожностью. Что поделаешь! Подобные переломы – история долгая и томительная. К счастью, хирург, оказавшийся в аптеке, куда принесли Флемминга после падения, вправил кость весьма искусно, и я не думаю, чтобы этот несчастный случай имел сколько-нибудь серьезные последствия. Физически Флемминг чувствует себя превосходно; но я должен признаться, что раздражительность и угнетенное состояние духа, в котором он находится, внушают мне немалые опасения. Кому другому, а ему ломать ногу совершенно не стоило. Вы ведь знаете, как порывист ваш друг, какой у него непоседливый характер, какая бездна энергии, – он всегда готов ринуться вперед к намеченной цели, словно бык, увидевший красную тряпку; впрочем, это не мешает ему быть милым и приветливым. Сейчас от былой приветливости не осталось и следа. Характер у него испортился до неузнаваемости. Мисс Фэнни Флемминг приехала ухаживать за братом из Ньюпорта, где их семья проводит лето, но на следующее же утро была изгнана и отправилась восвояси, вся в слезах. У Флемминга под рукой лежит возле кушетки полное собрание сочинений Бальзака – двадцать семь томов, и он швыряет их в Уоткинса, стоит только этому безупречному слуге появиться в дверях с подносом. Вчера я без всякой задней мысли принес своему пациенту в подарок небольшую корзинку лимонов. Как вы уже знаете, причиной его несчастья послужила лимонная корка, валявшаяся на тротуаре. Так вот, не успел он увидеть мои лимоны, как его обуяла такая ярость, что я просто не в силах описать ее. Но припадки буйства еще не самое страшное. Большей частью он лежит молча и занимается созерцанием своей забинтованной ноги, лежит хмурый, погруженный в отчаяние. Когда на него находит такой стих – а иногда это длится целыми днями, – ничто не может рассеять его меланхолию. Он отказывается от еды и даже не заглядывает в газеты; книги существуют для него только как метательные снаряды, предназначенные для Уоткинса. В таком состоянии он поистине достоин жалости.

Будь Флемминг человеком без всяких средств, обремененным семьей, зависящей от его заработка, тогда это раздражительность и уныние были бы вполне оправданы. Но для двадцатичетырехлетнего юноши, обладающего большими деньгами и, по-видимому, не знающего никаких забот, такое поведение просто чудовищно. Если он будет потворствовать своим капризам, это кончится костным воспалением в месте перелома, а сломана у него малая берцовая кость. Я совершенно не знаю, как пользовать такого пациента. В моем распоряжении имеются болеутоляющие средства и примочки, которые действуют как снотворное и умеряют физические страдания, но я не знаю такого снадобья, которое пробуждало бы у моих пациентов здравый рассудок – здесь я бессилен, но, может быть, вам удается что-нибудь придумать? Вы близкий друг Флемминга, его fidus Achates[1]. Пишите ему как можно чаще, займите чем-нибудь его ум, подбодрите его сделайте все, чтобы уберечь вашего друга от хронической меланхолии. Возможно, что этот несчастный случай помешал выполнению каких-то намеченных им планов. Если это так, они, должно быть, известны вам, и вы можете дать ему надлежащий совет. Надеюсь, что перемена места оказала благотворное влияние на здоровье вашего батюшки.

Примите, уважаемый сэр, мое глубочайшее и проч. проч.

II

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу,

38-я Западная улица, Нью-Йорк

Августа 9-го


Дорогой Джек!

Сегодня утром я получил письмо от Диллона и очень обрадовался, узнав, что твой перелом не так уж серьезен, как говорили. Подобно небезызвестному персонажу, ты не так страшен, как тебя малюют. Диллон поставит тебя на ноги недели через две-три, если только ты наберешься терпения и будешь в точности следовать его указаниям. Получил ли ты мое письмо, которое я отправил в среду? Меня очень обеспокоило известие о твоем несчастье.

Могу себе представить, сколько спокойствия и кротости духа проявляешь ты, лежа с забинтованной ногой! Слов нет, тебе дьявольски не повезло, ведь мы с тобой собирались чудесно провести время на побережье; но ничего не поделаешь, с этим надо примириться. Скверно и то, что здоровье моего отца не позволяет мне оставить его. По-моему, он чувствует себя гораздо лучше. Морской воздух – его родная стихия, но ему все еще требуется моя поддержка во время прогулок и внимательный уход, чего нельзя ждать от слуги.

Я не могу приехать к тебе, дорогой мой Джек, но у меня уйма свободного времени, и я завалю почтовую контору письмами, если они могут развлечь тебя. Писать мне не о чем, призываю небо в свидетели. Если бы мы жили на взморье, тогда другое дело, тогда я посылал бы тебе зарисовки с натуры, я занял бы твое воображение портретами местных богинь, распространялся бы о том, как черные, словно вороново крыло, или льняные кудри (собственные, а может быть, и накладные) волной спадают им на плечи. Ты увидел бы Афродиту в пеньюаре, в вечернем туалете или же в кокетливом купальном костюме. Но все это очень далеко от нас. Мы сняли деревенский домик у перекрестка дорог, в двух милях от приморских отелей, и ведем самый тихий образ жизни.

Как жаль, что я не писатель! В нашем старом домике полы отчищены до блеска песком, вдоль стен идут высокие панели, а из узких окон видны стройные сосны, которые превращаются в Эоловы арфы при малейшем дуновении ветерка, вот где надо писать роман! Роман, напоенный лесными ароматами и дыханием моря. Роман в стиле того русского писателя – как его? – Tourguénieff, Turguenel, Turgenil, Toorgunilf, Turgénjew – никто не знает правильного написания этой фамилии. Но я не уверен, что Liza или Alexandra Pavlovna могут тронуть сердце человека, у которого не утихает боль в ноге. Не уверен я и в том, что даже самые очаровательные из наших соотечественниц – существа, как известно, надменные и spirituelles[2], способны утешить тебя, когда ты находишься в столь бедственном положении. В противном случае я помчался бы в отель «Прибой» и разыскал бы там предмет, достойный твоего внимания, или – что еще лучше я нашел бы его по соседству с нами…

Представь себе большой белый дом по ту сторону дороги, почти напротив нашего коттеджа. Вернее, не дом, а особняк, построенный, быть может, в колониальный период, просторный, с четырехскатной крышей и широкой верандой, опоясывающей его с трех сторон, образчик архитектуры, полной чувства собственного достоинства, аристократизма и высокомерия. Он стоит несколько отступя от дороги, окруженный раболепной свитой вязов, дубов и плакучей ивы. Утром, а чаще всего днем, когда солнце оставляет восточную часть дома, на веранде появляется девушка с какой-то загадочной для меня паутинкой вышиванья в руках – ни дать, ни взять Пенелопа! – или же с книжкой. На веранде висит гамак, – отсюда кажется, что он сплетен из тончайших ананасовых волокон. Гамак – чрезвычайно выигрышная вещь, когда вам восемнадцать лет и у вас золотистые кудри и темные глаза, легкое платье изумрудного цвета с подборами, как у фарфоровой пастушки, и туфельки, как у придворной красавицы времен Людовика XIV. Все это великолепие ложится в гамак и покачивается в нем, словно водяная лилия в золотистых лучах солнца. Окно моей спальни смотрит на эту веранду, то же самое делаю и я.

Но довольно болтать глупости, они совсем не к лицу степенному молодому адвокату, который проводит свои вакации в обществе больного отца. Напиши мне несколько строк, дорогой Джек, и сообщи, как ты себя чувствуешь. Изложи все полностью. Жду от тебя длинное, обстоятельное письмо. Если ты буйствуешь или изрыгаешь проклятия, я приму против тебя судебные меры.

III

Джон Флемминг – Эдварду Дилейни

Августа 11-го


Твое письмо, дорогой Нэд, было для меня даром свыше. Представь себе, каково мне приходится, – мне, который с минуты рождения и до сей поры не знал, что такое болезнь. Моя левая нога весит три тонны.

Она пропитана всякими снадобьями и закутана в тончайшее полотно, точно мумия. Я не могу шевельнуться. Я лежу без движения пять тысяч лет. Я современник египетских фараонов.

«Твой друг с раннего утра и до позднего вечера валяется на кушетке, глядя в окно на раскаленную улицу. Город опустел, все уехали наслаждаться на лоне природы. Темные каменные фасады домов напротив похожи на уродливые гробы, поставленные стоймя. Имена покойников, выбитые на серебряных дверных дощечках, начинают покрываться зеленью. Коварные пауки затянули замочные скважины паутиной. Повсюду безмолвие, пыль и пустота… Прерываю письмо, чтобы швырнуть в Уоткинса вторым томом «Цезаря Бирото». Мимо! Будь у меня под рукой Сент-Бев или Dictionnaire Universel[3], я уложил бы его на месте. К маленьким томикам Бальзака как-то не приноровишься, но Уоткинсу в конце концов несдобровать! Я подозреваю, что он потягивает тайком отцовский шато-икем. Второй ключ от винного погреба. Веселые пирушки в подвальном этаже. Наверху молодой Хеопс, покоящийся в погребальных пеленах. Уоткинс входит ко мне, ступая чуть слышно, и его бесцветная ханжеская физиономия вытянута, как аккордеон, но я прекрасно знаю, что по дороге вниз он ухмыляется во весь рот, радуясь, что я сломал ногу. Разве моя несчастливая звезда не была в зените, когда я поехал в город на этот обед у Дельмонико? Цель поездки заключалась не только в этом. Заодно я хотел купить у Франка Ливингстона чалую кобылку Марго. А теперь в ближайшие два месяца мне нечего и мечтать о верховой езде. Я пошлю кобылку к тебе в «Сосны» – так, кажется, называется это местечко?

Старик Диллон вбил себе в голову, будто мне не дают покоя какие-то тревожные мысли. Он приводит меня в бешенство своими лимонами. Лимоны в качестве успокоительного средства для помраченного рассудка! Вздор! Я прикован к постели и беснуюсь из-за этого, как дьявол, потому что не привык к такому времяпрепровождению. Возьми любого человека, у которого за всю его жизнь не было ни головной, ни зубной боли, втисни ему ногу в нечто, напоминающее водосточный желоб, продержи его две недели в городе в самую жару, а потом потребуй, чтобы он улыбался, мурлыкал и чувствовал себя наверху блаженства! Это чудовищно! Я не могу оставаться веселым и спокойным.

За последние десять дней, с тех пор как со мной стряслась эта беда, письмо от тебя – единственное мое утешение. Оно вдохнуло в меня бодрость по крайней мере на полчаса. Нэд, если ты любишь меня, пиши, как можно чаще. Я буду рад всему. Расскажи мне о девушке, покачивающейся в гамаке. Все это было очень мило – и про фарфоровую пастушку, и про водяную лилию. Тебя можно упрекнуть в смешении образов, но все же это очень мило. Я и не подозревал, что у тебя на чердаке имеется такой запас сентиментального хлама. Выходит, можно знать годами гостиную своего соседа и не иметь ни малейшего понятия о мебели, хранящейся у него в мансарде. Я думал, что твой чердак завален сухими юридическими документами, всякими там ипотеками и показаниями под присягой, но берешь из этой кипы бумаг рукопись и какая неожиданность! – поэмы, сонеты, канцоны. У вас рука мастера, Эдвард Дилейни, и я подозреваю, что вы помещаете в журналах анонимные рассказики на любовные темы.

Я буду киснуть до тех пор, пока не получу от тебя письма. Напиши все, что знаешь о прекрасной незнакомке, которая живет по соседству с тобой. Как ее зовут? Кто она такая? Кто ее отец? Где ее мать? Кто ее возлюбленный? Ты не можешь себе представить, какое это доставит мне удовольствие! Чем больше пустяков, тем лучше. Тюремное заключение до такой степени притупило мои умственные способности, что даже твои эпистолярные таланты кажутся мне достойными внимания. Я впадаю в детство. Недели через две мне потребуется соска и слюнявчик. Если ты подаришь мне серебряную чашку с соответствующей надписью, я не удивлюсь и сочту это знаком нежного внимания с твоей стороны. А пока что – пиши!

IV

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Августа 12-го


Занемогший паша желает развлечься. Bismillah! – воля его священна! Если рассказчик окажется многословным и скучным, тонкая бечевка, мешок и двое нубийцев сбросят его тело в Пискатакуа! Кроме шуток, Джек, ты задал мне нелегкую задачу. Здесь у нас буквально никого и ничего нет кроме девушки, которая живет через дорогу. Сейчас она передо мной, на веранде. Я считаю себя вознагражденным за многие жизненные невзгоды, видя, как ее туфелька, обтягивающая ножку, точно перчатка, упираясь в стену, раскачивает гамак. Кто она и как ее зовут? Ее фамилия Доу. Единственная дочка мистера Ричарда В. Доу, полковника в отставке, банкира. Мать умерла. Один брат в Гарварде, другой старший – погиб в сражении при Фер-Оуксе девять лет тому назад. Состоятельная, почтенная семья. В этом поместье отец и дочь проводят восемь месяцев из двенадцати; остальную часть года – в Балтиморе и Вашингтоне. Старый джентльмен не переносит здешней зимы. Дочку зовут Марджори – Марджори Доу. На первых порах это имя кажется таким обыкновенным, не правда ли? Но, повторив его про себя раз десять, привыкаешь к нему, и оно начинает даже нравиться. В нем есть что-то простодушное, чистое, как в фиалке. Надо быть очень славной девушкой, чтобы иметь право называться Марджори Доу.

Вчера хозяин наших «Сосен» был вызван мною для дачи показаний, и сведения, изложенные выше, я выудил у него. Он ухаживает за огородом мистера Доу и знает их семью тридцать лет. Само собой разумеется, что в ближайшие же дни я постараюсь познакомиться со своими соседями. Мистер Доу или мисс Доу должны обязательно встретиться мне во время моих прогулок. У девушки есть одна излюбленная тропинка, по которой она всегда ходит к морю. Как-нибудь утром я подстерегу ее там и, проходя, коснусь рукой шляпы. В ответ на это принцесса с вежливым удивлением и не без некоторого высокомерия склонит свою очаровательную головку. Другими словами, поставит меня на место одним-единственным взглядом. И на все это я иду ради тебя, о Хромоногий Паша!

…Как странно иногда складываются обстоятельства! Десять минут назад меня позвали вниз, в гостиную, – ты представляешь себе гостиную в маленьком коттедже на побережье? Комната-амфибия с морскими раковинами на каминной доске и охапкой сосновых веток в камине. Там я застал отца и мистера Доу, которые обменивались старомодными любезностями. Мистер Доу пришел засвидетельствовать свое почтение соседям. Представь себе высокого худощавого джентльмена лет пятидесяти пяти, краснолицего, с белыми, как снег, усами и бакенбардами. Похож на мистера Домби, вернее, мистер Домби был бы похож на него, прослужи он год-другой в английской армии. В последнюю войну мистер Доу командовал полком, в котором его сын был в чине лейтенанта. Бравый старикан, высеченный из нью-гемпширского гранита. Прежде чем откланяться, полковник отчеканил приглашение, точно отдал команду перед фронтом. Мисс Доу ожидает гостей к четырем часам дня (ноль-ноль минут); на лужайке (на плацу) состоится игра в крокет, после крокета на веранде будет сервирован чай (рацион походный). Не будем ли мы любезны примкнуть к обществу? (в противном случае марш на гауптвахту!) Отец отклоняет это предложение, ссылаясь на нездоровье. Его сын, отвесив учтивейший поклон, выражает свое согласие.

Материала на следующее письмо у меня будет достаточно. Я встречусь с юной красавицей лицом к лицу. Предчувствую, что папаша Доу окажется редкостным экземпляром. Не падай духом, дружище, и жди от меня весточки, а сам не забудь на писать, как твоя нога.

V

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Августа 13-го


Компания, дорогой мой Джек, собралась на редкость унылая. Флотский лейтенант, ректор епископальной церкви из Стиллуотера и денди из Нагента. У лейтенантика такой вид, точно он проглотил пару пуговиц с собственного мундира и убедился, что переварить их нельзя; ректор – задумчивый молодой человек, напоминающий чем-то полевой цветочек; а денди из Нагента – не бог весть что. Женщины, как и всегда, оказались гораздо лучше: сестры Кингсберри из Филадельфии – они живут в отеле «Раковина» – очень живые и привлекательные девушки. Но Марджори Доу!

Вскоре после чая гости разошлись, а я остался выкурить сигару в обществе полковника. Мисс Марджори заботливо опекала старого вояку, оказывая ему тысячу мелких услуг. Это было как на картинке! Она принесла сигары, зажгла свечи своими тонкими пальчиками – и все это с такой упоительной грацией движений! Мы сидели на веранде, а мисс Марджори то исчезала в летних сумерках, то снова появлялась, словно легкий золотоволосый призрак в белом одеянии, возникающий из завитков дыма. Если б она растаяла в воздухе, как статуя Галатеи в пьесе, я огорчился бы, но не нашел бы в этом ничего странного.

Нетрудно было подметить, что старый полковник и его дочка боготворят друг друга. По-моему, отношения между стареющим отцом и юной дочкой – самое прекрасное, что есть на свете. В них чувствуется та неуловимая прелесть, какой не может быть в отношениях матери и дочери или матери и сына. Но я, кажется, совсем зарапортовался.

Я просидел с ними до половины одиннадцатого и видел, как над морем поднялась луна. Темная водная гладь, протянувшаяся до самого горизонта, точно по волшебству превратилась в поле сверкающего льда, кое-где прорезанное серебристыми фиордами. Вдали, словно громадные надвигающиеся на нас айсберги, маячили острова. Июньская оттепель в полярных просторах! Какое это было прекрасное зрелище! О чем мы говорили? Мы говорили о погоде и… о тебе! За последние дни погода никуда не годится – так же, как и ты. Мне ничего не стоило перевести разговор с одной темы на другую. Я рассказал моим новым друзьям о твоем несчастье, о том, как оно расстроило все наши планы на лето, рассказал и об этих планах. Я с воодушевлением исполнил соло на малой берцовой кости. Потом описал тебя; впрочем, это не совсем так. Я говорил о твоей доброте, о том, с каким героизмом ты переносишь свои страдания, о том, с какой трогательной благодарностью ты принимаешь от Диллона фрукты, о твоей нежной любви к сестре Фэнни, которой ты не позволил ухаживать за собой и мужественно отослал ее обратно в Ньюпорт, предпочитая остаться с кухаркой Мэри и лакеем Уоткинсом, пользующимся, кстати сказать, твоей горячей привязанностью. Ты бы не узнал себя, Джек. Будь я защитником, меня ждал бы большой успех на этом поприще, но, к сожалению, я избрал другую отрасль юриспруденции.

Мисс Марджори закидала меня наводящими вопросами о тебе. Тогда я не обратил на это особого внимания, но потом меня поразил интерес, который она проявляла к нашему разговору. Я вернулся к себе и вспомнил, как вслушивалась она в мои слова, вся подавшись вперед, вытянув свою круглую белоснежную шейку, посеребренную луной. Сомнений нет, я заставил ее заинтересоваться твоей персоной. Такая девушка, как мисс Доу, безусловно должна понравиться тебе. Красавица, которая держится без всякого жеманства, существо возвышенное и нежное – если можно судить о душе человека по его лицу. А старый полковник! Сколько в нем благородства! Я рад, что наши соседи оказались такими милыми. «Сосны» – местечко безлюдное, развлечений у меня мало. Через несколько дней жизнь здесь, вероятно, покажется мне весьма однообразной, поскольку я пользуюсь только обществом моего почтенного родителя. Правда, можно было бы открыть огонь по одному беспомощному калеке, но я плохой артиллерист.

VI

Джон Флемминг – Эдварду Дилейни

Августа 17-го


Сдается мне, друг мой, что человек, считающий себя плохим артиллеристом, бьет без промаха по возведенным мною внутренним укреплениям. Но продолжай в том же духе. Цинизм – это маленькая мортира, которая в конце концов разрывается на части и убивает того, кто из нее стреляет. Можешь бранить меня сколько угодно, жалоб не услышишь. Просто не знаю, что бы я стал делать без твоих писем. Они исцеляют меня. Я ничем не швырял в Уоткинса, вероятно потому, что твои поучения несколько смягчили мой нрав, а кроме того, как-то ночью Уоткинс забрал мои метательные снаряды и снес их в библиотеку. Он быстро отвыкает от своей манеры кидаться в сторону, едва я вздумаю почесать ухо или сделать легкое движение правой рукой. Однако от него все еще попахивает винным погребом. С Уоткинсом можно сделать все что угодно – разнести его вдребезги, стереть в порошок, но запах редерера по-прежнему будет витать над ним.

Нэд, мисс Доу очаровательное существо, в этом не может быть ни малейшего сомнения! Я уверен, что она понравится мне. Да она мне уже нравится. Как только ты написал про девушку, покачивающуюся в гамаке за окном твоей комнаты, я сразу же почувствовал какую-то тягу к ней. Чем это объяснить, не знаю. Твои дальнейшие письма только укрепили мое первое впечатление. Мне кажется, что ты описываешь женщину, которую душа моя знала давным-давно, в одно из своих первых воплощений, или же мечтала о ней в теперешнем своем воплощении. Честное слово, если бы ты прислал мне фотографию мисс Доу, я бы узнал эту девушку с первого взгляда. Ее манеры, ее поза, когда она внимательно слушает собеседника, черточки ее характера, проскальзывающие в твоих описаниях, золотистые волосы и темные глаза – все это знакомо мне. Так она забросала тебя вопросами? Интересуется мною? Как это странно!

Ты стал бы посмеиваться над своим приятелем, старый ты циник, если бы узнал, что он лежит ночами без сна, убавив газ, так что на рожке остается только маленькая звездочка, и думает о «Соснах» и о доме по ту сторону дороги. Как там у вас прохладно, должно быть! Мне хочется вдохнуть соленого морского воздуха. Я рисую себе полковника, покуривающего сигару на веранде. Днем я посылаю тебя и мисс Доу бродить по берегу моря. Иногда вам разрешается гулять под вязами при свете луны, потому что, насколько я понимаю, вы уже успели подружиться за это время и встречаетесь каждый день. Знаю я тебя, старого греховодника! Потом меня охватывает ярость, и я готов убить первого, кто подвернется под руку. Не замечал ли ты там каких-нибудь поклонников, слоняющихся вокруг этих ларов и пенатов колониального периода? Часто ли бывает у них этот лейтенант с погибшего корабля или молодой ректор из Стиллуотера? Я вовсе не стремлюсь узнать, как они поживают, но все же такие сведения будут очень кстати. Удивляюсь тебе, Нэд! Неужели ты не влюбился в мисс Доу? Что касается меня, то я на грани этого. Кстати о фотографиях: не можешь ли ты стащить из альбома ее карточку – наверно, у мисс Доу есть альбом, – и прислать мне. Я верну ее, прежде чем пропажу успеют заметить. Будь другом! Как моя кобылка перенесла дорогу? На ней не стыдно будет показаться осенью в Центральном парке.

Да, – моя нога… Я совсем забыл про нее. Гораздо лучше.

VII

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Августа 20-го


Ты не ошибся в своих догадках: я в большой дружбе с нашими соседями. Полковник и мой отец выкуривают свою послеобеденную сигару у нас в коттедже или на веранде по ту сторону дороги, а я провожу час-другой днем или вечером с его дочкой. Меня все больше и больше очаровывает красота, скромность и ум мисс Доу.

Ты спрашиваешь, почему я до сих пор не влюбился в нее. Буду с тобой откровенен, Джек: я и сам задавал себе такой вопрос. Она молода, богата, образованна, я не вспомню ни одной своей знакомой девушки, в которой сочеталось бы столько привлекательных черт, моральных и физических, но в ней нет того «нечто», без которого я не могу воспылать к женщине нежными чувствами. Женщина, наделенная этим не поддающимся точному определению качеством, – пусть она будет некрасива, бедна и не первой молодости, – способна повергнуть меня к своим ногам. А мисс Доу – нет. Очутись мы с ней после кораблекрушения на необитаемом острове, скажем, где-нибудь в тропиках, – что мне стоит нарисовать самую живописную картину? – я построил бы ей бамбуковую хижину, кормил бы ее плодами хлебного дерева и кокосовыми орехами, жарил бы для нее бататы, словил бы доверчивую черепаху и приготовил бы питательный суп, но ухаживать за ней я бы не стал – во всяком случае первые полтора года. Мне бы хотелось иметь такую сестру, охранять ее, давать ей советы, тратить половину своих доходов на старинное кружево и шали из верблюжьей шерсти. (Мы уже покинули необитаемый остров.) Но если б я питал к этой девушке не братские, а более пылкие чувства, – моя любовь все равно встретила бы препятствие на своем пути. Влюбиться в мисс Доу? Да больнее несчастье для меня трудно представить. Флемминг! Я хочу поделиться с тобой одним своим открытием, и оно, вероятно, сильно удивит тебя. Возможно, что основные посылки моего рассуждения неправильны, следовательно, и выводы будут ошибочны, но посуди сам. Вернувшись домой после партии в крокет и перебирая в памяти незначительные события этого вечера, я вдруг задумался над тем, с какой жадностью мисс Доу слушала мой рассказ о твоем несчастье. Я, кажется, писал тебе об этом. Ну так вот, на следующее утро я пошел отправить письмо и, нагнав мисс Доу по дороге в город, где находится почтовая контора, прогулялся с ней туда и обратно, – такая прогулка занимает приблизительно час времени. Разговор снова зашел о тебе, и я снова подметил, что глаза ее зажглись, как и вчера вечером. С тех пор я видел мисс Доу раз десять, а может и больше, и при каждой встрече мне приходилось наблюдать одно и то же: если речь идет не о тебе, не о твоей сестре, не о людях или местах, как-то связанных с тобой, – она не внемлет моим словам. Вид у нее в таких случаях бывает рассеянный, взгляд то останавливается на мне, то устремляется вдаль, к морю, пальцы перебирают страницы книги, и я сразу же убеждаюсь в том, что мисс Доу не слушает меня. Стоит только мне переменить тему беседы – я уже несколько раз проделывал этот опыт – и сказать несколько слов о моем друге Флемминге, как помрачневшие было синие глазки снова удостаивают меня вниманием.

Ну, не удивительно ли это? Да, весьма! Но бывают вещи и поудивительнее. Впечатление, которое произвели на тебя несколько случайных слов о незнакомой девушке, покачивающейся в гамаке, не менее странно. Ты представляешь, как поразило меня это место в твоем последнем письме? Неужели возможно, чтобы двое людей, которые никогда не видались и живут на расстоянии нескольких сот миль друг от друга, слали бы встречные магнетические токи такой силы? Мне случалось читать о подобных психологических феноменах, но я не верил в них. Предоставляю решать эту задачу тебе. Что же касается меня, то даже при самых благоприятных обстоятельствах я не мог бы влюбиться в женщину, которая внимает моим словам только тогда, когда я рассказываю ей о своем друге. Я не берусь судить, уделяет ли кто-нибудь особое внимание моей прекрасной соседке. Лейтенант флота – он квартирует в Ривермаусе – заходит к ним по вечерам, иногда появляется и ректор из Стиллуотера; лейтенант бывает чаще. Он был у них и вчера. Я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что он имеет виды на богатую наследницу, но с ним справиться нетрудно. Мисс Доу вооружена легким копьем иронии, и бедняга лейтенант то и дело натыкается на его острие. Нет! Его опасаться не стоит. Правда, мне известен один случай, когда женщина высмеивала своего поклонника несколько лет под ряд и в конце концов вышла за него замуж. Ректор, разумеется, совершенно не страшен, и все же кому из нас не случалось видеть, как скромная сутана выходила победительницей, повергнув в прах блистательный мундир?

Да, фотография! Нам каминной доске стоит дагерротип – великолепный портрет Марджори. Его пропажа будет обнаружена немедленно. В пределах разумного я готов сделать для тебя все, Джек. Но мне не так уж хочется предстать пред здешним судом по обвинению в мелкой краже.

Р.S. При сем прилагаю цветок гвоздики и советую обращаться с ним как можно нежнее. Да, вчера вечером мы снова говорили о тебе. Мне это начинает уже несколько надоедать.

VIII

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Августа 22-го


Твой ответ на мое последнее письмо все утро не выходил у меня из головы. Я не знаю, что и подумать. Неужели ты действительно готов влюбиться в женщину, которую ни разу не видел – влюбиться в тень, в химеру, – ведь для тебя мисс Доу ничем другим быть не может. Я отказываюсь понимать что-либо. Я не понимаю ни тебя, ни ее. Вы оба эфирные существа, вы дышите совсем другим воздухом, чем тот, что наполняет мои простецкие легкие. Такая тонкость чувств вызывает во мне восхищение, но понять ее трудно. Я сбит с толку. Будучи человеком в высшей степени прозаическим – из земных земным, я чувствую себя крайне неловко, затесавшись в общество призраков – натур настолько утонченных, что каждое мое неуклюжее движение может погубить их. Я словно Калибан среди духов!

Поразмыслив над твоим письмом, я решил, что продолжать нашу переписку будет неразумно. Впрочем, нет, Джек! Кто смеет сомневаться в том, что в основе твоей натуры лежит здравый смысл! Ты заинтересовался мисс Доу, тебе кажется, будто, познакомившись с этой девушкой, ты придешь в восхищение от нее, и в то же время ты ни на минуту не забываешь, что она может оказаться очень далекой от твоего идеала и не пробудит в тебе никаких чувств. Постарайся рассудить здраво, и я ничего не стану скрывать от тебя.

Вчера днем мы с отцом поехали в обществе наших соседей в Ривермаус. Сильный дождь, ливший с утра, освежил воздух и прибил пыль. Дорога на Ривермаус все восемь миль вьется среди зарослей барбариса. Я не видел ничего прекраснее этих кустов с зеленой листвой и красными ягодками, ставшими еще ярче после дождя. Полковник правил лошадьми, мой отец сел рядом с ним, мы с Марджори устроились позади. Я твердо решил не произносить твоего имени первые пять миль. Меня забавляли хитрые уловки, на которые пускалась мисс Доу, с тем чтобы сломать мое упорство. В конце концов она погрузилась в молчание, потом вдруг повеселела. Когда на язычок ей попадался лейтенант, я приходил в восторг от остроумия этой девушки, но испытать его на себе оказалось далеко не так приятно, характер у мисс Доу мягкий, но подчас она способна наговорить вам колкостей. Помнишь ту молоденькую особу с локоном на лбу, про которую поется в детской песенке:

Если девочка смеется.
Лучше нет и на примете,
Но когда надует губки,
То капризней всех на свете.

Однако ничто не могло поколебать меня. Я сдался только на обратном пути и заговорил о твоей кобылке. Мисс Доу хочет покататься на Марго в дамском седле. Я тяжеловат для такой лошадки. Да, чуть не забыл: в Ривермаусе мисс Доу зашла к фотографу. Если негатив получится хороший, мне будет подарена карточка. Так что мы с тобой добьемся своей цели, не совершая преступления. Правда, мне хотелось бы послать тебе тот дагерротип, который стоит у них в гостиной; он очень искусно подкрашен, и ты мог бы иметь представление о ее волосах и глазках, тогда как от фотографической карточки этого требовать нельзя.

Нет, Джек, цветок гвоздики не мой подарок. Двадцативосьмилетний адвокат не станет вкладывать цветочки в свои письма – во всяком случае в письма к мужчинам. Но не придавай этому слишком большого значения. Она дарит гвоздику лейтенанту, дарит и ректору. Однажды она отколола розу с груди и преподнесла ее твоему покорному слуге. Таково уж ее обыкновение – она рассыпает вокруг себя цветы, точно Весна.

Если мои письма кажутся тебе беспорядочными, знай, что я никогда не пишу их за один присест и берусь за перо всякий раз, когда у меня бывает настроение.

Сейчас настроение это улетучилось.

IX

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Августа 23-го


Несколько минут назад вернулся к себе после очень странной беседы с Марджори. Она почти призналась, что ты очень интересуешь ее. Но с какой скромностью и с каким чувством собственного достоинства это было сказано! Стараюсь изложить наш разговор на бумаге, но слова ускользают у меня из-под пера. Да дело не в самих словах, а в том, как она их произносила, а это я не способен передать. Может быть, все тут связано одно с другим, и необычность этой истории и это признание без слов признание постороннему лицу в любви к человеку, которого она никогда не видела! Но с твоей помощью я потерял способность удивляться. Я покоряюсь событиям, как покоряются им во сне. Когда я снова очутился у себя в комнате, все это показалось мне только игрой моего воображения – черные рембрандтовские тени под деревьями, светлячки, мелькающие среди кустов в вихре воинственного танца, море вдали, Марджори, покачивающаяся в гамаке…

Сейчас уже за полночь, меня одолевает сон, и я не в силах продолжать письмо.


Четверг, утро

Отцу захотелось провести несколько дней на островах. Следовательно, писем от меня пока не жди. Я вижу, как Марджори прогуливается в саду с полковником. Хорошо бы поговорить с нею наедине, но вряд ли такая возможность представится мне перед отъездом.

X

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Августа 28-го


Так, значит, ты впадаешь в детство? Значит, интеллект твой настолько ослаб, что даже мой эпистолярный талант кажется тебе достойным внимания? Но я презрел насмешки, которыми наполнено твое письмо от 11 августа, ибо вижу, что пятидневного молчания с моей стороны вполне достаточно, чтобы повергнуть тебя в бездну тоски.

Сегодня утром мы вернулись с Эпплдора, с этого волшебного острова. (Пансион четыре доллара в день!) у себя на столе нахожу три письма! Ты-то, видимо, не сомневаешься, что твои послания доставляют мне огромное удовольствие. Письма эти без даты, но в том, которое, по моим подсчетам, последнее, есть два места, требующие внимательного рассмотрения. Извини меня за откровенность, Флемминг, но я волей-неволей убеждаюсь в том, что, по мере того как нога твоя крепнет, голова у тебя работает все хуже и хуже. Ты просишь его совета по одному вопросу. Изволь, вот он. Написать записочку мисс Доу и поблагодарить ее за присланный цветок – чистейшее безрассудство. Такая вольность оскорбит ее, и прощенья нам с тобой не будет. Она знает тебя только по моим рассказам, ты для нее абстракция, существо, промелькнувшее в сновидениях; малейший толчок – и сновидения как не бывало. Разумеется, если ты вложишь свою записочку в письмо ко мне и потребуешь, чтобы я передал ее, я передам, но советую тебе не делать этого.

Ты говоришь, что можешь теперь ходить по комнате, опираясь на палку, и собираешься приехать к нам в «Сосны», как только Диллон отпустит тебя в такое путешествие. Но я еще раз повторяю – не делай этого. Неужели тебе не понятно, что пока ты вдалеке, чары Марджори увеличиваются для тебя с каждой минутой, а ты сам все больше и больше значишь для нее. Поспешность погубит все дело. Повремени до тех пор, пока не окрепнешь окончательно, во всяком случае не приезжай, не уведомив меня об этом заранее. Я не уверен, что при данных обстоятельствах твой неожиданный приезд будет уместен.

Мисс Доу, очевидно, обрадовалась нашему возвращению и порывисто протянула мне обе руки. Сегодня днем ее коляска задержалась у дверей нашего коттеджа; Марджори ездила в Ривермаус за фотографиями. К несчастью, фотограф пролил какую-то кислоту на негатив, и ей пришлось пересняться. По-моему, Марджори чем-то встревожена. Сегодня она была какая-то рассеянная, а с ней это редко случается. Впрочем, может быть, я даю волю своему воображению… Кончаю, не досказав всего, что хотелось сказать, и иду с отцом на одну из тех длинных прогулок, которые теперь служат ему основным лекарством, да и мне тоже!

XI

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Августа 29-го


Спешу сообщить тебе о событиях, происшедших здесь со вчерашнего вечера. Я в полном недоумении. Мне ясно только одно – не смей и мечтать о приезде в «Сосны». Марджори рассказала отцу все! Час тому назад я успел поговорить с ней в саду, и, насколько мне удалось понять из ее сбивчивых слов, дело обстоит так: лейтенант Брэдли – морской офицер из Ривермауса – последнее время ухаживал за мисс Доу, доставляя этим удовольствие не столько ей, сколько полковнику, который, как выяснилось, поддерживает дружеские отношения с отцом молодого человека. Вчера (я понял, что мисс Доу чем-то встревожена, когда она остановила экипаж у нашей калитки) полковник завел с ней разговор о Брэдли и, видимо, потребовал, чтобы она приняла его предложение. Марджори со свойственной ей прямотой высказала свою антипатию к лейтенанту и в конце концов призналась отцу… откровенно говоря, я не знаю, в чем она могла признаться. По всей вероятности, признание это было крайне неопределенное и сбило полковника с толку. А уж разгневало-то наверняка! Предполагаю, что мое имя впутано в эту историю и что полковник весьма недоволен мной. Не понимаю, почему: я не передавал вам записочек друг от друга и поведение мое было в высшей степени скромное. Я ни в чем не могу упрекнуть себя. И вообще никто ни в чем не виноват, разве только сам полковник.

Однако дружеским отношениям между нашими двумя домами, по всей вероятности, наступил конец. «Чума на оба ваши дома!» – скажешь ты. Постараюсь сообщать тебе о всех событиях у наших соседей. Мы пробудем здесь до половины сентября. Оставайся в Нью-Йорке, во всяком случае не вздумай приехать сюда… Полковник Доу восседает на веранде, и физиономия у него довольно свирепая. После той встречи в саду Марджори я не видел.

XII

Эдвард Дилейни – Томасу Диллону, доктору

медицины, Мэдисон-сквер, Нью-Йорк

Августа 30-го


Уважаемый доктор!

Если вы можете воздействовать на Флемминга, умоляю вас, употребите все ваше влияние, чтобы отговорить его от поездки в наши края. В силу некоторых обстоятельств, сущность которых я не замедлю вам разъяснить при встрече, ему ни в коем случае нельзя показываться здесь. Приезд в «Сосны» – я говорю это с твердой уверенностью в своих словах – окажется для него гибельным. Убедив Флемминга остаться в Нью-Йорке или поехать на какой-нибудь курорт в другие места, вы окажете и мне и ему громадную услугу. Мое имя, разумеется, не должно упоминаться во время этих переговоров. Вы хорошо меня знаете, уважаемый доктор, и поверите мне на слово, что, взывая к вашему тайному содействию, я имею на это достаточные основания, правильность которых подтвердите вы же сами, лишь только узнаете, в чем дело. Мы вернемся в город пятнадцатого следующего месяца, и я сочту своим долгом сразу же явиться в гостеприимный дом на Мэдисон-сквере и удовлетворить ваше любопытство в том случае, если мое письмо возбудило его. Рад сообщить вам, что мой отец чувствует себя значительно лучше, и сейчас уже никто не сочтет его больным.

С глубочайшим уважением остаюсь и проч. и проч.

XIII

Эдвард Дилейни Джону Флеммингу

Августа 31-го


Только что получил твое письмо, в котором ты сообщаешь о своем безумном решения приехать сюда. Одумайся, умоляю тебя! Этот шаг погубит вас обоих. Ты только разгневаешь Р. В. Д. Правда, полковник горячо любит Марджори, но перечить этому человеку нельзя: он способен на все. Вряд ли ты захочешь послужить причиной, которая заставит его отнестись к ней со всей строгостью. А при данных обстоятельствах других результатов твое пребывание в «Соснах» не даст. Мне неприятно втолковывать тебе все это. Надо действовать с большой осторожностью, Джек, положение весьма серьезное, и малейшая ошибка погубит всю игру. Если ты считаешь, что выиграть ее стоит, наберись терпения. Доверься моему здравому смыслу. Жди писем. Кроме того, насколько я понимаю, Диллон не соглашается отпускать тебя в такое длинное путешествие. По его словам, морской воздух вреден тебе. Уж если ехать куда-нибудь, так подальше от моря. Послушайся моего совета. Послушайся советов Диллона.

XIV

Телеграммы

Сентября 1-го


1. Эдварду Дилейни.

Письмо получил. К черту Диллона. Считаю приезд необходимым.


2. Джону Флеммингу.

Оставайся Нью-Йорке. Приезд осложнит все дело. Сиди дома. Жди письма.

Дж. Ф.


3. Эдварду Дилейни.

Приезд «Сосны» можно сохранить тайне. Я должен увидеться ней.

Дж. Ф.


4. Джону Флеммингу.

Перестань думать приезде. Бесполезно. Р. В. Д. Запер М. комнате. Свидание невозможно.

Э.Д.


5. Эдварду Дилейни.

Запер комнате. Боже. Решено. Выезжаю экспрессом 12. 15.

Дж. Ф.

XV

ПРИЕЗД

Второго сентября 1872 года, как только экспресс, прибывающий в Кемптон в 3.40 дня, отошел от станции, какой-то молодой человек спустился с платформы, опираясь на плечо слуги, которого он называл Уоткинсом, сел в двуколку и приказал везти себя в «Сосны». Подъехав к калитке скромного коттеджа, стоявшего в нескольких милях от станции, молодой человек с трудом вылез из экипажа и, бросив быстрый взгляд через дорогу, по-видимому, был поражен чем-то в открывшемся его взорам пейзаже. Опираясь о плечо Уоткинса, он подошел к дверям коттеджа и спросил мистера Эдварда Дилейни. Старик, вышедший на его стук, сказал, что мистер Эдвард Дилейни уехал вчера в Бостон, но мистер Джонас Дилейни дома. Это сообщение, видимо, ни в коей мере не удовлетворило незнакомца, и он тут же спросил, не оставил ли мистер Дилейни письма на имя мистера Джона Флемминга. Да, письмо для мистера Флемминга оставлено, если он и есть Флемминг. Старик ушел и вскоре вернулся, держа в руках запечатанный конверт.

XVI

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Сентября 1-го


Потрясенный, я смотрю на дело рук своих! Затеяв эту переписку, я хотел рассеять скуку, царившую в комнате больного. Диллон просил подбодрять тебя. Я попробовал выполнить его просьбу. Мне казалось, что ты вошел во вкус моей затеи. Я до самых последних дней не верил, что ты принимаешь все это аux sèrieux[4].

Что мне сказать еще? Я надел власяницу и посыпал главу свою пеплом. Я пария, я шелудивый пес. Мне хотелось заинтересовать тебя романтическим пустячком, придумать что-нибудь идиллическое и умиротворяющее. Увы, эта затея слишком хорошо удалась мне. Отец ничего не знает, и, если можешь, пощади старика. Я бегу от неминуемой грозы, которая разразится надо мной, как только ты приедешь. Увы, Джек! По ту сторону дороги нет никакого старого дома, никакой веранды, никакого гамака… никакой Марджори Доу!

## Генрик Сенкевич. Комедия ошибок

Картинки американской жизни


Случай, о котором я хочу рассказать, произошел, как говорят, на самом деле в одном американском городке. На западе это было или на востоке, я так и не узнал, – да в сущности это все равно. Возможно также, что какой-нибудь американский или немецкий новеллист уже до меня использовал этот сюжет, но я полагаю, что моим читателям это так же безразлично, как и вопрос, где именно было дело.

Лет пять-шесть тому назад в округе Марипоза были открыты нефтяные источники. Слухи об огромных барышах, которые приносят такие разработки в Неваде и других штатах, побудили несколько предпринимателей сразу же организовать товарищество для эксплуатации новооткрытых источников. Навезли сюда всякие машины, насосы, краны, лестницы, бочки и бочонки, буры и чаны, построили дома для рабочих, назвали этот участок «Страк-Ойл», и через некоторое время в пустынной и безлюдной местности, где еще год назад единственными обитателями были койоты, вырос поселок – несколько десятков домиков, в которых жило несколько сот рабочих.

Прошло два года, поселок «Страк-Ойл» стал уже именоваться «Страк-Ойл-Сити». И в самом деле, это был настоящий сити, в полном смысле слова. Примите во внимание, что к тому времени здесь имелись уже портной, сапожник, столяр, кузнец, мясник и врач-француз – правда, у себя на родине этот француз занимался ремеслом брадобрея, но как-никак был человек ученый и притом безвредный, а для американского доктора это уже очень много.

Доктор, как это часто бывает в маленьких американских городках, одновременно был аптекарем и почтарем и, таким образом, подвизался сразу на трех поприщах. Аптекарь он был такой же безвредный, как врач, так как в его аптеке можно было получить только два лекарства: сахарный сироп и леруа. Тихий и добродушный старичок говаривал своим пациентам:

– Вы можете принимать мои лекарства совершенно спокойно. У меня правило – раньше, чем дать больному лекарство, я для проверки принимаю такую же дозу. Сами понимаете, если оно не повредит мне, здоровому, так, значит, и для больного оно неопасно. Верно?

– Верно, – соглашались успокоенные обыватели. Им почему-то не приходило в голову, что врач обязан не только не вредить, но помогать больным.

Мистер Дасонвилль – так звали доктора – в особенности верил в чудодейственные свойства леруа. Не раз он на собраниях, сняв шапку, обращался к своим согражданам с такой речью:

– Леди и джентльмены, убедитесь своими глазами, как действует леруа! Мне пошел восьмой десяток, я уже сорок лет ежедневно употребляю это средство – и вот смотрите: у меня ни единого седого волоса на голове!

Леди и джентльмены могли бы, конечно, возразить, что у доктора не только седых волос, но и вообще ни единого волоса на голове нет, ибо череп его был гол, как колено. Но так как подобные замечания никак не послужили бы к чести и славе Страк-Ойл-Сити, то их никто не делал.

А Страк-Ойл-Сити между тем все рос и рос. Еще через два года сюда провели железнодорожную ветку. В городе уже были свои выборные должностные лица. Всеми любимый доктор, как представитель интеллигенции, был избран судьей, а сапожник, польский еврей, мистер Дэвис (бывший Давид), – шерифом, то есть начальником полиции, которая состояла из него одного. Выстроили школу, где начальствовала специально для этого выписанная учительница, старая дева весьма древнего возраста и с вечным флюсом. И, наконец, появилась первая гостиница под названием «Отель Соединенных Штатов».

Чрезвычайно оживилась в городе торговля, «бизнес». Нефть приносила большие барыши. Мистер Дэвис поставил перед своей мастерской стеклянную витрину вроде тех, какие украшают обувные магазины в Сан-Франциско. Это всеми было отмечено, и на очередном собрании жители Страк-Ойл-Сити публично выразили ему благодарность за «новое украшение города», на что мистер Дэвис отвечал со скромностью великого гражданина: «Благодарю! Благодарю!»

Где есть судья и шериф, там неизбежны судебные процессы. А где тяжба, там и бумагомарание, и следовательно, требуется бумага. Поэтому на углу Первой улицы и улицы Койотов открылся писчебумажный магазин, где продавались также газеты и политические карикатуры, изображавшие президента Гранта в виде крестьянина, доящего корову (корова символизировала Соединенные Штаты). Шериф не считал нужным запрещать продажу таких изображений, ибо это не входило в обязанности полиции.

Культурный рост Страк-Ойл-Сити на этом не остановился. Американский город не может существовать без прессы; и вот прошел еще год – и в Страк-Ойл-Сити начала издаваться газета «Saturday Weekly Review», то есть «Еженедельное субботнее обозрение», имевшая подписчиков ровно столько, сколько в городе насчитывалось жителей. Редактор этого «Обозрения» был одновременно его издателем и заведующим редакцией, сам его печатал и сам же и разносил. Выполнять последнюю обязанность ему было нетрудно, потому что он, кроме того, имел корову и каждое утро носил молоко по домам. Это, однако, ничуть не мешало ему писать политические передовицы, начинавшиеся примерно так:

«Если бы наш ничтожный президент послушался совета, который мы дали ему в предыдущем номере…» – и так далее, и так далее.

Как видите, в благословенном Страк-Ойл-Сити было все, что городу требуется. К тому же рабочие нефтепромыслов не такой грубый и необузданный народ, как золотоискатели, так что в городе было спокойно. Никто ни с кем не дрался, о линчеваниях и слуху не было, жизнь текла мирно, и один день был как две капли воды похож на другой. По утрам каждый занимался своим делом, вечерами обыватели жгли на улицах мусор и, если не было никаких собраний, ложились спать в счастливой уверенности, что завтра так же будут вечером сжигать мусор.

Единственной заботой и огорчением шерифа было то, что он никак не мог отучить жителей Страк-Ойл-Сити от стрельбы из карабинов по диким гусям, пролетавшим по вечерам над городом. Стрельба на городских улицах запрещена законом. «В какой-нибудь паршивой захолустной дыре – это еще куда ни шло, говаривал шериф. – Но в таком большом городе, как наш, постоянные пиф-паф, пиф-паф! – это же просто безобразие!»

Граждане слушали, кивали головами, поддакивали шерифу, но, когда к вечеру на розовеющем небе появлялись белые и серые вереницы гусей, летевших с гор к морю, все забывали о своих благих намерениях, хватали карабины и опять начиналась стрельба вовсю.

Мистер Дэвис мог бы, разумеется, препровождать виновных к судье, а судья – брать с них штраф. Но не следует забывать, что эти правонарушители, когда заболевали, были пациентами доктора, а когда им нужно было починить или сшить обувь, являлись заказчиками шерифа. И, поскольку рука руку моет, рука руки не обидит.

Итак, Страк-Ойл-Сити наслаждался мирным благополучием. Но неожиданно счастливым дням наступил конец.

Бакалейщик воспылал смертельной ненавистью к бакалейщице, а она к нему.

Тут, пожалуй, придется вам объяснить, что в Америке называется бакалейной торговлей, или, по-ихнему, «гросери». Это – лавка, где продается решительно все; здесь вы можете купить муку, рис, шляпу, сигары, метлу, пуговицы, сардины, рубашку и брюки, сало, семена, ламповое стекло, топор, сухари, тарелки, бумажные воротнички, вяленую рыбу – словом, все, что требуется человеку. В Страк-Ойл-Сити сначала открылась только одна такая лавка. Хозяин ее, Ганс Каске, был флегматичный немец из Пруссии, мужчина лет тридцати пяти, лупоглазый, не тучный, но довольно-таки солидной комплекции. Он всегда ходил без сюртука и не выпускал изо рта трубки. По-английски умел говорить лишь то немногое, что ему нужно было для «бизнеса», а больше – ни в зуб. Торговлю свою он, впрочем, вел умело, и через год в Страк-Ойл-Сити уже поговаривали, что Ганс Каске «стоит» несколько тысяч долларов.

Но вдруг в городе появилась вторая «гросери».

И удивительное дело: хозяин первой был немец, и вторую открыла тоже немка!

Кунегунда и Эдуард, Эдуард и Кунегунда!

Между ними сразу же вспыхнула война. Началась она с того, что мисс Нейман (или, как она себя называла на американский лад, Ньюмен) в первое же утро продала посетителям лепешки из муки, смешанной с содой и квасцами. Наибольший вред это причинило бы ей самой, восстановив против нее общественное мнение, если бы она не утверждала, ссылаясь на свидетелей, что муку для лепешек купила у Ганса Каске, так как свою не успела еще распаковать. Выходило, что Ганс Каске – завистник и негодяй, который хотел сразу же осрамить и погубить конкурентку.

Правда, легко было предвидеть, что две «гросери» будут конкурировать между собой, но никто не ожидал, что соперничество их хозяев перейдет в страшную взаимную ненависть. Ненависть эта скоро дошла до того, что Ганс жег мусор только тогда, когда ветер нес дым в лавку его конкурентки, а конкурентка в глаза и за глаза называла его «этот дачмэн», что Ганс рассматривал как величайшую обиду.

Вначале покупатели только подсмеивались над обоими, тем более что ни Ганс, ни мисс Нейман не умели говорить по-английски.

Но, когда ежедневно покупаешь в одной лавке и общаешься с ее хозяином или хозяйкой, трудно сохранить нейтралитет, – и постепенно в городе образовались две партии: гансистов и нейманистов. Представители противных партий уже начинали косо посматривать друг на друга, а это могло нарушить мир и благополучие в республике Страк-Ойл-Сити и в будущем вызвать грозные осложнения. Шериф, мистер Дэвис, как глубокомысленный и тонкий политик, всегда считал нужным искоренять зло в самом зародыше и потому старался помирить конкурентов. Не раз, остановившись среди улицы, он увещевал обоих на их родном языке:

– Ну, зачем вам ссориться? Разве не у одного сапожника вы покупаете башмаки? А у меня как раз сейчас есть такие, каких во всем Сан-Франциско не найдете!

– Что толку выхваливать свою обувь перед тем, кто скоро будет ходить босиком? – кисло возражала мисс Нейман.

Ганс отзывался флегматично, как всегда:

– Ко мне покупатели ходят не ради моих ног.

Надо вам сказать, что у мисс Нейман были очень красивые ножки, и колкие намеки Ганса наполняли ее сердце яростным возмущением.

Обе враждующие партии и на городских собраниях начали поднимать вопрос о Гансе и мисс Нейман. Но в Америке тот, кто вздумает воевать с женщиной, никогда не может рассчитывать на защиту правосудия. Большинство граждан перешло на сторону мисс Нейман, и Ганс скоро увидел, что его торговля едва окупает расходы.

Впрочем, и у мисс Нейман дела шли не блестяще, так как все женщины города были на стороне Ганса, с тех пор как они подметили, что их мужья что-то уж слишком часто ходят за покупками к хорошенькой немке и подолгу засиживаются у нее в лавке.

Когда в обеих лавках не было покупателей, Ганс и мисс Нейман стояли друг против друга, обмениваясь злобными взглядами. Мисс Нейман напевала на мотив немецкой песенки «Мой милый Августин»:

– Дачмэн, дачмэн, да-ач-мэн!

А Ганс мерил ее взглядом с головы до ног с таким же выражением, с каким рассматривал убитого месяц назад койота. Потом, разражаясь сатанинским смехом, восклицал:

– О господи!

Ненависть этого флегматика дошла до того, что, если он утром, выходя на порог, не видел мисс Нейман, он беспокойно топтался на месте, как человек, которому чего-то недостает.

Между ними давно дошло бы до столкновений, если бы Ганс не был уверен, что ни один представитель власти его не поддержит, тем более что мисс Нейман нашла себе защитника в лице редактора «Субботнего обозрения». В этом Ганс убедился, когда распустил слух, будто мисс Нейман носит фальшивый бюст. Собственно, в этом не было ничего неправдоподобного – в Америке это принято. Но в ближайшую субботу в «Обозрении» появилась громовая статья, в которой редактор распространялся о клеветнических замашках некоторых «дачмэнов» и в заключение, «как человек, хорошо осведомленный», торжественно заверял читателей, что бюст у некой оклеветанной дамы не фальшивый, а настоящий.

С того дня мистер Ганс пил по утрам кофе без молока, потому что не желал больше покупать молоко у редактора. Зато мисс Нейман стала брать молоко в двойном количестве. Кроме того, она заказала портному платье такого фасона, который помог ей окончательно убедить всех, что Ганс – недостойный клеветник.

Теперь Ганс чувствовал себя беззащитным против женской хитрости. А немка каждое утро, выходя на порог лавки, напевала все громче:

– Дачмэн, дачмэн, да-ачмэн!

«Чем бы таким ей насолить? – думал Ганс. – Есть у меня для крыс пшеница с мышьяком, так не отравить ли ее кур? Нет, нельзя, меня заставят за них заплатить!.. А, знаю, что делать!»

Вечером мисс Нейман, к своему крайнему изумлению, увидела, что Ганс сносит целыми охапками кустики дикого гелиотропа и укладывает их под решетчатыми окнами погреба. «Любопытно, что это он затевает? – сказала она себе. – Наверное, что-нибудь против меня!»

Между тем стемнело. Уложив зелень двумя рядами, так что посередине оставался свободный проход к окну погреба, Ганс вынес из дому какой-то предмет, прикрытый тряпкой, повернулся спиной к соседке и только тогда развернул этот таинственный предмет и прикрыл его листьями, после чего подошел к стене и стал что-то на ней писать. Мисс Нейман сгорала от любопытства.

«Не иначе, как это он обо мне что-то пишет, – думала она. – Пусть только все уснут, тогда я пойду погляжу. Умру, а узнаю, что он там такое написал!»

Окончив таинственные приготовления, Ганс ушел к себе наверх и скоро погасил свет. Тогда мисс Нейман поспешно надела халатик и туфли на босу ногу и побежала через улицу. Дойдя до рядов гелиотропа, она двинулась прямо по проходу к погребу, чтобы прочитать надпись на стене.

Но вдруг у нее глаза полезли на лоб. Она откинулась назад и жалобно вскрикнула: «Ай! Ай!» Потом отчаянно завопила: «Помогите! Спасите!»

Наверху открыли окно.

– Что такое? – послышался спокойный голос Ганса. – Что случилось?

– Проклятый дачмэн! – завизжала мисс Нейман. – Убил меня, убил! Завтра тебя за это вздернут! Спасите! Спасите!

– Сейчас сойду, – сказал Ганс.

И действительно, через минуту он появился внизу со свечой в руке. Посмотрел на мисс Нейман, которая стояла, как пригвожденная к месту, и, подбоченясь, захохотал:

– Что я вижу? Мисс Нейман? Ха-ха-ха! Добрый вечер, мисс! Ха-ха-ха! Поставил капкан на скунсов, а поймал девицу! Зачем это вы, мисс, вздумали заглядывать в мой погреб? Я же нарочно написал на стене, чтобы никто не подходил близко. Ну, теперь можете кричать во все горло, пусть люди сбегутся! Пусть увидят все, что вы по ночам ходите к моему погребу подглядывать! Кричите, сколько сил хватит, – вы у меня постоите тут до самого утра. Доброй ночи, мисс, приятных снов!

Положение мисс Нейман было ужасно. Кричать? Нельзя, сбегутся люди, срам! Молчать? Стоять целую ночь пойманной в капкан и завтра стать посмешищем для всего города? Да и зажатая в капкан нога болит все сильнее…

В голове у нее помутилось, звезды сливались перед глазами, а среди них мигал месяц со зловещей физиономией Ганса… Мисс Нейман упала в обморок.

«Господи Иисусе! – ахнул про себя Ганс. – Если она умрет, меня завтра линчуют без суда!»

Волосы у него встали дыбом от страха.

Делать было нечего. Ганс поспешно разыскал отмычку, чтобы открыть железный капкан. Но открыть его было нелегко, – мешал халат мисс Нейман. Пришлось его немного приподнять, и… несмотря на всю ненависть и страх, Ганс не мог не взглянуть на прелестные, словно мраморные, ножки своего врага, освещенные луной.

Кажется, в нем заговорила жалость. Он торопливо открыл капкан, и, так как девушка все еще была без памяти, взял ее на руки и быстро понес к ней в дом. И пока нес, испытывал все то же чувство жалости.

Он вернулся к себе, но всю ночь не мог сомкнуть глаз.

Наутро мисс Нейман не появилась в дверях лавки, чтобы, как всегда, спеть свое любимое «Дачмэн, дачмэн, да-ачмэн!» Может быть, ей было стыдно, а может быть, она обдумывала план мести.

Оказалось, что она замышляла месть. Вечером того же дня редактор «Сатэрдэй уикли ревью» вызвал Ганса на кулачный бой и сразу же подбил ему глаз. Но доведенный до отчаяния Ганс задал ему такую трепку, что после недолгого и тщетного сопротивления редактор во весь рост растянулся на земле и закричал: «Довольно! Довольно!»

Неведомо как – не от Ганса – весь город узнал о ночном происшествии с мисс Нейман. А из сердца Ганса после драки с редактором испарилась жалость к противнице и осталась одна лишь вражда.

Он предчувствовал, что ненавистная рука нанесет ему какой-то внезапный удар. И удар не заставил себя долго ждать.

Лавочники часто вывешивают на улице перед лавкой объявления о различных полученных ими товарах, и эти объявления начинаются со слова «Объявление». И еще надо вам знать, что в американских «гросери» обычно продают для ресторанов и баров лед, без которого ни один американец не станет пить ни пива, ни виски. И вот Ганс вдруг заметил, что у него совсем перестали брать лед. Огромный запас, привезенный им по железной дороге и сложенный в погреб, растаял, убытку было больше, чем на десять долларов. В чем же дело? Почему так вышло? Ганс видел, что даже его сторонники каждый день покупали лед у мисс Нейман, и не мог понять, что бы это значило, тем более что он ни с кем из буфетчиков не ссорился.

Он решил выяснить дело.

– Отчего вы не берете у меня льду? – спросил он своим ломаным английским языком у бармэна Питерса, когда тот проходил мимо лавки.

– Очень просто: оттого что вы им больше не торгуете.

– Как так не торгую? Почему?

– А я откуда знаю почему?

– Но это же неправда! У меня есть лед!

– А это что? – Питерс ткнул пальцем в объявление, наклеенное на стену.

Ганс посмотрел и позеленел от злости. В его объявлении кто-то в слове «Notice» вырезал букву «t» и получилось «No ice», что по-английски означает «Льда нет».

– Ах, негодяйка! – крикнул Ганс; весь посинев и дрожа, ворвался он в лавку мисс Нейман.

– Это подлость! – кричал он с пеной у рта. – Как вы смели выцарапать у меня в середке букву?

– Что я у вас выцарапала в середке? – с невинным видом спросила, притворяясь удивленной, мисс Нейман.

– Я же вам сказал – букву «t», не слышите, что ли? Это вы ее выцарапали! Нет, черт возьми, этому надо положить конец! Вы мне заплатите за весь лед!

Обычное хладнокровие изменило Гансу, он вопил, как сумасшедший, а мисс Нейман тоже в долгу не оставалась. На крик сбежались люди.

– Спасите! – визжала мисс Нейман. – Немец взбесился! Твердит, что я у него внутри что-то выцарапала, а я ничего у него не выцарапывала. Что я могу у него выцарапать? Видит бог, я охотно выцарапала бы ему глаза, если бы могла, а больше ничего. Я одинокая беззащитная девушка! Он тут меня со свету сживет! Он меня убьет!

Крича это, она заливалась горючими слезами. Американцы так и не поняли, в чем дело, но они не выносят женских слез, – и Гансу надавали тумаков и вышвырнули его вон. Он попробовал упираться, но – где там! – вылетел пулей, перелетел через улицу, влетел к себе в лавку и грохнулся на пол.

Через неделю над дверью его лавки висела огромная ярко размалеванная вывеска. На ней была изображена обезьяна в полосатом платье и белом фартуке с лямками – словом, одетая точно так, как мисс Нейман. А ниже красовалась надпись большими золотыми буквами:

БАКАЛЕЯ «ПОД ОБЕЗЬЯНОЙ»

Набежало множество любопытных – всем хотелось посмотреть вывеску. Услышав хохот на улице, мисс Нейман вышла, взглянула, побледнела, но, не растерявшись, воскликнула громко:

– Бакалея «Под обезьяной»? Ну что же, это верно – ведь над лавкой живет мистер Каске. Ха-ха-ха!

Тем не менее это был для нее удар в сердце. Днем она слышала, как дети, гурьбой возвращаясь из школы, останавливались перед вывеской и кричали:

– Ой, да это же мисс Нейман! Здравствуйте, мисс Нейман!

Это было уже слишком. Вечером, когда к ней пришел редактор, она сказала ему:

– Обезьяна на вывеске – это я! Знаю, что я! И этого я ему не спущу! Я заставлю его снять вывеску и при мне слизать обезьяну языком!

– Что ты хочешь делать?

– Сейчас же идти к судье!

– То есть как это сейчас?

– Ну, завтра.

Рано утром она вышла и, подойдя к Гансу, сказала:

– Вот что, мистер дачмэн: я знаю, что это меня ты намалевал в виде мартышки. Ну-ка, пойдем к судье! Увидим, что он на это скажет.

– Скажет, что я имею право рисовать на своей вывеске что хочу!

– Посмотрим! – мисс Нейман с трудом переводила дух.

– А откуда вы знаете, что обезьяна – вы?

– Сердце мне это говорит! Идем, идем к судье! Не пойдешь, так тебя шериф в кандалах поведет!

– Что ж, пойдемте, – согласился Ганс, уверенный, что на этот раз победа за ним. Они закрыли лавки и отправились к судье, перебраниваясь всю дорогу. И только у самых дверей мистера Дансонвилля оба спохватились, что не настолько знают английский язык, чтобы изложить судье все дело.

Как тут быть? Вспомнили, что шериф, польский еврей, говорит и по-английски и по-немецки. Пошли дальше, к шерифу.

Но шериф собрался куда-то ехать и уже сидел в телеге.

– Ступайте вы к черту! – сердито прикрикнул он на них. – Взбудоражили весь город! Годами носите одну пару башмаков! Некогда мне с вами возиться. Я еду за дровами. Прощайте! И уехал.

Ганс упер руки в бока и сказал спокойно:

– Ну, мисс, придется вам потерпеть до завтра.

– Ждать? Ни за что, легче умереть! Только если вы снимете обезьяну…

– Обезьяны не сниму.

– Тогда тебя вздернут! Будешь болтаться на дереве, немец, ой, будешь! Обойдется дело и без шерифа! Судья тоже знает всю историю.

– Ну, так идем к нему без шерифа!

Однако мисс Нейман ошибалась: судья один во всем городе ровно ничего не знал об их ссорах. Безобидный старичок приготовлял свои снадобья и воображал, что спасает мир.

Он принял их, как принимал каждого, – учтиво и ласково.

– Покажите языки, дети мои!.. Сейчас я вам пропишу лекарство.

Оба замахали руками, пытаясь таким образом объяснить ему, что пришли не за лекарством. Мисс Нейман твердила:

– Мы не за этим! Не за этим!..

– Так чего же вам нужно?

Ганс и мисс Нейман заговорили разом, перебивая друг друга. Ганс слово, она – десять. Наконец, немку осенила удачная мысль: она указала себе на грудь в знак того, что Ганс пронзил ей сердце семью мечами.

– Ага, теперь понимаю! Понимаю! – обрадовался доктор.

Он раскрыл большую книгу и начал что-то в нее записывать. Спросил у Ганса, сколько ему лет. Оказалось – тридцать шесть. Спросил у мисс Нейман, но она не помнила точно, сказала, что, кажется, около двадцати пяти.

– Отлично! А как зовут? Ганс, Лора. Отлично! Чем занимаетесь? Торговлей! Отлично! – доктор задал еще какие-то вопросы. Они их не поняли, но на всякий случай ответили: «Да». Доктор кивнул головой: вот и все.

Кончив писать, он встал и вдруг, к великому удивлению Лоры, обнял ее и поцеловал.

Она решила, что это доброе предзнаменование, и пошла домой, полная самых радужных надежд.

Дорогой она пригрозила Гансу:

– Я вам покажу! Вы у меня запляшете!

– Запляшет кое-кто другой, – спокойно отпарировал тот.

На другое утро к их лавкам подошел шериф. Оба – и Ганс и мисс Нейман стояли в дверях. Он пыхтел трубкой, она напевала:

– Дачмэн, дачмэн, да-ачмэн!

– Думаете идти к судье? – спросил шериф.

– Мы уже ходили.

– Ну и что?

– Шериф, голубчик! Дорогой мой мистер Дэвис! – взмолилась мисс Нейман. – Пойдите узнайте, что он постановил. А я в долгу не останусь… Мне как раз нужны новые ботинки. Замолвите там за меня словечко судье! Вы сами видите я одинокая, беззащитная девушка…

Шериф ушел. Он вернулся через четверть часа, и почему-то за ним шла целая толпа.

– Ну, что? Как? – спросили в один голос оба противника.

– Все в полном порядке, – отвечал шериф.

– Что же судья сделал?

– А что он мог сделать плохого? Он вас поженил.

– По-же-нил?!

– Ну да. Что же тут странного? Все люди рано или поздно женятся.

Если бы в них ударила молния, и тогда Ганс и его соседка не были бы так потрясены. Ганс выпучил глаза, разинул рот и, как полоумный, уставился на мисс Нейман, а она, не менее ошеломленная, – на него. Оба в первую минуту словно окаменели, потом подняли крик:

– Его жена? Я?!

– Мне быть ее мужем?!

– Караул! Люди добрые! Ни за что! Сию минуту иду разводиться! Не хочу!

– Нет, это я не хочу!

– Лучше смерть, господи!.. Развод, сейчас же развод! Что же это такое творится?!

– Кричать-то зачем, мои дорогие? – спокойно сказал шериф. – Крик тут не поможет. Судья женить женит, но разводить он не может. Вы же не миллионеры из Сан-Франциско, чтобы затевать разводы. Разве вы не знаете, во что это обходится? Ай-ай-ай! Зачем кричать? У меня на складе есть чудные детские башмачки, я вам их дешево продам. До свиданья!

Шериф ушел. Люди, весело смеясь, тоже стали расходиться. Новобрачные остались одни.

– Во всем этом француз виноват! – крикнула жена. – Он нарочно сделал нам такую неприятность, оттого что мы немцы.

– Правильно! – подтвердил Ганс.

– Но мы потребуем развода!

– Я первый! Вы мне вырезали букву «t» из середины!

– Нет, я первая! Вы на меня капкан ставили!

– Мне такая жена не нужна!

– Я вас видеть не могу!

Они разошлись и заперли свои лавки. Она целый день сидела у себя в комнате и размышляла; он делал то же самое у себя наверху. Наступила ночь. Ночь, как известно, приносит людям покой, но этим двоим было не до сна. Оба легли в постель, но не смыкали глаз. Ганс думал: «Там, через улицу, спит моя жена!» Мисс Нейман говорила себе: «Там спит мой муж!» И новое неясное чувство рождалось в их сердцах. У каждого к ненависти и гневу примешивалось сознание своего одиночества. А Ганс, кроме того, думал об обезьяне на вывеске. Как теперь ее оставить висеть – ведь это карикатура на его жену! Ему уже начинало казаться, что он поступил очень гадко, заказав такую вывеску. Но эта Нейман тоже хороша! Из-за нее у него весь лед залежался и растаял. Он ее ненавидит… Правда, она это сделала в отместку за то, что он поймал ее в капкан в ту лунную ночь… Тут ему вспомнились ее ножки, освещенные луной. «Девушка она хоть куда – что правда, то правда! – думал он. – Но она меня терпеть не может. И я ее тоже. О господи, вот положение! Женат! И на ком? На мисс Нейман! А развод стоит так дорого: хоть всю лавку продай – и то не хватит денег».

«Значит, я жена этого дачмэна, – размышляла в то же время мисс Нейман. – Я уже больше не девушка… То есть девушка, но замужем. И за кем? За Каске, который меня поймал в капкан, как скунса!.. Правда, он меня на руках отнес домой… А сильный какой! Взял на руки, как будто это для него пустяк… Ай, что это? Что за шорох?»

Никакого шороха не было, но мисс Нейман вдруг стало страшно, хотя раньше она никогда не боялась темноты.

– А что, если он теперь осмелится… Боже мой!

И тут же добавила тоном, в котором звучала нотка непонятного разочарования:

– Нет, не осмелится он… Нет…

Однако страх мучил ее все сильнее. «Как же не бояться ночью одинокой женщине? – думала она. – Будь в квартире мужчина, было бы безопаснее… Вот говорят о каких-то убийствах в нашей округе (ни о каких убийствах мисс Нейман не слышала)… Я уверена, что и меня здесь когда-нибудь прикончат… Ах, этот Каске! Этот Каске! Отрезал мне все пути… Надо будет все-таки поразузнать насчет развода…»

С такими мыслями она ворочалась без сна на своей широкой американской кровати и в самом деле чувствовала себя очень одинокой.

Вдруг она опять так и подскочила. На этот раз она испугалась не без причины: в ночной тишине ясно слышался стук молотка.

– Иисусе! – вскрикнула мисс Нейман. – Это добираются до моей лавки! Соскочив с постели, она подбежала к окну и, выглянув наружу, сразу успокоилась. При свете месяца на противоположной стороне улицы видна была приставленная к двери лестница и на ней мощная фигура Ганса. Он молотком выбивал гвозди, на которых держалась вывеска с обезьяной.

Мисс Нейман тихонько отворила окно.

«Ага, обезьяну он все-таки снимает! Это благородно c его стороны!» Она вдруг почувствовала, что сердце у нее тает.

Ганс осторожно вытащил гвозди, и жестяная вывеска загремела, падая на землю. Потом он слез, оторвал рамку, а жестяной лист свернул в трубку и принялся передвигать лестницу на место.

Мисс Нейман не сводила с него глаз. Ночь была тихая, теплая…

# Примечания

1

Верный Ахат (лат.) – Здесь и далее примеч. переводчика

2

Остроумные (франц.)

3

Всеобщий словарь (франц.)

4

Всерьез (франц.)