# Бриллианты в мраморе.

Анна Милова

Российская империя конца XIX века. В великокняжеской семье Романовых совершено загадочное и дерзкое преступление прямо в покоях самой хозяйки дворца, куда имеют доступ лишь самые близкие для неё люди.

## Глава I

> "Мне отмщенье, аз воздам..."

> Послание к Римлянам, глава XII, стих XIX.

> "Я царь - я раб, я червь - я Бог!"

> Г. Р. Державин.

- Какие холодные, мрачные стены! В этом доме от всех камней у меня скоро начнётся приступ ревматизма. Вот уж воистину ледяной дом... - ворчал её молодой супруг с тех пор, как они поселились в этом громадном, великолепном внутри, но сером и невзрачном с виду дворце.

- Не печалься, любимый - весь этот холод и лёд здесь до тех пор, пока у нас не появятся дети. И вместе с ними из мрачного наш дом превратится в милое итальянское палаццо, - утешала, как могла своего благоверного Санни.

Подарки августейших родителей было обсуждать не принято - вот и пришлось им вдвоём после женитьбы с молодым азартом новобрачных обживать их первый, не самый уютный дворец с видом на Неву и Петропавловскую крепость.

С раннего детства, как уверяла её матушка, Санни просто обожала маленьких детей - сначала нежно баюкала своих фарфоровых куколок, наряжала их и даже сама шила им на своих слабых, неумелых ручках ею же самой коряво скроенные платьица. А потом, как подросла, то постоянно играла с самыми разными детьми - и не только аристократов из свиты своего отца герцога Иосифа Альтенбургского, но даже с малышами их дворцовой прислуги - сыночком экономки Греты и ребятишками садовника Альберта - для неё все они были равны.

- Вот уж совсем не лучшее занятие для юной принцессы, - вздыхала её мать герцогиня Амалия.

Матушка Санни, разумеется, втайне всегда мечтала о самом выгодном замужестве для своей красавицы дочери. И посему все дети немецкого герцога воспитание получили суровое - с малых лет они обучались не только наукам, языкам и музыке, но и рукоделию, приготовлению пищи, садоводству, а так же умели стирать одежду, помогали прислуге убирать свои комнаты, и даже сами топили большие дымные камины замка Альтенбург. Но Санни никогда бы и не осмелилась возразить против семейных устоев - так воспитывали всех немецких принцесс до неё, так они будут расти и после.

Со всеми бесконечными делами она и не заметила, как повзрослела, вытянулась и превратилась в стройную барышню с большими зелёными глазами, нежной белой кожей и длинными рыжими кудрями.

- Волосы у тебя такого странного цвета, будто какой-то лесной разбойник напал на тебя, полоснул по твоей шее ножом, и теперь у тебя из головы всё время сочится кровь, - смеялся над ней её единственный брат Вилли.

Однажды весной к ним в Саксен - Альтенбург приехал погостить молодой родственник их отца русский великий князь Константин Николаевич Романов. Санни он совсем не понравился - высокий, ладно сложенный, изысканно и дорого одетый, благоухающий самым лучшим одеколоном, двадцатилетний Константин как-то презрительно и свысока поглядывал на просто одетую семью герцога в их скромных покоях фамильного замка, будто всем своим видим желая подчеркнуть - "Полюбуйтесь на меня, ведь я сын самого императора России!"

Каждый раз Санни должна была сидеть за обеденным столом напротив него - так велела ей мать, и даже не желала поднять на него глаз. А её бойкие старшие сёстры все уже были от него без ума, болтали о нём на прогулках, вспоминая, на кого он дольше всех глядел сегодня за завтраком и с кем из них больше всего разговаривал. Санни, молча борясь со своим гневом, начинала раздражаться от всего, что было связано с ним так, что даже избегала оставаться с Константином наедине. Принцесса, слывшая в семье "музыкантшей", не смотря на свою застенчивость, теперь была вынуждена развлекать надменного сына русского царя своей игрой на рояле - обычно строгая с детьми герцогиня Амалия, гордясь талантом дочери, в этот раз охотно выставляла его перед своим почётным гостем. Впрочем, гордость матери разделяли и педагоги Санни - "Когда она играет, её пальцы словно "дышат", - утверждали они.

- Наши родители говорят, что великий князь приехал к нам не только погостить. Матушка и не сомневается, что вскоре он точно посватается к одной из нас, - глядя на неё лукавыми голубыми глазами, призналась Санни её старшая сестра Луиза.

- Вот и забирай его себе, мне не жаль. Ты самая старшая из нас, потому и должна выйти замуж раньше всех, - а мне всего семнадцать лет.

- Кто бы в этом сомневался? - белокурая горделивая красавица Луиза больше всех пятерых сестёр была уверена, что Константин сделает предложение именно ей. Санни лишь облегчённо вздохнула - наконец-то её прекратят выставлять перед ним напоказ, как породистую скаковую лошадь на воскресной ярмарке.

Волей неволей Санни пришлось терпеть, быть любезной и всегда забавлять этого несносного Константина, притворно ему улыбаться и даже аккомпанировать ему на рояле, когда он часто и подолгу играл на своей виолончели. Кроме всего прочего, со всеми сёстрами и братом она каждый день выезжала с ним на конные прогулки по окрестностям замка. И вот перед одной из таких поездок великий князь, сойдя со ступенек крыльца, с самым независимым видом, как обычно лихо вскочил в седло своего роскошного рысака, и, не ожидая никого из них, сразу рванул прочь. Не успев грациозно занять свои дамские сёдла, сёстры увидели, что его конь, испугавшись чего-то, вдруг резко встал на дыбы. Не удержавшись в седле, Константин упал прямо на огромный газон с садовыми вазами и цветами. Все видевшие это в ужасе вскрикнули, со всех сторон к нему на помощь сбежалась прислуга и всё семейство герцога. Сильно бледного и почти бездыханного Константина подняли с земли и перенесли на руках в его спальню, где уложили на кровать. Великий князь был без сознания, сквозь его густые тёмно-русые волосы сочилась тонкая струйка алой крови, но его холодное лицо с закрытыми глазами сделалось таким мягким и нежным, как у кроткого ангела, что Санни не могла его узнать. Удивившись самой себе, она подумала, что никогда и ни у кого ещё не видела такого необычного лица. И вся надменность Константина отчего-то показалась ей смешной, а сам он всего лишь маленьким глупым ребёнком, которого сама она сейчас и родила.

Вечером того же дня она, уже без подсказок матери пришла к нему в покои узнать о его здоровье. Константин всё ещё лежал в сильной горячке. Увидев, как преданный русский камердинер прикладывает к его голове мешочек со льдом, её сердце опять сжала боль. Санни, присев на край кровати, осторожно тронула рукой его горячий лоб. И тут же ощутила, как он прильнул к её руке своими горячими губами.

Великий князь быстро пошёл на поправку - доктор не нашёл у него никаких серьёзных переломов, кроме сотрясения мозга и ушиба рёбер, но прописал ему длительный покой, чему Константин воспротивился, но Санни начала ухаживать за ним - навещая его с раннего утра, она сама подавала ему обильный завтрак, после него читала ему вслух его любимые французские романы, а днём они как и прежде, выходили гулять в парк, но теперь она сама не могла дождаться встречи с Константином. И сам он тоже сделался открытым и простым, его большие серые глаза будто "проснулись" и засияли радостью.

Когда он окончательно поправился, они продолжили музицировать наедине, но теперь Санни играла для него уже не хмурясь, и в эти минуты ей казалось, что, сидя за роялем, она улетает в какие-то дивные заморские леса с пеньем райских птиц и с журчанием бурных водопадов.

- Недавно отец прислал мне письмо, в котором спрашивает, как протекает моя жизнь в Альтенбурге, - сказал ей Константин, когда они закончили очередной экзерсис.

- И что же Вы ему ответите? - робко улыбнулась она.

- А я уже ответил ему, что прекрасно провожу время среди милого семейства, и что не хотел бы жениться ни на ком другом, кроме юной принцессы Александры. Простите, - спохватившись, сказал он, и, опустив глаза, сильно покраснел, - я очарован Вами.

- Вот и выйдет замуж первая наша младшая скромница, - не скрывала своей досады Луиза, - ну и что с того? Наш papan говорит, что Петербург самый холодный город в Европе, и зимой там все ходят в тулупах, а на улицах до сих пор ещё можно встретить медведей. И к тому же в этой дикой стране всё ещё процветает рабство.

Вскоре весть о помолвке великого князя Константина Николаевича с принцессой Саксен-Альтенбурга Александрой облетела всю Германию и обошла все страны Европы. К огорчению многих мелкопоместных немецких герцогств молодой и самый завидный в Европе жених сделал окончательный выбор, окончив своё путешествие на земле Тюрингии.

Отправиться в Россию теперь предстояло и принцессе. Ещё в пути Санни поразили просторы этой страны, её необычайно сильный и вольный ветер с ароматами всевозможных, неведомых ей трав, уютные уездные города, роскошные барские усадьбы и добротно сложенные избы крестьян, и особенно широта её заливных лугов с высокими стогами сена, пастбища, густые леса и широкие реки, вдоль которых они мчались в своей карете.

Первая встреча Санни с царской семьёй её жениха должна была состояться в Петергофе - туда они ехали по так называемой "нижней дороге", идущей вдоль берега Финского залива. Она опять бесконечно замирала от восторга, любуясь уже видом моря, украшенного лучами закатного солнца. Санни навсегда влюбилась в свою новую Родину.

И как дружно и тепло, стоя вдвоём на крыльце их любимого дворца-коттеджа петергофской Александрии, встретили Санни и всё её семейство мать и отец Константина - сам будущий свёкр принцессы император Николай I, которого герцог Иосиф прозвал "жандармом Европы", и кого она заранее так опасалась. Государь, ещё не видя Санни, сразу же одобрил выбор сына, и по русскому обычаю крепко её расцеловал, а его жена хрупкая государыня Александра крепко обняла, как родную дочь.

Тогда они знали - отныне все их трудности позади, а впереди их ждёт только счастье, ведь вместе они навек.

- Для её императорского высочества, новообращённой великой княгини Александры Иосифовны Романовой наш свадебный подарок.

Санни и Константин опустились на колени перед его отцом - государь благословил своих помолвленных детей огромным, древнего византийского письма, в тяжёлом золотом окладе, старинным образом Богородицы.


## Глава II

Новый его дом в тихой окраине Коломна, на сплошь застроенном современными, высокими домами, Английском проспекте, к тому же "под боком у брата Алексея" такого же, как и он поклонника балерин и моря, был хотя и не роскошным, но вполне комфортным, уютным и тёплым. И к тому же рядом с ним ( а для неё это было важнее всего) находился Мариинский театр - её второй дом.

Покрытый неяркой жёлтой краской, их особняк будто бы совсем затерялся среди своих многочисленных, таких же не броских "соседей". И что самое главное для Константина - в нём не было этой давящей лепнины и позолоты на стенах и потолках, которые он не терпел с раннего детства, и безжизненных мраморных статуй. Он всегда говорил, что любит красоту живую, настоящую.

Все стены их комнат были обшиты массивными дубовыми панелями и заклеены дорогими шёлковыми обоями, и уставлены добротной мебелью "Чип энд дейл", которую они вдвоём так долго и с любовью выбирали. Окна декорировали тяжёлыми шторами, полы были устланы роскошными персидскими коврами, на которых любили кувыркаться и прыгать их дети. Возле широких каминов стояли кресла-качалки, а в уютной спальне "святая святых", как он говорил, таилось "ложе их любви" - массивная кровать под лёгким балдахином.

- Вот тебе раз - прожил почти полвека, как "морской волк", но и думать не думал, что так легко смогу попасть под женский каблук, - уже открыто удивлялся он.

В самом деле, для него великого князя, семейного человека, уважаемого военного деятеля, это было что-то невероятное, как во сне - как же получилось так, что он был очарован одним лишь озорным, юным взглядом этой женщины даже больше, чем её красотой. То есть красотой он тоже был очарован, но лишь в самом начале, а потом понял, что конечно же, встречал женщин и красивее неё, просто в ней одной было что-то притягательное именно для него так, будто вся её краса и прелесть были предназначены ему с самого её рождения. И кто бы мог подумать, что так всё и выйдет?

Знакомство их началось весьма обычно - великий князь Алексей, большой любитель балета, а ещё больший поклонник изящных балерин, предложил на одном из спектаклей Мариинского театра составить ему компанию и пройти за кулисы поздравить с премьерой одну из расцветающих прим балета Анну Кузнецову. Шампанское, поздравления, улыбки - обычный флирт незаметно перерос в горячее, обоюдное увлечение - они стали любовниками на другой день после знакомства, чему он даже не удивился - она не капризничала, не упиралась, ссылаясь на добродетели, на то, что он не свободен, а была мила и естественна.

А ещё через месяц его Анна уже распоряжалась устройством их общего дома.

- Если ты признаёшься в этом мне, Костя, то значит, мой каблук тебе больше не мил. Чем же это? - обиженно сдвинув густые, тёмные бровки, спросила его она.

Будучи на семнадцать лет моложе, она словно лечила его в своих объятьях, наполняя его своей молодостью так, что с момента их встречи ни в каких лекарствах он более не нуждался.

- Ты думаешь, это я отдаюсь тебе? Нет, это ты отдаёшься мне, - шептала ему Аннушка в минуты близости. - Забудь обо всём, со мной ты можешь быть любым и быть собой.

Ни одна женщина до неё не говорила ему подобных слов, даже кроткая внешне покойная мать. Все и всегда только требовали от него. И после такого первого жаркого приёма Костя и не думал менять Анну на другую пассию, хотя уж давно наступал ей "на пятки" свежий, быстро растущий балетный "полк".

Косте давно уже сделалась скучной его "законная" Санни, и как-то быстро он начал сожалеть о том, что женился так рано. Другого выбора у него и не было - жениться на барышне пусть даже самого богатого и знатного рода России он всё равно не мог, его супругой могла стать лишь равная ему по положению иностранная принцесса. Как часто жалели они с братом Сашей - царём-освободителем Александром II - сколько же бессмысленных трагедий и несчастных браков принёс большой романовской семье этот жёсткий указ Петра I.

И как удивительно скоро начала казаться ему "постной" внешность его жены, так же как и внешность царицы Марии Александровны - супруги Саши. Получилось так, что красота Санни с годами для Кости только блекла, тогда как прелесть Аннушки наоборот с годами расцветала всё больше и больше, хотя и она тоже совсем не молодела. Объяснить почему же так происходит он не мог и самому себе. Но, впрочем, верность супруге он перестал хранить ещё задолго до Анны - ему казалось, что с рождением шестерых детей Санни безвозвратно растворилась в домашних заботах. А, может быть, раздражаясь на неё, он старался оправдать своё отсутствие любви к ней...

Нынче у них с Анной случился прохладный день. И прохладным он был больше для неё. Вот уже в течении девяти лет Анна является его невенчанной, тайной женой. Хотя почему же тайной, когда об этом знают все? Не знает об их связи, наверное, только старая Костина жена ( матери и жёны обо всём узнают по традиции последними), но Аннушке никогда и не было её жаль. Да и за что ей было жалеть эту Санни? Дочь наследного герцога, она выросла, не зная нужды, легко очаровав русского великого князя, а вот Анне с рождения пришлось нести клеймо незаконнорождённой. Мать её, тоже актриса всегда была занята театром больше, чем своими детьми, и девочка росла в балетном пансионе, терпя унижения и суровые порядки так же, как и кровавые мозоли на ногах от тяжёлых балетных па.

- А, впрочем, если ты о чём-либо сожалеешь, то давай расстанемся прямо сейчас.

- С чего это вдруг? - зевнув, и лениво потянувшись на изящном диванчике в её будуаре, спросил Костя.

Неужели и его милая Аннушка хочет поселить в нём чувство вины за самоё себя? Есть ли на божьем свете место, где его не будут ни в чём обвинять?

- С того, мой дорогой, что твой брак лишь формальность, но при этом ты совсем не торопишься развестись с женой и заключить со мной хотя бы морганатический союз.

Тяжело вздохнув, он покачал головой, цокнул языком, и закатил свои большие глаза к потолку, что всегда означало - "Опять ты за своё? Как я устал!"

- И это, наконец, вывело бы наших детей из низкого положения бастардов, а меня из жалкого статуса многолетней любовницы. Ты должен настоять на разводе.

Всё ещё не отвечая ей, Костя вновь тяжело вздохнул. Каждый раз эти вздохи означали его молчаливый бунт.

Тогда Анна решительно встала с кресла, стоящего напротив изящного туалетного столика, и подошла к нему, на ходу распахнув свой лёгкий кружевной пеньюар, и так же молча взяв его руку, приложила её к своему круглому животу. Он тут же вздрогнул, напрягся и ощутил под своей рукой упругое и резкое биение - никаких сомнений не было - так стучало сердце их пятого ребёнка.


-


## Глава III

Несмотря на жарко натопленный камин в спальне, она никогда не ощущала здесь тепло и покой, но, к её счастью, в своём печальном дворце она жила только зимние месяцы, уезжая на лето в Стрельну. Днём здесь слышались звуки улицы, а по вечерам, когда прямо в окна её спальни светил, похожий на огромную луну, фонарь, она готова была выть от боли, как волчица.

При этом Санни вовсе не было скучно одной. Женских "бессмысленных" занятий вроде рукоделия она не любила, увлекаясь по-прежнему только музыкой - игрой на любимом рояле. И только на рояле - пианино она считала просто "музыкальным ящиком" и потому её белый рояль всегда был рядом, она брала его с собой во все свои поездки.

Зеркало в её спальне было только одно - на туалетном столике в её будуаре - она избегала видеть своё отражение - с годами лицо её "поплыло" вниз и как-то поблёкло, сияющие прежде глаза будто потухли и "подзаросли" кожей век, на рыжих кудрях появилась белая "пыль".

В комнатах не было и её фотокарточек и портретов - только родителей, Кости и детей. Своему усталому лицу она предпочла родной лик Богородицы - бесценный её образ висел, подсвеченный лампадкой прямо над кроватью, и Санни больше всего любила молиться перед сном, в темноте, лёжа одна в постели, как в гнезде, и всегда своими словами - с Богородицей она говорила, как со своей земной матерью, молила прощения за грехи, просила помощи во всех болезнях и родах, просила совета, и всегда ощущала - матерь Божья слышит её, и Санни даже слышала внутри себя её тихий голос. И тогда она ощущала внутри себя тепло и блаженство.

И всё же изредка она устраивала приёмы - светский этикет не позволил бы жить затворницей. Но из всех бесконечных гостей Мраморного дворца по-настоящему поразил её лишь один человек.

Фёдора Достоевского к ним в дом пригласил Костя-младший. Сын с детства обожал читать, и даже сам сочинял стихи - почти каждое утро сын бежал к маменьке и принимался с выражением читать ей вслух свои неуклюжие строчки о природе, а она каждый раз умилялась и хвалила Костю. Санни не препятствовала увлечениям детей - все шестеро с раннего детства занимались тем, чем хотели - бегали по просторным залам дворца, гоняя мяч, танцевали, пачкали всевозможными красками холсты и мольберты, истязали музыкальные инструменты. Всё это быстро портилось, но тут же на смену покупалось новое - ни она, ни супруг не жалели средств на детей. Санни лично пригласила к ним из Академии художеств лучшего преподавателя живописи, а из консерватории знаменитого преподавателя музыки.

Затем Костя увлёкся литературой уже всерьёз, и решительно заявил отцу, что не хочет заниматься ничем иным, кроме сочинительства.

- Константин Константинович Романов может стать литератором, - согласился отец. - Но великий князь должен быть только военным, и потому будет писать стихи лишь в свободное от воинской службы время. И вот ещё что, я прошу тебя, если ты когда-либо решишься что-то публиковать, всегда подписывай свои опусы только псевдонимом.

Приказ отца был исполнен.

Вот и пришлось юному Косте, как papan маяться на морской службе, а сочинять в свободное от морских походов время. Он издавал стихи, занимался переводами сонетов и пьес самого Шекспира, и даже завёл знакомства среди знаменитых литераторов. К нему на квартиру приходили друзья - известные музыканты, художники, писатели, читали свои произведения, играли, болтали, спорили.

На том вечере Достоевский был нарасхват. Юная невестка Санни Елизавета или просто Лиленька, Костина жена ( после своей женитьбы он не захотел покинуть дом родителей и поселился здесь же, обустроив себе уютную квартиру в первом этаже), и супруга великого князя Александра Александровича Мария Фёдоровна - Минни, атаковали его вопросами, наперебой желая говорить с Достоевским о своей семейной жизни. Разглядывая его, Санни только удивлялась - он был совсем не похож на писателя - аккуратно и со вкусом одетый, без единой соринки на ладно скроенном, тёмном сюртуке, с гладко уложенными волосами, неторопливый, он напомнил ей лорда из почтенной английской семьи. Тогда он читал им вслух отрывки из своего нового романа "Братья Карамазовы". Потрясённые чтением хозяева и гости по очереди делились впечатлениями, но, казалось, самого автора философские вопросы занимают меньше всего - немного острожный, он не сразу вступил в общий разговор, а затем, убрав смущение, начал рассказывать им истории из своей жизни. Его искренность тронула её до слёз - не боясь осуждения, он рассказал о том, как в знаменитом казино Висбадена играл в рулетку и ему всё время страшно не везло. Он клял свою судьбу, ругал себя, а один раз фортуна всё же ему улыбнулась - он выиграл громадную сумму денег.

- Прежде ведь и я, наивно считая себя разумным человеком, который может уйти в любой момент, видел этих людей, их безумные лица и больные, мутные от бесовской страсти глаза, оскаленные в порыве азарта рты - и это было страшно. А я думал лишь о том, как счастливы все богатые люди и как несчастны бедные. И, как никогда прежде, ощутив себя здесь бедняком, я завидовал им до боли. Мне ничего не было важно в те мгновенья - во мне жила лишь жажда лёгких денег. И ещё я хотел стать таким же, как они - свободным и небрежным, будто приподнятым над всеми суетами жизни. Без мыслей о том, чем завтра мне нужно платить за скромный отель, где мы поселились. Шальные деньги опьянили меня, я совсем потерял чувство времени - в казино не бывает часов. В игорном зале было душно, накурено, но я не ушёл, я стоял, как соляной столб, не в силах двинуть ногами. И тем же вечером я проиграл всё, что сам тогда же и выиграл. Когда я вышел наконец оттуда, на улице было уже темно, на меня падали струи холодного дождя, будто мои же слёзы. Я вернулся в отель, где меня ждала молодая жена. И я стоял перед ней, как побитая собака - сегодня я опять ограбил её, а она даже не спросила меня, где я так долго пропадал, она не бранила меня, а только улыбнулась, счастливая моим возвращением, и сказала, что получила нынче днём от своей матушки из России крупную сумму денег - "У нас теперь есть деньги" - радуясь, сообщила она мне. У нас! И моя Аня не винила меня ни в чём - её слова отрезвили меня, ведь там в казино я проиграл чужие деньги, и просто не мог их взять, а это были наши. Она простила меня, как может простить только любящее сердце. И я встал перед ней на колени, как великий грешник. И вот с тех самых пор я и бросил рулетку, и не играю, наверное, уже лет десять.

И он светло и счастливо улыбнулся.

Улыбалась тогда даже грустная Минни - после смерти её младенца Сашеньки она будто вся потемнела и сгорбилась от горя, но с Достоевским снова ожила и превратилась в само обаяние.

Санни пригласила его в свой кабинет, где они беседовали наедине около часа.

- Своей неверностью мой муж растерзал мне сердце, - призналась ему она.

- Вас просто невозможно не любить, потому что Вы ангел во плоти, - говорил ей добрый и мудрый Фёдор Михайлович. - А тот, кто не любит Вас, у того сердце камня. Поймите это и относитесь к таким людям, как к обычным камням - они могут просто лежать на дороге, а иные могут катиться с вершины, и, задев Вас, сильно поранить. И при этом они остаются камнями к Вам. Ваше счастье в детях, будьте для них лучшей матерью и любите тех, кому Вы нужнее всего.

Это был один из лучших дней в её жизни.

У Санни даже мелькнула грешная мысль - как она понимает жену Достоевского - такие мужчины, как он подобны детям. Да что там, она и сама была бы готова любить и заботиться о нём всю жизнь, но у неё уже есть Костя.

Из всех своих детей больше всего она гордилась сыном Николаем - их первенец, не проявляя никаких особых талантов к искусству, с рождения отличался спокойным нравом - почти не плакал, не досаждал родителей и нянь капризами, и мог часами сидеть за уроками, читая только то, что задавали ему учителя. Его не надо было ни о чём просить, увещевать, как других детей - Никола всё охотно делал сам. "Господь послал мне маленького ангела" - радовалась Санни. Когда сын вырос, после домашнего гимназического курса сам, несказанно обрадовав отца, захотел держать экзамен в академию Генерального штаба.

Поначалу всё у них было хорошо, но вот мрачный семейный дом отчего-то все время её тяготил. Они поселились здесь после их медового месяца и сразу, как только Санни перешла порог дворца, где долгие годы до них почти никто не жил, и за ними затворили входные двери, ощутила, будто провалилась в тёмный омут. Как в ней появилось это чувство она не могла объяснить и самой себе, а когда пыталась спросить об этом мужа, он отговаривался срочными делами или списывал всё на её женские капризы - некогда ему было думать о "всяких пустяках" - повелением жёсткого отца он возглавил морское министерство, и всё время проводил теперь на службе или сидя в своём любимом "морском" кабинете. Пришлось ей смириться, но любопытство не дало покоя. В то время ещё были живы, помнящие правление Екатерины II, слуги, и поскольку муж говорил об истории их дворца неохотно, то вскоре через свою доверенную фрейлину ей удалось найти одного пожилого, помнящего события полувековой давности, лакея и кое что у него узнать.