# Фёдор Достоевский. Идиот. Рецензия

Сергей Овчинников

Современное прочтение романа Фёдора Достоевского "Идиот", впечатления от которого записываются непосредственно в процессе чтения.

Есть условное разбиение на главы поскольку публикуется в режиме черновика.

## Глава 1

Да, я отважился. Мало прочитать, записать в подробностях, каково мне это далось.

С первых страниц бросается в глаза детальное портретирование персонажей. Современному читателю с подобным приходится сталкиваться разве что в детективах, в особенности, в тех из них, что посвящены т.н. профайлерам – они, правда больше психологические портреты составляют, но внешние данные чрезвычайно важны.

Признаться, читая первую страницу романа Идиот, я невольно чувствую себя таким профайлером. Слишком уж необычно сейчас читать портрет, написанный буквами, а не маслом или, там, пастелью. Необычно, а значит неспроста – говорит мне подсознание, и я пытаюсь и впрямь проникнуть сквозь эти роскошные детали внешности, чтобы постичь, какие же внутренности психического толка автор намеревается донести.

Похоже, это будет крайне медленное чтение. А мы никуда и не торопимся. Не удержусь, чтобы не процитировать:

"Но генерал никогда не роптал впоследствии на свой ранний брак, никогда не третировал его как увлечение нерасчетливой юности и супругу свою до того уважал и до того иногда боялся ее, что даже любил."

Полагаю, это тоже можно считать портретированием. Автор не ограничивается чисто внешними характеристиками. Вот это: "до того уважал и до того иногда боялся её, что даже любил" – насколько ёмко и, наверное, пронзительно. При том отнюдь не мило, видимо, но прямо хорошо!

Обращает на себя внимание, конечно, искренность Князя Мышкина. Можно даже ее назвать болезненной. Впрочем, в его облике и сопутствующих определениях почти всё можно было бы считать болезненным. Но искренность явно выпирала.

Потому как он не только свою речь строит соответствующим образом, демонстрируя полную открытость собеседнику. Помимо этого он и помогает собеседнику, способствуя искренности, которой тот вовсе не стремится проявлять. Трактует недомолвки и перефразирует реплики в сторону большей откровенности, однако, утаиваемой по той или иной причине.

Сегодня отдельные приверженцы психологии, а может и просто злые языки, сказали бы, что князь нарушает личные границы. Смешно, да?

Современникам Достоевского такое вряд ли могло прийти в голову. Но мы-то с вами, современные люди, не потерпели бы подобного, тем более, от какого-то эпилептика, хоть и князя. Простите, Фёдор Михайлович, мне эту неосторожную усмешку – вырвалось.

Где-то кто-то писал или говорил о неуклюжих фразах Достоевского или даже о косноязычии. По-моему, я начинаю понимать, что имелось в виду.

Я-то к своим немалым уже годам и к примерно такому же стыду не прочитал ни одной книжки Федора Михайловича. Это, если не считать начатое в школе (и брошенное там же) Преступление и наказание. Поэтому мне можно верить. Я абсолютно с чистого листа.

Так вот о странном строении фраз. Можно называть их неуклюжими или вовсе косноязычными. Допускаю, что есть правда и в словах тех, кто говорит об архаичных языковых нормах. Ну бог с ними – я-то читаю сейчас. Что мне до каких-то ушедших норм! Так вот, хочу сказать, что я действительно ощущаю эту странность почти в каждой фразе, особенно сложносоставных и многословных. А таковых, надо заметить, изрядно.

Ну, и должен признать, что получаю от этого какое-то неизъяснимое наслаждение. Тот же эффект присутствует и в авторской речи. Я чувствую, что живший давным-давно человек, но определенно живой до сих пор, вкрадчивым голосом рассказывает мне историю, неловко подбирая слова друг к дружке. Они перекликаются с манерой изъясняться главного героя, собственно , князя Мышкина. Мне представляется это по меньшей мере милым. А вот и цитата (длинная, извините), чтобы проиллюстрировать:

"Так как и сам Тоцкий наблюдал покамест, по некоторым особым обстоятельствам, чрезвычайную осторожность в своих шагах, и только еще сондировал дело, то и родители предложили дочерям на вид только еще самые отдаленные предположения. В ответ на это было получено от них, тоже хоть не совсем определенное, но по крайней мере успокоительное заявление, что старшая, Александра, пожалуй, и не откажется. Это была девушка, хотя и с твердым характером, но добрая, разумная и чрезвычайно уживчивая; могла выйти за Тоцкого даже охотно, и если бы дала слово, то исполнила бы его честно. Блеска она не любила, не только не грозила хлопотами и крутым переворотом, но могла даже усладить и успокоить жизнь. Собой она была очень хороша, хотя и не так эффектна. Что могло быть лучше для Тоцкого?"

В этом фрагменте, на мой взгляд, прекрасно всё! Отчаянное многословие, подчёркивающее деликатность предмета и обстоятельств. Форма вроде бы страстно хочет соответствовать (и да, соответствует!) содержанию. Об этом неловко говорить, вот фразы и неуклюжие. Хотя "даже охотно", по-моему, очаровательно. А "усладить и успокоить жизнь" – просто огонь!

## Глава 2

Примечателен монолог князя в первых главах о виденной им (в Лионе) смертной казни. Считается, что в его сочувственном присоединении к состоянию приговоренных нашло отражение пережитое самим автором в те часы, когда он ждал исполнения собственного приговора.

Но я бы хотел обратить внимание на другое.

Во-первых, для человека, пережившего подобное, собственно переживаний в тексте романа крайне мало, а я бы наверное готов был почитать в деталях. Кто знает, возможно без этого приговора у нас бы не было того Достоевского, которого мы знаем (пардон, мне ещё только предстоит).

Но с другой стороны, с чего бы вообще зашёл этот разговор. Напомню контекст. Князь сразу с поезда явился в дом генерала Епанчина с неясной целью, которую он пытается объяснить камердинеру. Неизбежно навлекает на себя подозрения в том, что пришел "просить на бедность" и пускается в ещё более неловкие и неуместные объяснения.

Кстати, сцена этого объяснения просто великолепная. Вся неловкость и неуместность развернута и живая даже теперь.

Так вот, откровения по поводу жестоко убиенных звучат так же в разговоре с камердинером.

Мне, не будучи современником Фёдора Михайловича, сложно судить, насколько невозможна была бы подобная беседа между "нормальным" графом и условным камердинером. Однако, подозреваю, что всех этих прекрасных объяснений просто не состоялось бы.

Но у нас же не обычный граф. Нашему уже в сцене знакомства в вагоне навешивается маркер юродивого. А значит теперь на этот образ – святого, ну и идиота, в обывательском представлении будут работать многие детали и сюжетные линии.

Ох, тут так много надо сказать – затрудняюсь, с чего начать. Ну во первых, о правилах. Правила устанавливаются честно, то есть в самом начале. Кто назначает князя юродивым? – Правильно, Рогожин. По чьей воле? Ну, конечно, по воле автора. Автор считает, что он таким образом ни при чем, дескать, собеседники сами определили за разговорчиком. Но мы-то, Федор Михайлович, опосля девятнадцатого века пожили уже. Познакомились с разными приемчиками. Значит ждём их, таких же и дальше. А они последуют. Уже последовали.

Уже в доме генерала Епанчина, когда Иволгин допытывается у Князя о возможности составить партию Настасье Филипповне:

" – Я не могу жениться ни на ком, я нездоров, – сказал князь.

– А Рогожин женился бы? Как вы думаете?

– Да что же, жениться, я думаю, и завтра же можно; женился бы, а чрез неделю, пожалуй, и зарезал бы ее.

Только что выговорил это князь, Ганя вдруг так вздрогнул, что князь чуть не вскрикнул."

Михалыч, ну зачем ты так со мной? Я же только читать начал, а ты интригу палишь!

Меня конечно сильно расстроила предыстория взаимоотношений Тоцкого и Настасьи Филипповны и объяснения их. Ну сколько текста и всё буквально в пересказе. Учитывая, насколько шикарно автору удаются тоньчайшие оттенки в диалогах, я очень бы хотел, желал даже, всю эту историю, да прямой речью. Пересказ, впрочем, неплох, но мне все равно кажется, что у меня украли.

Фёдор Михайлович, наверное, не был знаком с правилом show don't tell – Чехов и Генри Джеймс были несколько моложе. Ладно, будем любить его тогда не за это.

По завершении четырех глав первой части могу с радостью признаться, что текст сам по себе при всех оговорках, сделанных ранее, мне крайне приятен и даже симпатичен.

А вот и ответ на мою просьбу подробностей о казни. В разговоре с генеральшей и дочерьми – здесь прямо поток откровений. Тогда точно не было термина автофикшн. Да и он здесь замаскирован под речь не вполне здорового персонажа. Но для читателя – уж для меня по крайней мере – за всеми переживаниями приговоренного к казни через "расстреляние" маячит пульсирующим титром: основано на реальных событиях. И меня здесь, прошу прощения, накрывает до слёз. Наверное, лишним будет напоминать, что в пространстве нарратива князь видел и сопереживал приговоренному к казни на гильотине. А к "расстрелянию" в ряду Петрашевцев 22 декабря 1849 года был приговорен сам Достоевский. Ну а в 1867 году он начал Идиота.

А расстреляние, тем не менее, тоже звучит в похожем контексте – что пережил человек, которому заменили в последний момент казнь на каторгу.

Между тем святейший образ князя приобретает всё более радикальные черты. Радикальной святости, разумеется. И всё это во время беседы, немыслимой содержательно и по форме с генеральшей Епанчиной (в девичестве Мышкиной) и тремя её дочерьми. Сказал бы, что Фёдор наш Махайлович, конечно, лихо разговоры закручивает между едва знакомыми людьми. Но при всём они отлично срежиссированы и их интересно читать. Со святостью хотя, мне кажется, несколько перегибает тов. Достоевский. Эпизод с Марией, над которой князь, будучи на излечении в Швейцарии, взял своего рода опеку вместе с образумленными им же ребятишками. Он рассчитан, видимо, на самого набожного читателя – для него как дважды два: где Мария, там и Иисус. Прошу прощения, если слишком цинично для кого-то звучит. По мне, можно было бы и не так густо этот бутерброд намазывать. Уже ведь ясно, что герой кристаллен.

А вот по поводу доверительности между едва и случайно увидевшими друг друга людьми в седьмой главе первой части:

" – Да каким же образом, – вдруг обратился он к князю, – каким же образом вы (идиот! – прибавил он про себя), вы вдруг в такой доверенности, два часа после первого знакомства? Как так?"

Обращается к князю – нет, не просто обращается – вопиёт Гаврила Ардалионович Иволгин, он же Ганя.

Конечно, мне крайне неприятен сей персонаж – тут автор тоже очень качественно постарался. Но я, по простоте душевной, готов в этом вопле к нему присоединиться. Мне тоже эта доверительность покоя не даёт. Неужели тогда в Санкт-Петербурге любого юродивого с узелком, назвавшегося князем, готовы были принимать, как дорогого гостя за завтраком, поверять в интимные секреты и прочие оказывать знаки внимания. Милые люди, честное слово!

Я бы пожил в Питере в подобной версии Федора Михайловича, но только, хоть вы меня режьте, не в ноябре!

## Глава 3

Примечательная сцена у Иволгиных. Для меня, так вообще поразительная и, наверное, неожиданная. Князь является туда на постой. Следом же приходит Настасья Филипповна, а за ней в эту небольшую квартирку набивается ещё изрядно народа. Выходит довольно массовая сцена, хотя, казалось бы, ничто не предвещало. Я, признаться, даже теряюсь в догадках, зачем потребовалось столь людное "побоище". Хотя происходит довольно много всего, так что, полагаю – автор серьезно экономит пространство повествования – разом расставляет необходимые акценты в отношениях между действующими лицами. Опять же князь выступает в своем уже утвердившемся амплуа – закрывает собой даму от руки негодяя. Замечу, что с самого начала романа персонажи общались как минимум втроём, но, как правило, собеседников было больше – и в вагоне поезда, и в беседе с генеральшей.Да, и сразу после этой шумной сцены – князь уходит к себе в комнату, к нему приходит Коля. Но тут же появляется Варвара, словно автору никак невозможно героев надолго вдвоем оставить. И в самом деле, о чем вдвоем можно разговаривать – скукотища же. Варя отсылает Колю, и тут же "на подмогу" является Ганя. Поразительно – ещё понаблюдаю.Хочу ещё обратить внимание на поведение Варвары и Гаврилы (Гани) после той шумной сцены (хотел "драки" написать). И он, и она неожиданно (для меня) меняют свой вектор – ну, буквально, включают заднюю. У меня в такие моменты прямо ладони чешутся – словно в театре – не могу дождаться, когда уже можно будет аплодировать. Казалось бы, такая малость, но уже, вроде бы, достаточно, чтобы понять – автор не упрощает характеры, а значит дальше нас точно ждёт ещё много прекрасных и счастливых моментов забористого читательского прихода. Но князь, тот со своей рассудительностью и тонкой душевной организацией предстаёт неким сверхчеловеком уже. Человек, проживший в отрыве от родины много лет, увезенный туда ещё подростком, так лихо ориентирующийся и рассуждающий о добродетелях и насупротив, что дурно, что годно. Гаврила чуть ли не исповедуется ему после той "драки". Не рановато ли, Фёдор Михайлович? Как приём, впрочем, мне даже приятно и симпатично. Правдоподобие же к чёрту совсем? – Извините мне мою лексику в присутствии святейшего. Пока прочитано немногим более двадцати процентов. Что же у нас с самой историей, с сюжетом? А, нет, невнимательно читали некоторые. Вот же прямым текстом от лица самой Настасьи Филипповны:"А тут приедет вот этот: месяца по два гостил в году, опозорит, разобидит, распалит, развратит, уедет, – так тысячу раз в пруд хотела кинуться, да подла была, души не хватало, ну, а теперь… Рогожин, готов?"

Пока так: Князь Мышкин возвращается с лечения за границей в Санкт Петербург и попадает прямиком в заиеваюшуюся брачную афёру. Хотя, может и не столько аферу, но интригу точно.

Будучи человеком добродетельным и неравнодушным, он не видит для себя возможности находиться в стороне и собирается вмешаться. О его положительных сторонах мы узнаем, впрочем, из его же рассказов о себе, но верим, ибо сей рассказчик, по-видимому, назначен автором в надёжные. А клубок интриги, собственно заворачивается вокруг прекрасной дамы – Настасьи Филипповны Барашковой, которая при всех своих внешних (и внутренних) прелестях имеет историю, не слишком привлекательную для потенциальных претендентов на руку и сердце. Дело в том, что, рано осиротев, она до вполне взрослых лет воспитывалась в доме одного весьма состоятельного и известного господина – Тоцкого Афанасия Ивановича.

Читатели до сих пор не могут договориться, были ли у них в современном предсиавлении интимные отношения, то есть, попросту говоря, секс. Тем не менее для Петербургского общества того времени, похоже, сам этот факт весил не так много, как вся история, которая позволяла распространяться слухам и делала из Настасьи Филипповны совсем нежеланную партию. А теперь Афанасий Иванович надумал жениться, а женится ему возможно никак не меньше, чем на первой красавице СПб. Ну вот хотя бы на одной из дочерей генерала Епанчина Ивана Фёдоровича.

Пересказывать сюжет Идиота, должен признаться, – отдельное удовольствие.

Ну так вот. Однако, девочка повзрослела и уже готова дать отпор. С поправкой на нравы той эпохи, чтобы расстроить предстоящий брак, достаточно угрозы предать огласке.

Да-да, публика крайне лицемерна. Чтобы бросить тень на даму хватит слухов и пересудов, то есть достаточно допустить саму возможность. Но уж если сама особа вознамерится публично признаться, дескать, да, было и тем самым ещё больше опозориться, то вот только тогда и джентльмену не поздоровится.

Посему Афанасий Иванович Тоцкий (растлитель, то есть) рассчитал сперва устроить свадьбу Настасье Филипповне и профинансировать конечно же. А для этой цели наметили секретаря генерала Епанчина – Гаврилу Ардалионовича (он же Ганя) Иволгина, у которого вроде бы поначалу и чувства соответствующие имелись к предмету обожания (теперь торга), но семьдесят пять тысяч – это семьдесят пять, знаете ли, тысяч.

Семейство Иволгиных, понятно, в лёгком шоке, который рискует перейти в тяжёлую депрессию. Однако, с деньгами у них совсем не шикарно – сдают три комнаты и сами ютятся в оставшихся. Для Гани женитьба представляется относительно доступным способом обрести финансовое благополучие. Есть и ещё один претендент на любовь падшей женщины – Рогожин.

А, нет, невнимательно читали некоторые. Вот же прямым текстом от лица самой Настасьи Филипповны:"А тут приедет вот этот: месяца по два гостил в году, опозорит, разобидит, распалит, развратит, уедет, – так тысячу раз в пруд хотела кинуться, да подла была, души не хватало, ну, а теперь… Рогожин, готов?"


## Глава 4

Дмитрий Быков на своем сайте БыковФМ отвечает на вопрос: Где в «Идиоте» Достоевского говорилось о растлении Тоцким Настасьи Филипповны?

Похоже, Дмитрий Львович тоже невнимательно читал, а может подзабыл. Он почему-то апеллирует совершенно к иному, более завуалированному, контексту и делает предположение, что более рткровенно в ту пору Достоевский вряд ли мог себе позволить высказаться.

Ну что ж мы знаем теперь, что мог и высказался вполне прозрачно и для девятнадцатого, и для двадцать первого.

Ну так вот, возвращаясь к претендентам на падшую, но такую, видимо, зовущую и желанную Настасью Филипповну – мне напоминают: интеллектуально состоятельную и образованную, да-с к ним неожиданно присоединяется и князь Мышкин. И происходит это, как мы понимаем, прямо в первой части в момент, когда Гаврила Ардалионович (Ганя) показывает портрет генералу Епанчину. Фёдор Михайлович решает нам продемонстрировать т.с. le coup de foudre, ну или любовь с первого взгляда.

В данном случае, князь попросту втрескался в портрет, то есть, ещё не познакомившись с объектом чувств воочию.

Чем ещё примечательна первая часть романа, так это тем, что мы практически неотрывно следуем за главным героем в течение всего одного ноябрьского дня. Действие не прерывается, хотя снабжается предысториями, которые вкраиваются на манер пересказов. Вот здесь я бы предпочел флешбэки конечно, то есть, чтобы не пересказом, но само действие изнутри с диалогами, взглядами, задником и прочая. Роман бы тогда, по-видимому, стал многотомным. Но зато возможно было бы меньше тех, у кого "слишком быстро закончился Достоевский".

Я пока себя к таковым не отношу. Ну, похоже, начинаю их понимать.

Финальная (ну и центральная, чего уж) сцена первой части романа также многолюдна. Князь является незванным (но крайне желанным) гостем на день рождения Настасьи Филипповны. Его, так сказать, влечёт.

Интересно, что при всей обстоятельности текста автор не даёт исчерпывающего толкования мотивации героя к подобному поступку. Мотив в данном случае выступает, как основная пружина и притягательная сила истории. Я вроде бы и догадываюсь, но кто его знает, чем там Фёдор Михайлович наделит ещё своего героя. Не произойдет ли неожиданной трансформации юродивого в рокового лирического героя прямо в ыилюнаое первой части?

Кстати, крайне интересна трансформация князя в целом в романе – послежу!

Что же происходит в этой сцене. Говорят, из всех азартных игр Достоевский предпочитал просаживать гонорары в рулетку. Однако, в финале первой части он ловко и даже, наверное, мастерски, тасует колоду с персонажами. Делает он это ярко и красочно. Чего стоит один только эпизод с бросанием пачки ассигнаций в камин. Сто тысяч, между прочим!

Известно, что Н.В. Гоголь где-то всего сорока годами ранее снимал квартиру за двадцать пять рублей в месяц, а купить, говорят, можно было тысяч за десять. Сейчас в СПБ за десять миллионов квартиру не купишь, по крайней мере в тех его районах, которые ещё можно идентифицировать как Санкт-Петербург. Хотя при более широком толковании и при желании можно уложиться в десятку.

Мда, но Гоголь бы такую не снял.

Да, характеры в этой сцене получают новое раскрытие и прочтение. Автор, как мы уже заметили, ни на йоту не собирается ничего и никого упрощать.

Больше всех, вероятно, достается князю. Достается тут и в прямом, и переносном. В какой-то миг мне показалось было, что библейский лик уже подвергнется серьезной корректировке. Действительно герой будто поддается всеобщему помешательству на почве вожделения к Настасье Филипповне.

Мне здесь тоже как-то многовато показалось этой всеобщей тяги. Ведь помимо назначенных автором претендентов на яркую сексуальность (хоть и с чужих слов) героини прочие мужские персонажи звучат вполне согласно, то есть явно сочувствуют. А щначит как минимум тоже бы непрочь вкусить запретного плода. Или, пользуясь лексикой Фёдора Михайловича, "даже охотно".

На фоне сих многослойных переживаний даже я начинаю что-то чувствовать. Но уже по отношению к автору. До сих пор, видимо это носило некий заочный характер, может быть, предчувствия. А теперь вот оно просыпается. Скажете, ах, в Достоевского так легко влюбиться – втрескаться, как Мышкин в Н.Ф. Но я же в самом деле не хрупкая барышня какая-нибудь. Хотя, тут мне кажется половозрастные характеристики вряд ли что-то значат. Так что, как чуть позже сказал один поэт: "Да будь я и негр преклонных годов".

## Глава 5

Но возвращаясь к финалу первой части романа, надо же за Н.Ф. пару слов замолвить. Я, повторюсь, не специалист, но диагноз явно психиатрический.

Да, я не специалист, поэтому я спросил у ИИ. Не живых же докторов отвлекать по пустякам. Да, и получил ответ на пару страниц – приводить его здесь не буду по понятным причинам. Приведу лишь заключение:

"Наиболее точным современным диагнозом для Настасьи Филипповны представляется пограничное расстройство личности (F60.3), развившееся на фоне тяжелого посттравматического стрессового расстройства, связанного с хронической психологической и сексуальной травмой в детстве и отрочестве" (generated by deepseek).

Комментировать, как говорится, только портить.

Короче ПРЛ на фоне ПТСР. Кстати ОКР (обсессивно-компульсивное расстройство) в длинной версии также фигурировало.Не правда ли, после этих до боли знакомых аббревиатур героиня стала нам как-то ближе? Более того, она представляется теперь уже вполне современной женщиной. Не забываем, что в анамнезе не комар чихнул, а абьюзивные отношения и склонение к сексуальным контактам вполне вероятно до достижения возраста согласия. Ну что, жальче вам стало Настасью Филипповну? Мне – да!

В финальной сцене первой части симптоматика расстройства личности героини уже находит отражение. Хочется от медицинской терминологии теперь как-то уйти и сосредоточиться на главном, что нам намеревается передать автор в характере Настасьи Филипповны.

Мне считывается мощный акцент на саморазрушение. Эта деструктивная тяга подчеркивается с разных сторон так, чтобы уже ни у кого сомнений не оставалось, какого нам ждать развития в этом направлении. Трагедийный пафос здесь как раз закладывается и скрупулёзно программируется.

Ганя при всей мощи направленной против него атаки остаётся в этой сцене относительно пассивен. Он, наверное, не открывает нам никаких новых своих сторон. Он не поддается на унизительную манипуляцию, что в общем-то и следовало ожидать. Но автор таки-ухитряеися включить нам сопереживание и этому персонажу. Ему действительно тяжело. Обморок, наверное, слишком театральный прием, но пусть.

Вот Рогожин совсем будто обойден вниманием. С самых первых страниц вырисовывается грубый, неотёсанный – мужлан мужланом. При этом богат за счёт наследства, необразован и раздираем страстями. Теперь, правда, все прочие затмевает ему главная страсть его жизни – пресловутая Н.Ф.

Он алчет, не думает, но действует – прямолинейно и агрессивно. По городу шляется и является незванно-непрошено в сопровождении свиты бездельников-прилипал. За всей этой рогожинской братией маячит нечто символическое – не разберу пока. С другой стороны Рогожин – пожалуй, самый простой характер. Почему-то автор ему не докладывает, не добавляет полутонов – может быть далее – посмотрим.

Что же до святости князя. Я думаю, что опасения преждевременны. Истинные же мотивы стремления Мышкина к Н.Ф. ведь пока не раскрыты. И ещё далеко не конец – вывернется. Верую!


## Глава 6

Ну, а после финальной сцены первой части, то есть уже во второй непрерывность линии главного героя вдруг обрывается. На полгода князь вообще будто выпадает из поля зрения, из фокуса повествования. Информация о нем доносится в виде слухов, писем, да и просто разговоров – потому как в умах остальных персонажей он все равно имеет своё зарезервированное место за счёт своей абсолютной уникальности – ну, буквально коллекционный экземпляр, о котором совсем не думать никак невозможно.

Зачем Фёдору Михайловичу понадобилось отпускать героя из поля прямой видимости? Я пока усматриваю в этом не то, чтобы приём, но определенную уловку.

При том, что событийный ряд концентрируется именно вокруг князя в том числе и во время его отсутствия, то есть главные события происходят как будто вне рамок повествования.

Читатель чувствует себя (по неясным мотивам) изолированным от "самого интересного". Событий при этом, судя по отголоскам, происходит изрядно. Таким образом закручивается пружина интриги – что же там такое происходит. Ну а автор получает возможность не показывать все события изнутри, а потом (может быть) в режиме своего излюбленного пересказа отдельные моменты нам подсветить, не слишком ослабляя интригу и без обязательств детализировать лишние подробности.

Своего рода экономия времени и средств, ну и бумаги, конечно. А возможно и перьев. Хотя Достоевский, вроде бы, писал стальными.

Анна Григорьевна Достоевская вспоминает: «Писал свои произведения на плотной, хорошей бумаге с едва заметными линейками. <…> Перо любил твёрдое, острое. Карандашей почти не употреблял».

Итак во второй части почти в самом начале происходит редкое событие – разговор всего лишь двух героев с глазу на глаз. Да ещё на протяжении целых двух глав. Мышкин является к Рогожину. И здесь мне и тревожно, и неуютно. Кажется, что я что-то пропустил, потому что обсуждают они дела уже минувшие.

Тянет вернуться назад и перечитать. Но я же хорошо помню, что не было об этом – только намеки, недомолвки и лишь в общих чертах контур произошедшего.

Значит несколько последующих глав я обречён вгрызаться в текст в надежде отыскать все нюансы, которые только мне будет позволено выпытать у Фёдора Михайловича раз уж ему вольно было интригу и в этой плоскости завернуть.

Я затрудняюсь определить точно свое отношение к такого рода драматургии. Вроде бы на язык просится манипулирование. И в самом деле, повествователь ведь не прикован инвалидным креслом к Санкт-Петербургу. Что ему мешает последовать за героем в Москву и доложить нам всё в красках? Нет никаких уважительных оправданий. Прихоть автора. но при этом я не в обиде. Потому что мне действительно интересно дознаться. Так что, да, я рад поддаться на эту манипуляцию. Напишу тогда "на мастерскую манипуляцию", чтобы не так обидно было.

Но не только этим примечателен диалог князя с Рогожиным. Скажу о главном для меня. О прочем, если повезёт, а то может увлекусь и вовсе забуду. Главное, на мой взгляд, что сообщает мне автор, это осознание князем природы своей любви к Н.Ф. И называет он это прямо вслух в третьей главе второй части. Для меня же это наверное определенный водораздел романа, ибо слово это: жалость!

Мы как раз вот буквально сегодня зацепились с товарищем за образ и характер Н.Ф. Поспорили – а как же. И мысль моя оформилась в некую версию – сейчас доложу.

Но сперва о жалости – что в ней меня так возмутило. Князь выводит такую загогулину:"Я ведь тебе уж и прежде растолковал, что я ее «не любовью люблю, а жалостью». Я думаю, что я это точно определяю."

Наверное, не требуется доказывать, что жалость в принципе не равна любви.Но я на всякий случай в роли капитана Очевидности пройдусь в общих чертах.

Потому что общие черты конечно есть. И в любви и в жалости много сопереживания, пусть эмпатии, если кому-то так понятней. Раньше ещё говорили сочувствие. Только в жалости сочувствие всегда с отрицательным знаком, когда другому плохо. Порадоваться успеху или просто вместе с другим – в случае с жалостью – этому места нет. Жалость – это вообще не про радость.

И любовь и жалость предполагают глубокую эмоциональную вовлечённость и заботу. Поэтому объекту заботы иной раз так легко спутать жалость с любовью. Особенно, когда есть определенные ожидания – ошибиться запросто.

Но главное, что разводит любовь с жалостью в вечном диалектическом противоединстве – неравенство. Жалость – это неравенство, зависимость и подчинение. Это как раз то чувство, которое совестливые плантаторы испытывали по отношению к рабам (пусть к крепостным в нашей традиции), однако же не спешили давать им вольную. Жалость – это вампир, которому нужны проблемы, любой негатив. Как ещё пожалеть, если всё хорошо. Не должно быть хорошо – для жалости это неприемлемо!

Отношения, построенные на жалости, всегда неравноправные, созависимые, и впереди у них всегда тупик.

Любовь же – это прежде всего равноправие и взаимность. Даже, наверное, презумпция равноправия и взаимности. Гордость за самостоятельного и цельного партнёра рядом и вера в него. Готовность к самопожертвованию – тоже обоюдная, взаимная. Если жалость в те или иные моменты здесь и возникает, это эпизоды, через которые важно пройти рука об руку. Поддержка и вера в успех, в лучшее – здесь также равноправные и взаимные.

Прошу прощения за избыток банальностей. Ну а в контексте романа появившаяся на сцене жалость для меня, например, перечёркивает саму возможность большого чувства между двумя главными героями.

Становится предельно ясно, что автор им приготовил нечто иное. У меня усиливается чувство тревоги – я ощущаю, как нарастает трагедийный потенциал.

С другой стороны жалость продолжает работать на образ князя как юродивого, т.е. подражающего Иисусу. Кстати, почему его зовут Лев Николаевич?

Ну хватит, пожалуй, про жалость.