# Под крылом Хранящего

Жамель Ревер

Что, если после смерти появится шанс изменить чью‑то жизнь? Он застрял между мирами, пока не встретил её – беспечную, дерзкую, вечно на грани катастрофы. Небеса от неё отвернулись, но он решился на невозможное: стать её ангелом‑хранителем. Только вот ангелы не должны влюбляться…

## ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Нью-Йорк вызвал снег на дуэль, и снег принял вызов. Он обрушился на город, атаковал его косой, колючей стеной. Ветер, зажатый в лабиринтах авеню, свистел и крутил снежные вихри, срывая с крыш целые сугробы и швыряя их в лицо прохожим. Сирены снегоуборочных машин выли наравне с полицейскими сиренами. Шины беспомощно буксовали на перекрёстках, оставляя в грязно-белой каше чёрные полосы асфальта. Снег падал в воды Ист-Ривер, мгновенно исчезая в тёмной пучине, и ложился на плечи статуи Свободы, не в силах погасить её факел. Но город не сдавался. В такси гремели радио, диспетчеры шутили в рации. В круглосуточных барах за стойками толпились люди, стряхивая снег с плеч и заказывая кофе погорячее. Это уже не зимняя сказка, а испытание на прочность. И в этом хаосе была своя, суровая красота – красота природы, которую человек пытается обуздать, зная, что окончательной победы не будет, но отступать некуда.

Пятница. День искупления, долгожданный рубеж, за которым маячили целых четырнадцать дней свободы. Четырнадцать дней, в которых не будет ни раскалённых кабелей в лифтовых шахтах, ни гула трансформаторов в подвалах небоскрёбов, ни едкого запаха расплавленной изоляции.

Брайан Коул, старший электрик с руками, исчерченными шрамами-схемами от случайных искр, чувствовал это уже с утра. Даже привычная тяжесть инструментального пояса сегодня легче. Воздух в цеху, всегда тяжёлый от пыли и запаха металла, сегодня пах иначе – предвкушением. Обещанием того самого бокала вина на веранде загородного дома, ради которого он и крутил все эти месяцы провода и стяжки.

– Коул, везучий сукин сын. Готов к отпуску? – Густаво, его верный друг и напарник, подкрался сзади и ткнул пальцами в рёбра.

– Рамирес, я когда-нибудь пристрелю тебя за это! – воскликнул Брайан.

– И сделаешь счастливой мою старую мамасита. Карга спит и видит, как бы избавиться от своего приёмного ихо де пута.

– Сними отдельное жильё и оставь уже свою мачеху в покое, – ответил Коул.

– Ни за что! Она увела моего старика у моей мамы, и свела в могилу обоих. Нет, друг мой, я не дам ей вздохнуть спокойно ни одной минуты.

– Мексиканские страсти.

– Именно! Давай, проваливай уже отсюда. И возьми такси, на улице снежный ад, опасно ехать самому за рулём, – посоветовал мексиканец.

– А таксисты, конечно, все как один у нас профи. Особенно те, кто приехал сюда из Индии, где снега не видели в последний раз никогда, – съязвил Брайан.

– Упрямый осёл. Хотя-бы поезжай аккуратно!

– Даю слово. А ты постарайся никого не угробить, пока меня нет. – Брайан закинул на плечо свою дорожную сумку и уже пошёл к выходу, когда ожила рация.

– Рамирес, Коул, на тринадцатом этаже опять что-то с лифтом или щитком, люди не могут толком объяснить. Запах горелого пластика и дым.

– Дарси, я только что спустился оттуда, всё было в норме, – ответил Густаво диспетчеру.

– Дарси, я проверю, – ответил Брайан и подмигнул товарищу.

– Слушай, эссе, это не твоя проблема, поезжай, – возразил мексиканец, но Брайан уже вышел из подсобки и вскоре оказался у служебного лифта.

Недовольные обитатели бизнес-центра с осуждением вчитывались в табличку «Не обслуживается» и разводили руками. Брайан улыбнулся. Скоро он отдохнёт от всего этого. Двери открылись и он вошёл внутрь. Вздохнув, мастер отступил к задней стенке кабины. Сердечный ритм ускорялся синхронно с движением вверх. Лампы подрагивали, подсвечивая кабину неравномерным желтоватым светом. Стрелка этажного индикатора ползла медленно, остановившись на отметке десяти. Именно в этот момент он услышал слабый треск, отдалённо напомнивший разрыв ткани.Кабина слегка качнулась вправо-влево. Двенадцатый этаж. Последовало новое скрежетание, столь отчётливое, что кровь моментально похолодела в жилах. Отчётливый звук разрыва тросов. Тринадцатый. Снова звук моторов, громче прежнего, а за ним страшный металлический треск, резко прервавшийся ужасающим рёвом и грохотом. Колёса лифтовой системы вращались уже беспорядочно, шестерёнки клацали в последнем отчаянном усилии удержать механизм, который сопротивлялся падению, словно живое существо, пытающееся выжить.Лифт сорвался в пустоту с невероятной лёгкостью. Сердце Брайана взлетело к самому горлу. Ноги оторвались от пола, и на мгновение он повис в невесомости, в кромешной тьме, которую разрывали только искажённые сполохи моргающих ламп. Воздух вырвался из лёгких отчаянным криком. В ушах стоял оглушительный рёв – рёв падающего в бездну металлического гроба.Снизу, из шахты, навстречу летело эхо – нарастающий гул, предвестник конца. Удар и сильный скрежет, запахло горячим металлом. Это сработали предохранительные стопоры. Но ненадолго. Механизм не выдержал и отпустил кабину. Чудовищная сила, пытавшаяся раздавить всё внутри, бросила его обратно на пол. Свет погас окончательно, и мужчину поглотила абсолютная, слепая тьма. Тьма, которая кричала, ревела и дрожала, выбивая из него последние остатки воздуха, мысли, надежды. Удар! Удар такой силы, что бетон и сталь слились в одно целое. Кабина сложилась, как карточный домик. Пол вздыбился, вдавившись ему в спину. Потолок рухнул вниз, и только чудом не размозжил его череп. Стекло смотровой панели взорвалось внутрь миллиардом осколков, застилавших лицо ледяной колючей пылью.И наступила тишина. Липкая, давящая, неестественная. Её нарушал только звон в ушах и отдалённый, методичный стук капель – то ли воды, то ли жидкости из разорванных гидравлических магистралей. Воздух стал едким, наполненным запахом раскалённого металла и бетонной пыли, которая першила в горле и набилась в глаза.Брайан лежал в неестественной позе, прижатый обломками. Он не чувствовал боли – только давление и тихий шёпот в темноте, который убеждал его, что пути наверх больше нет.

В глаза ударил яркий свет, Коул зажмурился и прикрыл их ладонью. Он лежал неподвижно, позволяя глазам адаптироваться. Ослепительная белизна постепенно утратила свою остроту, распадаясь на мелкие блики. Чёткий прямоугольник зашторенного окна открывал вид на кусочек безликого светлого неба. День? Утро? Что это за место? Время не имело значения, существовала лишь тягучая, болезненная реальность. Брайаносмотрелся. Палата госпиталя. Одинокая, стерильная. Взгляд пробежал по приборам – они были выключены. Экраны мониторов – тёмные и безмолвные. Ни ритмичного писка, ни движения кривых на экране. Тишина, как нависшая угроза, будто сама жизнь здесь поставлена на паузу.

Мужчина встал с койки. Его одежда висит на вешалке у двери. Он переоделся, взглянул на себя в зеркало. Странно. Ни синяка, ни царапины на лице. Он посмотрел на свои руки, с ними тоже всё хорошо. Одежда, словно только что из прачечной, свежевыстиранная, почему-то пахнущая розой и церковными свечами.Брайан надел ботинки, открыл дверь и выглянул в коридор. Суета госпиталя неприятно ударила по ушам. Послышались звуки сирен скорой помощи, пробегали врачи. Коул вышел в коридор и попытался остановить молодого доктора, на ходу читающего историю болезни, но тот даже не поднял головы и прошёл мимо.

– Вот же… – выругался мужчина и пошёл прочь.

Холл госпиталя. Широкие двустворчатые двери из матового стекла с хромированными ручками шумно разъезжаются при приближении. За ними – просторное помещение с высокими потолками, залитое мягким, приглушённо-белым светом встроенных ламп. Стены выкрашены в спокойный, почти аптечный оттенок бежевого – тот самый цвет, что не раздражает, не будит воспоминаний, не отвлекает. Пол – полированный керамогранит с лёгким мраморным узором: он отражает свет, но не создаёт бликов, по нему легко катить каталки и кресла-коляски.У поста медсестёр – столпотворение: бумаги, звонящие телефоны, мигающие индикаторы. Одна медсестра быстро печатает, прижав к уху трубку, другая наливает кофе из термоса, не отрывая взгляда от монитора, третья, на ходу поправив бейджик, бросается к тревожной кнопке. Брайан подошёл к стойке.

– Простите, мэм, – обратился он к чернокожей пожилой женщине в медицинском халате. Но и она, не обратив на него внимания, встала и пошла к стеллажу с картами пациентов.

Коул развёл руками и отошёл. Он присел на неуютное металлическое кресло и задумался. Вдруг на плечо ему легла рука. Брайан повернул голову вправо и увидел улыбающегося старичка в костюме, будто из прошлого века: старомодный покрой пиджака, широкие брюки, серая фетровая шляпа и белая хризантема в петличке.

– Здравствуй, молодой человек. Не переживай, сынок, скоро привыкнешь, – сказал он Коулу.

– Добрый день, сэр. Простите, к чему привыкну?

– Ко всему этому. Они нас не видят, – ответил мужчина.

Коул встал и огляделся. Обычная нью-йоркская больница, суета, каталки с пациентами, крики, боль, страдание. Это место и есть настоящая цитадель страданий и, иногда, исцеления.

– Кого это – нас, сэр? – спросил он, оборачиваясь к старику, но того и след простыл.

Коул снова развёл руками. Чертовщина какая-то. Может, он спит или это бессознательный бред? Или он… Нет, невозможно. Он похлопал себя по карманам в надежде найти ключи от машины, но они пусты. Брайан с досадой выдохнул и пошёл к выходу. Скорее, на свежий воздух. Нужно попасть домой!

Снег уже почти убрали с улиц, кое-где ещё оставались маленькие грязные сугробы и огромные лужи на дороге. Мужчина заприметил автобусную остановку и поспешил к ней. Людей не было. Он дождался своего автобуса М1 и с удовольствием вошёл в салон полупустого транспорта, который должен довезти его до Смит-стрит в Порт-Честере. Коул полез во внутренний карман куртки, чтобы достать карту, и тут вспомнил, что карманы пусты – в них ничего нет.

– Эй, бро, не бери в голову, проходи. Для нас всё бесплатно, – весело прокричал молодой чернокожий парень с каким-то подобием чулка или очень тонкой шапки на голове. – Новенький, да? Ну, с днём рождения!

– Спасибо, но у меня день рождения летом. Для кого – "нас"? Ты уже второй, кто говорит мне это, но я не понимаю, – ответил Брайан с раздражением.

– Скоро поймёшь. – Паренёк вдруг погрустнел и опустил голову. – Очень скоро.

– Дружище, к чему эти игры? Ты можешь объяснить по-человечески, что происходит?

– Ничего странного не замечаешь? – спросил собеседник.

Брайан оглянулся. Пассажиры в автобусе заняты своими делами. Кто-то общался по телефону, другие смотрели в окно, не замечая ничего вокруг, а кто-то просто спал. Коул пожал плечами и повернулся к парню, заговорившему с ним, но тот исчез. Мысли в голове начали проясняться, и от этого по телу пробежала колючая ледяная волна.

– Боже, нет, прошу Тебя, только не это! – прошептал он.

Автобус остановился, взвизгнув тормозами, и Брайан, не дожидаясь, когда из салона выйдут несколько пассажиров, бросился к выходу, на бегу извинившись перед ними. Люди даже не обратили на него внимания. Он бежал. Бетон под ногами, лужи, разбрызгивающие ледяную грязь, знакомые повороты – всё сливалось в одно пятно. Его комьюнити, родное, уютное. Дома, как на открытке. Всюду сияли рождественские гирлянды – зелёные, красные, золотые. Искрящийся белый снег лежал на крышах, пушистый и нетронутый. На лужайках светились нарядные фигурки оленей и снеговиков. Воздух пах хвоей и корицей. Дети смеялись, лепя снежки. Сосед напротив зажигал гирлянды на ёлке у крыльца. Но никто не окликнул Коула. Ни один взгляд не задержался на его фигуре, вылетевшей из автобуса и несущейся по улице, как призрак. Дети не обернулись. Сосед, поправляя гирлянду, смотрел сквозь него, будто он был куском морозного воздуха. Взгляд упёрся прямо в него – и скользнул дальше, не зацепившись, не узнав. Его как будто нет. И вот, наконец, дом. Тот самый, кирпичный, с верандой, где они с Кейт, сестрой, когда-то пили кофе по утрам. Но на нём нет гирлянд. Ни одного огонька. Окна тёмные, пустые. Снег перед крыльцом лежал нетронутым, ровным саваном. Ни следов, ни признаков жизни. Он подбежал к крыльцу, схватился за холодную металлическую ручку. Замок. Он был заперт. Он всегда оставлял ключ под горшком с геранью. Горшок стоял на месте, но теперь в нём торчали лишь мёртвые, почерневшие стебли. Брайан повернул ручку и она открылась. Дверь легонько скрипнула, и он вошёл внутрь. Гостиная. Взгляд упал на старый резной комод у стены. На нём, покрытая пылью, стояла фотография в чёрной рамке. Брайан подошёл ближе, и мир вокруг потерял остатки устойчивости. На фотографии он сам. Снимок, сделанный лет пять назад на пикнике, – Коул улыбался, прищурившись от солнца. Но рамка траурная, глубокого чёрного матового цвета, такими обрамляют портреты на поминках. Медленно, против воли, взгляд пробежал дальше по комнате, выхватывая детали, которых он раньше не замечал или отказывался видеть: Пыль. Толстый, нетронутый слой на каждой поверхности. Месяцы, если не годы, забвения. Календарь на стене застыл на декабре прошлого года. Листы не перевёрнуты. Почта. Огромная стопка на коврике у двери, но конверты пожелтели от времени, а верхние покрылись толстым слоем пыли. Тишина. Абсолютная, гробовая. Ни жужжания холодильника, ни тиканья часов. Электричества нет. Все эти детали, как кусочки мозаики, сложились в одну чудовищную, неопровержимую картину. Не было больше отрицания, нетерпения или страха. Пришло понимание. Холодное, кристально ясное и окончательное. Он мёртв! Брайана Коула больше не существует в мире живых. Он не издал ни звука. Просто опустился на колени посреди пыльной гостиной, глядя на свой улыбающийся портрет в траурной рамке. И впервые за всё это время – будь то секунды или год – насту