Барбара Кингсолвер
Бесприютные

Barbara Kingsolver

UNSHELTERED

Печатается с разрешения Frances Goldin Literary Agency, Inc. и Synopsis Literary Agency.

© Barbara Kingsolver, 2018

© Перевод. И. Доронина, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

* * *

Посвящается Лили Хопп Кингсолвер

А за последним «нет» приходит «да»,
И мир висит на этом волоске…[1]

1. Ветхий дом

– Проще всего было бы снести его, – сказал мужчина. – Этот дом – рухлядь.

Его вердикт ударил ей в уши внезапным приливом крови, словно рев толпы предков с камнями в руках, собравшихся, чтобы противостоять судебному исполнителю, явившемуся их выселять. Но этот человек не являлся судебным исполнителем, он был подрядчиком. Уилла сама вызвала его и могла отказаться от его услуг. Пока она успокаивалась, он стоял и смотрел на ее развалину, испытывая, как ей показалось, удовлетворение от поставленного им диагноза. Потом, подбирая слова, произнесла:

– Это не живое существо. Вы не можете просто констатировать его смерть. Ведь все конструкции, вышедшие из строя, легко заменить. Я права?

– Да. Просто я говорю, что в данном случае конструкция, требующая замены, – это весь дом. Мне жаль. У него нет фундамента.

Снова рев в ушах. Уилла уставилась на его черный комбинезон с прилипшей к нему паутиной, которую он собрал, ползая на чердаке. Его фамилия была Петрофаччо. Пит.

– Как же у такого старого дома может не быть фундамента?

– Не у всего дома. Видите, где сделали пристройку? Эти стены ни на что существенное не опираются. А пристройка означает кухню, ванные комнаты, то, что необходимо для нормально функционирующего дома.

«Означает, – подумала она, – неправильное слово, нужно – включает».

Один из соседских парней выскользнул из задней двери. Метнув взгляд на Уиллу, он сразу отвел его, припустил через лабиринт между машинами, заполонившими их двор, и вышел на улицу. Они с братом чинили автомобили преимущественно по ночам, орудуя инструментами в свете переносных ламп. Их тихие подшучивания друг над другом и порой срывавшиеся с языка испанские ругательства, выражавшие то расстройство, то ликование, вплывали через окна в спальню Уиллы, как ночная музыка нового для нее города. Она ничего не имела против этого кладбища автомобилей, этих симпатичных парней и их друзей, которые, все поголовно, носили спортивные шорты и пластмассовые банные тапочки, будто жизнь начиналась в раздевалке. Неправильным казалось то, что ее дому вынесен смертный приговор, в то время как их дом, с прогнувшейся линией крыши и виниловым сайдингом, покрытым облупившимися белыми чешуйками, стоял прочно. Дом Уиллы был кирпичным. Никакой соломы или хвороста, ничего такого, что мог унести порыв ветра.

Молчание затянулось. Мистер Петрофаччо разглядывал два гигантских дерева, отбрасывавшие тень на весь двор и еще полквартала. Уилла восхищалась этой парой колоссов, росших перед кухонным окном, и считала, что они такие же старые, как сам дом, но и для них не видела лучшей жизненной перспективы.

– Ума не приложу, кому подобное могло взбрести в голову, – наконец произнес мистер Петрофаччо, – сделать пристройку без фундамента. Ни один уважающий себя подрядчик не согласился бы на это.

Теперь, присмотревшись, Уилла заметила, что пристройка действительно покоилась непосредственно на земле: нижние ряды кирпичей разболтались и заваливались в разные стороны. Кровля проржавевшей жестяной крыши свисала с третьего этажа, а двухэтажная пристройка была прилеплена сзади на скорую руку, явно в спешке. Две высокие печные трубы наклонились в противоположные стороны. По кирпичным стенам зигзагообразными молниями тянулись трещины. Как же она раньше этого не видела? Именно Уилла была в семье тем человеком, кто бдительно стоял на страже всего – касалось ли это медицинских осмотров или поздних телефонных звонков, она всегда готовилась к худшему, чтобы жизнь не застала их врасплох. Но сегодня утром Уилла ждала подрядчика без дурных предчувствий. Вероятно, полагая, что ее семья уже исчерпала лимит несчастий.

– Я не могу нанять вас, чтобы снести мой дом и построить новый. – Уилла запустила пальцы в волосы на висках и почувствовала себя неловко. Это была нервозная привычка, от которой она пыталась избавиться уже лет двадцать, с тех пор как дети сказали ей, что в такие моменты она похожа на «Крик»[2]. Уилла сжала кулаки и засунула их в карманы шортов защитного цвета. – Мы надеялись отремонтировать его, продать и купить что-нибудь поближе к Филадельфии. Нам такой большой дом ни к чему. Никому не нужно столько места.

Моральную сторону вопроса мистер Петрофаччо комментировать не стал.

– Вот вы говорите, что прежде, чем выставлять на продажу, его нужно отремонтировать. А я заметила, что около каждого четвертого дома в этом городе стоит табличка «Продается». Вы хотите сказать, что все они находятся в лучшем состоянии, чем мой?

– Двадцать процентов – это по самым оптимистичным оценкам. По реальным – десять.

– И они продаются?

– Нет.

– Тогда это еще один аргумент в пользу того, что сносить дом не надо. – Сказав это, Уилла осознала, что ее логику неопровержимой не назовешь. – Ладно, главное – мы здесь живем. Сейчас с нами недееспособный отец моего мужа. И наша дочь.

– А еще ребенок на подходе, я прав? Я видел детские вещи – кроватку и прочее, когда осматривал трещины в трубах на третьем этаже.

У нее приоткрылся рот.

– Простите, – произнес он, – мне пришлось протиснуться за кроватку, чтобы осмотреть трубы. Вы говорили, что вам не нужен такой большой дом, поэтому я немного удивился. Похоже, у вас большая семья.

Уилла промолчала. Пит достал из кармана носовой платок, промокнул лицо, высморкался и сунул платок обратно. Вероятно, ему было жарко в своем комбинезоне.

– Это же счастливое событие, мэм, рождение ребенка.

– Спасибо. Это ребенок моего сына, только что родившийся. В эти выходные мы едем в Бостон, посмотреть на новорожденного, кроватка – подарок.

Пит кивнул.

– При всем моем уважении, мэм, обычно люди осматривают дом прежде, чем купить его.

– Мы его не покупали! Он достался нам в наследство. Мы жили в Виргинии и после смерти моей тети размышляли, что делать со старым домом в Нью-Джерси, когда муж неожиданно получил предложение работы из Чансела – всего в получасе езды отсюда. Неправдоподобное везение, правда?

– Ваш муж – профессор в местном колледже? – Ноздри Пита затрепетали, учуяв деньги, в соответствии с расхожим заблуждением, будто у ученых они водятся.

– У него там годовой контракт, который, возможно, не будет возобновлен, – пояснила она из предосторожности. – Моя тетя недолго сдавала этот дом. До того как попала в больницу в Оушен-сити.

– Сочувствую вашей утрате.

– Уже год прошел, все в порядке. Они с моей мамой умерли с разницей во времени в одну неделю, какая-то редкая разновидность рака, они были близняшками. Семьдесят девять лет.

– Ничего себе. То есть я хотел сказать – печально, но история – прямо как из какого-нибудь журнала. Вроде той белиберды, что там печатают и в которую никто не верит.

Уилла грустно усмехнулась:

– Я – журнальный редактор.

– Да ну? В таком журнале, как «Ньюсуик» или «Нэшнл джиогрэфик»?

– Да, что-то в этом роде. Глянцевый, со множеством наград. Только мой разорился.

– Представляю, как вам было обидно!

– Простите, что держу вас здесь. Могу я вам предложить чаю со льдом?

– Нет, спасибо. Мне нужно ехать проверять ущерб от термитов в Элмере.

– Понимаю.

Несмотря на желание поскорее забыть все, что он ей сказал, Уилла заинтересовалась его акцентом. До переезда сюда она ужасалась, когда слышала какого-нибудь нью-джерсийца, который идет в «маагаазин» или занимается «спуортом», но южноджерсийская речь оказалась полной лингвистических сюрпризов. Этот Пит представлял собой доморощенный экземпляр, помесь филадельфийского проходимца, растягивающего гласные, с пенсильванским амишем[3] или кем-то в этом роде. Уилла заметила, что он внимательно разглядывает гараж, находившийся на границе участков: два этажа, окна со старинными стеклами, густой покров английского плюща.

– Думаете, строение относится к нашему дому? – спросила она. – По документам это не совсем ясно.

– Нет, оно не ваше. Это условный дом, принадлежавший соседнему владению.

– Условный дом?

– Да, мэм. В те далекие времена, когда здесь распродавали земельные участки, существовало условие: в течение ближайшего года начать его освоение, продемонстрировать свое намерение осесть на нем – посадить деревья и так далее. И вот люди, пока собирали средства и силы на постройку настоящего дома, для начала ставили подобные сооружения.

– Любопытно.

– Вы присмотритесь и увидите, что в городе их немало, все построены по одному и тому же плану: нечто вроде амбара, сляпанное быстро и дешево. Уверен, какой-то умелец неплохо нажился на этих условных домах.

– О каком периоде мы толкуем?

– Об эре Лэндиса, – ответил Пит. – Вы ничего не знаете о Лэндисе?

– А он кто, какой-то застройщик?

– Скорее король. Был им в те далекие времена. Когда Лэндис купил эту землю, она представляла собой просто дикую глухомань. Тридцать тысяч акров – и никого, кроме индейцев и беглых рабов. И тогда он разработал этот грандиозный план, чтобы привлечь сюда людей. Устроить тут нечто вроде рая на земле.

– Создать одну из тех утопических коммун? Вы шутите?

– Ничуть. Фермы – как в книжках с картинками. Вы обратили внимание на названия улиц – Сливовая, Персиковая, Яблоневая? Еще Миндальная. – Последнее слово он произнес как «миандальная». Уилла также отметила отсутствие сокращенных форм в его речи, часто повторяющееся выражение «в те далекие времена» и пожалела, что у нее в кармане нет диктофона.

– Да, я заметила, звучит очень мило. Моя дочь выходит погулять с собакой и, возвращаясь, всегда хочет перекусить.

Пит рассмеялся:

– Здоровый ребенок! Мои девочки не желают ничего, кроме жевательных мармеладных фигурок и диетической шипучки. Должен вам сказать, что мою жену это возмущает.

Уилла не собиралась комментировать поведение Тиг.

– Значит, он назвал эту землю Вайнлендом, мечтая, что люди будут слетаться сюда, как плодовые мушки?[4]

– Капитан Лэндис был помешан на фруктах, насколько я знаю. А кто лучше всех умеет выращивать виноград, если не итальянцы? И он начинает выпускать свою газету на итальянском языке, чтобы привлечь нужный контингент. Петрофаччо тоже приехали из Италии, из Палермо. У моих бабушки с дедушкой был альбом с вырезками из той газеты.

Уилла улыбнулась:

– Лэндис был пьяницей?

– Нет, мэм, как бы неправдоподобно это ни звучало, в Вайнленде не употребляли алкоголя. Это было важное правило – в те давние времена.

Уилла видела пробелы в этой истории, но все же могла угадать ее будущее: утопия XIX века укатилась ко всем чертям.

– Вы уверены, что гараж принадлежит им? Не то чтобы он был мне нужен… – Она рассмеялась. – Если только вы не думаете, что нам понадобится новое жилье.

Ее удивило, что Пит не поддержал шутку.

– Им, им. Вижу это по расположению и обрезу стены.

Уилла предположила, что соседи этого не знают, иначе гараж был бы уже заполнен всяким железным хламом из парка поломанных машин. Пит окинул взглядом их облупленный фермерский дом.

– От оригинальной постройки ничего не осталось. Жаль. Те, первоначальные дома были красивыми старушками – в давние времена. Так же как и ваш.

– Если не считать его слабого фундамента. Руины поглотили многих «красивых старушек», как я догадываюсь.

Взгляд Пита свидетельствовал о том, что он не считает это подходящей темой для шуток.

– Если это такая большая утрата, не следует ли спасти наш дом? Разве не существует грантов на подобные вещи – на охрану исторических памятников?

Он пожал плечами.

– В настоящий момент у нашего славного города действительно карманы пусты.

– В каком-то смысле они могли бы быть наполнены. Судя по всему, это место было построено благодаря трудолюбию иммигрантов, и многие нынешние старые деньги появились тут практически из ниоткуда.

– Деньги, – кивнул мистер Петрофаччо, глядя поверх мертвых «фордов» и «шеви» на двух девушек, кативших детские коляски по гравийной дорожке, разговаривая на каком-то музыкальном азиатском языке. – Куда они только деваются?

Уилла задавалась тем же вопросом. Шла ли речь о ее семье, профессиональной сфере, ее или мужа, напряженности в экономике Европы и всего чертова мира, вопрос заключался в том, куда подевались деньги, которые раньше имелись? Ее муж был доктором наук в области мировой политики, сын – экономистом, и ни одного из них, похоже, не интересовала загадка, не дававшая покоя ей. Если не считать вполне конкретного ее аспекта.

– В том-то и проблема, что здесь требуется государственное финансирование, – произнес Пит. – Ни у одного простого местного жителя никогда не будет столько средств, сколько для этого необходимо. Есть времена, когда без поддержки не обойтись, и они давно настали.

Уилла тяжело вздохнула:

– Ладно. Это же не окончательный приговор. Как я поняла, если мы решим не сносить наш дом, единственная другая возможность – это временные меры, и ни одна из них не представляется удовлетворительной. Полагаю, нам следует встретиться еще раз, в присутствии моего мужа.

– Хорошо. – Пит дал ей свою визитку и пожал руку. Уилла уже догадывалась, что ее общительный супруг подружится с этим человеком. Всю свою замужнюю жизнь она наблюдала, как Яно обменивался телефонными номерами с водопроводчиками и автомеханиками – он был прирожденным виртуальным другом задолго до появления социальных сетей.

– Мы позвоним вам, чтобы договориться о дальнейших шагах, после того как я сообщу ему дурную новость. Но предупреждаю: мой муж тоже приведет вам много аргументов, почему мы не можем снести дом. И не все они будут совпадать с моими. Между нами говоря, мы способны вас заболтать.

Мистер Петрофаччо кивнул.

– Со всем уважением, но я слышу это постоянно. И это еще ни разу не помогло восстановить ни один дом.

Целый час Уилла беспокойно бродила по пустому третьему этажу, выбирая комнату для своего кабинета. Через месяц после вселения она привела в порядок нижнюю часть дома, но до верхнего этажа руки у нее не доходили, если не считать комнату, которую она назвала мансардой. Кроме древней колыбельки, Уилла свалила там обычный хлам: праздничные украшения, редко используемый спортивный инвентарь, а также коробки c памятными детскими вещами, начиная с дошкольных рисунков пальцами до причудливых плакатов, сделанных Тиг для научной выставки, и школьных ежегодников Зика, в которых расписались все его одноклассницы, зашифровав ребусами признания вроде «Ты слишком хорош, чтобы тебя забыть».

Уилла вспомнила объяснение подрядчика, почему ему пришлось протискиваться за сваленный в мансарде хлам – чтобы осмотреть прорванные трубы. Господи Иисусе! Похоже на диагноз аневризмы. Что ее потрясло, так это жизнерадостный вид, с каким он сообщил ей этот страшный прогноз. Точно такой же вид был у маминого последнего онколога.

Желая успокоиться, Уилла заняла комнату, выходившую окнами на соседей-автомобилистов. Не самый привлекательный пейзаж, заметил бы кто-то, но пробивавшийся сквозь листву гигантской березы дневной свет был великолепен. И пол из твердой древесины оказался во вполне приличном состоянии, если не считать иссеченной шрамами сероватой дорожки, которая опоясывала все четыре смежные комнаты третьего этажа. Вот так же Зик, Тиг и одна из их ныне покойных собак гонялись друг за другом по такому же круговому маршруту в одном из их прежних домов. Где же это было? В Боулдере, вспомнила Уилла, и перед ее мысленным взором возникли горы, которые были видны из окна кухни. Горы, к которым она, запертая в доме с двумя дошкольниками, мечтала улететь, пока Яно трудолюбиво отрабатывал свою первую попытку получить постоянную профессорскую должность.

Эти комнаты на верхнем этаже раскалялись, как горнила. Все окна в доме были от пола до потолка, и большинство из них пока не удавалось открыть. Уилла раз-другой безрезультатно ударила ногой по раме, сдалась, уселась на полу, открыла ящик со своими книгами и принялась раскладывать их по тематическим стопкам. Потом сложила обратно в ящик. Учитывая обреченное состояние гнезда, обустраиваться было нелепо. Закрыв глаза и прислонившись к стене спиной, Уилла чувствовала ритм работавшего на первом этаже кислородного концентратора Ника. Как будто для того, чтобы она никогда не расслаблялась в одиночестве, миазмы, исходившие от ее свекра и средств его жизнеобеспечения, пропитывали весь дом. Ей хотелось, чтобы Яно был здесь, с ней. Занятия начинались только через несколько недель, но у него уже возникли неотложные дела в новом офисе.

При слове «офис» Уилла ощутила укол ностальгии в груди. Учитывая ее возраст и профессию – за пятьдесят, журналистка, – у нее могло больше никогда не быть места работы, с коллегами, офисными сплетнями и постоянным стимулом вылезать из тренировочных штанов. Оставшуюся часть своей продуктивной профессиональной жизни, которая была отменена в одночасье, она чувствовала так, как чувствуют ампутированную конечность. В последние годы службы в журнале Уилла чаще работала дистанционно, и все же регулярные поездки в редакцию, располагавшуюся на окраине округа Колумбия, забирали столько жизненных сил, что она начала завидовать своим друзьям-фрилансерам. От этой зависти Уилла быстро излечилась. Теперь она понимала, что служба придавала ей официальный статус. Задним числом и вся ее карьера приобретала сомнительный характер. Неужели профессионал может однажды проснуться лишенным профессии? Для душевного равновесия ей требовалось разослать запросы о внештатной работе, а первым шагом на этом пути было оборудование собственного кабинета. Но теперь даже этот простой шаг омрачало предвестие беды.

Уилла легла на пол и стала разглядывать коричневые концентрические пятна-круги на потолке. Яно предложил закрасить их и забыть, потому что таков был Яно. Уилла же понимала: если балки там, наверху, источают свои темные жидкости, значит, проблема достигла более глубокой стадии и требует вмешательства специалиста. Вероятно, необходимо залатать кровлю, а может, обнаружится, что прогнили стропила крыши. Но поверить, что весь дом – рухлядь… Эту шокирующую новость Уилла восприняла как личную вину. Словно это она навлекла несчастье, не сумев предвидеть его заранее.

Уилла заставила себя встать и спустилась, разбудила дремавшую на коврике в прихожей Дикси, пристегнула к ошейнику поводок и повела ее на прогулку. С помощью дорогущего собачьего лекарства[5] Дикси победила вечный страх перед автомобилями и справилась с переездом из Виргинии, но теперь хотела провести остаток своих дней, забывшись во сне от всех тревог. Уилла оценила преимущества такой программы.

– Осторожно, – приговаривала она, размышляя: интересно, что старые глаза Дикси различают на этих вайнлендских тротуарах, которые сплошь разбиты и вспороты корневыми мозолями древних гигантских деревьев? Все улицы выглядели одинаково: ровно, как колоннада Парфенона, выстроившиеся в ряды стволы дубов и кленов. Рассказанная подрядчиком история о замышлявшейся столетие назад утопии обретала подтверждение, поскольку эти деревья свидетельствовали о едином градостроительном плане.

Уилла прошла мимо дома соседей, просторный угол участка которых был заполнен машинами. Потом свернула на юг и двинулась по Шестой улице утомительно медленно, поскольку Дикси исследовала подножье каждого дерева. Собака была разборчива в отношении места для опорожнения мочевого пузыря, но ей не терпелось вынюхать местные новости; вероятно, она считала, что со вчерашнего дня что-то изменилось. Этим она напоминала пожилых вайнлендцев, которые, сидя в закусочных, тщательно изучали городские еженедельники, будто что-нибудь могло здесь случиться со времени предыдущего выпуска.

Уилла пересекла Лэндис-авеню, нелепо огромную главную улицу шириной не менее четырехполосного шоссе. Яно выдвигал разные занятные теоретические объяснения подобной гигантомании, но истина оказалась прозаичной: земельный барон Лэндис сделал улицу имени себя такой, чтобы потешить собственное эго. С тем же успехом он мог вымостить ее золотыми слитками. Видел бы он сейчас свой умирающий маленький городишко с главной магистралью столь безлюдной, что Уилла, переходя ее в неположенном месте, с практически слепой собакой, безо всяких опасений на ходу достала телефон и проверила время.

Уилле хотелось позвонить Яно, сообщить ему об очередном поступлении в копилку их семейных бедствий, чтобы разделить с ним ощущение утягивания под воду. Но к тому моменту он должен был уже ехать домой, а водителем Яно был и без того легко отвлекающимся. Кому бы ей действительно хотелось позвонить после того, как она узнала плохую новость, или даже еще раньше, пока мистер Петрофаччо сморкался, так это своей матери. Это первое, что Уилла делала утром, и последнее, что делала перед сном каждый раз, когда чувствовала себя совершенно разбитой из-за очередной ссоры с Тиг и мать помогала ей снова обрести душевное равновесие. Когда уходит человек, так много для тебя значивший, ты не теряешь его в момент его смерти. Ты теряешь его постепенно, по мере того как продолжаешь жить сам.

Уилла и Дикси миновали ломбард, отделение службы социальной защиты, тайский ресторан и китайский базар, прежде чем вновь повернуть на юг. Через пять тенистых жилых кварталов, на углу Восьмой улицы и Куинс, Дикси наконец выбрала клен, чтобы помочиться под ним. Большинство домов, разной степени обветшалости, в этом квартале относилось к той же Викторианской эпохе, два из них были выставлены на продажу. И Уилла определенно заметила на их задних дворах постройки гаражного типа, одинаковые по виду, с годами изменившие свое назначение: в одной стоял седан «Хонда», другая являла собой типично мужскую берлогу, обитую табличками старинных автомобильных номеров. Она напрягла память, чтобы вспомнить слово, и вспомнила: «условный». Условные дома. Сделанные на скорую руку предшественники более солидно построенных домов, для которых теперь тоже настал срок упадка.

Дикси тащила ее домой, и Уилла последовала за ней, ощущая камнем лежавшее под грудиной слово «рухлядь». Как могло случиться, что два усердно трудившихся и живших правильно человека вступили в пятый десяток фактически нищими? Она сердилась на Яно за провалы, понимая при этом, что ее гнев не выдерживает критики. Несколько неудачных попыток обрести надежное постоянное место работы? Это не его вина. Огромное количество преподавателей, пытаясь строить карьеру, вынуждены были всю жизнь скитаться из города в город в поисках постоянных штатных должностей. Это был новый класс образованных кочевников, растивших детей, по сути не зная ответа на вопрос, где те будут расти. Во временных, сменяющихся одно за другим жилищах, с родителями, работавшими не покладая рук, – вот где. Выполняя домашние задания в коридорах, пока родители сидели на заседаниях кафедр. Играя в пятнашки с отпрысками физиков и искусствоведов на лужайках перед домом какого-нибудь декана, пока взрослые потягивали дешевое шабли и по-дружески обменивались жалобами на руководство. И вот Яно безропотно согласился на должность простого преподавателя, которая была оскорбительна для человека его квалификации. Как единственному кормильцу семьи ему следовало выдать документ, освобождающий его от получения дурных новостей во время управления автомобилем.

Раньше это было неважно. Имея поддержку в лице матери, Уилла избавляла Яно от тягот, предоставляя ему быть веселым, сексуальным, не думающим ни о смерти, ни о налогах, приносящим ей цветы, сорванные у соседей, а однажды выбросившим жавшие ей туфли из окна автомобиля по пути на официальный прием у проректора. Нельзя же ожидать, что теперь он мгновенно станет другим человеком. Кризисным управляющим всегда была она, он же оставался вечным уклонистом. Бракам, как кровеносным сосудам, свойственно затвердевать с годами, а их с Яно браку более тридцати лет. Вот и сегодня вечером он войдет в дом, как порыв теплого воздуха, прежде чем переодеться, зайдет в кухню поцеловать жену, и до ужина у них не будет возможности поговорить.

В общем, придется ей сбросить свою бомбу на всех сразу за столом. Все они люди взрослые и имеют право разделить ее тревогу по поводу дома, который грозит рухнуть им на головы. Старик Ник со своим кислородным баллоном и оголтелым презрением к «государству всеобщего благосостояния» будет особенно уязвим в перспективе бездомности. А вот Тиг, вероятно, разожжет костер и станет плясать во дворе, наблюдая, как кирпичи сыплются на землю. Уилла безуспешно пыталась понять этические принципы дочери, но крушение любой устоявшейся конструкции всегда казалось их неотъемлемой частью.

Прогноз Уиллы на вечер испарился без следа, когда она кипятила воду для спагетти. Яно, поцеловав ее, исчез в спальне, как и предполагалось. Но вскоре вернулся в кухню с потрясенным видом и телефоном в руке. Уилла давно хотела поговорить с ним об этой его привычке отвечать на ее звонки и текстовые сообщения, но сейчас момент был явно неподходящим – телефон, казалось, жег ему руку.

– Что? Это Зик? – спросила она, отпрянув.

Муж кивнул с непроницаемым выражением лица.

– Он пострадал? Господи, Яно! Что?

Яно положил телефон на кухонную стойку, и Уилла подняла его дрожащей рукой.

– Алло!

– Мама, это я.

– Господи, Зик, с тобой все в порядке? А с ребенком?

Зик плакал. Задыхался. Он был в таком отчаянии, какое никак не вязалось с ее рассудительным, уравновешенным сыном. Уилла ждала, не замечая, что не дышит.

– С ребенком все хорошо, – наконец выдавил он. – Это Хелин.

– Какое-то осложнение после кесарева сечения? Такое случается, милый. Ее забирают обратно в больницу?

Яно смотрел на нее скорбно, качая головой. Его лицо по контрасту с темной, аккуратно подстриженной бородкой казалось пугающе бледным, и застывшее на нем выражение сбивало с толку. Уилла повернулась к нему спиной, вслушиваясь в молчание сына, собиравшегося с духом.

– Мама, Хелин мертва. Она умерла.

– Боже! Как?

Молчание длилось так долго, что она подумала: уж не счел ли он грубостью с ее стороны подобный вопрос? Ее мысли бились, как пойманная птица.

– Она наглоталась таблеток, – произнес он. – Убила себя.

– У вас в доступном месте валяются таблетки? Когда в доме ребенок?!

– Он еще не дотягивается ни до какого места, доступного или недоступного, мама.

Упрек отрезвил Уиллу, вернув ее на твердую почву.

– Ты звонил в девять один один?

– Разумеется.

– Извини, я просто… Я в шоке. Когда это случилось?

– Сейчас который час? Я вернулся домой примерно без четверти шесть. Она еще здесь.

– Кто?

– Хелин, мама. Она умерла в спальне. У нее во рту трубка. Дыхательная. Они пытались реанимировать ее, хотя, как я понимаю, это было безнадежно. Сказали, что им надо уезжать, а трубка должна оставаться, пока коронер не выдаст заключение. Меня это возмущает, она растягивает ей лицо, оно потеряло форму и выглядит так, будто ей больно. Понимаю, что глупо сейчас об этом беспокоиться.

– Значит, «скорая» приезжала. Они еще там? Что сейчас происходит?

– Они уехали. У них очередной вызов. Срочный. Сейчас явится коронер, потом машина из морга, чтобы увезти тело. «Скорая» дала мне номер телефона.

– Ты там в квартире один?

– Я с Алдусом.

Господи, вспомнила она, Алдус! Всего несколько недель от роду – и тут такое!

– Я сижу на кушетке, – объяснил Зик, которому теперь, казалось, хотелось выговориться. – Он лежит рядом со мной, спит. Наверное, обессилел, так долго ожидая… Он был голодный. И испуганный. Господи Иисусе! Он ведь даже не узнает свою мать. Как это может сказаться на человеке?

– Не будем сваливать все в одну кучу. Сейчас самое главное – чтобы ты не оставался один. Как только положишь трубку, позвони кому-нибудь. Я не имею в виду коронера, я хочу, чтобы с тобой находился кто-нибудь из друзей. Боже, бедные родители Хелин. Сколько времени им понадобится, чтобы прилететь в Бостон?

Звук, вырвавшийся у него, напугал Уиллу – какой-то звериный стон. Они ведь еще и не подумали, как это будет ужасно – позвонить ее родителям.

– Хочешь, я сама с ними поговорю?

– Вы ведь даже не знакомы. Каково им будет услышать подобную новость от совершенно чужого человека?

– Хорошо, только, пожалуйста, позови кого-нибудь побыть с тобой. Тебе предстоит масса дел. Когда умерла мама, я была в таком шоке, что не могла сообразить, что нужно делать в первую очередь. У тебя есть какие-то соображения насчет… чего бы она сама хотела?

Уилла слышала, как прерывисто дышит Зик, каждый вдох захлебывался рыданием, словно не желающий заводиться двигатель.

– Мы не говорили об этом, мама, – выдавил он. – Как только возникала тема смерти, я сам прерывал ее, умолял не делать этого.

– Что ты имеешь в виду? – Уилла повернулась, но Яно уже ушел. Она добрела до двери и заглянула в гостиную. Тиг играла в нарды с Ником, чтобы он не закатил истерику в ожидании обеда. Они составляли немыслимую пару, сидя за столом друг против друга: эфемерная Тиг со своими упругими дредами – и грузный неуклюжий Ник с кислородными трубками, стискивающими его щеки в постоянной гримасе.

– Сегодня утром, казалось, с ней все было в порядке, – продолжил Зик. – Вчера Хелин возила малыша на очередной осмотр и вернулась успокоенная, врач сказал, что у него все хорошо. Он прибавляет в весе. Сегодня она собиралась вывезти его на прогулку в коляске. Мы еще пошутили, мол, не требуется ли ей руководство для пользователя, чтобы знать, как с ней управляться.

Уилла подивилась связности его речи. Люди по-разному ведут себя в критических ситуациях – ей довелось освещать достаточно много преступлений, чтобы знать это, – но их поведение чаще всего отличается в этих случаях от обычно им присущего. Этот же отчаянно несчастный, но рассудительный мужчина на другом конце связи, ее сын, был как древесный ствол, лишенный коры. Уилла увидела, что вода для пасты выкипает, и выключила конфорку.

– Ты сказал «когда возникала тема смерти», ты умолял ее не делать этого. Что ты имел в виду, Зик?

– Я даже не поцеловал ее на прощание, мама. То есть, возможно, и поцеловал, но неосознанно. Не могу даже вспомнить. Это так грустно.

– Хелин угрожала самоубийством?

– Ей не надо было прекращать пить антидепрессанты. Мне не следовало соглашаться с этим. Никто не должен был ей их запрещать.

– Не вини себя. Не тебе было решать. Это представляло опасность для ребенка. Что она раньше принимала?

– Пароксетин. Говорили, что именно от него Хелин должна отказаться. Пробовали заменить сарафемом, точно не помню. После первого триместра беременности ей оставили кое-какие препараты, но они не действовали, у нее начиналась ломка. Страх сделать что-то не так парализовал ее. На всех этих препаратах есть предупреждение в черной рамке о побочных эффектах, мама. Как она могла видеть себя в зеркале беременной и принимать подобные препараты? Черная рамка – это высшая степень опасности, вроде «курение является причиной рака».

Уилла словно ощутила тяжесть грехов Хелин, которые ей следовало простить. Постоянное нытье во время беременности, апатию.

– Мне очень жаль. Представляю, как тебе было трудно.

– Для нее это было гораздо труднее. Очевидно же.

– Я уверена, что ты не требовал, чтобы она прекратила принимать антидепрессанты.

– Наверное, я слишком многого ожидал от нее? У меня это есть, мама: если что-нибудь кажется простым для меня, я склонен считать, что это просто и для других. Может, Хелин испытывала чувство вины.

– Вероятно, она консультировалась с врачами. Зная Хелин, можно не сомневаться, что она была хорошо информирована.

– Но какой у нее был выбор? Ты не представляешь, через что ей пришлось пройти. Каждый день беременности превращался для нее в ад. Она была одержима страхом, будто что-то идет не так, что ребенок мертв или у него что-либо деформировано. Хелин знала наизусть все побочные воздействия СИОЗС[6] на исход беременности. Анэнцефалия – это когда ребенок рождается без мозга. Эмбриональная грыжа – когда кишки вываливаются сквозь отверстие в нижней части живота. Мог родиться монстр. Она просто не хотела этого.

– О чем ты говоришь! Разумеется, Хелин хотела ребенка.

Уилла допускала, что это он не хотел ребенка. Зик, в годовалом возрасте отказавшийся от всех игрушек, начисто лишенный вредных привычек ребенок, возникший из хаоса жизни своих кочующих родителей, вряд ли радовался тому, что упорядоченное течение его жизни будет нарушено появлением незапланированного ребенка. Она не верила, что он пренебрегал противозачаточными средствами. Говорят, мальчишки есть мальчишки, но у нее был только один, и такой, который всегда поступал правильно. Они с Яно не ратовали за аборт, но рассматривали эту беременность как долг, возложенный на их сына, если не как западню. Между собой они устали перебирать разные варианты. Но ни в одном из их предполагаемых сценариев Хелин никогда не отводилась роль партнера, который просто не хочет иметь детей.

Уилла попыталась представить Зика в его квартире.

– О боже! Это ты… ты нашел ее?

В дверях появилась Тиг, с широко раскрытыми глазами, до боли маленькая, в своей мешковатой одежде, с короной волос, торчавших вокруг головы, – точь-в-точь карикатура под названием «Шок». Должно быть, что-то донеслось до нее в соседней комнате, остальное она прочитала по лицу матери.

Уилла указала ей на пачку пасты и банку соуса и подняла брови. С этой дочерью ни одно желание не исполнялось легко. Отходя от плиты, она ожидала сопротивления, но Тиг сразу скользнула на освободившееся место и принялась готовить обед.

– Да, я, – ответил Зик. – Я вернулся с работы и услышал, что малыш кричит так, что почти задыхается. Это меня разозлило. Не знаю, сколько это продолжалось… Я поменял подгузник, согрел бутылочку, накормил его. Думал, что Хелин спит. Она так много спала все эти месяцы. Поэтому я провел с ребенком около часа, давая ей поспать. Господи, мама! Если бы я вошел в спальню раньше! А если я еще мог ее спасти?

– Когда ты вернулся домой, ребенок надрывался уже давно, значит, Хелин была мертва. Не терзай себя. Прошу тебя, милый. Ты ведь заботился о сыне.

Груз слов, которые произносила Уилла, обрушился на нее, будто удар под дых, наверное, она непроизвольно вскрикнула, потому что Тиг испуганно оглянулась. Уилле пришлось приложить усилия, чтобы, слыша голос сына, оставаться на ногах, а не осесть на пол, подтянув колени к груди. Ее исполненный чувства долга, подающий надежды сын теперь должен будет изо дня в день заботиться о своем сыне, погрязнув в тоске родителя-одиночки. Злость на мертвую Хелин, словно кислота, подступила к горлу. Бесполезная злость.

Тиг наблюдала за ней с видом доброй феи, покачивая ложку, как волшебную палочку, на кончиках пальцев. У нее за спиной булькала вода в кастрюле. Закрыв глаза и заставив свой голос звучать спокойно, Уилла произнесла:

– Я смогу приехать к утру.

Сидеть в огромной бостонской церкви, пытаясь успокоить воющего младенца, в дизайнерском костюме, принадлежавшем девушке, которая лежит тут же в гробу… Даже буйное воображение Уиллы не могло бы себе такого представить. Облегающий покрой пиджака стеснял движения. Создавая его, мистер Армани не думал о младенце, так что его вины тут не было. Уилла сунула в рюкзак джинсы и рванула спасать сына, даже не вспомнив об одежде для похорон. Это было четыре, может, пять дней назад, она потеряла счет часам. Алдус не делал различия между ночью и днем, и она вынуждена была обходиться таким малым временем сна, какое, по ее прежним представлениям, немыслимо для человеческого организма. Одеванием для похорон Уилла озаботилась всего за полчаса до выезда, и пришлось в спешке обратиться к гардеробу Хелин. В нем все было аккуратно развешено на деревянных плечиках, строго по цвету, и в безупречном порядке, царившем в этом шкафу, Уилла почувствовала схожесть между мертвой девушкой и своим сыном. Но дорогой вкус Хелин потряс ее. Быстро перебирая ярлыки в поисках нужного размера, Уилла лишь ахала: Фенди, Версаче, Ральф Лорен. Слава Богу, нашлись два-три костюма, подходившие ей. Вероятно, прежде чем перейти к шикарному гардеробу для беременных, Хелин подбирала нужный размер.

Уилла так обрадовалась, найдя хотя бы что-то, более уместное для церковной службы, чем футболка, что даже не подумала заранее о том, как много друзей Зика и Хелин будет в церкви. Теперь ее осенило: вдруг они узнают этот темно-синий шелковый костюм, который видели на Хелин в последний раз на какой-нибудь вечеринке по случаю чьего-либо повышения, и подумают, будто Уилла – мерзкая свекровь, ставшая рыться в гардеробе снохи, даже не дождавшись ее похорон? Она сознавала весь ужас ситуации, но словно со стороны, отгороженная от происходящего изнеможением. Впрочем, костюм достаточно камуфлировали потеки от детских срыгиваний на лацканах.

Вой младенца захлебнулся в серии судорожных вдохов и смолк, предоставив поминальной церемонии недолгий момент благословенной тишины, которая вскоре снова была нарушена. На фоне приглушенной органной музыки детский плач волнами то взмывал ввысь, то опадал, будто завывание сирены. Несмотря на все страхи Хелин по поводу фармакологического вреда, она родила сына с мощным грудным резонатором. Тем не менее в руках Уилла ощущала это розовое, как детский ротик, существо чем-то невесомо-иллюзорным. Ей не доводилось успокаивать новорожденных уже не одно десятилетие, и она сама была на грани слез. Поймав взгляд Зика, Уилла кивнула в сторону прохода, встала, неловко протиснулась между спинками передних деревянных скамей и коленями сидевших с ней в одном ряду людей и направилась к выходу. Вероятно, это была паранойя от бессонницы, но ей казалось, что на нее смотрят укоризненно. Или, по крайней мере, как на затесавшуюся в их ряды женщину, не испытывающую должной признательности за полученный дар – ДНК Хелин. Роскошно одетые присутствующие ощетинились против нее, словно враждебное племя, что она приписала влиянию Хелин. Друзья Зика всегда были милыми скромными мальчиками, они оценивали вещи по справедливости и даже никудышных спортсменов не изгоняли из своей команды. Впрочем, сейчас она имела в виду его ранние бойскаутские времена. Ей было неведомо, каким стал Зик в Бостоне, сначала как студент Гарвардской школы бизнеса, а теперь как молодой профессионал, добивающийся признания среди самых высококонкурентных мерзавцев на планете.

Уилла пробиралась вдоль задней части придела мимо разных выходов, не зная, куда они ведут – в какие-нибудь цокольные залы для общения прихожан или прямо на улицу. Шел дождь. Скорбящие оглядывались, желая убедиться, что источником такого шума действительно является младенец. Уилла отвечала взглядом, таившим обиду. Не окажется ли когда-нибудь важным, что мальчик присутствовал на похоронах матери? Рождение этого прекрасного ребенка было последним достижением Хелин, и он имел право находиться здесь как единственный единокровный родственник, если не считать ее родителей, которые едва успели прибыть из Лондона к заупокойной службе. Алдусом, как выяснилось, звали отца Хелин, однако Уилла не была уверена, что это достаточное основание, чтобы называть так детей и теперь. Она внимательно рассмотрела первый ряд, пытаясь со спины, по тщательно подкрашенным волосам угадать мать Хелин. Бедная женщина – потерять дочь!

Уилла переложила Алдуса с одного плеча на другое и почувствовала солидное количество молока, которое он срыгнул на пиджак. Это следовало квалифицировать как наихудшее из всех возможных использований костюма от Армани. Но иного выбора, кроме гудвилловской барахолки[7], у нее не было. Может, разослать по электронной почте приглашения тощим, как палки, критически настроенным подругам Хелин, чтобы они заехали и взяли что-нибудь себе на память? Хотя жаль отдавать целое состояние из дизайнерской одежды, возможно, самое дорогое материальное имущество пары, когда Зик влез в серьезные долги из-за похорон.

Совершавшая богослужение священница, круглолицая женщина в очках, мурлыкала свою молитву-на-все-случаи-жизни. Было ясно, что она не была знакома с Хелин. Уилла даже не спросила, сообщил ли ей Зик, что Хелин покончила с собой. Поскольку Зик не знал, чего бы хотели родители Хелин, англиканская церковь показалась ему наиболее подходящим выбором, сами они не участвовали ни в организации, ни в оплате похорон. В те первые часы, пребывая в полном смятении, он, не задумываясь, выкладывал кредитные карточки, хотя стоимость бальзамирования была огромной. Единственным заявленным желанием родителей Хелин было напоследок увидеть свою дочь, так что Зику пришлось покрыть расходы на церемонию прощания с открытым гробом.

Уилла почти не разговаривала с ними, лишь извинилась за отсутствие Яно, объяснив, что новая работа и необходимость присматривать за беспомощным отцом-инвалидом не позволили ему приехать. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, насколько далеки от нее эти люди, не только географически. Детство Хелин провела в закрытых школах-пансионах. Наверное, для британцев, каковыми они являлись, такой уклад был более естественным, чем он казался Уилле. Она понимала, что не должна полагаться на стереотипы и задним числом восстанавливать жизнь Хелин как череду эмоциональных травм, толкнувших ее на самоубийство. «Химия мозга», – повторял Зик, и Уилла кивала. В последние годы работы в журнале она редактировала научный и медицинский разделы, так что обладала профессиональным взглядом на болезни. Хелин была полноценной личностью, как любой другой человек, за исключением тех периодов, когда церебральная потеря соли провоцировала у нее ментальное расстройство с тяжелыми последствиями. Если бы не серотонин, подобная участь могла бы постигнуть практически каждого.

Алдус, в конце концов обессилев, затих у нее на руках, икая время от времени, но расслабившись. Уилла поглаживала его по торчавшим во все стороны кудряшкам. Волос у него было больше, чем положено младенцу, угольно-черных, как у Хелин, и стоявших дыбом, словно от ужаса перед жизнью, в которой он приземлился. Его полупрозрачные веки и поджатые губки вызывали у Уиллы потребность защитить и усугубляли сострадание к ее высокому, красивому, раздавленному горем сыну, в тот самый момент направлявшемуся к кафедре, чтобы прочитать надгробную речь. Она отговаривала его, предупреждала, что ему будет тяжело держать себя в руках перед множеством собравшихся, сложнее, чем на любой презентации, какие ему довелось проводить в жизни. Это было до того, как Зик объяснил ей, что именно хочет прочитать: предсмертную записку Хелин. Уилла тогда вышла из себя, кричала, за что теперь ей было стыдно. Их обоих это изнурило. А потом он дал ей записку, и она, прочитав ее, долго плакала.

Разумеется, Зик был прав. Бедная девочка, похоже, не один месяц трудилась над этим четко сформулированным текстом, последним выражением благодарности Зику за его любовь и надежды на будущее их ребенка. Для оглашения на церемонии прощания им пришлось убрать лишь один роковой пассаж, в котором Хелин выражала уверенность, что лучшим ее подарком Зику и сыну будет устранение ее отравляющего присутствия из их жизни.

Уилла уже перестала спрашивать себя: неужели может случиться что-то еще худшее? Cидя в спальне сына и разбирая прикроватную тумбочку его подруги, она выбрасывала тюбики с этикетками «Play “O”» и «LoveLube»[8], чувствуя абстрактное утешение в том, что они наслаждались своей интимной жизнью несмотря ни на что – беременность, депрессию и препараты, как известно, подавляющие либидо. Это ее занятие казалось таким же нереальным, как все остальное, что она делала после того, как примчалась в Бостон по общенациональной автомагистрали I-95, прежде всего – то, что спала в кровати недавно умершей. В первый же день, когда Уилла приехала под утро, Зик уложил ее на кровать, сам он спал на кушетке рядом с колыбелью. В занимавшемся свете дня Уилла лежала без сна на том самом месте, где окончила свою жизнь Хелин, потом наконец встала, пробралась, подобно привидению из викторианского романа, в гостиную и замерла, уставившись на младенца в колыбели и его убитого горем отца на кушетке. Ей хотелось вместе с ними соскользнуть в забытье. Все что угодно – лишь бы не возвращаться в спальню, где обитал призрак. Уилла не решилась спросить, с какой стороны постели спала Хелин, и не знала этого, пока не поняла сама, когда, закончив рассовывать валявшиеся вещи, перешла к тумбочке.

Во время поминок, заупокойного собрания, или как там еще назвать то, что друзья Хелин благородно устроили в своей юридической фирме, Уилла начала ощущать, как сгущается и становится удушающей атмосфера: многие этапы жизни завершились. Зик и его ребенок вступали на некую неведомую тропу, и первым шагом было выселение из квартиры, которую самостоятельно Зик не мог себе позволить. Аренда была оформлена на Хелин, так что съезжать можно было без всяких юридических последствий. Уилла сомневалась: исходя из ее опыта, домовладельцы всегда одерживали верх. Но Зик объяснил, что это являлось одним из преимуществ того, что они не были женаты официально. Серьезный долг Хелин по кредитной карте тоже не станет его проблемой. Зато они лишаются ее «мерседеса», автомобиль вместе с ошеломляющими ежемесячными выплатами немедленно возвращался к дилеру.

Для Яно и Уиллы, беби-бумеров, агностически относившихся к традициям, изначально не имел значения официальный статус их союза. Сожительство они находили нормальным явлением. Но с тех пор как они узнали о решении пары не прерывать беременность, он считал, что его благородный сын будет настаивать на браке с матерью будущего ребенка. Яно ошибался: эти дети не были заинтересованы в браке – ни с юридической, ни с сентиментальной точек зрения. Хелин была юристом[9], объяснил Зик, и не нуждалась в шаблонном договоре со штатом Массачусетс, чтобы распоряжаться собственной жизнью. Благородство не умерло, просто не всё теперь в руках мужчин, и таким женщинам, как Хелин, больше не требовалось подобное покровительство. Все это Уилла начинала понимать, заглянув в частную жизнь Зика.

Она пребывала в растерянности, глядя со стороны, как сын увязает в трясине горя, и не зная, как утешить его. Но ее место было здесь, хотя Уилла уже и не помнила, когда они проводили больше часа наедине, только вдвоем. Во время семейных встреч ссоры между братом и сестрой и кипучий энтузиазм Яно буквально высасывали весь кислород. Эти тихие дни в квартире Зика были иными. Уилла никогда не согласилась бы с предположением, что она предпочитает сына дочери, но никаких сомнений в том, кого из них любить проще, у нее не возникало. Легко родившийся, легко взрослевший, Зик вырос очень похожим на нее характером, Уилла не ощущала преград в общении с ним. Обычно отмечали его сходство с отцом, и в принципе так и было: рослый, широкоплечий, со столь же вызывающим доверие взглядом широко поставленных глаз. «Слеплен по образу отца», – каждый раз при виде Зика ахали греческие родственники, и Уилла не спорила – она любила этот образ. Фигура мужа, появляющаяся в дверном проеме, до сих пор была способна заставить учащенно биться ее сердце. А вот пепельно-блондинистую палитру Зик унаследовал от Уиллы, как и внутреннее содержание – красивое греческое изваяние с полученным от матери бледным саксонским чувством долга внутри.

Тиг была полной противоположностью: маленькая, тонкокостная, как Уилла, с такими же высокими бровями и заостренным подбородком, но темными глазами, глядевшими из нутра, кипевшими отцовской энергией. Они с детства называли ее Антси, потому что имя Антигона больше подходит свидетельству о рождении, чем живому ребенку, – ничего удивительного для Уиллы. Прозвище соответствовало как нельзя лучше: эта девочка была непоседой[10]. В старших классах она пыталась заставить друзей называть ее Антигоной, но те сократили имя до Тиггер, а потом – до просто Тиг. Теперь никто не называл ее Антигоной, разве что иногда Яно, который нес ответственность за это имя и все еще пытался держать марку.

Уилла очень скучала по Яно, однако не звонила домой со дня похорон. Слишком многое надо было ему рассказать, но Яно, похоже, сознательно противился тому, чтобы узнать это. Он искал подтверждения в духе греческой трагедии своей мысли, что эта беременность была плохой идеей, между тем здесь имелся живой Алдус, которого поселили в гостиной, где стояла его колыбель и где, отодвинув телевизор, поместили пеленальный столик. И это была реальность.

Уилла закончила разбирать тумбочку и сразу двинулась дальше. В ванной она пришла в недоумение: зачем красивой девушке двадцати с небольшим лет понадобилось столько омолаживающих кожу средств? На мгновение в голове Уиллы мелькнула мысль: не будет ли слишком неприлично оставить кое-что из этих дорогостоящих ночных кремов себе, но она сразу отказалась от нее и смела всё в мусорные мешки. Флаконы с выписанными врачом лекарствами Уилла, стараясь не читать рецептов, отправила туда же. Зик был во второй спальне, где Хелин, отложив необходимость оборудовать детскую, устроила себе кабинет, и комната по-прежнему, несмотря на рождение ребенка, оставалась кабинетом. Хелин не предприняла ничего, чтобы изменить ее назначение: никаких пастельных тонов или подвесных игрушек – традиционных приятных вещиц, какими обзаводятся будущие мамы, желая прельщать своих младенцев этим миром. В квартире, тонущей в скорби, эта недетская комната показалась Уилле самой невыносимой, вероятно, потому, что ей-то было хорошо известно, что значит нормальное материнство. Именно женщины почти всегда ведут мужчин в младенческий мир, побуждая их серьезно относиться к выбору имени и разговорам о детях. Зик не знал, чего он лишился.

Сейчас он собирал папки с документами, чтобы вернуть их работодателю Хелин, – эти вещи, по крайней мере, были менее личными, чем щетки для волос и бритвы. Уилла постоянно повторяла, чтобы он не занимался ничем таким, что вызывало бы у него слишком тягостные воспоминания, но было ли хотя бы одно занятие, которое их не вызывало? Зик сохранил манеры обаятельного молодого человека, каким и был в сущности: он быстро перехватывал у Уиллы тяжелые предметы, открывал дверцу машины для матери Хелин. Но все это он делал словно во сне. Когда ребенок начинал кричать, казалось, что Зик испытывает облегчение от того, что можно вытащить себя из трясины мыслей о Хелин и обратиться к простым вещам. Единственной радостью в этой квартире было прямое соприкосновение с младенческой кожей, поэтому Уилла сознательно отступала, в основном предоставляя Зику кормить и переодевать ребенка. Она наблюдала, как ее сын становится отцом, баюкая крохотную жизнь в своих крупных руках, низко склоняясь к похожему на розовый бутон личику, но не понимала, действительно ли это любовь, та ошеломленность, какую испытала в свое время она сама со своим первенцем. Работа любви легко разрушается, если на нее в самом начале наползла тень отчаяния. Зик может закончить тем, что станет винить ребенка в своей утрате. Беременность убила Хелин, это факт. Уилла часами старалась отвлечь сына разговорами на другие темы, но его было трудно заинтересовать ими, например вопросом о том, где он собирается жить.

Освободив несколько шкафчиков в ванной, она сделала перерыв и, стоя в дверном проеме, наблюдала, как сын переносит коробки с документами в холл и выстраивает их в линию наподобие товарного состава. Опустившись на колени перед коробкой с книгами, он заткнул четыре ее клапана один под другой.

– Я могу остаться с Алдусом сегодня днем, если тебе надо поехать посмотреть квартиру.

Зик поднял голову и взглянул на нее с выражением, которое смутило ее. Уилла бы назвала его страхом.

– Или поехать могу я, – поспешно добавила она. – Я плохо представляю, чего ты хочешь и в какой части города можешь позволить себе жилье, но, если ты дашь мне указания, я готова провести разведку.

Он сел на пол и, упершись локтями в колени, тяжело выдохнул.

– Мама, я вообще не могу позволить себе жилье. Ни в какой части Бостона. Я думал пожить у Майкла с Шэрон, но они только что прислали мне сообщение. Догадываюсь, что наличие младенца меняет дело.

– Пожить у друзей? – Уилла была ошарашена. Зик ведь не какой-то студент в академическом отпуске, которому нетрудно устроиться у друзей на кушетке. Он – отец.

– Они не сказали прямо, что это из-за Алдуса. Но уверен, представление, устроенное им на похоронах, стало для них предупреждением. Я знал, что прошу о слишком многом.

Уилле понадобилась минута, чтобы осознать сказанное им, в том числе и собственную роль – то, что она не сумела утихомирить Алдуса в церкви. Неужели этим людям прежде было неизвестно, что младенцы часто плачут?

– Это твой сосед по комнате в период магистратуры? – уточнила она. – Ты хотел снова поселиться вместе с ним?

– Да, тот самый Майкл, с кем я планировал открыть свой бизнес. Зик, Майк и Джейк. Майкл женился, я тебе говорил. Они купили дом в Саути[11], так что места у них полно. Во всяком случае, одна свободная комната найдется. Мы думали, что сумеем вести дела прямо из дома, пока не заработаем на офис.

– И ты спросил, смогут ли они принять на борт тебя с Алдусом.

Вид у Зика был несчастный. Всякий отказ ранит, но этот был уже через край. В ней вспыхнула ненависть к самодовольной паре, оберегающей свой бездетный покой. А еще к Хелин и ее недальновидным докторам и вообще ко всем, причастным к жестокому повороту судьбы, из-за которого ее сын вынужден теперь искать приюта у друзей.

– Вам с Алдусом нужно свое жилье, – спокойно произнесла она. – Вы теперь семья. Мы найдем что-нибудь, что ты сможешь себе позволить.

– Нет, мама. У меня нет никакого дохода.

– Но ты же работаешь на полную ставку!

– Формально моя работа – стажировка.

– Однако ты так много делаешь. Вероятно, ты работаешь усерднее и приносишь больше комиссионных, чем любой другой в твоей конторе.

– Да, но все равно это стажировка. Обычно, если зарекомендуешь себя ценным сотрудником, тебя берут на постоянную службу примерно через полгода.

– Настоящая кабала. Ты и так уже зарекомендовал себя ценным сотрудником. Они должны тебе хотя бы что-то платить. Разве стажерам не полагается стипендия?

– Мне предлагали, но оно того не стоит. Как только меня включат в платежную ведомость, я буду обязан начать выплачивать свой студенческий заем. Мы бы сейчас этого не потянули. Поэтому мы с Хелин решили, что в настоящий момент нам выгоднее жить только на ее доход.

– Хорошо, но теперь ситуация изменилась. Разве нельзя пересмотреть договоренности?

– Студенческий заем все равно никуда не денется.

Уилла никогда не выясняла у него подробностей его долга и тем более боялась узнавать это теперь. Пока Зик был несовершеннолетним, Яно выступал за него поручителем, но с первого года учебы в университете для Зика было делом чести справляться со своими финансовыми проблемами самостоятельно. Она медленно кивнула.

– Сколько?

Сын пожал плечами.

– Более ста тысяч. Около ста десяти.

– Господи Иисусе, Зик! Я и не подозревала, что настолько много. Ты же все время работал.

– Да, за минимальную плату. Моего дохода едва хватало на книги.

Уилла не представляла, как можно вступать во взрослую жизнь в таких кабальных обстоятельствах. Сама она училась на государственной стипендии.

– Мы бы никогда не позволили тебе, если бы знали.

– Так вы и не хотели. Помнишь, как вы изо всех сил старались отговорить меня от Стэнфорда? Но в конце концов папа сказал: ладно, действуй, и я просто… Мне так этого хотелось!

Да, Уилла вспомнила с горечью. Семья тогда разделилась – вечная ахиллесова пята их родительства.

– Я не возражала против Стэнфорда. Просто думала, что, наверное, лучше сделать это через год, переводом например.

– Знаю. Я бы мог согласиться с папиным предложением об участии в программе обмена, как сделала Тиг, и поступить для начала в какой-нибудь захудалый хипстерский колледж.

– Айвинс вовсе не захудалый, это хороший колледж. Хипстерский, согласна. Однако программа обмена была именно тем, что требовалось Тиг. Учитывая ее предыдущий опыт не завершать начатое. Ты – другое дело, ты всегда доводишь всё до конца. Яно говорил, что студентов не загоняют в такую яму, из которой они не сумели бы выкарабкаться. Мы не слишком беспокоились.

Зик посмотрел на нее своими глазами цвета переменчивой океанской синевы. В молодости Уилла рассказывала матери все: размер первой зарплаты, день первого пропущенного цикла. А теперь, похоже, нормой считается держать родителей в неведении. Она никогда не знала, о чем допустимо спросить. Очевидно, что Зик стыдился своих финансовых трудностей.

– Конечно, нам следовало озаботиться.

Он пожал плечами.

– Я в затруднительном положении. Если мне прямо сейчас начнут платить зарплату, положенную в Сэндерсоне на стартовом уровне, я все равно в конце концов окажусь в минусе.

– Ясно. – Когда она сообразила, что ее предложение ушло в песок, она прислонилась к дверной раме, ощутив почти физическое бессилие. Сын все делал по правилам. Как и все они. Уилла и Яно вырастили двоих детей, одного успешного, другую непростую, как считалось. Такова была их история, сколько она себя помнила. Как давно это уже не так?

– А была ли… За Хелин не положена какая-нибудь пенсия от работодателя?

– Мне – нет. Мы не были женаты.

– Ах да. И страховки тоже нет? Возможно, ребенку причитается пособие?

Казалось, упоминание о сыне как субъекте права напугало его. Уилла подумала, что пособие по случаю потери кормильца было слишком смелым предположением с ее стороны; Хелин была иностранкой-резидентом, только что окончившей юридический факультет. Наверное, она недостаточно долго прожила в стране, чтобы иметь все права.

– Прости, что я думаю о практических вещах в такой момент, милый, но…

– Да. Я по уши в дерьме. Притом с ребенком на руках.

– А что насчет страхования жизни? Была, не была она тебе женой официально, ты – ее бенефициарий.

Его взгляд помрачнел.

– Мама, это самоубийство. За него никто не платит.

– Кажется, я об этом слышала. Но разве это справедливо? Это похоже на…

– Наказание?

– Я хотела сказать – игнорирование фактов. Хелин умерла от депрессии – фонового заболевания, вызванного беременностью, – и действий акушеров-гинекологов, которые больше заботились о ребенке, чем о матери.

– Подобный аргумент выдвинуть можно, но не сомневаюсь, что у страховой компании опытная команда юристов, которая его благополучно разобьет.

Уилла тяжело вздохнула.

– Что ты собираешься делать?

Зик отвернулся от нее, и в этом повороте головы она увидела все поражения, какие он потерпел в жизни: упущенное всего на какой-то волосок первое место на общештатских соревнованиях по бегу; ту блондинку, что дала ему отставку на выпускном вечере. Экзамен по программе повышенной сложности[12], какой он завалил из-за кишечного гриппа. Поражения случались у него так редко, что она могла пересчитать их по пальцам, во всяком случае те, о которых знала. Зик был хорош во всем, за исключением разочарований. Их он переживал тяжело – за отсутствием практики.

– Вы, по крайней мере, встали в очередь на ясли? Полагаю, Хелин собиралась вернуться на работу.

Зик посмотрел на нее странным умоляющим взглядом, смысла которого она не поняла. Потом встал и пошел по коридору в кухню. Уилла закрыла еще одну коробку, сосчитала до десяти, поскольку больше делать было абсолютно нечего, и последовала за сыном. Он стоял, уставившись в открытый холодильник.

– Знаю, об этом трудно говорить. Я могу остаться у тебя на какое-то время, чтобы помогать. На следующей неделе поеду с тобой на очередной осмотр к педиатру. Однако нам придется составить какой-то план.

– Я не прошу тебя делать это для меня, мама.

– Знаю. Тем не менее.

Он хлопнул дверцей холодильника.

– Я говорил это Хелин, наверное, раз сто. «Нам нужно выработать план». Наверное, это звучало так же, как то, что ты произносишь сейчас. Значит, она испытывала тогда то же самое, что я теперь.

– Это было не такое уж диковинное предложение. Для человека, имеющего ребенка.

– Я хотел, чтобы мы поездили, посмотрели разные ясли. Просил ее подумать о декретном отпуске, если это ей больше подходит. Но ей было нужно нечто особенное.

Уилла узнавала тот самый гнев по отношению к Хелин, который сама нередко испытывала. Им по очереди приходилось прилагать усилия, чтобы держать его под контролем. Ребенок должен любить свою мать, и они всегда должны будут об этом заботиться.

– Она не могла мыслить трезво. Теперь нам это ясно.

– Что мы знаем сейчас, так это то, что Хелин давно планировала самоубийство.

– Нет. Она любила тебя. Перестань себя винить, ты все делал правильно.

– Перестань это твердить, мама. Порой, поступая правильно, получаешь большую фигу! Тебе это никогда не приходило в голову?

– И тем не менее.

То, что Зик повторил слова Уиллы, могло показаться передразниванием, но не обязательно так и было. Они часто одновременно произносили одни и те же слова в один и тот же момент.

– Вот что я предлагаю, – сказала она. – Ты можешь некоторое время пожить у нас, чтобы мы тебе помогали. Только до того момента, когда ты разберешься со своими проблемами.

Зик состроил гримасу.

– В Джерси?

– Я знаю, что ты считаешь Джерси чем-то вроде гигантской обшарпанной окраины Манхэттена. Когда папе поступило предложение из Чансела, я тоже так думала, я была готова… – Уилла вовремя спохватилась, чтобы не произнести «убить себя», два слова, которые теперь навеки были исключены из их семейного лексикона. – Но Вайнленд оказался не таким, как я ожидала. Он больше похож на Виргинию. Это правда.

– А на что похожа Виргиния, мама?

– Мы прожили там почти восемь лет. После твоего рождения это самый долгий срок, проведенный нами на одном месте. Как ты можешь не знать?

– Потому что – дай-ка вспомнить – я тогда учился в колледже в Калифорнии, а потом в Школе бизнеса в Бостоне.

– Но ты приезжал домой летом, раза два. Один уж точно. И на другие каникулы. Ты бывал там на каждое Рождество, насколько я помню.

– Да, Виргиния. Там был Санта-Клаус. И рождественские елки. Конечно, я помню все это. А на стикерах – голубые хребты. Для тех, кто их любит!

Уилла попыталась улыбнуться.

– Ты хочешь сказать, что твоя семья долго жила в Виргинии, а единственное, что ты вынес оттуда – это какой-то стикер на бампере?

– Нет. Я хочу сказать, что это не моя система отсчета. Я взрослый человек, и у меня отдельный от вас жизненный опыт.

Уилла поняла, что в этом споре нет никакого смысла, если не считать того, что она здесь, а его любимая – нет. Зик выглядел страшно усталым. Солнце, проникавшее через окно, омывало его лицо таким безжалостным светом, что он казался стариком. Или человеком, потрепанным, как старая одежда. Недостаточно молодым, чтобы быть ей сыном.

Истошный вой, донесшийся из колыбели, испугал обоих. Каждый раз младенец просыпался, словно впанике. Свет, жизнь, голод – все это, вероятно, ощущается в начале как насилие. Уилла предоставила сыну идти к ребенку, а сама открыла кухонный шкаф, то ли чтобы начать готовить обед, то ли чтобы согреть бутылочку или упаковать посуду – она сама толком не знала. Уилла наблюдала, как Зик вынул из колыбели крохотное тельце со свисающими поджатыми ножками и разбухшим памперсом. Молодой отец должен быть радостным. А не овдовевшим, покинутым, обанкротившимся, лишенным всех удобств, которые он тщательно для себя обустраивал. В предстоящие месяцы каждое пробуждение будет таким же жестоким для Зика, как и для новорожденного. А может, и в предстоящие годы.

– Ш-ш-ш, спокойно, дружок, – заворковал Зик, кладя малыша на пеленальный столик и нервно придерживая ладонью его грудку, пока он дрыгал и молотил маленькими конечностями. Свободной рукой Зик вытащил из пачки памперс, прижал его подбородком и развернул. Уилла всем существом ощутила, каково это – быть родителем младенца: смесь всесокрушающей любви и страха причинить травму.

– Я в этом деле полный неумеха, дружок. Начинающий. Но придется тебе меня потерпеть.

– Ты не неумеха, – тихо промолвила Уилла. – И мы все начинающие.

2. Начинающие

Извилистая дорога от конторы застройщика до Сливовой улицы занимала всего четыре квартала, но он ощущал ее как переход через Атлантику. Тэтчер словно перетащил свой якорь дурных новостей через порог дома, тихо закрыл дверь, положил шляпу на столик в коридоре и заглянул в гостиную. Шторы были задернуты, предохраняя комнату от уличного зноя, Роуз стояла спиной к двери. Одна, отметил он с облегчением. Без матери, вечно сидящей на диване и распутывающей нити сплетен, и без того, чтобы обе они, с готовностью отложив свое рукоделие, устремили на него взоры, исполненные безграничных женских ожиданий.

Она держалась странно, стоя вплотную к западному окну и подглядывая. Чуть отведя штору одной рукой и прижавшись лицом к узкой вертикальной полоске дневного света, Роуз была так поглощена своим тайным наблюдением, что, похоже, не услышала, как он вошел. Тэтчер тихонько пересек комнату, остановился позади нее и обнял за талию, заставив ее подпрыгнуть от неожиданности.

– Тэтчер! Ты был у застройщиков, – произнесла она, не оборачиваясь.

Он положил папку с расчетами на столик около стены, чтобы обеими руками обхватить посередине тонкую фигурку Роуз, уткнувшись подбородком ей в макушку. Такая, как сейчас, спокойная, с непокрытой головой, Роуз была бесконечно притягательна, и он не устоял против того, чтобы всем телом прижаться к ее спине, а бородатым подбородком – к ее крохотному зениту. От идеального совпадения их тел по его жилам пробежала дрожь, как от глотка виски. Даже через полгода брака Тэтчер по-прежнему находился в плену физического совершенства жены и не мог решить, делало ли это его счастливым или обреченным мужчиной. За несколько недель, минувших после их переезда в Вайнленд, он начал склоняться к первому. Город был скуп на иные пьянящие ощущения.

– Что ты там высматриваешь? – Поскольку его нижняя челюсть неподвижно упиралась ей в темя, чтобы говорить, ему приходилось действовать верхней. Тэтчер чувствовал себя женатым. И это было так необычно.

Роуз не ответила. Он наклонил голову под тем же углом, что и она, и увидел между обрамлявшими вид из окна березой и дубом участок соседей – мистера и миссис Трит. Хозяин этого дома, доктор, по словам Роуз, недавно исчез, хотя никаких подозрений в этой связи не выдвигалось. Впрочем, не совсем так. Ходили слухи, будто он сбежал в Нью-Йорк под влиянием эффектной суфражистки, известной своей приверженностью идее свободной любви. Свободе доктора Тэтчер не завидовал, а вот на целехонькую крышу Тритов посматривал с интересом. Скользнув взглядом вниз по водосточной трубе, он остановил его на чем-то или ком-то распростертом в траве и частично скрытом тисовой живой изгородью.

Это была миссис Трит в темно-синем платье, лежавшая на земле ничком.

– Боже милостивый! С ней все в порядке?

– Да, – шепотом ответила Роуз. – Время от времени она шевелится.

– Что она делает?

– Считает муравьев. Или пауков.

Захватывающая дух интрига. Его жена говорила, как школьница, выдумывающая скандальную новость про свою соперницу. Но миссис Трит в уныло-синем одеянии и преклонных годах, разумеется, не составляла ей конкуренцию. Однако объяснение могло оказаться не таким уж фантастичным. Из источников, более надежных, чем Роуз, Тэтчер слышал, что у этой женщины действительно странные занятия. Он наклонил голову, чтобы лучше видеть через одну из маленьких оконных панелей, не переставая удивляться, какой архитектор придумал эти ненавистные окна со множеством линз в свинцовой оправе, переплетающихся замысловато, словно рыбья чешуя. В доме была тысяча таких стеклянных панелек, дребезжавших в разболтавшейся оправе. Когда хлопала какая-нибудь дверь, они звенели, как целый мир разбивающихся бокалов. А в этом домашнем гнезде двери хлопали часто.

Его вдруг осенило: этим архитектором мог быть отец Роуз в союзе с кучкой любителей, убедивших его в своей компетентности. Строитель, которого Тэтчер посетил сегодня утром, сообщил ему то, что наверняка знали все в этой живущей сплетнями деревне: дом был построен по договоренности покойного с его партнерами по игре в покер, воображавшими себя мастерами. Это знали все, кроме Роуз и ее матери. Для них это стало жестоким открытием, поскольку в отсутствие хозяина им оставалось лишь любить его сооружение. Через плечо Роуз Тэтчер любовно посмотрел на ее изящную грудь, равномерно вздымавшуюся и опускавшуюся.

Что же касается другой женщины, той, что снаружи, то никаких признаков ее движения не наблюдалось.

– Люби соседа своего, крольчонок. Миссис Трит заслуживает нашего милосердия.

– Может, она в прострации от горя? – предположила Роуз. – Из-за доктора Трита?

– Вряд ли. Если только добрый доктор не счел целесообразным вернуться из Нью-Йорка и снова поселиться с ней.

– Милосердие тут ни при чем! Все говорят, что доктор Трит – зануда, но, конечно, она предпочтет, чтобы он вернулся домой, чем совсем не иметь мужа.

Тэтчер усмехнулся:

– А разве возвращение занудного мужа не может быть причиной горести для жены?

Роуз отпустила штору и с улыбкой повернулась к нему лицом – прекрасным навершием на не менее прекрасной оси.

– Ты чудовище!

– Я не виноват. Ты поставила меня в безвыходную ситуацию, ожидая, что я буду защищать доктора Трита, и пользуешься моим положением.

– А какое оно, твое положение, Тэтчер?

– Положение мужа, обязанного заступаться за всех мужей. Разве не таково правило? Так же как жены должны нести общий для всех жен крест.

Роуз обдумала его высказывание.

– Миссис Трит – жена, – наконец произнесла она, – но я не стану за нее заступаться. Она выставляет себя на посмешище.

– Это не слишком связано с ее замужним статусом, насколько я понимаю. Так что с тебя обвинения снимаются.

Роуз вздернула подбородок, и Тэтчер, движимый желанием, наклонился, чтобы поцеловать ее.

Шум в коридоре заставил их разойтись. Разумеется, это была Полли. Ни одно другое существо не обладало способностью с такой внезапностью исчезать из дома и появляться в нем. Она резко распахнула дверь, подзывая собак, со стуком швырнула что-то на столик в прихожей и ворвалась в гостиную, огорошив Роуз и Тэтчера:

– Хорошо, что вы оба здесь. У меня ужасная новость!

– Что случилось? – Роуз вскинула руку к ленточке на шее, словно это могло помочь ей сохранить спокойствие. Тэтчер с облегчением воспользовался отсрочкой необходимости сообщить собственные дурные новости.

– Коляска потеряла управление! На Лэндис-авеню. Я все видела.

Полли плюхнулась на диванчик и взбрыкнула ногами, как будто сама упала с лошади. В свои двенадцать она была на десять лет моложе, но уже на несколько хэндов[13] выше сестры и обладала длинными ногами, высоким лбом и выдающимся подбородком, соответствовавшими ее темпераменту. Полли даже в голову не пришло извиниться.

– Никто не погиб, и мама сказала, что это чудо. Это была коляска Пардона Крэндалла, но его самого в ней не было. Он оставил ее перед вокзалом и пошел встречать кого-то с филадельфийского поезда, прибывающего в девять ноль-пять. Лошади испугались паровозного гудка, понесли и врезались в дерево перед почтовым отделением.

– В тот клен? – Тэтчер любил деревья – больше, чем некоторых людей, надо признать. Мысленно он дал ботанические прозвища членам своей семьи: Полли была мальвой, неунывающей, прямой, самым высоким цветком в саду. Роуз – конечно же, розой.

– С кленом все в порядке, – заверила Полли, – но от столкновения с ним у коляски отвалились задние колеса. Оба!

Рука ужаснувшейся Роуз потянулась к щеке.

– Ты была с мамой? Наверное, она страшно испугалась. Мама обожает мистера Крэндалла.

– Мама отправилась наверх, чтобы принять какое-то лекарство доктора Гарвина и помолиться.

– Ну, похоже, что последствия инцидента уже ясны, – заметил Тэтчер. – Хотя снадобье доктора Гарвина не повредит.

– Но вы еще не слышали остального! Когда коляска потеряла задние колеса, лошади протащили ее по всей Лэндис-авеню на одних маленьких передних. Это напоминало римские гонки на колесницах. Если бы мистер Крэндалл находился в ней, он мог бы стать моделью для статуи «Воин на боевой колеснице».

Воин на боевой колеснице! Тэтчер был впечатлен тем, что учебный план Полли распространился до античной обнаженной мужской натуры. Он взглянул на Роуз, но та, судя по всему, не обратила на это внимания.

Полли развязала ленты на своей шляпке, старом плоском канотье, какие – только без лент – предпочитают мальчики и какие ненавидели старшие сестры, и швырнула шляпку на диван, возбужденно тряхнув головой, от чего ее волосы рассыпались по плечам небрежными темными локонами.

– Оси, или что там у коляски под дном, прорыли борозду вдоль всей улицы. Скрип при этом был ужаснейший. Его можно было услышать на мили вокруг.

– Мы ничего не слышали, – заявила Роуз, давая понять, что история окончена.

– Вероятно, это случилось только что, – сказал Тэтчер. – Я прошел по Лэндис-авеню не более четверти часа назад.

– Да, это произошло вот прямо сейчас! – Полли взглянула на него круглыми голубыми глазами, точно такими же, как у сестры, и в то же время совершенно другими. Искавшими правды, а не спасения. – Мама не могла на это смотреть, а я все видела. Лошади врезались в стойку перед табачной лавкой, но и это еще был не конец.

Тэтчер, закрыв глаза ладонями, усмехнулся:

– Только не табачная лавка!

– Да! Одна из лошадей попыталась ворваться в лавку Финна! Она разбила витрину, повсюду рассыпались осколки стекла. Наверное, ей отчаянно захотелось выкурить сигару.

– После таких треволнений ее можно понять, – кивнул Тэтчер.

– Ладно, Полли. Поднимись, проверь, как там мама. И не сутулься, пожалуйста. Ты только посмотри на свои туфли!

Полли ответила сестре взглядом мученицы, подхватила шляпку за ленты и встала, собравшись уходить. Тэтчер почувствовал разливающееся на душе тепло. Ему не досталось радости иметь младших сестер или братьев, и он считал, что эта девочка для него – отличный свадебный подарок, хотя и хранил эту мысль в секрете от жены, наряду с еще несколькими.

– И расчеши волосы, прежде чем спуститься к ланчу.

В дверях Полли вдруг остановилась и обернулась с сияющими глазами:

– Чуть не забыла. Приезжает президент Грант.

– Что? Сюда? – Роуз заморгала от удивления.

– Да. В престольный праздник, через несколько недель. Кажется, в сентябре. На открытие здания школы. Тэтчер, ты сможешь пожать руку его величеству президенту, будешь сидеть на сцене и все такое прочее. Профессор Катлер постарается быть главным, но ему придется поделиться славой с новым преподавателем естественных наук, потому что Катлер – старый прокисший пустозвон, и все это знают. А ты – молодой и загадочный.

– Загадочный?

– Ну, потому что ты – человек новый и никто тебя еще толком не знает.

– Понятно. Это низший уровень загадочности.

– Зато весь город увидит тебя рядом с президентом Грантом! И мы прославимся. – Полли решительно вышла, крутя над головой шляпку, как опоссума, пойманного за хвост, – эту картинку Тэтчер помнил по временам своего жестокого детства. Еще одна история, которую нельзя было рассказывать в этом доме и которая, напротив, показалась бы Полли захватывающей.

– Пусть Грейси поможет тебе причесаться! – крикнула ей вслед Роуз.

– Грейси занята – она утешает маму. Я попрошу миссис Бриндл! – воскликнула Полли, топая вверх по лестнице.

– Не смей просить кухарку причесывать тебя!

Прозрачная кожа Роуз вспыхнула от необычного усилия: необходимости повысить голос.

Розовый румянец и пьянящий аромат, изысканное сходство имени и натуры Роуз с цветком – вот что привлекало Тэтчера. Редко у кого так явно проступает его цветочная индивидуальность. Помимо и его самого: Гринвуд – молодое деревце. Слишком легко гнущееся.

Роуз потерла ладонями кожу на обнаженных руках, словно хотела физически стряхнуть с себя досаду.

– Колесницы, лошади с сигарами! Что за несносное создание – радоваться подобному событию!

Тэтчер, весьма схожее создание, постарался укрыться под маской снисходительности.

– Наверное, мне придется одновременно держать в узде дюжину таких Полли, когда начнутся занятия. Боюсь, я не подходящий для этого человек.

– Таких, как Полли, больше нет, дорогой. Ни в Вайнленде, ни где бы то ни было еще. Лучше было бы оставить ее в Бостоне до окончания школы миссис Марберри. Знаю, ты с этим не согласен.

Он заметил, что Роуз бросила взгляд на его кожаную папку, лежавшую на столике.

– Оставить Полли в Бостоне? Это нанесло бы ей неизлечимую душевную травму.

– Или отдать в какую-нибудь другую школу, вроде школы миссис Марберри. Наверняка тут есть такие, несмотря на все здешнее свободомыслие. Даже спиритуалистам и трансценденталистам порой необходимо приструнивать дочерей, требующих подобного рода лечения.

Тэтчер только начинал знакомиться с идеями спиритуалистов и трансценденталистов. До встречи с Роуз он почти ничего не слышал о Вайнленде и представлял его как край, где мужчины ведут философские диспуты в клубах дыма от дорогого табака. Тэтчер подал заявление на место преподавателя здешней старшей школы, потому что Роуз и ее мать Аурэлия мечтали вернуться сюда.

– Думаю, миссис Марберри навсегда осталась для нее в прошлом, – ответил он. – Полли презирает ее так же, как моего работодателя. Как она его назвала? Прокисший пустозвон?

Роуз едва заметно улыбнулась.

– Высшие оценки по поэзии и прилежанию. У твоей сестры весьма разнообразные способности.

– В конце концов миссис Марберри одержала бы победу.

– Я бы не назвал это победой. Активный ум должен питаться «мясом» окружающего мира.

– Господи, Тэтчер, «мясом» окружающего мира! Какого рода плотоядность ты имеешь в виду?

– Математические таблицы. Ботанические наименования…

– Тогда это скорее овощи окружающего мира.

– Я просто подразумевал все неизведанное, что привлечет ее внимание. Реально существующие предметы и явления.

– И ты действительно думаешь, что ботаника может остепенить Полли? Я считаю, что это лишь нанесло бы еще больший вред ее обуви.

– А я полагаю, что Полли не следует наказывать дамскими романами и правилами выполнения реверансов. Она мне рассказывала, что у миссис Марберри они несколько недель учили распорядки, в соответствии с которыми органзу следует заменять на креп во время траурного периода в зависимости от степени родства и происхождения покойного по материнской или отцовской линии.

– Как быстро дичают мужчины. У тебя нет семьи, Тэтчер, но имей сострадание к нам, остальным, пожалуйста. Неужели ты не видишь никакого смысла в следовании благопристойным обычаям?

– Вижу. И наверняка все они где-то прописаны. Если у меня вдруг найдется дальний родственник со стороны покойной матери и он умрет, я смогу пойти в библиотеку и изучить свои обязанности по части траурных повязок и галстуков.

– Тренировать свой ум даже в предметах, которые, не исключено, никогда не пригодятся, весьма полезно.

– Совершенно верно. Тогда давай приобщим Полли и к квадрату гипотенузы.

– У тебя появится такая возможность. Через несколько лет.

Тэтчер мог бы напомнить ей, что ему предстоит преподавать естественные науки и физику, а не математику, но вряд ли для Роуз имела значение разница. Она взяла со стола его папку и открыла ее: папка широко распахнула свои кожаные крылья в ее ладонях-лепестках. Роуз никогда не поняла бы угрозу, таившуюся в этих чертежах. И вопреки всему тому, на чем сам только что настаивал, Тэтчер бы отдал все за то, чтобы скрыть ее от своего женского семейства.

– Что сказали строители? – спросила она, кладя папку обратно.

– Боюсь, ничего хорошего. – Он чувствовал, как его сердце колотится об острый край воротника. Роуз подняла на него взгляд без малейшей перемены в настроении.

– Починить крышу действительно так дорого стоит?

Тэтчер взял ее ладони в свои и, поглаживая большими пальцами ее маленькие пухлые костяшки, неожиданно вспомнил эмбрион свиньи, который препарировал на первом курсе университета. Несмотря на то, что ему уже довелось повидать на войне, и на многочисленные трупы, с которыми имел дело позднее, в годы работы ассистентом хирурга, он помедлил тогда, прежде чем рассечь тот розовый комок плоти. Тогда и там, в лаборатории, в обществе ученых, Тэтчер увидел себя человеком, вскрывающим поросенка, чтобы изучить его внутренние органы. Для большинства людей мясо существует лишь для того, чтобы, сдобрив его сидром, потушить на ужин. В любом образовательном процессе рано или поздно наступает момент истины, и для Тэтчера этот момент заключался в обретенном понимании того, что мир делится на два лагеря: на исследователей и использователей.

Но рядом с ним была Роуз, явно принадлежавшая к лагерю использователей, однако согласившаяся выйти за него замуж. В делении иногда происходит сбой.

– Если бы дело было только в крыше, это было бы еще полбеды. Но, боюсь, дом в целом сам с собой не в ладах.

Она рассмеялась:

– Ты говоришь прямо как Авраам Линкольн[14]. Если не вопрос о существовании рабства, то что еще может разделить дом сам в себе?

– Конструктивная ошибка. Мне жаль, Роуз, но боюсь, это весьма серьезно. Они говорят, что в конце концов дом просто развалится пополам.

Она отдернула руки.

– Сказать такое – это же ужасно!

– Ужасно было узнать такое, поверь мне.

– Но это не может быть правдой. Мой отец был твердо уверен в этом доме. – Роуз быстрыми шагами пересекла гостиную, остановилась перед холодным камином и, стоя спиной к Тэтчеру, начала переставлять стеклянных и фарфоровых собачек на каминной полке. Этот фарфоровый зверинец пережил два переезда, начиная с первого поспешного перемещения в Бостон после смерти отца, оставившего вдову и двух маленьких дочерей без средств, а потом обратно сюда, под надзор Тэтчера, на ту самую мраморную полку, где эти зверушки провели годы своего становления.

– Мне очень неприятно огорчать тебя, дорогая. Это никоим образом не порочит твоего отца.

– Ужасные люди! У меня голова разболелась от их топанья вверх-вниз по лестнице.

– Они хотели дать основательное заключение. Никто из нас подобного не ожидал. Как ты понимаешь, для строителей это тоже явилось не самой хорошей новостью. Надо отдать должное их честности. Подрядчик признал, что будет пустой тратой наших средств, если мы станем нанимать его раз за разом ремонтировать одну трещину за другой.

Роуз промолчала, поглощенная своими фарфоровыми домашними питомцами.

– Дорогая, это всего лишь дом. В Вайнленде полно прекрасных домов на всех улицах, и многие из них продаются. Или мы можем построить что-нибудь новое, на свой вкус. Если верить «Уикли», капитан Лэндис продолжает раздавать участки под строительство по цене бушеля клубники.

Она повернулась к нему лицом, все черты которого заострились.

– Построить? На какие деньги, Тэтчер? Если мы не сможем продать или спасти этот дом, что у нас есть?

Настроение Роуз переменилось. Она долго могла хранить очаровательную безмятежность, но когда ей на смену приходила буря, Роуз становилась жестокой.

– У меня хорошее положение. Мы молоды. Любим друг друга. Мы найдем способ обрести новый дом, я уверен. – Тэтчеру самому была противна умоляющая интонация собственного голоса. – Для всех нас, разумеется, и для Полли, и для твоей мамы. Неужели так страшно начать все сначала?

– Да как ты можешь даже спрашивать такое? Бедная мама прошла через подобный кошмар! Мы уже начинали все сначала – в Бостоне! Ты не представляешь, чем это для нее было: потерять папу, подхватить нас и уехать.

– Не сомневаюсь, что это было ужасно.

– Да! В том возрасте, когда женщине положено окончательно устроить свою жизнь – со всеми удобствами, с друзьями… с магазинами и портнихами, – она вынуждена была на ощупь пробивать себе дорогу среди чужих грязных улиц, с почти еще грудной Полли на руках, в чужой дом. Посмотри, чем это новое начало обернулось для нее. Полли выросла дикой и невоспитанной.

– Бостон едва ли можно назвать нецивилизованным городом, Роуз. Да, я не был свидетелем ваших прошлых невзгод. Но твоя тетя – не чужой человек. Принять в свой дом сестру с племянницами в тогдашних ваших обстоятельствах было добрым деянием.

– Мы были обузой. Дядя Фред никогда не позволял маме чувствовать себя желанной гостьей в их доме, он постоянно жаловался. Даже по поводу расходов на нашу траурную одежду.

Неужели в теткином доме Роуз взрослела в обстановке унижения? Ему так не показалось, когда они познакомились, поклонники толпами ходили за ней по пятам. Конечно, Тэтчер знал об их удручающих долгах. Отец Роуз умер внезапно и оставил их более чем нуждающимися. Но это было другое дело.

– Раньше ты об этом не упоминала, – заметил он.

– А ты раньше не грозил снова ввергнуть нас в это состояние!

Сбитый с толку, Тэтчер глубоко вздохнул. Его часто поражало, как Роуз умела казаться правой даже в совершенно глупой ситуации, потому что она всегда была абсолютно уверена в своей правоте.

– Страшно представить, чего стоила вам всем кончина твоего отца. Особенно Полли, ведь ей довелось так недолго побыть с ним. Но то была беда, не имеющая отношения к нынешней. К дому.

– Я никогда не отделяла папу от этого дома. Мы были счастливы под этой крышей. И были бы счастливы дальше, если бы нас не вынудили покинуть дом.

Встретив ее исполненный горечи взгляд, он отвел глаза. То дорогое, что Тэтчер чувствовал, когда вошел в эту комнату, оказалось утрачено. Повернувшись к окну и раздвинув шторы, он притворился, будто смотрит на улицу, хотя ничего не видел или, хуже того, видел ничто, умноженное сотней призматических граней свинцовой окантовки стекол. Дневной свет слепил его. Как можно ругать мужчину за то, что он сказал правду? Старые раны от отцовских порок отозвались в ушах Тэтчера ревом первобытного ужаса. Мальчик-скиталец без крыши над головой.

Нрав Роуз и прежде причинял ему боль, но отречение от Бостона стало особой печалью. Он безо всякой радости покинул город и приехал сюда, пусть здешняя должность была неплохой и подвернулась кстати, учитывая его женитьбу. Возвращение в Вайнленд после того, как их выкинули из этого райского сада, являлось триумфом для матери Роуз. Но для Тэтчера Бостон был всем: освобождением от каторжного деревенского труда в детстве, ученичеством и образованием, миром идей, задушевными друзьями. Лучшие дни его жизни прошли в Бостоне. А самыми счастливыми были те, когда он ухаживал за Роуз и женился на ней, женщине, не взглянувшей бы в его сторону, если бы не рухнуло ее привилегированное положение в Вайнленде. Женщине, стоявшей сейчас перед очагом, который она мечтала никогда не покидать. В сущности, так она и сказала. Ее презрение к Бостону включало и его самого. Роуз низвела его до положения ребенка, и это – и ее, и его роль в случившемся – ужаснуло Тэтчера. Словно он снова превратился в новичка, молившегося о любви и успехе.

Один за другим очертания того, что находилось за окном, стали проявляться перед его взором: проезжающая мимо коляска, крепкий кирпичный дом соседей в окружении тисовой живой изгороди, просторный участок, занимающий угол Шестой и Сливовой улиц. Два дерева в его собственном дворе, обрамлявшие вид из окна. Эти деревья были посажены отцом Роуз в честь дочерей: береза – на рождение Роуз, дуб – на рождение Полли. Ни одной розы или мальвы, только деревья, которые выросли до неба за годы, минувшие после его смерти. Неудивительно, что дочери боготворили этого сентиментального человека – именно такого, каких прельщали райские видения Лэндиса. Легенда о двух деревьях являлась любимым семейным преданием, и каждый раз Тэтчер терпеливо выслушивал присказку «посаженные папой», никогда не комментируя ее. В прежней жизни ему пришлось вырыть немало ям, оросительных канав, даже могил, и он отлично знал, как и кем были вырыты ямы под эти деревья. Наверняка отец Роуз стоял на траве в чистом сюртуке, рукой указывая, где копать, и отдавая распоряжения землекопам – вероятно, взводу итальянских парней, таких же, каких Тэтчер видел сегодня утром рывшими траншею вдоль железнодорожной линии. Даже если ему доведется обменяться рукопожатием с президентом Грантом, как предсказывала Полли, он все равно останется человеком, глядящим на жизнь со дна ямы, а не сверху. Тэтчеру удалось немного приподняться, а Роуз приспустилась, случайно очутившись на одной с ним плоскости, которая свела их и соединила узами брака. Но разный вес их отдельных жизненных историй делал эту плоскость неустойчивой.

За деревьями и каретным сараем Тэтчер различал теперь худую фигуру миссис Трит, лежавшей ничком, упершись подбородком в сложенные ладони. Судя по всему, она наблюдала за каким-то разворачивавшимся в траве микродейством с такой же поглощенностью, с какой Роуз в данный момент занималась своими фарфоровыми собачками. Уж не сбежал ли доктор Трит в Нью-Йорк от недоумения и одиночества, бесконечно чуждый увлечений жены?

И как прежде, симпатия Тэтчера решительно переместилась от доктора Трита к его загадочной другой половине. Миссис Трит, вглядывающаяся в траву, – тут крылась тайна высшего порядка. Тэтчеру хотелось узнать, что так захватило ее внимание в этот жаркий августовский день. Эта женщина принадлежала к его флангу человечества, к тем, кто берет скальпель и препарирует свинью. К исследователям.

3. Исследователи

Вид из окна досадно отвлекал внимание Уиллы. Статья о реформе обязательного медицинского страхования, которую она пыталась писать, в принципе была интересной, и, если бы ей удалось сдать ее и выставить счет-фактуру на этой неделе, она бы не чувствовала себя такой уж бездельницей на чердаке. Но Уилла никак не могла сосредоточиться в безвыходной ловушке между плачущим внизу ребенком и непрерывным стуком над головой.

Она пробыла в Бостоне всего две недели. Как такого короткого промежутка времени оказалось достаточно, чтобы в доме все столь враждебно переменилось? Яно со своим новым другом Питом Петрофаччо состряпали схему временных мер по ремонту, чтобы сохранить то, что еще оставалось от целостности дома. С учетом общего состояния строения полная замена крыши была бессмысленна, да и в любом случае им совсем не по средствам, поэтому остановились на стягивающей жестяной заплатке, которая закроет расширяющуюся щель.

Заплаточные планы всегда были коньком Яно. Сюрпризом стала роль, какую они с Питом отвели Уилле: ей надлежало изыскать источник финансирования для полноценного ремонта, включавшего подъем пристройки и сооружение нового цементного фундамента. Пит утверждал, что это осуществимо, потребуется большая работа, но результат будет. Мужчины выработали этот план на своей первой встрече, а Уиллу, заочно, назначили звездным игроком. Пит рассказал Яно о правительственных грантах на охрану исторических памятников, на которые она сама раньше обратила его внимание. Яно заверил Пита, что его жена – специалист в области всяческих изысканий и не упустит ни одной подобной возможности, если таковые существуют.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Уоллес Стивенс. Прилично одетый мужчина с бородой. Пер. Г. Кружкова. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Название серии картин норвежского художника-экспрессиониста Эдварда Мунка, на которых весьма условно изображена фигура кричащего в отчаянии человека, стиснувшего голову ладонями.

Вернуться

3

Протестантская религиозная деноминация. Амиши отличаются простотой жизни, одежды и нежеланием принимать многие современные технологии и удобства.

Вернуться

4

Vineland (англ.) – виноградник.

Вернуться

5

Антидепрессант.

Вернуться

6

Группа антидепрессантов.

Вернуться

7

«Гудвилл» – самая большая сеть магазинов секонд-хенд в США.

Вернуться

8

Средства для усиления женского сексуального удовольствия.

Вернуться

9

Адвокат, подготавливающий дела к слушанию, составляющий и подающий все нужные документы, но не выступающий в суде.

Вернуться

10

По-английски в прозвище Antsy содержится слово «ants» – «муравьи». Имеется в виду английская грубоватая просторечная идиома «to have ants in one's pants», которая буквально означает «словно у него/у нее муравьи в штанах» и соответствует русскому «шило в заднице».

Вернуться

11

Район в южном Бостоне.

Вернуться

12

AP exams – экзамены по программе, в которой предметы преподают на уровне, соответствующем первому курсу университета.

Вернуться

13

Мера длины, равная четырём дюймам (≈10,16 см).

Вернуться

14

Имеется в виду знаменитая речь Авраама Линкольна (16 июня 1858 г.) «Дом разделенный». Ее главный тезис гласил, что в США не могут одновременно сосуществовать рабство и свободное общество и американцам придется выбирать одно или другое.

Вернуться