Alex Coder
Звериная доля

Глава 1. Серебряный ошейник

Тяжелый, приторный дух воска и остывшего с вечера сбитня стоял в горнице плотным туманом. Ждан открыл глаза, чувствуя, как меховое одеяло давит на грудь. Было жарко. В доме вдовы Любавы топили не скупясь – по-княжески, "по-белому", выпуская дым в трубу, а не в окно, что в этом грязном городище считалось верхом роскоши.

Он перекатился на спину, рассматривая закопченные балки потолка. В животе бурлило глухое раздражение, какое бывает у волка, которого кормят до отвала, но держат на цепи. Ждану не хотелось вставать. Не хотелось видеть заплывшее утренней одутловатостью лицо Любавы, слышать ее сюсюканье. Но он помнил, зачем он здесь.

Шорох справа. Ждан мгновенно нацепил маску. Не ту, железную, с личиной, что надевают в бой варяги, а ту, что из улыбки и теплого взгляда. Она весила куда больше железа.

– Проснулся, сокол мой ясный? – голос Любавы дрожал от той собачьей преданности, которая вызывала у Ждана тошноту.

Женщина нависла над ним. Она была ещё красива той зрелой, тяжелой красотой, которую дает сытая жизнь и отсутствие тяжелой работы в поле. Но возраст брал свое: мелкая сетка морщин у глаз, чуть обвисшая шея, которую она стыдливо прикрывала льняным платом. Ей было за сорок – на десять зим больше, чем Ждану. Жена старшего дружинника, ныне «мертвого героя», уважаемая вдова. Его «золотая жила».

– С тобой всегда утро доброе, Любава, – соврал он хриплым спросонья голосом и потянулся к ковшу с водой.

– А я тебе гостинец приготовила. Ждала, пока очи откроешь. – Она суетливо полезла под подушку, шурша дорогими тканями, выменянными у греческих купцов. – Смотри. Вчера новгородцы на торг вышли, я сразу приметила. Тебе по чину.

На её ладони лежал тяжелый кусок серебра. Фибула. Скандинавская работа: массивная, в виде скрученного в узел змея, пожирающего свой хвост. Глаза змея были из крохотных кусочков красного граната.

Ждан взял вещь в руку. Холод металла отрезвил. Взвесил на ладони. Гривны две весом, не меньше. За такую штуку можно купить хорошего коня или кормить семью кузнеца полгода.

– Царский подарок, – он заставил себя улыбнуться шире и провел пальцем по щеке женщины. – Балуешь ты меня, Любава. Негоже младшему гридю в серебре ходить, как боярину.

– Носи под плащом, – горячо зашептала она, прижимаясь щекой к его груди. – Для меня носи. Чтобы помнил, кто тебя любит. Мужа моего, пусть земля ему будет пухом, лес забрал, тела не вернули… А ты живой. Ты здесь. Ты – моя отрада, Ждан. Не ходи в лес, прошу тебя. Служи у ворот, в городе…

Упоминание мужа – Борислава – царапнуло слух. Любава говорила о покойном с уважением, но без той страсти, с какой теперь цеплялась за молодого любовника. Борислав сгинул в чащобах под Смоленском, вычищая разбойников, и оставил жене дом, сундуки добра и неприкосновенный статус. Ждан мысленно поблагодарил мертвеца. Мертвые полезны: они молчат и платят за живых.

Он сел на краю постели, свесив ноги на медвежью шкуру.

– Мне пора, – сухо сказал он, отстраняя её руку. – Князь с утра смотр дружине учиняет. Если опоздаю – сотник шкуру спустит. А я без шкуры тебе зачем?

Он начал одеваться. Это был ритуал возвращения себя. Льняная рубаха, пропитанная её духами, скрылась под шерстяным поддоспешником. Поверх легла кольчуга – холодная, привычная тяжесть, возвращающая уверенность. Затем пояс с широкими бляшками, на который он подвесил ножны.

Любава сидела в ворохе перин, подтянув колени к груди, и смотрела на него влюбленными, влажными глазами. Она не видела в нем наемника, расчетливого сукина сына, который высчитывает стоимость подарка, пока целует её руку. Она видела защитника. Замену мужу.

Ждан приколол подаренную фибулу к плащу с изнанки, чтобы не дразнить товарищей. Серебро приятно холодило ребра.

– Вернешься вечером? – спросила она.

– Если дозор будет милостив.

Он соврал. Вечером он собирался к Веселине. В продымленную кузницу, где пахло углем и девичьим потом, где тело было молодым и упругим, и где не нужно было лгать про вечную любовь, а можно было просто брать свое.

Выйдя из избы, Ждан вдохнул сырой, промозглый воздух Гнёздова. Деревянные мостовые чавкали под сапогами прохожих. Где-то лаяли собаки, звенели молоты, орали зазывалы на торжище. Смоленск жил, глотая людей и выплевывая кости. Ждан поправил перевязь меча и шагнул в грязь, чувствуя, как серебряная змея под плащом греет душу мыслью о наживе. День только начинался.

Глава 2. Ржавчина на стали

Утоптанная земля детинца гудела от ударов деревянных мечей о щиты. Пыль, смешанная с запахом конского пота и дегтя, забивалась в нос, скрипела на зубах. Солнце стояло высоко, заставляя десяток младших гридей, облаченных в стеганые тегиляи, истекать потом.

Ждан стоял в стороне, опираясь на ограждение. Его шлем лежал на земле, мокрые от пота волосы липли ко лбу. Он смотрел, как двое новичков-отроков неуклюже вальсируют друг вокруг друга, боясь нанести настоящий удар. Детская возня.

– Стоять! – голос Князя хлестнул, как кнут пастуха.

Музыка боя смолкла. Князь, высокий, широкоплечий мужчина с бородой, в которой уже блестело серебро седины, спустился с крыльца терема. Он не носил сейчас брони, только богатый кафтан и легкий меч на поясе, но тяжесть его взгляда пригибала к земле лучше любой плиты.

Князь прошел вдоль строя запыхавшихся дружинников. Он пнул валяющийся щит так, что тот отлетел в сторону.

– Я смотрю на вас и не вижу волков, – тихо начал Князь, но в тишине плаца его голос слышал каждый. – Я вижу свиней, откормленных на моем хлебе и меде. Свиней, готовых к забою.

Он остановился напротив сотника, отвечающего за муштру.

– Третьего дня, – продолжил Князь, повышая голос, – лесорубы нашли на западной просеке пустую телегу. Без коня. Без людей. Даже крови не осталось. Лес глотает людей, как ненасытная пасть. А мои люди? Мои защитники? – Князь обвел рукой строй. – Вы двигаетесь так, будто ваши жопы приросли к лавкам в корчме!

Ропот пробежал по рядам. «Лешие шалят», – прошептал кто-то сзади. «Не лешие», – подумал Ждан. – «Леший берет одного, если в лес зайдешь. А тут пропадают с трактов. Тут зубы нужны».

– Ждан! – выкрикнул Князь, заметив его скучающий вид. – А ну, выйди. Покажи этим телятам, за что я тебе серебро плачу, пока они медью перебиваются.

Ждан подобрал свой учебный меч – тяжелый, из дуба, утяжеленный свинцом. Он шагнул в круг. Против него выставили Бурого – огромного детину, пришедшего с севера, сильного как бык, но прямолинейного, как бревно.

– Без жалости, – бросил Князь.

Бурой осклабился. Он был выше Ждана на голову и считал, что в ближнем бою масса решает всё. Он зарычал, размахивая дубиной, и попер вперед, надеясь просто смять противника щитом.

Ждан не шелохнулся. Он ждал. Он смотрел не на дубину, а на ноги и плечи здоровяка.

В момент, когда Бурой вложил всю силу в замах, намереваясь размозжить «красавчику» ключицу, Ждан сделал лишь полшага в сторону. Текучее, экономное движение.

Дубина Бурого рассекла воздух там, где мгновение назад стояла голова Ждана. Инерция потащила здоровяка вперед, открывая незащищенный бок.

Удар Ждана был коротким и злым. Деревянное острие меча вошло точно под ребра, в солнечное сплетение. Бурой захрипел, воздух вышибло из его легких, щит опустился.

Второй удар Ждан нанес плоскостью меча по подколенному сгибу. Нога Бурого подогнулась, и гора мяса рухнула в пыль.

Ждан не остановился. Это была не игра. В реальном бою лежачего добивают сразу. Он наступил на щит поверженного, прижав того к земле, и приставил конец деревянного меча к горлу хрипящего гиганта.

– Мертв, – равнодушно бросил Ждан, глядя в выпученные от боли и обиды глаза Бурого. – Ты замахнулся, как дрова рубишь. В лесу ты бы уже кишки свои собирал.

Он убрал ногу и протянул руку, помогая здоровяку подняться. Никакого злорадства, только холодная механика ремесла.

Князь одобрительно хмыкнул, глядя на побледневших отроков.

– Вот так, – сказал он, сплюнув в пыль. – Глаза должны быть на затылке. Лес не прощает ошибок. Говорят, твари появились… такие, что железо с трудом берет. А вы от своих теней шарахаетесь. Ждан, ты сегодня в ночной дозор у Восточных ворот. И возьми пару этих олухов. Пусть поучатся стоять тихо, а не лясы точить.

– Сделаю, княже, – коротко кивнул Ждан.

Тренировка возобновилась с удвоенной яростью. Никто не хотел быть следующим, на кого укажет княжеский перст. Ждан отошел к корыту с водой, смыть грязь с лица. Его руки не дрожали после схватки. Он был инструментом войны, хорошо отточенным и дорогим. И, как любой хороший инструмент, он знал: чем опаснее работа, тем выше плата. А лес, судя по словам князя, обещал быть очень щедрым на опасность.

Глава 3. Медовая ложь

Сумерки опустились на днепровские кручи плотным, синим саваном. Гнёздово затихало. Замирал звон наковален, умолкали торги, лишь со сторожевых вышек долетали оклики дозорных, да псы брехали на поднимающийся от реки туман.

Ждан любил это время. Время теней.

Сменившись с дозора раньше срока (пару монет другому гридю развязали вопрос очередности), он не пошел в общую казарму и не вернулся в душный терем Любавы. Он сбросил приметный красный плащ с серебряной фибулой, сунул его в седельную суму, накинул простую серую свитку и растворился в переулках ремесленного посада.

Деревня кузнеца стояла на отшибе, у самого края леса – так повелось, чтобы искры от горна не запалили весь город. Ждан шел уверенно, перемахивая через плетни там, где тропы были слишком грязными. Знакомый пес кузнеца, было зарычав, тут же смолк, узнав запах, и вильнул хвостом. Ждан не поскупился кинуть ему кусок вяленого мяса. Молчание здесь ценилось дорого.

Он проскользнул в приоткрытую дверь сенника – огромного сарая, забитого сухим разнотравьем для скотины.

В темноте пахло чабрецом, пылью и теплом нагретой за день соломы.

– Ждан? – тихий, певучий шепот раздался сверху, с балок.

В следующий миг на него налетела мягкая тяжесть. Веселина спрыгнула прямо ему в руки, не заботясь о том, что может упасть. Она была легкой, упругой, пахла не благовониями Византии, как Любава, а молоком и дымом отцовского горна. Живой огонь.

– Тише, бешеная, – хмыкнул он, но руки его уже жадно сминали льняную ткань на её спине, прижимая девушку к себе.

Она целовала его так, будто пила воду после долгой жажды в степи. В этом не было того сложного, вымученного театра, который устраивала вдова. У Веселины всё было простым и честным: тело просило ласки, сердце просило героя.

Они упали в сено. Ждан сбросил маску воина и циника. Здесь, в колючей темноте, он позволял себе быть просто мужчиной – сильным, властным, берущим своё. Веселина была его отдушиной, глотком ледяной воды после приторного меда. Она стонала, впиваясь ногтями в его плечи, и шептала его имя, как молитву богам. Для неё это была любовь всей жизни. Для него – разрядка и подтверждение того, что он всё еще молод.

Позже, когда они лежали, тяжело дыша, и лунный свет пробивался сквозь щели в крыше, чертя полосы на их телах, Веселина положила голову ему на грудь.

– Отец косится, – тихо сказала она, перебирая пальцами волосы на его груди. – Свататься приходил сын кожевника. Богатый, дом свой ставит. Отец молчит пока, но долго ждать не станет. Ему внуки нужны.

Ждан напрягся, но вида не подал. Он лениво поглаживал её по гладкому бедру, глядя в темноту под потолком.

– Кожевник? – усмехнулся он. – От него же мочой воняет за версту. Неужто пойдешь за такого после княжьего дружинника?

– Не пойду, – она приподнялась, заглядывая ему в глаза. В её взгляде было столько надежды, что Ждану на миг стало неуютно. – Я тебе верю, Ждан. Ты говорил, скоро к князю за дозволением пойдешь. Говорил, что серебро копишь на выкуп. Много еще осталось?

Она не знала, что серебро уже есть. Что оно лежит у Ждана в суме, змеиным узлом свернувшись на фибуле вдовы. Но это серебро предназначалось не для выкупа кузнецовой дочки, а для самого Ждана – для хорошего коня, для новой кольчуги, для статуса.

Он провел ладонью по её щеке, по мягким губам, заставляя замолчать.

– Скоро, ягодка моя. Совсем скоро, – соврал он легко, привычно. – Вот сходим в поход на радимичей, вернусь с богатой добычей – и сразу к отцу твоему. Ноги ему поклоню. Не хочу тебя в нищету брать, хочу, чтоб как княгиня ходила.

Ложь лилась медом. Ему ничего не стоило обещать. «Поход» мог быть через месяц, а мог и через год. Или никогда.

– Правда? – выдохнула она, и глаза её заблестели даже в темноте.

– Слово воина, – припечатал Ждан, не чувствуя ни капли стыда. – А теперь иди. Отец хрыч старый, но слух у него как у совы. Не ровен час, с вилами придет.

Веселина порывисто поцеловала его в губы, поправила сбившуюся рубаху и скользнула к лестнице. У выхода она обернулась, полная счастья, подаренного пустыми словами:

– Я ждать буду. Хоть вечность.

Когда дверь за ней скрипнула, Ждан остался лежать в сене. Улыбка сползла с его лица, вернулась привычная жесткость. Он отряхнул прилипшую труху с штанов.

«Ждать она будет…» – подумал он без злости, просто констатируя факт. – «До первого брюха или до первой розги отца».

Он выбрался из сенника так же, как и пришел – тенью. Ночь холодила разгоряченную кожу. В голове было ясно. Тело получило своё, эго потешено чужим обожанием. Пора было возвращаться в караул. Его ждал долгий, скучный патруль, и единственное, что тревожило его совесть, – это как бы незаметно смахнуть сенную труху с плаща, чтобы парни в дружине не засмеяли. О чувствах девушки он не думал вовсе.

Глава 4. Запах беды

Дни тянулись липкой паутиной. Смоленск жил в тумане и дожде, дороги раскисли. Ждан скучал.

В тереме Любавы было пусто. Вдова, сговорившись с родичами из-под Витебска, уехала навестить старую тетку – "за приданным", как она намекала, блестя глазами. На деле же это был просто визит вежливости, но с целым обозом сундуков и тремя дружинниками охраны.

Её не было уже неделю.

Ждан пользовался моментом вовсю. Днем он спал в её перинах без необходимости притворяться влюбленным, ел с её стола, гоняя слуг, как хозяин. Вечерами просаживал мелкую монету в зернь (игра в кости) с варяжскими купцами на пристани, слушая байки о далеком Миклагарде и золотых цепях.

Его радовала тишина. Никакого сюсюканья, никаких «ясных соколов». Только он и её богатство. Но к концу недели серебро в кошеле начало таять. Азарт съедал монеты быстрее, чем вино.

Он поймал себя на мысли: «Скорей бы эта старая корова вернулась. Мне нужны новые ножны. И сапоги». Эта мысль не вызвала стыда, только легкое раздражение от задержки.

Они должны были быть вчера.

– Ждан! – окрик часового с башни прервал его размышления. Он сидел на крыльце гридницы, точа нож осеком. – К Князю беги! Там гонец! В мыле весь, еле дышит!

Сердце пропустило удар не от страха, а от охотничьего инстинкта. Чутье, то самое, что спасало его на спаррингах, вздыбило волосы на загривке. Он сунул нож в голенище и побежал.

Во дворе детинца было столпотворение. Лошадь гонца стояла, опустив голову, бока её ходили ходуном, из ноздрей шла розовая пена. Сам гонец – молодой парень, из наемной стражи обоза – сидел на земле, жадно пил воду из баклаги, и вода текла по трясущемуся подбородку. Князь нависал над ним тучей.

– Говори внятно, сукин сын! – рявкнул воевода, стоявший рядом с князем.

Гонец поперхнулся, сглотнул. Глаза его бегали.

– Беда, княже… Не дошли мы. Верст десять не дошли до города, у Змеиного оврага…

Ждан протиснулся сквозь строй зевак. Он уже догадался. Змеиный овраг – дрянное место, там лес нависает над дорогой черным сводом.

– Кто напал? – голос Князя был спокойным, страшным спокойствием перед казнью. – Печенеги прорвались? Ватага лихих?

Гонец замотал головой так, что шея хрустнула.

– Нет, княже… Не люди это. Я такого вовек не видел. Они… они лошадей рвали как зайцев. Хребты ломали одним ударом. Охрану положили в минуту. Броню когтями вскрывали, будто бересту!

Толпа ахнула. Бабьи шепотки про «леших» снова поползли по рядам.

Ждан шагнул вперед, забыв о субординации.

– А баба? Вдова? Жива она?

Гонец поднял на него мутные глаза.

– Жива, кажись… Когда я коня развернул да деру дал – она еще кричала. Они телегу перевернули, но ее не тронули сразу. Словно играли. Охрану в куски, а ее…

Он не договорил, его снова затрясло.

Князь повернулся к Ждану. В его глазах не было сочувствия к любви героя (о которой знал весь город), была лишь холодная необходимость разобраться. Вдова – человек статусный, за ней рода стоят, и казна городская отчасти на её серебре держится.

– Берешь десяток, – бросил Князь Ждану. – И быстрых коней. Живо туда. Если это разбойники в масках стращают – головы им на пики. Если… звери – гоните их к реке.

– И вдову привези. Живую или мертвую, – добавил Князь уже тише.

Ждан кивнул. Цинизм испарился, уступив место деловой злости. Кто-то посмел тронуть его "кошелек". Его удобную жизнь. А еще это был вызов.

– В седло! – заорал он на своих парней, срываясь с места.

Через пять минут десяток всадников, поднимая комья грязи, вылетел из ворот Гнёздова, мчась на запад, туда, где за чертой леса уже поднималось воронье. Ждан скакал первым. В голове не было жалости к Любаве, была только мысль: «Если она мертва, конец сытой жизни. Я должен найти виновного и содрать с него шкуру. Кем бы он ни был».

Глава 5. Мясо и мухи

Запах ударил в нос задолго до того, как лес расступился, открывая дорогу. Густой, тошнотворный дух свежей крови и лошадиного потроха, перемешанный с влажной прелостью оврага.

Кони под дружинниками захрапели, начали прядать ушами и пятиться. Ждану пришлось ударить жеребца пятками в бока, заставляя идти вперед. Животные чуяли смерть – ту, звериную, неправильную смерть, которой боится всё живое.

Над трактом кружило черное облако. Воронье. Птицы уже начали пир, их гортанный грай стоял стеной, заглушая шум ветра.

Ждан спешился первым, на ходу вынимая меч. Его сапоги тут же погрузились в багровую жижу – грязь здесь была пропитана кровью так глубоко, что чавкала иначе.

Картина была жуткой даже для бывалого воина.

Обоз не просто разграбили. Его уничтожили. Телегу с сундуками Любавы перевернули словно игрушку, отбросив на обочину, колеса крутились в воздухе.

Но страшнее всего были тела.

Охрана Любавы – три крепких парня, которых Ждан знал лично, – лежали не строем, не в боевых позициях. Их разметало.

Один, тот, что помоложе, висел на кусте орешника, нанизанный животом на обломанный сук. Его руки не было по локоть.

Второй, в кольчуге, лежал посреди дороги. Кольчуга на груди была разорвана. Не разрублена топором, а именно разорвана, лопнули клепаные кольца, обнажив чудовищную рану, где ребра торчали наружу белыми острыми кольями.

У края дороги, вжимаясь в колесо собственной арбы, сидел грузный человек в дорогом сукне – купец, шедший из Полоцка и наткнувшийся на этот ад. Он мелко трясся, его лицо было цвета старого пергамента. Он что-то мычал, прикрывая голову руками, когда мимо пролетала особенно наглая ворона.

– Эй! – Ждан подошел к нему, пнув сапогом по земле, чтобы привлечь внимание.

Купец дернулся и завыл, закрываясь локтем.

– Заткнись! Свои! – рявкнул Ждан, хватая его за грудки и встряхивая. – Ты их нашел? Видел кого?

Купец таращился на него бессмысленным взглядом.

– Не люди… – прошептал он срываясь на визг. – Не люди это сделали, дружинник… Волки бы съели. Разбойники бы раздели. А эти… посмотрите…

Ждан оттолкнул его и подошел к третьему телу. Это был десятник охраны Любавы, опытный рубака. Он лежал ничком, сжимая в мертвой руке меч. Меч был чистым. Он даже не успел ударить.

Ждан носком сапога перевернул тело.

Голова болталась на лоскуте кожи. Шея была перебита. Ждан присел на корточки, приглядываясь. Не было чистого среза, как от меча.

Он пощупал руку мертвеца. Под кожей, там, где должно быть твердое предплечье, прощупывалась мягкая каша. Кость внутри была раздроблена в мелкую щепу. Словно по руке ударили молотом весом в пять пудов.

– Кони… – сказал подошедший сзади Микула. Голос его дрожал. – Посмотри на коней, Ждан.

Трупы лошадей лежали вповалку с людьми. У одной шея была свернута так, что морда смотрела назад, на круп. У другой бок был вырван целиком, вместе с ребрами, и внутренности дымились на холодном воздухе.

– Ни стрел, ни сулиц, – констатировал Ждан, поднимаясь и вытирая перчатки о траву. – Товары на месте. Серебро, меха – все в грязи валяется, никто не тронул.

Он подошел к сундукам вдовы. Замки были сбиты, крышки распахнуты ударом чудовищной силы, вещи разбросаны, но не украдены. Шелк втоптан в грязь.

«Им не нужна была добыча. Им нужна была ненависть», – подумал Ждан.

– Где вдова? – Ждан обернулся к купцу, который немного пришел в себя. – Тела бабы тут нет. Ты видел её?

– Нет… Только эти, – купец ткнул пальцем в растерзанные останки. – А потом стон услышал. Там, в орешнике, за оврагом. Будто зверь скулит… или баба плачет. Я туда не пошел. Я боялся.

Ждан кивнул Микуле и остальным.

– Мечи к бою. Спешиться. Коней держать крепко. Идем цепью. Если увидите что-то мохнатое больше собаки – бейте, потом смотрите.

Он шагнул в подлесок, туда, куда указывал след сломанных веток и примятой травы. Туда, где среди лесной тишины кто-то оставил нетронутыми сундуки с серебром, но перемолол людей в костяную муку. Ждан не испытывал страха, только холодное, липкое понимание: то, что здесь произошло, не по зубам их тупым железкам. Здесь нужна была облава, а не патруль.

Глава 6. Метка зверя

Подлесок за Змеиным оврагом был густым, как кошмар. Колючий малинник цеплялся за плащи, ветки орешника били по лицам. Тишина здесь была иной – не зловещей, как на дороге, а выжидающей.

– Здесь, – шепнул Микула, указывая мечом на смятые кусты папоротника.

След вел в небольшую ложбину, скрытую под вывернутыми корнями старой ели. Ждан осторожно раздвинул ветки и увидел её.

Любава.

Она сидела на земле, прислонившись спиной к огромному, замшелому корню. Не было видно той величавой павы, что дарила ему утром серебро. Перед Жданом сидела сломанная кукла.

Её дорогой византийский плат был сорван, седые пряди выбились из косы и липли к мокрому от слез лицу. На руках – на предплечьях, которые она выставила вперед, защищаясь, – алели глубокие борозды. Не рваные раны от когтей, как у охраны, а аккуратные, словно надрезы ножом. Кто-то играл с ней, царапая кожу, но не рассекая вены.

– Любава? – тихо позвал Ждан, не убирая меч в ножны.

Она дернулась всем телом, вжалась в корни, закрывая голову руками. Из её горла вырвался задушенный, сиплый звук – нечто среднее между визгом и рычанием.

– Это я. Ждан. Свои, – он шагнул ближе, убрав сталь в ножны с громким лязгом, чтобы привести её в чувство звуком привычного мира.

Любава медленно подняла голову. В её глазах не было узнавания, только бездонный колодец ужаса, в который можно было падать вечно. Зрачки расширены, губы белые и искусанные в кровь.

– Ждан… – прошептала она, и это слово далось ей с трудом, словно язык распух. – Ты пришел… Ты здесь?

– Здесь. Мы заберем тебя. Всё кончилось.

Он опустился перед ней на одно колено, взял её ледяные ладони в свои. Руки дрожали мелкой, противной дрожью.

Внезапно она вцепилась в его кольчугу с силой, которой в ней быть не могло. Ногти царапнули металл. Она дернула его на себя, заглядывая прямо в душу воспаленными глазами.

– Не кончилось, – выдохнула она, обдавая его запахом застарелого страха. – Он не ушел. Он… оставил.

– Кто? Разбойники?

– Нет! – крикнула она так, что воронье над трактом взмыло в небо. – Не человек. Огромный… как гора. Шерсть белая, как снег зимой, а глаза желтые, древние…

Ждану стало холодно. Он видал бабьи истерики, но это было другое. Она говорила о чем-то реальном.

– Он убил их всех. Ударил Гришу – тот разлетелся. Разорвал Мала – как тряпку, – тараторила она, глотая слова. – А ко мне подошел… встал на задние лапы. Выше тебя, выше коня…

Она зажмурилась, слезы брызнули снова.

– Наклонился к самому лицу. Дышал гнилью. И… и говорил.

Ждан замер.

– Говорил? Зверь?

– Не как мы говорим. Губами не шевелил. В голове у меня зазвучало. Гул такой, будто земля стонет, – Любава сжала руки Ждана до боли. – Он нюхал меня. Вот здесь… – она тронула шею, где билась жилка. – Вдыхал глубоко. А потом в голове спросил: "Чей дух на тебе? Кто метил самку?".

Волосы на затылке Ждана встали дыбом. "Метил самку". Она пахла им. Жданом.

– И что ты… что ты ответила? – голос его сел.

Любава посмотрела на него с детской, идиотской виной.

– Я испугалась, Ждан. Я думала, если назову имя сильного воина, он уйдет. Я сказала: "Ждан! Я Жданова!". Я кричала твое имя, чтобы он знал, что у меня есть защитник!

Она ждала похвалы. Ждала, что он оценит её веру.

Но Ждан чувствовал лишь, как ледяной ком падает в желудок. Она сдала его. Сама того не понимая, она указала чудовищу цель.

– А он? – сухо спросил Ждан, отнимая руки.

– Зарычал, – Любава всхлипнула. – Зарычал, будто ему больно стало. Или противно. Ударил лапой по земле – аж дрогнуло всё. Плюнул пеной мне в подол… и ушел в чащу. Бросил меня, как… как падаль.

Она снова попыталась обнять его, ища защиты от пережитого кошмара, но Ждан на мгновение заколебался.

В лесу бродил монстр, который спрашивал имена. И теперь он знал имя Ждана. Это был не просто зверь-людоед. Это был разумный враг, и он получил наводку.

– Вставай, – жестко сказал он, поднимая её рывком. – Уходим. Микула, бери её на седло. И глаз с нее не спускать.

Вдова повисла на его руках, ноги не держали её. Микула и еще один гридь подхватили обмякшее тело женщины.

Ждан остался стоять, глядя в темную чащу леса, откуда веяло могильным холодом. Он чувствовал на себе чей-то взгляд. Тяжелый, оценивающий. Взгляд того, кому теперь известно его имя. Охота началась, и, кажется, дичью в ней будет не зверь.

Глава 7. Мертвая шерсть

Голоса дружинников и всхлипы Любавы стихли вдалеке. Отряд поднимался на дорогу к коням. Ждан остался в ложбине один.

Он специально задержался. Ему нужно было "послушать" землю без постороннего шума. Страх Любавы был липким и заразным, но Ждан был хищником иного сорта – он привык верить не бабьим сказкам, а глазам и рукам.

Он опустился на корточки у того места, где только что билась в истерике вдова. Взгляд его скользил по вывороченным корням ели, по влажному мху.

– Огромный, говоришь… – пробормотал он себе под нос.

Следы были. И они говорили о многом.

В том месте, где, по словам Любавы, зверь "встал на задние лапы", земля была продавлена так, будто сюда упали каменные жернова. Мох был содран до черной грязи, глубокие борозды от когтей уходили в почву на ладонь глубиной. Никакой медведь, даже шатун, не имеет такого веса и такой злобы. Зверь вгонял когти в землю не для опоры, а от ярости.

Внимание Ждана привлекло что-то белое, застрявшее в трещине старой еловой коры – как раз на уровне груди взрослого мужчины. Высоко. Слишком высоко для обычного волка.

Он протянул руку в кожаной перчатке и осторожно подцепил находку.

Это был пучок шерсти. Но какой!

Ждан стянул зубами перчатку с правой руки, чтобы почувствовать материал кожей.

Шерсть была белой, но без того желтоватого живого оттенка, который бывает у зверей. Белая, как вываренная кость. И жесткая.

Он покатал волоски между пальцами. Они не гнулись, они пружинили. Толстые, грубые, похожие на тонкую проволоку или на щетину старого, больного вепря.

– Странно… – шепнул он. У волка подшерсток мягкий, чтобы греть зимой. У этой твари шкура была словно сплетена из жил.

Затем он поднес пучок к лицу и втянул носом воздух.

Ждан ожидал почувствовать резкий, аммиачный дух псарни, мускус дикого зверя, запах мокрой шерсти. Так пахнет любой хищник в лесу.

Но от белого клока пахло иначе.

От него несло сырым подвалом. Гнилой листвой, которая слежалась на дне ямы. И холодной, жирной глиной.

Так пахнет в свежевырытой могиле. Так пахнет земля, которую кидают на крышку гроба.

Запах смерти. Не той, что "убили и съели", а той, что "умерло и ходит".

Ждан скривился и спрятал пучок в маленький кожаный кисет на поясе, крепко затянув шнурок, чтобы не касаться этой гадости лишний раз.

Выводы складывались скверные. Князь может не поверить в говорящих зверей, но следопыт поверит носу.

Существо не было живым в привычном смысле. В нем не было тепла. И оно знало его имя.

Ждан встал, отряхивая колено от грязи. Лес вокруг казался теперь не просто чащей, а склепом, у которого забыли закрыть дверь.

– Вовкулак, – произнес он вслух древнее слово, которое раньше считал страшилкой для детей. – Мертвая шкура на живой злобе.

Он положил ладонь на рукоять меча, проверяя, легко ли тот ходит в ножнах. Железо против могильного духа. Хватит ли этого? Ждан не знал. Но знал другое: за эту находку князь спросит строго, а за имя, названное вдовой, спросит уже сам Зверь.

Он развернулся и быстро зашагал к тракту, не оглядываясь. Чувство, что белая жесткая шерсть в кисете прожигает кожу через ткань, не отпускало его до самого города.

Глава 8. Княжеский гнев

Княжеская гридница встретила Ждана запахом дыма и жареного мяса, но атмосферы праздника не было и в помине. Тишина была густой, напряженной. За длинными столами сидели старейшины, сотники и доверенные мужи, и лица у них были такие, словно они хоронили родного брата.

В углу, на почетном месте, сидел жрец Велеса, старый волхв в серой робе. Он не пил и не ел, только перебирал костяные обереги на шее, тихо бормоча под нос.

Ждан вошел, стуча подкованными сапогами по деревянному настилу. Он всё еще был в дорожной грязи, даже плащ не скинул – знак того, что дело не терпит отлагательств.

Любаву уже увели в женские покои терема; знахарки отпаивали её отварами, чтобы унять дрожь. Сейчас здесь был мужской разговор.

– Говори, – глухо бросил Князь, не отрывая взгляда от кубка с вином. – Вдову ты привез, это добро. А с ворогами что?

Ждан прошел к княжескому столу, остановился в почтительном, но гордом отдалении.

– Нет там ворогов, княже, в людском обличье. И коней следов нет, кроме наших и купеческих.

– А кто есть? – подался вперед воевода Свенельд.

Ждан молча достал из пояса кожаный кисет, развязал шнурок и вытряхнул содержимое на столешницу, прямо перед Князем, рядом с блюдом вареной баранины.

Белый пучок жесткой, проволочной шерсти лег на дерево, словно чужеродный нарост.

В гриднице стало еще тише. Волхв в углу резко замолчал и вытянул шею.

Князь взял клок двумя пальцами, поднес к свету свечи.

– Вепрячья? – спросил он с надеждой, которой сам не верил.

– Пощупай, княже, – сказал Ждан. – И понюхай.

Князь сжал шерсть. Поморщился от жесткости. Понюхал. И отбросил пучок на стол, словно тот был ядовит. Он вытер пальцы о скатерть с нескрываемым отвращением.

– Мертвечина, – прорычал Князь. – Склепом тянет.

Волхв поднялся со своего места. Подошел, шаркая. Взглянул на шерсть, но касаться не стал. Ткнул посохом в пол.

– Волколак, – прокаркал старик. Голос у него был скрипучий, как несмазанная петля. – Зверь, что из навьего мира приходит. Не живой и не мертвый. Сила в нем десяти медведей, а злоба – человечья. Он не ест, чтоб насытиться. Он ест, чтоб кровь теплую чуять.

Ропот пробежал по столам. Воины крестились, кто верил в Христа, и плевали через плечо, кто чтил старых богов. Слово было произнесено.

Князь ударил кулаком по столу так, что кубки подпрыгнули.

– Волколак, упырь, леший – мне плевать! – рявкнул он, и шепот смолк. – У меня обоз разбит. Десяток добрых воинов – в фарш. Торговый путь на Полоцк стоит, купцы нос сунуть боятся. Если слух пойдет, что Смоленск зверя прогнать не может – нам ни греки, ни варяги дани не дадут, а только насмех поднимут!

Он встал, нависая над столом. Его лицо пошло красными пятнами ярости.

– Не дело это – байки слушать. Зверь есть зверь. Его можно загнать, проткнуть и шкуру снять. И ты, Ждан, – он упер палец в грудь героя, – ты это сделаешь.

– Я, княже? – Ждан выгнул бровь. – Для охоты есть псари. Я мечом машу.

– Ты бабу эту знаешь как облупленную. Она на тебя смотрит как собачонка. Если зверь её не убил, а лишь пометил… значит, она ему нужна была зачем-то. А теперь и ты в деле завязан.

Князь не знал про разговор Любавы со зверем, но чутье правителя не подвело его.

– Берешь столько людей, сколько надо. Серебра из казны дам на железо, на сети, на ворожбу – что попросишь. Но чтоб голову этой твари я увидел здесь, на этом столе. Или, – голос его стал вкрадчивым, – я твою голову на кол посажу за нерадение. Понял?

Ждан почувствовал, как петля затягивается. Выбора не было. Паника на торговом пути била по карману всех, и его тоже.

– Сделаю, княже. Только не людьми тут брать надо. Тут хитростью. Шерсть эта… она не простая. И вдова видела не зверя, а демона.

– Убей демона, – отрезал Князь, садясь обратно. – А шкуру жрецу отдашь, пусть бубен обтянет. Ступай.

Ждан сгреб белую шерсть обратно в кисет. Это был теперь его единственный след.

Выходя из гридницы, он чувствовал на спине взгляд волхва – тяжелый и недобрый, будто старик знал больше, чем сказал.

В голове крутилась мысль: "Найти тварь. Легко сказать. Как найти того, кто пахнет землей, в лесу, который весь из земли и состоит?".

Задача перешла в разряд "сдохни или сделай". Именно так, как любил Ждан. Только на этот раз на кону стояли не монеты, а сама жизнь.

Глава 9. Шёпот улиц

Смоленск гудел. Слух о разбитом обозе разлетелся быстрее ветра. На торжище было не протолкнуться, но торговля шла вяло: купцы больше судачили, сбившись в кучки, чем нахваливали товар.

Ждан шел сквозь толпу, опустив капюшон простой суконной свитки. Дружинный плащ остался дома. Здесь, среди простого люда и заезжих бродяг, лучше было быть серой тенью, ухом без имени.

Он завернул в первую корчму у ворот – грязное место, где подавали дешевое пиво и кашу с салом. Дым от очага ел глаза. За дальним столом шумела ватага новгородских ушкуйников.

– Говорю тебе, берсерки это! – орал рыжий верзила, стуча кружкой. – Нажрутся своих грибов и прут напролом. Им что железо, что кости – всё едино. Рвут голыми руками!

– Брешешь, – сплевывал его сосед. – Какие берсерки? Там следов сапог нет. Леший лютует. Год неурожайный, жертв мало приносили, вот Хозяин Леса и берет дань мясом.

Ждан поморщился. "Леший… Берсерки… Пустобрехи". Ни те, ни другие не оставляют белой проволочной шерсти и не ведут светских бесед с вдовами.

Он двинулся дальше, к рядам кожевников и охотников. Эти люди лес знают лучше пьяниц.

У прилавка со шкурами стоял старый зверолов, продававший беличьи связки. Вокруг него собрались зеваки.

– Да не волк это был, говорю вам! – шамкал старик. – Волк след путает, петляет. А этот шел прямо, как стрела. Тяжелый. Ветку толщиной с руку ломал, не замечая. И воем не пугал. Тишина за ним шла. Мертвая.

"Это уже ближе", – отметил про себя Ждан. – "Но всё равно – вода".

Он шел дальше, прислушиваясь к обрывкам фраз, к пьяному бреду, к испуганному шепоту баб. Искал зацепку, что-то необычное, что выбивалось бы из привычных страшилок.

Уже вечером, забрев в дальний угол посада, где жили бортники и ткачи, он услышал то, что заставило его замедлить шаг.

У колодца стояли две бабы с ведрами, судачили, опасливо оглядываясь. Ждан сделал вид, что чинит ремешок сапога у плетня рядом.

– …А я тебе говорю, Марфа, нечисто там, – шептала одна, молодая, курносая. – Вчера ночью выхожу до ветру, а по крыше у "сестёр" кто-то скачет.

– Кот, поди, – отмахнулась вторая.

– Ага, кот! Рыжий такой, здоровенный, с теленка размером! Хвостом махнул – и в трубу, почитай, сиганул. Или в слуховое окно. Тень только мелькнула, а глаза – как угли.

– Свят-свят… – перекрестилась Марфа. – Опять ты про этих "сестёр" плетешь. Нормальные девки, смирные, вышивают златом, никому зла не делают.

– Смирные… – фыркнула первая. – А мужиков к ним шастает по ночам немерено, а никто не выходит. И плач оттуда слышно бывает. Скулеж такой, тоненький, аж сердце стынет. Говорят, они мужей чужих приваживают, а потом… того. Рыжие тени их забирают.

Ждан выпрямился.

"Рыжие тени… Плач… И тени на крышах".

Это не вязалось с белым гигантом-убийцей. Или вязалось?

Князь велел найти "тварь". Вовкулак – это оборотень. А оборотни редко живут поодиночке. Если в лесу бесчинствует огромный Белый, то, может, в городе у него лежбище? "Сестры", к которым ходят мужики, но не возвращаются? "Рыжая тень" размером с теленка?

Волки бывают рыжими. Бывают бурыми.

В голове щелкнуло. Он искал след Зверя в лесу, а Зверь мог греться под боком, в теплом срубе, притворяясь безобидным "смирным" цехом ремесленниц.

– Где живут эти ваши… сёстры? – глухо спросил он, выходя из тени.

Бабы взвизгнули, расплескав воду.

– Ой, ты кто такой?!

– Дружинник, – Ждан откинул полу свитки, показывая рукоять меча. – Говори. Где дом?

– Д-да там, у оврага, за гончарными печами, – заикаясь, ткнула пальцем Марфа. – Терем у них высокий, ставни резные… Только не ходи туда, мил человек. Дурное место.

– Разберусь, – бросил Ждан.

Он шагнул в переулок, запоминая дорогу. Это была тонкая ниточка, возможно – гнилая, но это было лучше, чем пьяный бред про леших. Рыжие тени в городе и белые убийцы на дороге.

«Если это стая,» – подумал Ждан, – «то я найду их логово и выкурю дымом. Начну с этих рыжих сук».

Детективное колесо заскрипело, сдвигаясь с мертвой точки. Ждан чувствовал запах добычи.

Глава 10. Тень на крыше

На следующий день Ждан нашел Микулу у конюшен. Тот чистил скребницей своего коня, угрюмо глядя в одну точку. Вокруг кипела жизнь – конюхи таскали овес, ржали жеребцы, – но Микула выглядел так, словно его пыльным мешком по голове ударили.

Ждан подошел сзади, хлопнул друга по плечу. Микула вздрогнул, уронил скребницу.

– Ты чего дерганый такой? – нахмурился Ждан. – В лесу штаны не замочил, а тут от руки шарахаешься?

Микула поднял на него глаза. В них было что-то, что Ждану не понравилось. Тревога, смешанная с нездоровым, лихорадочным блеском.

– Ждан… Я тебя искал, – Микула понизил голос, озираясь по сторонам, чтобы конюхи не услышали. – Ты вчера про дом тех девок на посаде спрашивал у дозорных. Я слышал.

– Спрашивал, – кивнул Ждан, прислоняясь к столбу. – Бабы на колодце трепались про рыжих теней. Думаю наведаться. А что, ты там был? Мёд пил?

Микула покачал головой. Он вытер руки о фартук, подошел вплотную.

– Не пил. Но видел. Я этой ночью в дозоре стоял на южной вышке. Оттуда этот дом как на ладони, хоть и далеко. Луна полная была, светила ярко…

Он сглотнул, облизав пересохшие губы.

– Ждан, это не бабьи сказки. Я клянусь Велесом, я видел. К крыше подошла тень. По стене вверх полезла – как кошка, цепляясь за бревна. Только здоровая, Ждан. Больше человека. Хвост – вот такой толщины, рыжий, пушистый.

– Лиса? – Ждан сощурился.

– Лиса! Огромная, мать её, лиса! – зашептал Микула горячо. – Она запрыгнула на конек крыши, постояла там… А потом – раз! – и в окно слуховое юркнула. Прямо в дом. И ставни за собой изнутри захлопнула. Как человек.

Ждан молчал, переваривая. Гигантская лиса, закрывающая ставни.

Это не вязалось с белой проволочной шерстью и тяжелым зверем, давившим землю. Но это точно были они – нечисть.

– А потом? – спросил он.

– А потом, минут через пять, в горнице свет зажгли. И тень в окне мелькнула. Девичья. Расчесывалась она. Понимаешь? Зверь вошел – девка вышла. Оборотни это, Ждан. Гнездо у них там.

Микула схватил Ждана за локоть.

– Может, это они и есть? Те, что вдову твою драли? Вовкулак – он ведь любой облик принять может, хоть волка, хоть лиса. Вдруг это их матка? Или разведчик? Мы тут головы ломаем, в лесу ищем, а они под боком живут, жируют!

Логика была железной для человека того времени. Нечистая сила держалась вместе. Если в городе есть оборотни-лисы, они наверняка знают про оборотней-волков. Или это одни и те же твари.

«Разведчики», – подумал Ждан. – «Хитрые рыжие бестии. Может, они вынюхивают для Белого Волка добычу? Метают взгляд на богатые обозы, а потом сигнал в лес дают?»

Эта версия нравилась Ждану гораздо больше, чем бесцельное прочесывание чащи.

– Ты прав, брат, – Ждан сжал плечо друга. – Если это гнездо, мы его разворошим. Князю пока рано докладывать – засмеет, если пустую хату штурмом возьмем. Сами проверим. Тихо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.