Рита Хоффман
Загадочная история Аллана Уэйна

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Хоффман Р., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

Часть силы той, что без числа
Творит добро, всему желая зла[1].

Обращение к читателю

Возможно, вы заметили, что мир Чудес и Чудовищ поразительно похож на наш, с той лишь разницей, что его взгляд обращен в прошлое. Но я здесь, чтобы напомнить вам, пытливые умы: этот мир всего лишь напоминает реальность.

Вы вряд ли найдете Нейквилл на картах. Этот город появился из тумана небытия и останется в нем, окруженный своими тайнами. Но прогулки по Лондону в компании героев более чем реальны, как и некоторые места, которые они посещают.

Квинтэссенция альтернативной истории и реальных фактов сплетает кружево уникального мира, готового открыться тому, кто жаждет чувственных приключений в компании обаятельных героев.

И сейчас я предлагаю тебе, читатель, распахнуть эту дверь, но помни: впуская в свою жизнь Чудеса, будь готов встретиться с Чудовищами.

Ваша Рита Хоффман

Глава 1

Спрыгнув на перрон, я огляделся: на пустой платформе не было никого, кроме меня и помятого после ночного сна мужчины, объявлявшего названия станций во время поездки. Заметив мой взгляд, он стыдливо перевернул галстук – спрятал пятно от соуса. Искренне улыбнувшись ему, я медленно кивнул, чтобы выразить благодарность за его работу. Мужчина не ответил и поспешно юркнул обратно в вагон.

Предоставленный самому себе, я развернулся на каблуках и досадливо поморщился. Вокзал представлял собой унылое зрелище: обшарпанное серое здание, окна которого давно потемнели и наверняка перестали пропускать солнечный свет. В воздухе витали запахи угля, осени и разочарования.

Проглотив колючий ком в горле, я собрался с духом и на мгновение прикрыл глаза.

«Да, это не Лондон, но все с чего-то начинали. Нужно просто пережить это. Смирение, Аллан, помни о смирении».

Вещей со мной было немного – всего один чемодан. Я подхватил его и преувеличенно бодро пошел вперед, надеясь быстро найти кеб[2], который отвезет меня в Нейквилл.

Ветер бросал под ноги пожухлые листья, опавшие слишком рано в этом году. Осень – прекрасная пора, воспетая поэтами и музыкантами, но я всегда был к ней равнодушен. Даже не так, сезон увядания пугал меня, напоминал о скоротечности жизни и неотвратимости смерти. Я всегда предпочитал прятаться от осенних ветров и дождей в залах семинарии, библиотеках, а до учебы – в отвоеванной у младшего брата комнате под крышей.

Оттянув белый воротничок, я поставил чемодан на землю и перевел дух. Мысли о брате приятно грели сердце – я знал, что Оскар тревожится обо мне и ждет первого письма. В отличие от отца, он понимал мое стремление стать священником и никогда не задавал неудобных вопросов вроде: «И в кого ты пошел?»

Единственный кеб, стоявший неподалеку, выглядел плохо, и мне с трудом верилось, что он доедет до места назначения. Некогда глянцевый кузов покрылся разводами грязи, кое-где я разглядел ржавчину и коррозию. О кебе явно не заботились, и его угрюмый, запущенный вид добавлял уныния и без того серому дню. Но выбора не было: я понятия не имел, куда мне идти и как далеко находится церковь. Хмурый водитель помог с чемоданом. Сигарета, которую он сжимал меж зубов, тлела, а ветер услужливо уносил пепел в мою сторону. Брезгливо стряхнув серые хлопья, я уселся, слишком раздраженно хлопнул дверцей, и кеб неповоротливо вырулил на дорогу.

Стиснув зубы, я терпел тряску и неприятный запах в салоне. Пейзаж за окном тоже не радовал: пожелтевшие пустыри, изломанные, облысевшие черные деревья и серое небо, грозящееся вот-вот разразиться ливнем. Если город, в который меня отправили, выглядит так же, то я сойду с ума быстрее, чем выпадет первый снег.

Пальцы сами нашли медальон, выскользнувший из-под воротника. Я горько усмехнулся, поглаживая знакомую гравировку. Вот и все, что осталось от моей матери, Оливет Тиррелл, – жалкий кусок вряд ли драгоценного металла с символом, который был не то гербом, не то плодом скудной фантазии ювелира.

Однажды мать просто сбежала, бросив и меня, и Оскара. Сейчас, повзрослев, я понимал, что жить с нашим отцом, человеком властным и суровым, было нелегко, но тогда, в семь лет, ее предательство едва не убило меня. Оскару исполнилось всего четыре года, он ничего не понимал, и сама концепция предательства была ему незнакома. Счастливый!.. Я же прошел все стадии принятия неизбежного: рыдал, ждал мать у окна, порой засыпая на подоконнике, устраивал истерики и в конце концов слег с лихорадкой. Никто не мог мне помочь, доктора разводили руками. Но – кто бы подумал? – меня исцелили другие женские руки.

Минерва появилась в нашем доме неожиданно. Отец представил ее как свою жену, и нам с братом пришлось смириться с этим. Показать характер я не успел – заболел, сил на шалости и козни не осталось. Именно Минерва выхаживала меня, словно птенца, выпавшего из гнезда и сломавшего крылья. Она варила бульоны и терпеливо кормила меня, она читала на ночь сказки, она меняла компрессы. И я вдруг ожил.

Женские руки способны вернуть желание жить даже тому, чье сердце опустошило предательство.

С тех пор для меня не было другой матери – только Минерва. Она научила меня шить, достойно вести себя и разбираться в столовых приборах. Если отца и возмущало мое участие в «женских» делах, он этого не показывал – должно быть, боялся, что я снова слягу с неизвестной хворью.

Последний вечер перед моим отъездом вышел напряженным: вся семья собралась за большим столом, но в столовой висело молчание. Я поглядывал то на Минерву, то на брата, а на отца старался не смотреть. В тишине был слышен только хруст крутона, который он ел, макая в луковый суп. Все мы оставались на своих местах только ради Минервы: каждый из нас по-своему любил ее и не хотел огорчать, устраивая сцену.

Отец никогда не понимал, зачем мне семинария, к тому же католическая. Ему казалось, что я его предал: он собирался оставить мне свое дело и уйти на покой – так сказала Минерва в одну из наших тихих бесед. Мне было больно это слышать, но идти против себя я не хотел.

И вот я здесь – в богом забытом унылом месте, готовлюсь стать частью прихода Нейквилла и «набраться опыта у хорошего наставника». По крайней мере, именно так сказал отец Карелли, вручая мне документы.

Меня перестало трясти, кеб обступили высокие деревья, тянувшиеся друг к другу кронами – над дорогой нависал удивительный яркий купол. От красоты захватило дух, я открыл окно, чтобы получше разглядеть буйство красок, и ветер тут же растрепал мои неприлично отросшие волосы. Смахнув темную прядь со лба, я улыбнулся водителю в зеркало заднего вида, но тот лишь бросил на меня полный раздражения взгляд и попросил поднять стекло.

Вскоре кеб остановился у кованой калитки, увитой розами. Я неуклюже выбрался из салона и хотел было поблагодарить хмурого водителя, но тот отмахнулся, забрал деньги и уехал. Еще какое-то время я стоял и провожал кеб взглядом, удивленный и разочарованный.

Низкая калитка открылась без скрипа. Аромат цветущих роз щекотал ноздри. Он был навязчив, густ, а сами кусты – невероятно зелены, несмотря на то что природа вокруг готовилась к грядущим холодам. Не сдержавшись, я прикоснулся кончиками пальцев к упругому бутону и полной грудью вдохнул запах, всегда напоминавший мне о смерти.

Церковь оказалась совсем небольшой: скромное светлое строение из крупного камня, с серой крышей. Пока я разглядывал ее, двойные двери приветливо открылись, и на пороге появился седой мужчина в рясе. Он обхватил себя руками, пытаясь защититься от ветра, и зябко поежился.

– Отец Уэйн? – окликнул он. – Входите! На улице ужасно холодно!

К стене у входа заботливо прикрепили неприметную каменную чашу. Вода в ней оказалась ледяной, но я не поморщился, погрузив в нее кончики пальцев.

– Простите, что заставил вас ждать, – сказал я, переступив порог церкви. – Цветы снаружи завладели моим вниманием.

– Сестра Лидия заботится о них. У нее дар – она способна вырастить что угодно и где угодно. Я отец Паскаль.

Ладонь мужчины оказалась шершавой и мозолистой, а рукопожатие – удивительно крепким. Стараясь соблюдать приличия, я исподволь разглядывал его, пока мы усаживались на скамью. Стариком отец Паскаль не был, хоть седина и посеребрила его виски. Расправленные плечи, ровная спина, и ни намека на округлившийся живот, которым были обременены многие священники в семинарии. Когда отец Карелли отправлял меня сюда, он говорил, что настоятель прихода нуждается в помощнике, но сейчас, глядя на отца Паскаля, я совершенно не понимал, зачем этому крепкому мужу могла понадобиться чья-то помощь.

– Меня попросили передать вам письмо, – спохватился я.

Отец Паскаль принял конверт, но распечатывать его не торопился. На тонких губах играла задумчивая улыбка.

– Отец Карелли – мой старый друг. Когда-то мы учились вместе, – сказал он. – Недолго, я только поступил, а он уже выпускался, но… В те времена и зародилась наша дружба.

– Как здорово, что вы пронесли ее сквозь года, – искренне сказал я.

– Мы должны держаться вместе, не так ли?

Я кивнул. В англиканском обществе католиков оставалось ничтожно мало даже после эмансипации[3].

– Где вы учились? – спросил отец Паскаль.

– Во Франции.

– В Англии все еще слишком мало католических семинарий, понимаю. – Отец Паскаль кивнул. Он продолжал держать конверт, время от времени сжимая его. – Меня отец отправил в Рим.

– Он поддерживал вас в стремлении стать частью Церкви? – удивился я.

– Он был хорошим человеком. Вернемся к вам! Жалеете, что уехали из родного города? Должно быть, думаете, что угодили в ужасную глушь.

– Если честно, сойдя с поезда, я так и подумал, – признался я. – Но о том, что уехал, не жалею.

– Нейквилл – хороший город, он вам понравится. Я приехал сюда тридцать лет назад и до сих пор рад, что мои дни закончатся именно здесь – среди вересковых пустошей, вековых деревьев и славных людей.

– Вам рано думать о смерти.

– Никогда не рано думать о ней, отец Уэйн. Завтра не обещано никому. – Отец Паскаль усмехнулся. – Какая печальная выходит беседа! Давайте перейдем к приятному: для вас освободили дом, он совсем рядом. Ключи доверили мне, так что я с радостью провожу вас.

– Буду признателен.

– Вам доводилось самостоятельно читать проповеди? – вдруг спросил отец Паскаль.

– Перед прихожанами? Боюсь, что нет, – честно ответил я.

– Думаю, в ближайшее воскресенье именно вы должны сделать это. Успеете подготовиться?

Опешив, я кивнул. Неужели отец Паскаль настолько доверяет мне?

– У вас такое лицо, словно вы думали, что вас здесь встретит сморщенный ворчливый старик, ослепленный гордыней и страхом быть выдворенным из Церкви. – Отец Паскаль хрипло рассмеялся. – Нет, не отвечайте, я вижу это в ваших глазах.

– К моему стыду, вы правы, – смиренно склонив голову, признался я.

– Мы, старики, прокладываем дорогу для вас – горящих своим делом, сильных, одухотворенных, молодых. Я искренне верю, что в этом и состоит наш долг. Жаль, что многие забывают об этом. Молодость – прекрасная пора, отец Уэйн. Прекрасная пора для того, чтобы совершать ошибки, падать в грязь лицом и набираться опыта.

– Вы вовсе не старик, – заметил я.

– Но и молодым меня назвать трудно, согласитесь? – Отец Паскаль улыбнулся. – Я буду рад передать приход и церковь вам, если, конечно, вы не передумаете.

Взгляд выцветших голубых глаз вдруг стал острым, словно лезвие бритвы. У меня перехватило дыхание от столь резкой перемены, но я сумел собраться и сказать:

– Принятие сана было лишь вопросом времени. С раннего возраста я знал, чему хочу посвятить жизнь.

– Не искусству? Не военному делу? – Губы отца Паскаля тронула задумчивая улыбка.

– Я безобразно необучаем, когда дело касается поэзии или музыки. – Я ответил на его улыбку, склонив голову к плечу. – И во мне совсем нет тяги к насилию, отец Паскаль. Что же касается служения Церкви…

Я скользнул задумчивым взглядом по витражному окну.

– Мачеха читала мне Библию, когда я был болен. Я любил ее больше сказок о героях и рыцарях, а после выздоровления Минерва отвела меня в католический храм, где на меня, тогда еще совсем мальчишку, снизошло… озарение, я думаю. – Я улыбнулся воспоминаниям и вдруг понял, что мачеха оказала на меня куда больше влияния, чем мне думалось.

– Эта женщина определила вашу судьбу, сама того не зная, – мягко произнес отец Паскаль. – Кажется, вы очень любите ее.

– Больше, чем вы можете себе представить, – искренне ответил я.

Отец Паскаль поднялся со скамьи и сказал:

– Что ж, возьму пальто и проведу вас к дому. Дайте мне пару минут.

Он скрылся за неприметной дверью, а я остался наедине с пустым нефом, распятием и догорающими свечами.

Отец Паскаль мне понравился. Он был прямолинеен, мыслил здраво и оказался совсем непохож на злобного старика, которым я и в самом деле его представлял.

Прохладный ветерок коснулся моей шеи, я обернулся и увидел на пороге одетую в черное женщину. Она деловито сложила зонт, откинула со лба светлый локон и огляделась. Заметив меня, незнакомка улыбнулась и спросила:

– А где отец Паскаль?

– Вот-вот вернется, – ответил я.

– А вы… священник? – Светлые брови удивленно приподнялись. – Отец Паскаль что…

– Я не покину вас, леди Эмма, даже не надейтесь. Подойдите ближе, не стойте на пороге! Неужели мой помощник вас напугал?

На ходу надевая пальто, отец Паскаль подошел ко мне и встал рядом. Воротник несуразно топорщился, но, кажется, его это совершенно не волновало.

– Как может напугать такой славный мальчик?

Леди Эмма подошла к нам. Я слегка склонился, надеясь, что этого будет достаточно. Она окинула меня заинтересованным взглядом и спросила:

– Не рано ли вам начали искать замену?

– Отец Уэйн приехал, чтобы набраться опыта, – мягко возразил отец Паскаль. – Уходить на покой меня никто не просил, но рано или поздно это все же произойдет.

– Что ж, в таком случае добро пожаловать в Нейквилл. И ради бога, простите меня за эту сцену. Отец Паскаль для нас как член семьи, я бы не пережила, если бы он покинул нас!

– Будет, леди Эмма, вы меня смущаете.

– Но это чистая правда! Сколько лет мы знакомы? Вы видели, как росли мои дочери!

Словно извиняясь за излишнюю эмоциональность прихожанки, отец Паскаль глянул на меня и незаметно пожал плечами. Я сдержанно кивнул, скорее радуясь возможности познакомиться с кем-то из местных, чем испытывая недовольство.

– Вы отвлекли меня, и я забыла, зачем пришла, – пробормотала леди Эмма, хмурясь. – После смерти Эдуарда память все чаще меня подводит.

– Можете помолиться, – предложил отец Паскаль.

– Нет-нет, меня ждет экипаж! Если я задержусь… Вы куда-то собираетесь?

– Хочу проводить отца Уэйна, у меня ключи от его нового дома.

– Отлично! Мы подвезем вас.

– Не стоит, мы правда…

– Отец Паскаль, – леди Эмма взяла его за руку и даже привстала на носочки, чтобы заглянуть ему в лицо, – вы столько раз спасали мою бессмертную душу. Позвольте отплатить вам этой малостью.

– Вы умеете убеждать. – Отец Паскаль притворно тяжело вздохнул. – Что скажете, отец Уэйн?

– Если это доставит удовольствие леди Эмме, то я не смею отказываться.

Мы вышли из церкви под ее восторженный щебет. Голос женщины был высоким, громким, казалось, будто в конце каждой реплики она ставит невидимый восклицательный знак.

На дороге стоял черный экипаж, напомнивший мне о французских фиакрах[4]. Запряженные кони вороной масти выглядели не элегантно, как подобает столь благородным животным, а скорее… внушительно.

– Мы могли бы приобрести автомобиль, но Эдуард коллекционировал ландо[5]. Я бы обменяла все проклятые повозки на еще один вечер с ним… – Леди Эмма печально улыбнулась. – После посещения церкви я всегда становлюсь сентиментальной.

– В этом нет ничего дурного, – поспешил успокоить ее я. – Вы любили мужа и бережно храните память о нем. Я был бы рад познакомиться с ним.

– О, он был прекрасным человеком! Вы даже не представляете…

Возница распахнул дверцу экипажа, и я увидел сидящую в нем девушку. Она окинула нас оценивающим взглядом и поспешно отодвинулась к противоположной стенке. Забравшись внутрь, я оказался напротив незнакомки. Весь ее вид говорил о том, что она близкая родственница леди Эммы: те же светлые волосы, большие глаза удивительного голубого цвета, немного вздернутый нос и траур. Экипаж тронулся.

– Моя дочь, Мари, – представила девушку леди Эмма. – Это отец Уэйн, теперь он будет жить в Нейквилле.

Мари внимательно посмотрела на меня. Я ответил робкой улыбкой, стараясь не глазеть на нее.

– Рада знакомству, – наконец сказала она, слегка склонив голову к плечу. – Признаться честно, я скорее ожидала увидеть здесь констебля, нежели нового священника.

– Констебля? – удивился я.

– Он не новый священник, дорогая, а помощник отца Паскаля, – словно не услышав дочь, пояснила леди Эмма.

– Как скажешь, мама.

Мари потеряла ко мне интерес – отвернулась к окну, за которым мелькали темные стволы деревьев. Я же продолжал исподволь разглядывать ее.

Простое черное платье с высоким воротником, хрупкая фигура. Аккуратные ладони, сложенные на коленях. Короткие ногти, родинка на запястье. Из украшений – лишь нательный крест, и тот поразил меня изяществом. В Мари не было ничего вызывающего, она казалась Галатеей, вырезанной из лучшего мрамора – такой отстраненной и холодной ощущалась ее красота.

– А вот и ваш новый дом! – Леди Эмма похлопала меня по колену. – Надеюсь, он вам понравится. Если же нет, наше поместье с радостью откроет для вас свои двери.

– Уверен, все будет в порядке. Но спасибо за предложение, – откликнулся я, старательно изображая благодарную улыбку.

Перед тем как выбраться из экипажа, я снова посмотрел на Мари, но она не обернулась, чтобы попрощаться с нами.

– Храни вас Бог, – сказал отец Паскаль, сжимая руку леди Эммы.

– До встречи на воскресной службе!

Экипаж уехал, отец Паскаль повернулся ко мне и сказал:

– Расслабьте плечи, мой друг, вы сидели там с таким видом, будто проглотили кол.

– Неловко чувствую себя, когда…

– В присутствии прекрасных дам? – Отец Паскаль улыбнулся. – Семья Томеску очень набожная. А какие иконы и полотна писал покойный лорд!.. Эдуард, хоть и исповедовал другую религию, всегда делал щедрые пожертвования.

– Томеску… – Я пробовал звучание на вкус. – Венгры?

– Запутанная история. – Отец Паскаль вздохнул. – Насколько мне известно, лорд бежал в Англию во время очередного переворота на его родине. Что ж, вот мы и пришли. – Он передал связку ключей и отошел, предоставляя мне возможность самому отпереть кованую калитку.

Над разросшимися кустами роз возвышался построенный из красно-оранжевого кирпича двухэтажный дом. Черная крыша, выкрашенные черным оконные рамы и ставни, аккуратный дымоход – все это я приметил, едва войдя во двор. На фоне мрачного серого неба и гнетущей осенней атмосферы дом выглядел необыкновенно уютным.

– Что скажете? – Отец Паскаль спрятал руки в карманы пальто и прищурился, глядя на окна второго этажа.

– Не хотите войти? – предложил я, поднимаясь на крошечное крыльцо, огражденное кованым парапетом.

– Нет, не сегодня. Возможно, если вы однажды снова пригласите меня…

– Обязательно!

– …тогда я не откажусь выпить чашку хорошего чая. Которым, кстати, в наших краях еще нужно постараться разжиться. – Отец Паскаль неожиданно подмигнул мне. – До встречи в церкви, отец Уэйн. Буду ждать вас завтра.

Дождавшись, пока мой наставник скроется за густыми зарослями кустов, я подобрал нужный ключ, несколько раз повернул его в замочной скважине и открыл дверь своего нового дома.

Глава 2

Утром я почувствовал себя счастливым. Тяжелое одеяло придавило к постели, и я пролежал в ней неприлично долго, а выбравшись, не нашел в себе сил переодеться, так что спустился на первый этаж в пижаме, привезенной отцом из Индии.

Осмотрев кухонные шкафчики, я понял, что меня здесь ждали: нашлись и кофе, и даже хлеб, который, правда, успел зачерстветь. Когда на глаза попалась старая турка, я невольно рассмеялся. Как мало человеку порой нужно! В суете дней мы так часто забываем о простых радостях…

Чуть погодя кофе был готов. С наслаждением сделав первый глоток, я замер у окна, за которым начинался серый день. Туман редел. Бледное солнце не показывалось из-за густых облаков, но одно его присутствие бодрило и воодушевляло.

Буйство зеленеющих кустов, разросшихся во дворе, манило меня, потому я надел домашние туфли и вышел на крыльцо. Густой аромат кружил голову; крупные бутоны роз покачивались на легком ветру. Вблизи они оказались еще красивее: большие, лососевого цвета, они напомнили мне и о Минерве, любившей свой сад, и о Войне Алой и Белой розы.

Вдруг захотелось раскинуть руки и поднять лицо к небу, показать Господу, насколько я счастлив и благодарен Ему за то, что Его пути привели меня сюда, в Нейквилл. Признаться честно, покидая родной дом, я был уверен, что меня отправили в ссылку, но оказалось… Впрочем, пока рано делать выводы.

Крупная трехцветная кошка протиснулась сквозь прутья забора и замерла, заметив меня. Я тоже застыл, боясь спугнуть ее. Мы глазели друг на друга довольно долго, прежде чем кошка расслабилась и села, прикрыв лапы роскошным пушистым хвостом.

– И откуда ты здесь взялась? – спросил я, медленно присаживаясь на корточки.

Один из слуг в отцовском доме как-то рассказал мне, что животные боятся всего, что больше них, поэтому, чтобы показать свои добрые намерения, стоит присесть и по возможности скрыть улыбку, которую животное может принять за оскал. Кажется, совет оказался дельным: по крайней мере, пушистая гостья точно оценила мои старания и подошла ближе. Прохладный влажный нос уткнулся в мою ладонь. Большие уши с кисточками настороженно подрагивали.

Когда кошка вознамерилась засунуть морду в мою чашку, я осторожно отстранился и сказал:

– Не думаю, что кофе – хорошая идея.

Посмотрев на меня большими золотыми глазами, кошка направилась к открытой двери дома. Я проводил ее удивленным взглядом.

– Тебя что, кормили здесь прежде? Погоди, подожди меня!..

Она вела себя по-хозяйски: обошла кухню, запрыгнула на стол, а после удалилась в гостиную, важно подняв хвост. Наблюдая за ней, я не заметил, как губы сами собой растянулись в улыбке. Стало ясно, чего мне не хватало: прекрасной кошки-компаньона, скрашивающей одинокие вечера.

– Если у тебя есть хозяин, будет невежливо красть у него любимицу, – заметил я, стоя на пороге гостиной с чашкой остывшего кофе в руках. – Но если ты скажешь, что хозяина нет…

Кошка не ответила. Она зевнула, вытянулась во всю свою немалую длину и прикрыла глаза. Разговор был окончен, леди не желала продолжать беседу.

Усмехнувшись, я вернулся на кухню, поставил чашку на стол, а после поднялся на второй этаж, чтобы переодеться. Еды в доме не нашлось, так что стоило найти рынок или магазинчик.

Сперва я хотел оставить колоратку дома, чтобы не привлекать лишнего внимания, но потом решил, что это будет не совсем честно по отношению к местным. В таких маленьких городках, как Нейквилл, все соседи знают друг друга в лицо, и появление незнакомца может наделать шуму, а я не хотел этого допустить.

Надев черную рубашку, свитер и простые черные брюки, я спустился. Кошка все еще спала на ковре.

«Если она домашняя, хозяин обязательно начнет бить тревогу. Дурного не будет, если я приючу ее до этого момента. Уж лучше пусть она спит у меня, чем мерзнет на улице», – решил я, накидывая пальто.

Оказалось, что мой дом стоит на окраине Нейквилла и, чтобы добраться до ближайших соседей, требовалось пройти по засаженной кленами аллее. Любуясь большими желтыми листьями, я дошел до изящной каменной арки, символически обозначавшей вход в город. На металлической табличке когда-то было что-то написано, но надпись стерлась, а металл покрылся ржавчиной.

Узкие мощеные улочки напомнили о Франции, и я с тоской задумался о времени, проведенном там. Я знал, что обязательно вернусь домой, – моя кровь слышала зов родной земли, и, где бы я ни был, мое сердце оставалось верно Англии.

На рыночной площади оказалось немноголюдно, лотки с сезонными овощами соседствовали с уютными магазинчиками, занимавшими первые этажи аккуратных домов, выложенных из уже знакомого оранжево-красного кирпича. Маленький фонтан журчал поодаль, пара потемневших от влаги скамеек ютилась рядом с ним. Не побоявшись намочить пальто, я уселся на одну из них и достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и огрызок карандаша.

Дорогой Оскар,

я благополучно добрался до Нейквилла. Дорога была сущим мучением: меня терзали сомнения и страхи. Признаться, они терзают меня и сейчас, но люди, которых я успел встретить, сумели меня успокоить.

Городок оказался совсем не таким серым и грязным, как я думал, мне выделили дом, и, кажется, я завел кошку.

Пожалуй, новостей больше нет. Надеюсь, ты не переживал обо мне и будешь рад получить это письмо.

Береги Минерву, не зли отца.

Твой брат Аллан

За годы моей учебы мы с братом очень отдалились друг от друга. Уезжая, я оставлял дома угловатого юнца, а вернувшись, обнаружил, что юнец превратился в высокого широкоплечего джентльмена, у которого, кто бы мог подумать, уже пробивались усы. Мы чувствовали неловкость, оставаясь наедине, и это ранило меня. Я всегда любил Оскара, старался быть для него лучшим братом, но годы разлуки сделали свое дело: он вырос, а я пропустил момент, когда мальчишка стал мужчиной.

Как же я корил себя за это!.. Кто учил его бриться? Кто защищал от хулиганов? С кем Оскар проводил плохие дни? Кто давал ему советы и поддерживал?

Не я. Не его старший брат.

«Это не твое дело», – бросил Оскар, когда однажды я попытался объяснить ему, что возвращаться домой за полночь неприемлемо. Позже мы поговорили и, кажется, пришли к пониманию, но я все еще чувствовал себя нежеланным гостем в собственном доме. Возможно, именно поэтому я ухватился за возможность уехать.

Смуглая девушка, проходя мимо, уронила горшок с цветком; земля разлетелась во все стороны. Я поспешно встал и кинулся собирать глиняные черепки.

– Проклятье, не нужно!

Она подняла голову, ее взгляд зацепился за колоратку, и щеки тут же покрылись темными пятнами румянца.

– Прошу прощения, отец…

– Я не стану осуждать вас за сквернословие, – улыбаясь, ответил я. – Плохой день?

– Не из лучших. Все валится из рук.

Я выпрямился, все еще сжимая черепки. Девушка убрала кудрявые волосы за уши и представилась:

– Эш Питерс.

– Аллан Уэйн Тиррелл. Можете называть меня отцом Уэйном, если вам угодно.

– Отец Паскаль уходит на покой? – Эш нахмурилась. – Он ничего не говорил об этом.

– Я приехал, чтобы перенять его опыт, – сказал я. – Вижу, отца Паскаля здесь любят.

– Он хороший человек.

– Не думал, что в городе так много католиков.

– Почти все жители – это паства отца Паскаля. Нам нужно держаться вместе. – Эш сдержанно улыбнулась. – Я должна вернуться к делам, отец Уэйн.

– Это ваш магазин? – поспешно спросил я, указывая на приветливую зеленую вывеску. – «Цветы и травы». Что вы продаете?

– Моей матери. Разное. – Эш пожала плечами.

– А чай?

– Травяные сборы. Их делает…

– …ваша матушка, – усмехнувшись, закончил я. – Не посоветуете мне что-нибудь? Хочу пригласить на чай отца Паскаля.

– Он любит ромашку. Пойдемте.

Пряный запах, деревянный пол, потемневший от времени, под потолком – балки, на которых сушатся пучки трав. Десятки горшков разных форм и размеров с растениями – я словно очутился в ином мире. Отчего-то подумалось, что миссис Питерс крайне приятная особа. Воображение подсунуло мне образ средних лет женщины с теплыми, шершавыми руками. Образ матери, которой у меня не было.

– Обычно он берет это. – Эш положила на стол коричневый бумажный пакетик.

Протягивая ей деньги, я обратил внимание на чудные кристаллы, лежавшие рядом.

– Что это?

– Ничего особенного. – Эш прикрыла кристаллы ладонью. – Всего лишь безделушки.

– Они очень красивы.

– Да, наверное.

Она явно хотела, чтобы я побыстрее ушел. Что ж, люди не должны терпеть мое присутствие только потому, что я священник.

Кивнув Эш на прощание, я вышел из магазина и остановился, разглядывая вывески на соседних лавках. Мне нужно было купить хлеб, масло, возможно, кусок хорошего мяса…

Обернувшись на топот, я чудом успел отшатнуться и пропустить спешащих констеблей. Один из них, невысокий круглощекий мужчина, резко остановился и спросил:

– Вы священник?

– Да, сэр, но…

– Идите за мной! Нам нужны свидетели!

Мне ничего не оставалось: я бросился следом за констеблем, на ходу застегивая воротник пальто, чтобы холодный осенний ветер не выстудил легкие.

У входа в узкий переулок столпились люди. Женщины прикрывали рты ладонями, качали головами и перешептывались.

– Разойдитесь! Приказываю! Немедленно отойдите!

Худощавый высокий констебль стал распихивать зевак. Я понял: произошло что-то дурное.

– Не думал, что здесь столько народу, – пропыхтел мой круглощекий сопровождающий. – Простите, что заставил вас идти с нами, отец.

– Ничего. Если здесь, – я прочистил горло, – кто-то погиб, я могу…

– Черт возьми, это старик Бобби!.. – воскликнул кто-то.

Констебли поспешили на голос, я последовал за ними, хоть и понимал, что ничем не смогу помочь. На брусчатке распростерся человек. В полумраке переулка я не смог разглядеть его лица, потому приблизился и тут же перекрестился: из-под приоткрытых век проглядывала белизна затянутых посмертной пеленой глаз, под головой растеклась лужа темной крови.

– Бобби Бишоп, – сказал круглощекий констебль. – Трубочист.

– Должно быть, он сорвался, – сокрушенно покачал головой второй констебль. – Проклятье… Луиза сойдет с ума от горя.

Я разглядывал несчастного трубочиста с жалостью. Судя по всему, у него была семья, которой вскоре придется надеть траур.

– Мне очень жаль, – тихо сказал я.

– Проклятье… – повторил высокий констебль. – Разгони зевак, Гард, я пока прикрою беднягу.

Я отошел в сторону и замер, прирос к месту. Видеть покойников мне доводилось множество раз, но они всегда были чисто вымыты, причесаны, одеты в свои лучшие одежды и лежали в гробах. Сейчас же предо мной предстал уродливый лик смерти – не приукрашенный, не надушенный, а кровавый и грязный. Ужасающий.

– Прошу прощения, отец. – Гард неловко мялся, стоя передо мной. – Мне правда жаль, что вам пришлось увидеть это.

– Думаю, мы с мистером Бишопом увиделись бы, рано или поздно. На его похоронах, – уныло откликнулся я, оглушенный произошедшим. – Кажется, вы хорошо его знали.

– Его все знали. Здесь, в Нейквилле, мы знаем каждую собаку. И о том, что вы приехали, тоже ходили слухи. – Гард снял форменную фуражку и промокнул вспотевший лоб платком. – Еще раз прошу прощения.

– Благослови вас Бог, – едва слышно попрощался я и поспешил покинуть переулок.

Казалось, запах крови преследовал меня. Пересекая рыночную площадь, я думал лишь о том, как вернусь домой и смою зловоние смерти. Отчего-то тошнило. Пальцы дрожали.

Сорвался. Просто не удержался на крыше. Какая нелепая смерть.

Когда за спиной остались и последние дома, и каменная арка, меня уже трясло. Сорвавшись на бег, я помчался в сторону своей калитки, напуганный неизвестно чем. В шорохе листьев мне чудились шаги, в вое ветра – стоны. Чей-то взгляд жег спину, но я не оборачивался, не мог обернуться, потому что знал: если я увижу это, то…

Из кустов на дорогу выбежала кошка. Я едва не налетел на нее, но вовремя остановился. В золотых глазах читалась укоризна.

– Боже, это ты!.. – Подхватив кошку на руки, я спрятал лицо в пушистой шерсти и рассмеялся от облегчения. Сердце забилось медленнее, зубы перестали стучать. – Я едва не обезумел от ужаса. Ты уверена, что хочешь жить под одной крышей с трусом?

Кошка не ответила. И слава Господу!

– Пойдем домой. Но боюсь, что мне нечем тебя покормить.

Заметив у калитки человека, я подумал было, что нашелся хозяин кошки, но, приблизившись, узнал отца Паскаля.

– Подумал, что вы наверняка не знаете, где раздобыть еды, – сказал он, когда я подошел ближе. В руках он держал большой бумажный пакет. – Вижу, вы нашли компанию, отец Уэйн.

– Вы наш спаситель, – выдохнул я. – Кошка прибилась ко мне утром, я думал, она домашняя, но…

– Если кто-то потерял ее, об этом скоро будет знать весь город, – заверил меня отец Паскаль. – Что вы думаете о пудинге с почками?

– Думаю, что не умею его готовить, – признался я.

– В таком случае вам очень повезло, потому что я настоящий мастер в этом деле. Позволите похозяйничать на вашей кухне?

– С удовольствием! – Я распахнул калитку. – Входите.

Было неловко сидеть без дела, но отец Паскаль не подпустил меня к готовке. Пришлось переодеться и отвлечь себя завариванием травяного сбора, который продала мне Эш.

– Да что вы? Бедная Луиза.

Я успел рассказать отцу Паскалю о случившемся с трубочистом, и лицо его потемнело от горя.

– Чета Бишоп… Я знаю их с тех пор, как они переехали сюда. Прекрасные люди. Должно быть, завтра Луиза придет договариваться о похоронах.

– Я знаю, что у Господа свои планы на каждого из нас, но смерть этого бедняги шокировала меня, – признался я. – Не могу поверить, что жизнь может так легко оборваться.

– Потому что вы молоды, отец Уэйн. В вашем возрасте не пристало думать о смерти, поэтому гибель Бобби так вас напугала. За несколько дней до вашего приезда погиб кровельщик, – вдруг добавил отец Паскаль. – Молодой, сильный юноша. Констебли решили, что он тоже просто сорвался с крыши.

– Вы говорите так, будто не согласны с ними, – заметил я, обернувшись.

Отложив нож, отец Паскаль повернулся ко мне, скрестил руки на груди, взгляд его льдисто-голубых глаз вновь стал пронзительно острым.

– Странные совпадения, – наконец сказал он. – Здоровые, полные сил мужчины просто падают с крыш, как переспевшие яблоки с веток. Это кажется мне… неестественным.

Он смотрел на меня так, словно ждал чего-то, но мне нечего было сказать. Я лишь пожал плечами и потянулся за чашками, надеясь, что мое молчание достаточно красноречиво.

– Год назад, перед смертью лорда Томеску, в Нейквилле тоже погибло несколько человек, – настойчиво продолжил беседу о мертвецах отец Паскаль.

– Думаете, между этими смертями есть связь? Тогда вам лучше обратиться к констеблям, я ничего не смыслю в подобных делах. Но, если говорить откровенно, не вижу ничего странного в том, что трубочист и кровельщик сорвались с высоты. Это опасная работа.

Отец Паскаль кивнул и наконец вернулся к готовке. Выдохнув, я налил ароматный отвар в чашки и сел за стол. От разговоров о смерти меня охватывала оторопь.

– И все же мне кажется, – неожиданно заговорил отец Паскаль, – что все это неспроста.

«Неужели он стал таким мнительным из-за возраста?» – подумал я, а вслух спросил:

– А что констебли?

– Называют это несчастными случаями и продолжают отсиживаться в булочной миссис Эйрл.

– Они показались мне надежными людьми.

– А я и не говорю, что они ненадежные люди, отец Уэйн. – Отец Паскаль снова повернулся и посмотрел мне в глаза. – Но бывают вещи, которые сложно назвать очевидными.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Пахнет ромашкой. Это сбор миссис Питерс?

Больше к разговору о странных смертях отец Паскаль не возвращался, и я был рад этому. Руки все еще подрагивали от пережитого мною шока, и даже уютный свет газовых рожков и тепло дома не помогали успокоиться.

– Вы думали о тексте воскресной проповеди? – спросил отец Паскаль, когда исходящие паром тарелки уже стояли перед нами.

– Еще не успел, – честно ответил я. – Но у меня есть пара идей.

– Вы всегда можете обратиться ко мне. В конце концов, вас отправили сюда именно за этим.

– Благодарю вас, отец Паскаль. Я очень рад, что вы…

– …оказались не старым упертым бараном, да, я помню.

Он тихо рассмеялся, а я лишь вяло улыбнулся и взял вилку.

Пудинг удался. Казалось, я не смогу проглотить ни кусочка, но тающие во рту почки убедили меня в обратном.

– Очень вкусно!

– Если снова окажетесь без еды, приходите ко мне. Мой дом неподалеку от рыночной площади. Нечем дышать, я открою окно?

– Это все газовые рожки. – Я поспешно кивнул.

– В больших городах электричество теснит газ, – сказал отец Паскаль, вернувшись за стол. – Возможно, скоро оно появится и в Нейквилле.

– А здесь всегда так темно? – Я посмотрел в окно, за которым сгущались ранние сумерки.

– Примерно раз в год погода сходит с ума и мы не видим солнца несколько месяцев – лишь его бледную тень.

– Как необычно…

– В Нейквилле много всего необычного.

То, каким тоном отец Паскаль произнес это, заставило меня насторожиться.

– Я должен что-то знать? – прямо спросил я, пытливо глядя на него.

– Еще не время, – неожиданно серьезно ответил отец Паскаль и резко поднялся на ноги. – Мне пора. Думаю, безутешная родня бедняги Бобби уже отправила кого-то ко мне, чтобы договориться о похоронах. И, Аллан, кое-какие продукты еще остались в пакете – займитесь ими, чтобы они не испортились.

Мы попрощались, я проводил отца Паскаля до калитки и долго смотрел вслед удалявшейся фигуре. На душе отчего-то было прескверно, съеденный пудинг превратился в тяжелый ком и камнем лежал в желудке. Меня опять затошнило.

Вернувшись в дом, я запер дверь и замер, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь шипением газовых ламп. И вдруг…

Шаги!

Кто-то медленно крался по коридору второго этажа прямо над моей головой.

«Боже, Аллан, что с тобой происходит?» – раздраженно подумал я.

– Кто здесь?

Никто не откликнулся. Этого следовало ожидать. Дом на отшибе, единственные мои соседи – покойники на церковном кладбище, и я скорее поверил бы в то, что кто-то из них восстал и явился по мою душу, нежели в то, что сюда успел проникнуть вор.

Однако отец учил меня быть осторожным.

Скользнув в гостиную, я схватил кочергу, стоявшую у камина, и медленно двинулся к лестнице. Силен в драках я никогда не был и в том, что любой вор с легкостью отнимет у меня оружие, не сомневался, но с кочергой все же чувствовал себя увереннее.

Остановившись у лестницы, я прислушался. Шаги на втором этаже тоже затихли, словно незваный гость издевался надо мной и повторял каждое мое движение.

– Спрошу еще раз: кто здесь?

Не дождавшись ответа, я взошел на первую ступеньку. Ладони вспотели, сердце билось громко и яростно, щеки горели от прилившей к ним крови. С каждым шагом дышать становилось все сложнее, и, когда из полумрака второго этажа вынырнула кошка, я отпрянул и едва не потерял равновесие.

– Ты!..

Мне стоило большого труда не выругаться. Справившись с собой, я прислонил кочергу к стене, подхватил кошку на руки и прошипел:

– Я ведь мог ударить тебя! Не смей меня пугать, богом прошу, я ведь не желаю тебе зла!

Не уверен, что кошка поняла меня: она лениво прикрыла глаза и зевнула.

Мы вместе вернулись в гостиную, я усадил пушистую компаньонку на диван, а сам разжег камин, чтобы огонь рассеял мои глупые страхи. Наугад достав книгу из шкафа, я уселся в кресло и начал читать, но навязчивые мысли не позволяли сосредоточиться. Странные слова отца Паскаля, распростертое на брусчатке тело, грядущая проповедь…

Смирившись с тем, что почитать не удастся, я просто откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Спустя мгновение на колени запрыгнула кошка: она долго вертелась на месте, мяла ткань брюк большими лапами и только после этого уютно свернулась, прикрыв морду хвостом.

Кажется, я задремал.

Глава 3

Должно быть, отец Паскаль понял, насколько меня потрясла смерть незнакомого трубочиста: похоронами он занялся сам. Меня же отправил помогать сестре Лидии в саду, что, в общем-то, не имело отношения к обязанностям священника, но я не посмел отказаться. Все равно я скверно себя чувствовал.

Сестра Лидия увела меня к склепам, вручила пару толстых перчаток и велела избавиться от засохших лоз, опутавших все вокруг. Занятие оказалось умиротворяющим: тяжелые мысли оставили меня, осенняя прохлада взбодрила, и к моменту, когда один из склепов удалось полностью освободить, я воспрянул духом и повеселел.

– Давно вы служите здесь? – спросил я.

– Давно.

Назвать сестру Лидию разговорчивой было сложно, но я предпринял еще одну попытку завести беседу:

– Церковный сад прекрасен. Кто научил вас выращивать столь прихотливые растения?

– Господь, должно быть.

Еще несколько часов мы работали в молчании. Сестра Лидия кряхтела, присаживаясь, и я решил было предложить ей отдохнуть, но слова так и не сорвались с губ: одинокая фигура, замершая у одного из склепов, привлекла мое внимание.

– Я оставлю вас.

На ходу снимая перчатки, я направился к склепу и вскоре узнал скорбящую: ею оказалась дочь леди Эммы, юная Мари. Она заметила меня и запахнула черное пальто. Светлые волосы разметал ветер, лицо покраснело не то от слез, не то от холода.

– Мари, верно? – уточнил я, делая вид, что не запомнил ее имени. – С вами все в порядке?

– Отец Уэйн. – Ее голос был блеклым, бесцветным. – Если вас интересует, собираюсь ли я лишаться чувств от горя, то нет, не собираюсь.

– Здесь покоится ваш отец?

Я встал рядом с девушкой и коснулся нательного креста. Над входом в ухоженный склеп висела табличка с единственным выбитым словом: «Томеску».

– Надеюсь, – неопределенно ответила Мари.

Ответ показался мне странным, но я не подал виду.

– Как давно он…

– Год назад. Ровно год назад.

Возможно, то была игра моего воображения, но во взгляде Мари, устремленном на дверь склепа, я видел не скорбь, а гнев, словно хрупкая девушка собиралась бросить вызов Господу и заставить Его отвечать за смерть отца.

– Вы все еще носите траур, – тихо заметил я.

– Вся наша семья.

– Невосполнимая утрата, мне очень…

– Довольно, отец Уэйн, – прервала меня Мари. – Вы не знали моего отца и не можете…

Она замолчала, но обвинение повисло в воздухе, смешавшись с удушливым запахом роз. Кулаки Мари сжались, а плечи мелко задрожали. От гнева? От сдерживаемых слез?

– Простите, – сквозь зубы сказала она.

– Я не стану держать на вас обиду.

– Да, вы ведь все понимаете.

Слова ее были наполнены ядом, но я предпочел это проигнорировать. Горе меняет людей. Я действительно не собирался обижаться или злиться на девушку, потерявшую любимого отца, наоборот, сквозившая в ее интонациях боль заставила меня задуматься о том, что почувствовал бы я, узнав о смерти кого-то из близких.

– Вы исповедовались? – тихо спросил я.

– А в этом есть смысл? – Мари взглянула на меня, тонкая светлая бровь издевательски изогнулась. – Что бы вы мне сказали, отец Уэйн? Что все наладится? Что Господь забирает лучших? Что у Него есть план на каждого из нас?

Она повернулась на каблуках и сделала шаг вперед, заставляя меня отступить.

– А что, если я скажу вам, что смерть моего отца – вовсе не план Господа? Что его вырвали из нашей жизни насильно, вероломно, вопреки тому, что он должен был жить долго и счастливо?

– Вы думаете, что его убили? – прямо спросил я, стараясь не выдавать волнения.

– Вы зря приехали сюда, отец Уэйн, – бросила Мари. – Это место проклято, как и вся моя семья.

– Уверен, все не так…

Мари рассмеялась.

– Ну конечно, пока вы лицом к лицу не столкнетесь со злом, что распростерло крылья над Нейквиллом, вы мне не поверите. Но скоро вы поймете.

– Скажите прямо, – потребовал я. – Клянусь, что сохраню ваши слова в тайне.

Задумчиво взглянув на меня, Мари прищурилась, будто пытаясь рассмотреть во мне что-то неочевидное, что-то спрятанное глубоко под кожей.

– Зло способно принимать причудливые формы, отец Уэйн, – наконец сказала она. – Не позволяйте ему одурачить себя.

И она ушла, оставив меня стоять у склепа подобно истукану.

Душа моя болела, и я не мог понять, чем вызвана эта боль: глубоким сочувствием утрате или мыслями о том, что Мари нездорова. Имел ли я право рассказать о своих догадках ее матери или отцу Паскалю? Прислушаются ли они ко мне?

– Оставьте ее в покое.

Вздрогнув, я обернулся и увидел сестру Лидию, сжимавшую в руках корзину со срезанными лозами. Ее взгляд был удивительно ясен, выражение старческой усталости исчезло с лица.

– Прошу прощения?..

– Не пытайтесь облегчить страдания Мари, отец Уэйн, – повторила сестра Лидия. – Есть вещи, понять которые каждый должен самостоятельно.

Спустя мгновение она уже брела в сторону церкви, а я смотрел ей вслед, силясь понять, что она имела в виду. Не могли же все жители города сойти с ума?

Предрассудки, решил я. Наверняка о самом богатом семействе Нейквилла ходит множество слухов и сплетен и жители с удовольствием смакуют их, передавая из уст в уста.

Собравшись с духом, я последовал за сестрой Лидией.

«Глупости, – мысленно повторял я, – все это просто городские байки. В таком месте, как Нейквилл, жителям ничего не остается, кроме как судачить о соседях».

Сжав нательный крест в ладони, я прибавил шагу.

Хористы начали распеваться. Сухой старик сидел за органом и, кажется, молился, прикрыв глаза. Прихожане болтали друг с другом, занимали места на скамьях, а я наблюдал за ними, взволнованно переминаясь с ноги на ногу. Текст проповеди жег карман. Мне казалось, что я не готов, что отец Паскаль ошибся, доверив мне столь важное дело. Моя вера в себя таяла с каждым мгновением.

Решив, что свежий воздух поможет собраться, я вышел на улицу и отошел в сторону от входа в церковь. День выдался пасмурный, серый, тяжелые тучи затянули небо. Безрадостный пейзаж!

Я снова пробежался взглядом по ровным строчкам, написанным позавчера. Память никогда меня не подводила, но я знал – перед паствой я вмиг забуду все, что написал, и с позором провалюсь.

– Вы дрожите.

На мои плечи легло тяжелое пальто, я вздрогнул и обернулся.

Рядом стоял человек, внешность которого настолько поразила меня, что я забыл родной язык и лишь шевелил губами, силясь что-то сказать.

Карие смешливые глаза. Изогнутый в улыбке рот, прямой длинный нос… И удивительное смешение оттенков: на чуть смуглой коже светлели пятна разных форм, создавая иллюзию того, что молодого мужчину сшили, словно лоскутное одеяло. Большое белое пятно занимало часть лба, и волосы над ним – только подумайте! – росли тоже белые!

– П-прошу прощения, – пробормотал я, силясь отвести взгляд от незнакомца.

– О, глазейте сколько угодно, я уже привык, – отмахнулся тот, и я заметил, что ладони мужчины тоже покрыты пятнами. – И не бойтесь, это не заразно, я узнавал. Хотя некоторые доктора считали, что у меня проказа… Хорошо, что они ошибались, правда?

Тон незнакомца был насмешливым, а глаза лучились добротой, но его кожа… Клянусь, мне никогда не доводилось видеть таких необычных созданий!

– Это болезнь? – только и сумел спросить я, поправ все правила приличия.

– Должно быть. Никто не дал мне внятного ответа, но я удовлетворился тем, что это не передается. И вы все еще дрожите.

Сам незнакомец остался в белой рубашке с епископскими рукавами и черном жилете, но холод, похоже, совсем его не беспокоил.

– Это от волнения, – признался я. – Сегодня моя первая проповедь.

– О, не стоит волноваться. Если вы лишитесь чувств, я смогу помочь. – Незнакомец расправил плечи и протянул мне руку. – Александр Томеску, доктор.

Силясь скрыть удивление, я сжал его прохладную ладонь и ответил:

– Аллан Уэйн Тиррелл, священник.

– Вы так внимательно разглядываете меня, – заметил Александр. – Вас беспокоят мои пятна или…

– Пытаюсь понять, кем вы приходитесь леди Эмме, – признался я.

– Деверем. Я брат ее покойного мужа.

– Вы так молоды…

– Ах это. – Александр хмыкнул. – Мой отец отличался бычьим здоровьем, а его жены всегда были намного моложе. Я удовлетворил ваше любопытство?

– Прошу прощения. – Я стушевался.

– Вам не за что извиняться, я тоже от природы любопытен. – Александр вдруг подался вперед и втянул воздух рядом с моим ухом. – Ах, какой чудесный аромат! Вы пропитаны запахами церкви.

Я не знал, что ответить, стоял столбом и глазел на нового знакомого, пытаясь выдавить из себя хоть что-то.

– Сегодня в поместье Томеску званый ужин. Эмма уже пригласила вас? – неожиданно деловито спросил Александр.

– Боюсь, что нет.

– В таком случае я сделаю это за нее. И не забудем про отца Паскаля, он ведь в добром здравии? Отлично, вижу, вы согласны. Чудно! Пойду, Эмма наверняка сходит с ума от беспокойства. Пальто вернете позже, отец Уэйн.

Я не сумел вставить ни слова. Александр говорил быстро, напористо и не переставал улыбаться уголками губ. Создавалось впечатление, что он не принял бы отказ, даже сумей я произнести его. Пока я размышлял, деверь леди Эммы скрылся за дверью. Его пальто согрело меня, но руки продолжали подрагивать.

Какое странное вышло знакомство…

Вернувшись в церковь, я передал пальто сестре Лидии, поправил воротничок и рясу, встал неподалеку от кафедры и принужденно улыбнулся прихожанам, рассевшимся на скамьях. Мой взгляд зацепился за семейство Томеску: одетые в черное, они походили на небольшую стаю ворон. Лишь Александр выделялся на их фоне, словно диковинная экзотическая птица.

– Вы готовы? – Отец Паскаль положил тяжелую ладонь на мое плечо.

– Постараюсь не подвести вас, – уклончиво ответил я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

– Если что-то пойдет не так, я вмешаюсь. Начнем.

Дрожа и отчаянно потея, я встал за кафедру.

– О соли, свете и любви! Какой прекрасный выбор темы! – Александр похлопал меня по плечу. Глаза его сияли, золотые искры испещряли темную радужку, и вообще он выглядел так, словно был моим отцом, ужасно гордым тем, что я справился.

Мои же эмоции были далеки от восторга: прихожане слушали меня, их взгляды были прикованы к моему лицу, а я… не испытывал ни трепета, ни воодушевления. Я стоял за кафедрой, повторял заученный текст и не понимал, каким образом должен достучаться до сердец собравшихся.

– Отец Паскаль, ваш преемник…

– Я не собираюсь заменять отца Паскаля, – слишком резко прервал я Александра. – Меня отправили сюда, чтобы перенять его опыт.

– Простите его, в местах, откуда Александр родом, все немного… – леди Эмма замялась, подбирая подходящее слово.

– Не в себе, – вставила Мари.

– Моя любимая племянница, как всегда, прямолинейна, – хмыкнул Александр. – Скверный же у тебя характер, дорогая.

– Прекратите немедленно! – прошипела леди Эмма.

Я наблюдал за семейной перебранкой, смущенно потупив взгляд. Семейство Томеску действительно поражало своей… эмоциональностью. И непринужденностью.

– Вы ведь почтите нас своим присутствием на ужине? – спохватилась леди Эмма.

– Конечно, – тут же ответил отец Паскаль. – Отцу Уэйну не помешает познакомиться с паствой.

– Д-да, – пробормотал я, натянуто улыбнувшись. – Буду рад.

– Как славно! – Александр сложил ладони в молитвенном жесте. – А я готовился вас упрашивать.

– Уймись, – прошипела леди Эмма. – В таком случае нам пора.

– Благослови вас Бог, – произнес отец Паскаль.

Лишь когда за семьей Томеску закрылась дверь, я смог расслабить плечи и выдохнуть. Их присутствие действовало на меня… скверно.

– Вы побледнели, – заметил отец Паскаль.

– Чувствую себя изюмом, – признался я. – Таким же сухим и выжатым.

– Отдохните перед ужином. Приемы в поместье Томеску редко заканчиваются раньше полуночи. Я заеду за вами, вы не против?

Договорившись, мы разошлись – я отправился домой, а отец Паскаль остался в церкви.

Меня мутило, голова шла кругом. Не помня себя, я добрался до дома и, едва переступив порог, рухнул на колени. С носа скатилась капля пота, и я понял, что у меня жар. Мне стоило большого труда подняться на ноги, тело не слушалось и казалось налитым свинцом. Сердце же колотилось так, будто я долго бежал.

Страх. Густой и липкий, он наполнял меня, и я не мог понять, чем вызвано это отвратительное ощущение. Я же в безопасности. Так отчего я дрожу и медленно схожу с ума?

Добравшись до кровати, я упал ничком и закрыл глаза. Дурнота накатывала волнами. Казалось, если придется пошевелиться, меня тут же стошнит. Так я и уснул, а когда проснулся, чувствовал себя словно по мне проехалась повозка. За окном сгустились сумерки, в комнате было настолько темно, что я с трудом сумел зажечь лампу. Дурнота отпустила, но силы покинули меня – прежде чем встать с кровати, я долго сидел на краю, собираясь с духом.

Внизу раздался стук. Выругавшись сквозь зубы, я поднялся и поковылял к лестнице, надеясь, что не упаду и не сверну шею.

– Отец… Боже, что с вами?

Улыбка сползла с лица отца Паскаля, едва он увидел меня. Зрелище, должно быть, впечатляло.

– Я плохо себя чувствую. Не думаю, что мне стоит ехать к Томеску в таком состоянии.

– Конечно, это исключено. Немедленно возвращайтесь в постель, я скоро приду! И, Аллан, дайте мне ключ, чтобы вам снова не пришлось спускаться.

Спорить сил не нашлось; я передал отцу Паскалю ключи и побрел наверх, надеясь уснуть и забыться до утра. Но сон не шел. Я ворочался в постели, смотрел в потолок, боролся с приступами тошноты. Они были не такими сильными, как днем, но донельзя изматывающими. Прикрыв глаза, я старался успокоиться и унять колотящееся сердце.

Пушистую компаньонку я заметил, лишь когда мягкие лапы принялись утаптывать одеяло на моей груди. Кошка мурчала, терлась большой мордой о мое лицо, а после улеглась, придавив меня и подарив несколько мгновений покоя. Почувствовав себя в безопасности, я, кажется, задремал.

Внизу хлопнула дверь, до меня донеслись голоса. Приподнявшись на локтях, я крикнул:

– Я здесь! В спальне!

Кошки рядом уже не было. Должно быть, она оставила меня, как только я уснул.

«Какое прекрасное Господне создание».

К моему несказанному удивлению, спустя несколько мгновений на пороге спальни появился не отец Паскаль, а Эш – моя случайная знакомая из цветочной лавки.

– Скверно выглядите, – заметила она. – Я помогу вам.

Она принялась доставать из тканевой сумки непрозрачные баночки и пакетики с резким травяным запахом. Я наблюдал за ней молча – потому что окончательно обессилел.

– Принес воду. – Отец Паскаль поставил на столик чайник, скинул пальто и стал закатывать рукава рубашки.

– А как же прием? – Мой слабый голос напоминал скорее бледную тень самого себя.

– Неужели вы думали, что я променяю вас на возможность выкурить пару сигар? Лежите, Аллан, Эш знает что делает.

Я наблюдал за уверенными движениями девушки, заваривавшей травы, а после спросил:

– Вы знаете, что со мной?

– Я думаю, что вы испытали сильное эмоциональное потрясение, – серьезно ответила Эш.

– Но разве у меня была причина?..

– Проповедь, – нашелся отец Паскаль. – Перед ней вы были сам не свой.

– Да, вы правы, – согласился я, принимая чашку из рук Эш. – Меня трясло и лихорадило, я думал, что подхватил скверную болезнь.

– Уверена, что дело не в этом, – заверила Эш. – Пейте. Эти травы успокоят вас и помогут уснуть.

Я пил горький отвар, мои гости молчали, но в этом молчании не ощущалось покоя, наоборот, мне казалось, что они хотят что-то сказать, но почему-то не решаются.

– Все в порядке? – не выдержав, спросил я.

– Да, конечно, – слишком быстро ответила Эш и принялась теребить край сумки.

– Мы просто взволнованы вашим недомоганием, – подтвердил отец Паскаль.

Взгляды, которыми они обменялись, мне не понравились. Я был совершенно уверен: что-то происходит, но не мог понять, что именно.

– Оставайтесь дома завтра, – сказал отец Паскаль. – Я сам проведу похороны.

– Похороны? Снова? – Я нахмурился.

– Миссис Доусон выпала из окна, когда развешивала белье, – явно нехотя объяснила Эш. – Констебли придерживаются такой версии.

– Еще одно падение? Как странно. – Меня начало клонить в сон, и я с трудом ворочал языком. – А они уверены, что…

– Спите, Аллан. – Отец Паскаль покачал головой. – Я зайду к вам завтра.

– Оставлю травы. Если снова станет дурно – просто заварите их. – Эш натянуто улыбнулась. – В случае чего я попрошу маму помочь.

– Спасибо, – выдохнул я. – Вы меня спасли.

– Доброй ночи. Я запру дверь, не беспокойтесь.

Отец Паскаль пропустил Эш и вышел следом за ней. Я сомкнул тяжелые веки и уснул еще до того, как за ними закрылась дверь.

Глава 4

Кто-то настойчиво царапал стекло. Раздражающий звук проник в мои сны, и я с трудом открыл глаза, пытаясь осознать, где нахожусь. Темно. Лампа почему-то погашена. Серебро лунного света осыпало одеяло и поблескивало в воздухе.

Скрежет. Проклятый скрежет.

Перевернувшись, я уставился на оконный проем и увидел фигуру, застывшую за стеклом. Длинные ломкие пальцы прикоснулись к нему, и невыносимый звук повторился.

Я резко сел, тряхнул головой, прогоняя сон, и снова уставился в окно – фигура не исчезла.

– Кто здесь?! – крикнул я.

Голос сорвался, прозвучал позорно высоко, а ночной гость снова провел ногтями по стеклу. Дрожащими руками я сумел зажечь лампу, но стало хуже – из-за света окно превратилось в черный провал, фигура слилась с ночной темнотой.

«Почудилось», – решил я, смахивая выступивший на лбу пот рукавом.

– Отец Уэйн!

Вскочив, я схватил лампу и кинулся к окну. На этот раз мне точно не послышалось! В темноте кто-то был, и если этот кто-то решил меня напугать, то…

Распахнув створку, я чудом успел удержать от падения ночного гостя. Он вцепился в мою руку и с трудом восстановил равновесие. Я разглядел пятнистую кожу и лукавые, смешливые глаза. Белая челка Александра была зачесана назад, волосы собраны в хвост, а сам он стоял на лестнице, приставленной к стене.

– Какого… Что вы здесь делаете?! – Мой голос должен был звучать возмущенно, но походил скорее на вскрик перепуганного мальчишки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Иоганн Вольфганг Гёте «Фауст», перевод Бориса Пастернака.

Вернуться

2

Автомобили вида мотор-кеб не так давно заменили повозки с лошадьми, предоставив путешественникам вроде Аллана комфорт и возможность быстро передвигаться по туманным дорогам Англии. Здесь и далее примечания автора.

Вернуться

3

Акт об эмансипации католиков был подписан в 1829 году, благодаря чему католики впервые за столетия получили право голосовать, занимать государственные должности и быть избранными в парламент.

После этого словно пробка вылетела из бутылки сдерживаемого веками напряжения: католики вновь начали появляться в англиканском обществе не как преследуемые, а как полноправные участники общественной жизни.

Вернуться

4

Аллан вспомнил о наемных экипажах, распространенных в Западной Европе.

Вернуться

5

Покойный муж леди Эммы предпочитал легкие повозки со складывающейся крышей.

Вернуться