Сергей Вяземский
Дело объекта №17

Первый снег тишины

Служебная «Волга» плыла сквозь белое безмолвие, и это был единственный звук, нарушавший первозданную тишину мира. Монотонный, убаюкивающий гул двигателя смешивался с тихим шелестом шин по уплотненному снегу, да с ленивым поскрипыванием «дворников», счищавших с лобового стекла не снежинки, а скорее, ледяную пыль, которую гнал по земле низкий, колючий ветер. За окном тянулся бесконечный сосновый бор, и деревья, закутанные в тяжелые снежные шубы, стояли так плотно, что казались единой стеной, темной и непроницаемой. Лишь изредка в разрывах мелькал свинцовый отблеск замерзшего залива, похожий на старую, нечищеную сталь.

Майор Лев Гуров не смотрел на пейзаж. Он смотрел сквозь него, на отражение своего усталого лица в холодном стекле. Он видел глубоко посаженные глаза, складку горечи у рта, седину на висках, которая проступила не от возраста, а от той войны, что закончилась почти тридцать лет назад, но так и не отпустила его до конца, оставшись в памяти мелкими, острыми осколками льда. Он вынул из пачки «Беломорканал», размял папиросу узловатыми, сильными пальцами, щелкнул зажигалкой. Огонек на миг вырвал его лицо из полумрака салона, осветил шрам на скуле, и снова погас. Густой, едкий дым наполнил машину, смешавшись с запахом сырого сукна его пальто и холодного дерматина сидений. Водитель, молчаливый сержант, никак не отреагировал, лишь чуть приоткрыл боковое окно. В салон ворвалась струйка морозного воздуха, пахнущего хвоей и пустотой.

Они ехали уже больше часа от окраины Ленинграда, и чем дальше от города, тем гуще становилась тишина, плотная, почти осязаемая, как застывший мед. Она обволакивала машину, просачивалась внутрь, оседала на ресницах. Гурову эта тишина была знакома. Это была тишина фронтовой разведки, тишина заснеженного поля перед атакой. Тишина, в которой любой звук – хруст ветки, щелчок затвора – звучит оглушительно и окончательно.

Пансионат «Северная Ривьера» возник из-за очередного поворота внезапно, словно вырос из-под земли. Массивное, приземистое здание сталинского ампира, с колоннами и тяжеловесным портиком, казалось неуместным в этой северной глуши. Оно походило на огромный каменный корабль, севший на мель посреди заснеженного леса. Снег сгладил его строгие линии, завалил ступени, лег пушистыми шапками на плечи гипсовых пионеров у входа. Лишь в нескольких окнах горел теплый, янтарный свет, одинокий и уязвимый в этой бескрайней белизне.

«Волга» медленно подкатила к парадному крыльцу, и едва двигатель заглох, тишина обрушилась на них с новой силой. У входа уже ждали. Две фигуры, темные на фоне заснеженного фасада. Когда Гуров открыл тяжелую дверь и шагнул наружу, холод тут же вцепился в него, пробирая сквозь толщу пальто. Воздух был чистым и острым, он обжигал легкие. Под ногами оглушительно скрипнул снег.

– Майор Гуров? – спросил тот, что был повыше и поплотнее, поднимая воротник своей милицейской шинели. Пар от его дыхания густым облаком повис в воздухе. – Капитан Морозов, местный угрозыск. Ждем вас.

Гуров молча кивнул, протянув руку. Рукопожатие Морозова было крепким, но каким-то суетливым. Глаза капитана, молодые и чересчур ретивые, бегали по лицу Гурова, пытаясь прочитать в нем что-то – одобрение, или, может быть, снисхождение. Второй, участковый в тулупе, лишь козырнул и остался стоять поодаль, переминаясь с ноги на ногу.

– Дело дрянь, товарищ майор, – заговорил Морозов, понизив голос до заговорщицкого шепота, пока они поднимались по заснеженным ступеням. – Чертовщина какая-то. Мы такого тут отродясь не видали. У нас тут самое страшное преступление – это когда отдыхающие грибы не поделят. А тут…

Он замолчал, когда массивная дубовая дверь за ними закрылась, отрезав их от внешнего мира. Они оказались в огромном, гулком холле. Здесь царил полумрак и покой. Пахло воском для паркета, старым деревом и чем-то неуловимо-аптечным. С высокого потолка свисала огромная люстра с потускневшей бронзой и хрустальными подвесками, похожими на сосульки. Вдоль стен стояли глубокие бархатные кресла, пустые и будто ждущие кого-то. Длинные, острые, как ножи, тени тянулись по наборному паркету от единственной горевшей настольной лампы с зеленым абажуром у стойки администратора. За стойкой виднелось бледное, испуганное лицо женщины. Единственным звуком в этой застывшей тишине было мерное, гипнотическое тиканье больших настенных часов в резном деревянном корпусе. Их маятник раскачивался медленно и неотвратимо, отсчитывая время в этом затерянном мире.

– Где он? – коротко спросил Гуров, снимая промерзшие перчатки. Его голос прозвучал неожиданно громко.

– На втором этаже. Номер семнадцать, – Морозов снова перешел на шепот. – Мы ничего не трогали, как вы и велели по телефону. Только эксперт наш, криминалист, предварительный осмотр сделал. Сказал, такого в жизни не видел. Чистая сатанинщина.

Гуров проигнорировал последнее слово. Он медленно оглядел холл. Его взгляд задержался на ковровой дорожке, ведущей к широкой лестнице, на выцветшем портрете какого-то передовика на стене, на следах от мокрых валенок на паркете. Он вдыхал этот воздух, слушал эту тишину. Он не торопился. Он врастал в это место, становился его частью.

– Пойдемте, – наконец сказал он.

Они поднимались по лестнице, и под их тяжелыми шагами жалобно скрипели ступени. Звук этот разносился по всему зданию, одинокий и тревожный. Коридор второго этажа был длинным и темным, освещенным лишь тусклыми лампочками под потолком. У одной из дверей, с латунной табличкой «17», стоял молчаливый милиционер. Он вытянулся при их появлении.

– Жертва – Филатoв Анатолий Борисович, сорок два года. Ведущий инженер-конструктор из ленинградского НИИ «Кристалл», – докладывал на ходу Морозов. – Приехал сюда три дня назад. Путевка. Отдыхал один. Тихий, незаметный. Вчера вечером его видели в библиотеке, потом он ушел к себе. А утром горничная нашла… вот это.

Капитан кивнул на дверь. Гуров остановился перед ней, положил ладонь на холодное, гладкое дерево. На мгновение прикрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то за ней. Затем посмотрел на Морозова.

– Что нашли при нем?

– Главное – книги, товарищ майор. Целая стопка. «Молот ведьм», «Ключ Соломона», какая-то немецкая дрянь про руны… Самиздат, конечно. У нас тут в Зеленогорске кружок один есть… любители мистики. Профессор-историк на пенсии, поэтесса престарелая… Мы их уже трясем. Думаю, оттуда ноги растут. Начитались и с катушек съехали.

Гуров ничего не ответил. Он плавно нажал на ручку и вошел внутрь.

Комната была небольшой, стандартный номер в пансионате. Кровать, шкаф, стол у окна. Но сейчас она не была обычной. Она была сценой.

Первое, что бросалось в глаза – это не тело. Это был порядок. Зловещий, неестественный, выверенный до миллиметра порядок. Тело Филатова лежало на спине посреди комнаты, руки раскинуты в стороны. Он был одет в простую пижаму. На груди, прямо над сердцем, чернело аккуратное ножевое отверстие. Крови было на удивление мало. Но не это приковывало взгляд.

Вокруг тела, на полу, углем были начерчены руны. Гуров не знал их значения, но он видел другое. Они не были нацарапаны в приступе безумия или ритуального экстаза. Каждая линия была проведена с каллиграфической точностью, словно под линейку. Углы были острыми, пропорции – идеальными. Это была работа чертежника, а не фанатика.

Над телом, на трех тонких деревянных ножках, стоял перевернутый фотографический трипод. Он был установлен так, что его центральная ось проходила точно через грудь убитого. Симметрия была абсолютной, почти математической.

Гуров медленно, не нарушая рисунка на полу, обошел тело. В комнате пахло странно – смесью остывающего человеческого тела, угольной пыли и чего-то еще, металлического и холодного. Он присел на корточки у головы убитого. Лицо Филатова было спокойным, почти безмятежным. Глаза закрыты. Никаких следов борьбы, ужаса. Словно он просто уснул и не проснулся.

– Видите? – возбужденно прошептал Морозов из-за спины Гурова. – Все как в их книжках. Перевернутый символ, руны… Жертвоприношение. Они его как агнца заклали.

Гуров не слушал. Его внимание было приковано к правой руке убитого. Пальцы, уже начавшие коченеть, сжимали небольшой металлический предмет. Гуров осторожно, кончиками пальцев в перчатке, разжал ладонь Филатова.

Это был знак. Небольшой диск из тусклого, серого металла, размером с пятикопеечную монету, но гораздо тяжелее. На его поверхности был выгравирован сложный узор, похожий одновременно на снежинку и на шестеренку. Гуров поднес его ближе к глазам. Он заметил то, что, очевидно, упустил местный криминалист. На одной из граней узора была крошечная, едва заметная царапина, свежая, блеснувшая под светом лампы. Она нарушала идеальную симметрию знака.

Он встал и подошел к столу у окна. На столе лежала раскрытая книга в самодельном переплете. Рядом – стопка других, таких же. Гуров не стал их трогать. Он посмотрел на окно. За ним, в сгущающихся сумерках, медленно падал снег. Крупные, тяжелые хлопья беззвучно опускались на землю, укрывая ее новым, чистым слоем. Снег скрывал следы, глушил звуки, превращал мир в герметичный сосуд.

– Он не сопротивлялся, – сказал Гуров тихо, почти про себя. Его голос был ровным, лишенным всяких эмоций. – На теле нет следов борьбы. В комнате идеальный порядок, если не считать… этого спектакля.

– Так может, он сам был в этой секте? – предположил Морозов. – Может, это добровольная жертва? Или его опоили чем-то.

Гуров медленно повернулся к нему. Он посмотрел капитану прямо в глаза. Взгляд Гурова был тяжелым, пронзительным, словно он взвешивал каждое слово, каждую мысль собеседника.

– Сумасшедшие не пользуются логарифмической линейкой, капитан. А тот, кто это делал, был одержим не мистическим экстазом, а точностью. Посмотрите на эти руны. Они вычерчены. Это не рисунок, это чертеж.

Он подошел к одной из рун, начерченной у самого порога, и указал на нее.

– Вот эта. Видите? Линия чуть длиннее, чем нужно. На пару миллиметров. Небрежность? Нет. Фанатик, одержимый ритуалом, стремился бы к идеалу. Он бы стер и перерисовал. А это… это похоже на опечатку. Словно кто-то быстро и точно копировал шифр, и допустил незначительную ошибку.

Морозов нахмурился, вглядываясь в угольную линию. Он ничего не видел, кроме черной закорючки на паркете. Версия о секте была такой простой, такой понятной. Она объясняла все. А то, о чем говорил этот московский майор, все усложняло, делало непонятным и пугающим.

Гуров отошел от руны и снова посмотрел на тело в центре комнаты. На эту мертвую, холодную симфонию. Все было слишком правильно. Слишком демонстративно. Книги на столе, руны на полу, знак в руке. Это была не сцена преступления. Это было сообщение. Тщательно составленное, закодированное послание, оставленное одним профессионалом для другого. И убийство инженера было лишь подписью под этим письмом.

Он снова взял в руки тяжелый металлический знак. Холод металла проникал даже сквозь тонкую кожу перчатки. Он вертел его в пальцах, ощущая его вес, изучая грани. Царапина. Она была ключом. Незначительная деталь, которую не заметили бы те, кто ищет сумасшедших фанатиков.

– Опечатайте все. Комнату, коридор. Никого не впускать, – приказал Гуров, и в его голосе прорезалась сталь. – Мне нужен список всех, кто был в пансионате последние три дня. Отдыхающие, персонал. Всех. И подробный отчет о работе вашего НИИ «Кристалл». Чем конкретно занимался покойный инженер Филатов. Не общая информация для газет, а настоящая.

– Но при чем тут его работа? – растерянно спросил Морозов. – Это же явно…

– Это явно не то, чем кажется, – оборвал его Гуров. Он подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Снег падал и падал, густой и беззвучный. Он смотрел не на руны, а на пустоту между ними. Именно там, в выверенных интервалах, и прятался настоящий почерк убийцы. Руны были шумом, помехами, призванными сбить со следа. А музыка играла в тишине. И Гуров уже начинал различать ее холодную, безжалостную мелодию. Дуэль началась.

Холодные зеркала

Библиотека, в которой Гуров устроил свой временный штаб, была средоточием тишины всего пансионата, местом, где время, казалось, сгустилось, пропитав собой воздух, пахнущий рассохшейся кожей переплетов и слабым, почти призрачным ароматом лаванды, которую десятилетиями закладывали между страницами. Огромный письменный стол из темного дуба, застеленный зеленым сукном, стал его островом в этом море молчания. Единственная настольная лампа, такая же, как в холле, выливала на его поверхность круг теплого, уютного света, в котором медленно кружились пылинки, похожие на заблудившиеся споры неведомых растений. Все остальное тонуло в глубоких, бархатных тенях. За высокими, стрельчатыми окнами непрерывно и беззвучно шла снежная крупа, превращая мир снаружи в размытый, монохромный эскиз.

Капитан Морозов ерзал на стуле напротив, и тихий скрип дерева под его грузным телом был единственным звуком, нарушавшим покой. Он уже выложил на стол первые результаты своей кипучей деятельности: несколько исписанных от руки листков – протоколы экспресс-допросов горничной, администратора и ночного сторожа. Гуров медленно просматривал их, и его пальцы, оставлявшие на бумаге едва заметные влажные следы от растаявшего снега, казались пришельцами из другого мира в этом царстве сухой пыли.

– Все как один твердят, товарищ майор, – Морозов не выдержал молчания, его голос был приглушенным, но полным нетерпеливого рвения. – Про этот их кружок. Собирались по вечерам в малом каминном зале. Читали стихи, обсуждали историю… А потом, видать, дообсуждались. Филатов к ним примкнул сразу по приезде. Горничная говорит, у них там и свечи горели, и шепот стоял до полуночи. Вот они, голубчики. Интеллигенция проклятая.

Гуров поднял глаза от бумаг. Его взгляд был спокойным и до того непроницаемым, что Морозов невольно сбился.

– «Шепот стоял», – повторил Гуров тихо, словно пробуя слова на вкус. – Это точная цитата?

– Ну… да. Так и сказала, Елизавета Петровна. Горничная. «Шептались они там, как заговорщики».

Гуров отложил листок в сторону. В его движениях не было ни капли суеты. Он взял со стола тот самый металлический знак, извлеченный из руки убитого. В теплом свете лампы он казался еще более чужеродным. Тяжелый, холодный, он словно впитывал свет, не отражая его. Гуров медленно поворачивал его, разглядывая сложный узор, похожий на замерзшую музыку. Царапина. Она была здесь, на этом холодном теле, как единственная фальшивая нота.

– Пригласите сюда администратора. Зоя Аркадьевна, кажется? – сказал он, не глядя на Морозова. – И пусть принесут чаю. Крепкого. Без сахара.

Когда Морозов вышел, Гуров остался один. Он не смотрел на знак. Он смотрел на свое отражение в темном стекле окна, за которым кружилась белая мгла. Его лицо, расплывчатое и призрачное, накладывалось на силуэты заснеженных сосен. Холодное зеркало. Оно отражало только поверхность, скрывая все, что творилось за ней, в глубине. Как и это дело.

Зоя Аркадьевна вошла в библиотеку почти бесшумно, неся перед собой маленький поднос с двумя стаканами в подстаканниках. Она была женщиной неопределенного возраста, с вечно испуганным выражением на лице и руками, которые, казалось, жили своей отдельной, нервной жизнью, постоянно теребя край фартука или поправляя выбившуюся прядь тусклых волос. Она поставила поднос на край стола, стараясь не приближаться к кругу света, словно боялась обжечься.

– Просили, товарищ следователь… – ее голос был тонким и дребезжащим, как треснувший хрусталь.

– Присаживайтесь, Зоя Аркадьевна, – Гуров указал на стул, который только что освободил Морозов. – Расскажите мне о Филатове. Каким он был?

Она села на самый краешек, вся сжавшись, готовая в любой момент сорваться и убежать.

– Тихий… Очень тихий. Незаметный такой. Приезжал, брал ключи, уходил. На обед являлся вовремя. Книжки все читал… Вежливый. Всегда «спасибо», «пожалуйста».

– Он с кем-нибудь общался? Кроме этого вашего… кружка.

Женщина вздрогнула при слове «кружок», словно ее уличили в чем-то непристойном.

– Так вот с ними и общался… С профессором Драгомировым и с Анной Львовной, поэтессой нашей. Они его сразу к себе приняли. У них всегда так. Приезжает человек интеллигентный, они его сразу и… в оборот. Разговоры у них все… не наши. Про символы какие-то, про древность. Я краем уха слышала, когда в зале убиралась.

– А что-нибудь странное вы за ним замечали? Может, ждал кого-то? Получал письма, телеграммы? Звонил кто-нибудь?

Зоя Аркадьевна на мгновение задумалась, ее пальцы судорожно сжали край стола.

– Звонили, – сказала она вдруг неожиданно уверенно. – Вчера утром. Звонок был из города, из Ленинграда. Я соединяла. Мужской голос, резкий такой. Он спросил Филатова. Анатолий Борисович подошел к телефону здесь, в холле. Я далеко стояла, но разговор слышала. Вернее, не разговор, а… обрывки.

Она замолчала, глядя на Гурова испуганными глазами.

– Продолжайте, – мягко подбодрил он.

– Филатов почти ничего не говорил. Только слушал. Лицо у него было… белое, как полотно. Я еще подумала, не случилось ли чего. Он только и сказал в трубку два слова: «Я понял. Семнадцать». А потом повесил трубку и долго стоял, на часы наши настенные смотрел. Будто не видел их.

– Семнадцать? – переспросил Гуров. Ледяная игла уколола его мозг. Номер комнаты.

– Да. Семнадцать. Я еще удивилась. Что это он, номер свой называет? А потом он повернулся и пошел к себе. И больше я его живым не видела.

Гуров сделал глоток остывающего чая. Терпкая горечь помогла прояснить мысли. Это было первое. Первое настоящее слово в этой постановке, полное фальшивых рун и дешевого мистицизма. Не символ, не заклинание. Число. Код.

– Спасибо, Зоя Аркадьевна. Можете идти.

Когда она скрылась за дверью, он еще долго сидел неподвижно, глядя на свой недопитый чай. Стук в дверь вывел его из задумчивости. Вошел Морозов, а за ним – двое. Профессор и поэтесса.

Драгомиров Игорь Степанович, профессор-историк на пенсии, был высоким, сухим стариком, похожим на старинный фолиант в потрепанном переплете. Его твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях сидел на нем мешковато, а из-под густых седых бровей смотрели на мир удивительно живые, пронзительные голубые глаза. Он держался с достоинством, но в углах его тонких губ застыла горечь.

Рядом с ним Анна Львовна Вересова, поэтесса, казалась экзотической птицей, случайно залетевшей в этот северный лес. На ней было старомодное платье из темного бархата, на шее – длинная нитка потускневшего жемчуга. Ее лицо, некогда, видимо, красивое, было густо покрыто пудрой, которая не могла скрыть ни сетку морщин, ни синеватые тени под глазами. Она смотрела на Гурова с трагическим надрывом, словно видела перед собой не следователя, а персонажа античной драмы.

– Прошу, – Гуров жестом указал им на стулья. Он не стал садиться за стол, остался стоять у окна, сливаясь с тенью. Так он лучше видел их лица.

– Капитан Морозов уже ввел нас в курс этого… чудовищного происшествия, – начал профессор, его голос был глубоким и хорошо поставленным, привыкшим к лекционным аудиториям. – Мы потрясены до глубины души. Анатолий Борисович был тонким, интеллигентным человеком, настоящим эрудитом. Его интерес к эзотерической символике был чисто научным, поймите! Он искал первоистоки, праязык человеческой культуры.

– Мы говорили о розенкрейцерах, о гностических текстах из Наг-Хаммади… О, это были восхитительные беседы! – подхватила Вересова, ее голос дрожал от волнения. – Он был такой… чуткий слушатель! Какая душа! И вдруг… этот кровавый, варварский ритуал! Это немыслимо!

Гуров молчал, давая им выговориться. Он слушал не слова, а музыку, которая стояла за ними. Страх. Искренний, липкий страх обывателей, столкнувшихся с чем-то, что выходило за рамки их уютного мирка, сотканного из книг, стихов и отвлеченных теорий. В них не было холодной стали убийцы. Только хрупкий фарфор напуганной интеллигенции.

– Книги, которые нашли у него в номере, – наконец произнес Гуров, его голос из тени прозвучал ровно и бесцветно. – Это ваши книги?

Драгомиров и Вересова переглянулись.

– Мои, – признался профессор, тяжело вздохнув. – Вернее, из моей личной библиотеки. Анатолий Борисович попросил… ему было интересно. «Молот ведьм» – это же памятник средневекового обскурантизма, а не руководство к действию! А трактаты о рунах… это же лингвистика, история письменности! Неужели вы думаете…

– Я ничего не думаю, Игорь Степанович, – прервал его Гуров. – Я собираю факты. Когда вы в последний раз видели Филатова?

– Вчера вечером, здесь, в библиотеке, – ответила поэтесса. – Он был сам не свой. Бледный, рассеянный. Мы пытались заговорить с ним, но он почти не слушал. Сказал, что у него болит голова, и ушел к себе. Это было около девяти.

– Он что-нибудь говорил? О своих планах, о каких-то проблемах?

– Нет… – Драгомиров потер переносицу. – Он был замкнут. Хотя… он задал странный вопрос. Спросил меня, знаю ли я руну, которая означает «предательство» или «ловушку». Я ответил, что в старшем футарке есть руна «Перт», которую иногда так трактуют, но это очень вольная интерпретация… Я не придал этому значения. Подумал, это для его… изысканий.

Гуров кивнул. Предательство. Ловушка. Теперь к числу «семнадцать» добавилось еще два слова. Скупые, точные, как удары молотка.

– Можете идти. Но не покидайте пансионат.

Когда они ушли, оставив после себя легкий запах нафталина и старых духов, Морозов торжествующе посмотрел на Гурова.

– Ну вот! Все сходится! Книжки его, накануне был сам не свой, про руны спрашивал! Они его обработали, а потом кто-то из их шайки…

– Успокойтесь, капитан, – Гуров вернулся к столу и сел, вглядываясь в круг света. – Эти двое боятся собственной тени. Они могли дать ему книги. Могли напугать его своими разговорами. Но они не могли его убить. Для этого нужна другая порода людей. Другая выдержка.

Он открыл папку с вещами, изъятыми из номера Филатова. Кроме оккультной макулатуры, там было немногое. Потрепанное портмоне с семью рублями и профсоюзным билетом. Носовой платок. Расческа. Связка ключей от ленинградской квартиры. И маленькая, затертая до сгибов фотография. На ней молодая женщина с усталой улыбкой держала на руках маленькую девочку в смешной панамке. Гуров долго смотрел на это фото. Это была другая жизнь инженера Филатова, настоящая. Та, о которой не говорили ни администратор, ни профессор.

– Вы нашли что-нибудь еще? В его вещах? – спросил он Морозова.

– Да так, барахло… Одежда, бритвенные принадлежности. В чемодане на дне был журнал. «Радиотехника и электроника». Он его, видать, почитывал.

– Принесите.

Журнал оказался толстым, со скучной серой обложкой. Гуров начал медленно его листать. Формулы, графики, схемы. Непонятный, чужой мир. Но Гуров искал не смысл. Он искал аномалию. И он ее нашел. На одной из страниц, в статье под названием «Методы кодирования сигналов в условиях фазовых искажений», несколько абзацев были подчеркнуты тонкой карандашной линией. А на полях, напротив одного из графиков, стояла крошечная, едва заметная пометка, сделанная знакомым, точным чертежным почерком. Это была та самая руна, которую профессор назвал «Перт».

Гуров закрыл журнал. Картина начала обретать резкость. Все эти руны, триподы, черная магия – это был лишь камуфляж. Сложная, многослойная драпировка, скрывающая суть. А суть была там, в этих формулах, в работе инженера Филатова, в его секретном НИИ «Кристалл». Звонок из Ленинграда. Число «семнадцать». Слово «ловушка». И этот тяжелый, холодный знак в руке убитого.

– Капитан, – сказал Гуров, поднимая на Морозова тяжелый взгляд. – Сектантов своих забудьте. Это тупик. Они нам больше не интересны.

– Но как же… – опешил Морозов. – Все улики…

– Улики – это то, что нам оставили, чтобы мы по ним пошли. А мы пойдем в другую сторону. Мне нужно личное дело Филатова Анатолия Борисовича. Срочно. Из Ленинграда. Полное. С допуском, характеристиками, послужным списком, всеми проектами, над которыми он работал. Особенно за последний год. Связывайтесь со своим начальством, пусть выходят на управление КГБ. Скажите, дело особой важности. Пароль – «Объект №17». Они поймут.

Морозов смотрел на него, как на сумасшедшего. Вся его стройная, понятная версия рушилась на глазах.

– При чем тут Комитет? Это же обычная уголовщина, хоть и… странная.

– Это не уголовщина, капитан, – Гуров взял со стола металлический знак. Он снова показался ему невыносимо тяжелым. – Убийство – это только инструмент. Как нож или пистолет. Настоящее преступление здесь совсем другое. И масштаб у него другой.

Он встал и снова подошел к окну. Снег все шел, укрывая землю плотным, непроницаемым саваном. Он скрывал следы, но он же и создавал идеальный чистый лист, на котором невидимый противник продолжал выводить свои послания. Гуров чувствовал его присутствие почти физически. Присутствие холодного, расчетливого ума, равного ему по силе. Он не знал его лица, не знал имени. Но он уже начал понимать его язык. Язык, где наука неотличима от черной магии, а цена ошибки – государственная тайна.

– Действуйте, капитан, – сказал он, не оборачиваясь. – Время против нас. Оно тает так же быстро, как этот снег на теплом стекле.

Карточный домик молчания

Телефонный звонок разорвал ночную тишину библиотеки, как трещина на замерзшем стекле. Он был резким, дребезжащим, совершенно чужеродным в этом мире сонного дерева и бумажной пыли. Гуров не вздрогнул. Он сидел в глубоком кресле, в стороне от письменного стола, в почти полной темноте, и этот звук был ожидаем, как последний ход в давно просчитанной шахматной партии. Он дал телефону прокричать еще дважды, прежде чем подняться и пересечь комнату. Холодные половицы скрипнули под его весом.

На другом конце провода голос Морозова был неузнаваем. Пропала вся его дневная развязность и самоуверенность; теперь он звучал глухо и напряженно, как туго натянутая струна.

– Лев Николаевич? Говорил. С Ленинградом.

Гуров молчал, давая капитану собраться с мыслями. В трубке слышалось его прерывистое дыхание и какой-то посторонний гул.

– Там… как будто бомба взорвалась, когда я пароль назвал. Меня переключили трижды. Последний был… голос не из наших. Не милицейский. Сухой, без всякого выражения. Сказал ждать. Утром будет машина. Может, две. Из центра. Сказал никого не трогать, ничего не предпринимать. И повесил трубку. Просто повесил трубку, товарищ майор.

– Хорошо, капитан, – голос Гурова был ровным, почти безразличным. – Возвращайтесь. И поспите, если сможете. Завтра будет длинный день.

Он положил тяжелую эбонитовую трубку на рычаг, и тишина снова сомкнулась, но она уже была другой. Прежний, убаюкивающий покой ушел. Теперь тишина была наэлектризованной, полной ожидания. Она была похожа на затишье перед артобстрелом.

Гуров не стал зажигать верхний свет. Он вернулся к столу, где в круге от зеленой лампы лежали вещдоки, словно актеры, застывшие на освещенной сцене. Журнал по радиотехнике, раскрытый на нужной странице. Тяжелый металлический знак, похожий на диковинное насекомое. И книга. Та самая, в самодельном переплете, с напечатанным на машинке названием: «Malleus Maleficarum». Молот ведьм.

Он сел за стол и придвинул книгу к себе. До этого он лишь бегло просмотрел ее. Теперь пришло время для настоящего разговора. Он открыл ее наугад. Страницы были из дешевой, сероватой бумаги, шершавой на ощупь. Текст, отпечатанный через несколько копирок, был бледным, местами почти нечитаемым, с пляшущими буквами. Запах у книги был сложный: кислый дух канцелярского клея, которым был промазан корешок, смешивался со слабым, но отчетливым запахом табака и чего-то еще – возможно, холодной сырости чердака, где она пряталась годами.

Гуров начал читать не текст, а пометки на полях. Они были сделаны остро заточенным твердым карандашом, который не писал, а скорее царапал бумагу, оставляя после себя тонкие, серебристые шрамы. Вот они. Маленькие крестики, точки, короткие, идеально ровные подчеркивания, цифры, обведенные в кружок. На первый взгляд, это были заметки прилежного, но не слишком умного читателя. Но чем дольше Гуров смотрел, тем сильнее его охватывало чувство глубокой, фундаментальной неправильности.

Пометки были лишены всякой логики. Подчеркнуто было не ключевое слово, а случайный предлог «в». Крестик стоял не напротив абзаца, обличающего еретиков, а рядом с союзом «ибо». Цифра «7» была вписана в середину длинного перечисления видов колдовства, не относясь ни к одному из них. Это не были мысли. Это не были эмоции. Это была механика. Работа перфокарточной машины, бездушно пробивающей отверстия в заданных местах.

Он перевернул страницу. Еще одну. И еще. Картина повторялась с гипнотической монотонностью. Десятки, сотни пометок, рассыпанных по тексту, как семена, брошенные на каменистую почву. Они не прорастали смыслом. Они были пусты. И в этой пустоте Гуров начал различать контуры грандиозного, почти гениального в своей простоте замысла.

Все искали тайный смысл в рунах на полу, в перевернутом триподе, в самой книге. Все искали послание. Но что, если книга и была посланием? Не ее содержание, не средневековый бред о демонах и пытках. А сама ее физическая оболочка. Набор страниц, строк и букв. Огромный, ничем не примечательный массив данных. Идеальный шифроблокнот.

Мысль была холодной и острой, как лезвие скальпеля. Одноразовый шифроблокнот, мечта любого разведчика. Две идентичные книги – одна у отправителя, другая у получателя. Ключом к шифру служит не какой-то сложный алгоритм, а случайный набор символов из книги. Например, первая пометка: страница 34, строка 12, пятая буква. Вторая пометка: страница 112, строка 3, седьмая буква. И так далее. После использования блокнот уничтожается. Шифр, который невозможно взломать, потому что в нем нет системы. Есть только случайность, заранее оговоренная двумя людьми.

Филатов не читал эту книгу. Он ее расшифровывал. Или, наоборот, готовил шифровку для кого-то другого. Карандашные пометки – это и был ключ. Бессмысленный для постороннего, но абсолютно ясный для того, у кого на столе лежит точно такой же «Молот ведьм».

Гуров откинулся на спинку стула, потер уставшие глаза. Скрежет дерева прозвучал в тишине оглушительно. Карточный домик молчания, который убийца так тщательно выстраивал, начал осыпаться. Оккультизм, сектанты, ритуальное убийство – все это было лишь фасадом, крикливой вывеской, призванной отвлечь внимание от тихого, кропотливого труда шифровальщика. Убийца не просто устранил Филатова. Он инсценировал его смерть так, чтобы она кричала о безумии, заглушая тихий шепот государственной измены.

Но если это шифроблокнот, то где же сообщение? Где та абракадабра, которую Филатов должен был получить или отправить? Гуров снова пролистал книгу. Никаких вклеенных листков, никаких записок. Ничего. Может, он успел его уничтожить? Или сообщение было передано устно, по телефону? «Я понял. Семнадцать». Кодовая фраза, подтверждающая получение инструкций? А «семнадцать» – не номер комнаты, а номер ключа или страницы?

Он встал и подошел к окну. Снег прекратился. Небо на востоке начало едва заметно светлеть, приобретая оттенок выцветшего индиго. На стекле за ночь вырос причудливый ледяной узор, похожий на папоротник. Гуров прикоснулся к нему кончиками пальцев, ощущая пронизывающий холод. Мир за окном был чистым, белым и безмолвным. Идеальное место, чтобы спрятать что угодно.

Он думал о Филатове. Не о трупе, лежащем наверху, а о живом человеке. Инженер, работающий в секретном НИИ. Отец семейства – он снова вспомнил ту маленькую фотографию. Любитель радиотехники. И одновременно – держатель шифроблокнота. Предатель? Или жертва? Почему он спрашивал у профессора про руну, означающую «ловушку»? Он понял, что его втянули в игру, из которой нет выхода? Понял, что его уберут, как только он выполнит свою часть работы?

Тонкий скрип двери заставил его обернуться. На пороге стоял Морозов. Он был без шинели, в своем милицейском кителе, который казался на нем тесным и мятым. Лицо у капитана было серым, осунувшимся, под глазами залегли тени. Он, очевидно, не спал. В руках он держал тонкую картонную папку.

– Не спится, капитан? – ровным голосом спросил Гуров.

– Какое там… – Морозов прошел к столу и устало опустился на стул. Он бросил папку на стол. – Пришла шифрограмма из областного управления. Ответ на ваш запрос. Личное дело Филатова. В урезанном виде, конечно. Все, что разрешили переслать на наш уровень.

Гуров сел напротив и открыл папку. Несколько листков машинописного текста. Стандартная анкета. Родился, учился, женился. Беспартийный. Характеристики с места работы были гладкими и обтекаемыми, как речная галька. «Исполнительный, грамотный специалист. Пользуется уважением в коллективе. Морально устойчив». Ни одной зацепки, ни одного острого угла.

– Пусто, – сказал Морозов, угадав его мысли. – Будто не человек, а функция.

– Так и должно быть, – ответил Гуров, не отрывая взгляда от бумаг. – Чем выше допуск, тем меньше слов в личном деле. Интересно другое.

Он указал на последнюю страницу. Список проектов, в которых участвовал Филатов. Большинство названий были зашифрованы буквенно-цифровыми индексами. «Изделие 345-Б», «Тема „Кварц“», «Проект „Гамма-7“». Но напротив одного из них, последнего, датированного текущим годом, стояло полное название. «Объект №17. Разработка системы адаптивного кодирования на основе нелинейных алгоритмов».

– Вот оно, – тихо сказал Гуров. – То, из-за чего он умер.

– Адаптивное кодирование… – Морозов потер лоб. – Это что-то вроде шифровальной машины?

– Гораздо хуже, капитан. Гораздо сложнее. Обычная шифровальная машина работает по заданному, пусть и очень сложному, алгоритму. Если у вас есть ключ, вы можете ее взломать. Адаптивная система – это система, которая меняет сам алгоритм шифрования в процессе работы. Она самообучается. Это шифр, который постоянно мутирует, как вирус. Чтобы его расшифровать, нужно не просто подобрать ключ. Нужно думать так же, как думает машина. Или как человек, который ее создал. Это… это Святой Грааль криптографии. Технология, способная сделать всю вражескую разведку слепой и глухой. И вот за этим Граалем, похоже, и пришли в ваш тихий пансионат.

Морозов молчал, ошеломленный. Мир простых и понятных сектантских ритуалов рассыпался окончательно, и на его обломках вырастало нечто огромное, холодное и совершенно бесчеловечное.

– Но кто? – наконец выдавил он. – Иностранные агенты? Прямо здесь, под Ленинградом?

– Или не иностранные, – Гуров закрыл папку. Он снова взял в руки «Молот ведьм». Теперь он смотрел на книгу совсем другими глазами. Он видел в ней не сборник суеверий, а смертоносное оружие, не менее опасное, чем пистолет. – Они профессионалы, капитан. Это ясно. Они знают свое дело. Знают, как убивать. Знают, как шифровать. И знают, как пускать по ложному следу. Они создали идеальный информационный шум, чтобы мы гонялись за тенями сумасшедших профессоров, пока они делают свою настоящую работу.

Он встал и прошелся по комнате. Рассвет уже окончательно вступил в свои права. Свет, проникавший сквозь заиндевевшие окна, был бледным, молочным, лишенным теней и красок. Он делал все предметы в комнате плоскими и нереальными.

– Думайте, Морозов. Они не могли просто прийти и забрать у Филатова то, что им нужно. Технология – это не чемодан с деньгами. Это знания в голове, это чертежи, расчеты. Филатов должен был им что-то передать. И он это сделал. Или готовился сделать. Книга – это инструмент для связи. Руны на полу…

Гуров замолчал. Он снова подошел к столу и посмотрел на схему места преступления, наспех набросанную Морозовым. Руны, расположенные по кругу. Он вспомнил свою мысль об опечатке. Неправильно начерченная руна. Почему? Профессионал не допустит такой ошибки. Только если… только если эта ошибка не была ошибкой. Если это тоже было сообщение. Сигнал. Крик о помощи, который мог понять только тот, кто знает этот язык.

– Филатов понял, что его ведут в ловушку, – проговорил Гуров, думая вслух. – Он испугался. Он пытался дать знак. Кому? Нам. Милиции. Он оставил нам подсказку, которую убийца, одержимый своей мистической инсценировкой, либо не заметил, либо счел за проявление страха и небрежности жертвы. Он подменил одну из рун в «ритуальном» тексте. Он вставил туда «Перт». Ловушка.

– Но это ничего не меняет, – возразил Морозов. – Он все равно мертв, а технология, скорее всего, уже у них.

– Меняет. Это меняет все, – Гуров посмотрел на капитана, и в его глазах впервые за все время блеснул холодный огонь. – Это говорит мне о том, что наш противник не всемогущ. Он допустил промах. Он позволил своей жертве оставить нам послание. А если есть одна ошибка, значит, будут и другие. Нам нужно только найти их.

Он взял со стола тяжелый металлический знак и снова всмотрелся в царапину на его грани. Еще одна «опечатка»? Еще одно нарушение идеальной симметрии? Или это и есть часть шифра?

Утренний свет становился все ярче. Снаружи, в коридоре, послышались шаги, приглушенные разговоры. Пансионат просыпался, возвращаясь к своей размеренной жизни, не подозревая, что его тишина уже навсегда отравлена.

– Машины из центра скоро будут здесь, капитан, – сказал Гуров, убирая знак и книгу в папку. – С этого момента мы работаем по-другому. Забудьте про убийство инженера Филатова. Мы расследуем не убийство. Мы ищем карточный домик. И нам нужно найти того, кто его построил, прежде чем он успеет возвести новую стену молчания.

Второе эхо

Две черные «Волги» прибыли беззвучно, словно были не машинами, а тенями, скользнувшими по девственно-белой дороге. Они остановились у крыльца, и их моторы, заглохнув, не оставили после себя даже облачка пара в разреженном, морозном воздухе. Рассвет был еще неохотным, серым, и мир казался вылепленным из пепла и снега. Из машин вышли четверо. Они двигались с экономной, выверенной точностью хищников, и их одинаковые темные пальто и шляпы делали их похожими на детали одного механизма. На их лицах не было ни любопытства, ни тревоги – лишь холодная, функциональная пустота.

Гуров встретил их в холле. Он стоял у подножия лестницы, и в тусклом утреннем свете, падавшем из высоких окон, его фигура казалась высеченной из гранита. Морозов топтался рядом, его лицо было бледным, а руки он не знал, куда деть, то засовывая их в карманы, то снова вынимая. Тиканье настенных часов в этой новой, напряженной тишине звучало громко и неуместно, как сердцебиение человека, приговоренного к расстрелу.

Старший из прибывших шагнул вперед. Он был невысокого роста, поджарый, с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Глаза у него были светлые, почти бесцветные, и смотрели они не на человека, а сквозь него, оценивая и препарируя.

– Майор Сидоренко. Управление, – представился он, не протягивая руки. Голос его был таким же бесцветным, как и глаза – ровный, без интонаций, словно записанный на пленку. – Вы – Гуров? Докладывайте. Кратко.

Гуров смотрел на него мгновение, изучая. Он видел таких людей раньше, на войне и после. Люди-функции, для которых человеческая жизнь была лишь переменной в сложном уравнении государственной безопасности.

– Убит инженер Филатов из НИИ «Кристалл». Тело в номере семнадцать. Смерть инсценирована под ритуальное убийство. Цель инсценировки – отвлечь внимание от факта передачи секретной информации, касающейся проекта «Объект №17». Предположительно, Филатов был связным и использовал для шифрованной связи книгу, замаскированную под оккультную литературу.

Сидоренко слушал, не моргая. Его лицо не выражало ничего.

– Ваши предположения нас не интересуют, майор. Только факты. Кто убийца?

– Пока неизвестно. Но это профессионалы. Они создали сложный отвлекающий маневр.

– «Профессионалы» оставляют трупы, – отрезал Сидоренко. – Это не профессионализм, это грязь. Оцепите пансионат. Полностью. Никто не входит, никто не выходит. Мои люди осмотрят номер. Вы, – он кивнул Гурову, – передадите им все материалы. И ждите дальнейших распоряжений здесь. Не мешайте работать.

Это был приказ, не допускающий возражений. Двое его молчаливых спутников, не дожидаясь команды, уже направлялись к лестнице, их тяжелые ботинки стучали по паркету с глухим, ровным ритмом. Морозов выглядел раздавленным. Вся его милицейская власть на своей территории испарилась в одно мгновение. Он был теперь никем, статистом в чужом спектакле.

Гуров ничего не ответил. Он лишь чуть заметно кивнул и отошел в сторону, к окну. Он смотрел, как первые лучи солнца коснулись верхушек сосен, окрасив снег в нежно-розовый цвет. Он знал эти правила игры. Сейчас начнется тотальная зачистка: будут проверять всех и каждого, выворачивать наизнанку души, ломать людей на допросах, искать шпионов под каждой кроватью. И в этом шуме, в этой суете они почти наверняка спугнут того, кто затаился и ждет. Того, кто думает, а не действует грубой силой.

Прошло не больше часа. Пансионат замер, превратившись в мышеловку. По коридорам неслышно двигались люди в штатском, их тихие голоса были единственным нарушением мертвой тишины. Гуров и Морозов сидели в библиотеке, которая теперь казалась не убежищем, а камерой предварительного заключения. Чай давно остыл. Гуров молча курил свой «Беломорканал», выпуская в воздух кольца сизого дыма, которые медленно таяли в лучах утреннего света. Он перебирал в уме детали: неверная руна, царапина на знаке, звонок, число «семнадцать». Это были хрупкие нити, и он боялся, что сейчас придут люди Сидоренко и оборвут их своими грубыми пальцами.

И тут раздался крик.

Он пришел не из коридора, а откуда-то снизу, из подвальных помещений. Он был не громким, но до того пронзительным и полным животного ужаса, что заставил обоих вскочить на ноги. Это был женский крик, оборвавшийся так же внезапно, как и начался, словно кричавшей зажали рот.

Через секунду по коридору затопали тяжелые шаги. Гуров, опередив Морозова, рванулся к двери. В холле уже стоял один из людей Сидоренко, напряженно прислушиваясь.

– Что это было? – бросил Гуров.

Человек в штатском пожал плечами, его рука уже тянулась к кобуре под полой пальто.

– Похоже, из книгохранилища… Там внизу.

Они сбежали по главной лестнице и свернули в узкий боковой коридор, ведущий к служебным помещениям. Воздух здесь был другим – холодным, сырым, пахнущим влажной штукатуркой и мышами. В конце коридора виднелась низкая обитая железом дверь. Она была приоткрыта. Из щели тянуло могильным холодом и еще одним запахом, который Гуров уже знал – слабым, тошнотворно-сладким запахом остывающей крови.

Он толкнул дверь и вошел первым.

Книгохранилище было небольшим подвальным помещением без окон, с низким сводчатым потолком. Вдоль стен тянулись грубо сколоченные деревянные стеллажи, забитые старыми, никому не нужными книгами – подшивками «Правды» за пятидесятые годы, собраниями сочинений забытых писателей, техническими справочниками. Единственная голая лампочка под потолком отбрасывала резкие, уродливые тени.

На полу, в центре этого царства тлена и забвения, лежала она.

Гуров не сразу узнал ее. Это была Катя, молоденькая библиотекарша, тихая девушка с большими испуганными глазами, которую он видел вчера мельком за конторкой в библиотеке. Сейчас ее глаза были широко открыты и смотрели в оштукатуренный потолок с выражением бесконечного, застывшего удивления. Она лежала на спине, в том же простом ситцевом платье, в котором была вчера, только теперь оно потемнело на груди от огромного кровавого пятна.

И снова та же жуткая, выверенная симметрия. Руки раскинуты, как у Филатова. Нож, тот же самый или очень похожий, торчал из ее груди. И вокруг тела на пыльном бетонном полу были начерчены руны.

Сидоренко появился через минуту. Он окинул сцену одним быстрым, холодным взглядом, и на его лице впервые отразилось что-то похожее на эмоцию – ледяное, безжалостное бешенство.

– Под самым носом… – процедил он сквозь зубы. – Устроили проходной двор.

Его люди тут же оцепили помещение, загородив вход. Но Гуров уже успел увидеть все, что ему было нужно. Он не смотрел на тело. Он смотрел на руны.

С первого взгляда все было так же, как в номере семнадцать. Тот же зловещий круг, те же символы. Но это было лишь на первый взгляд. Гуров, чья память зафиксировала каждый изгиб, каждый штрих первой сцены с фотографической точностью, мгновенно почувствовал фальшь. Это было как слушать мелодию, которую ты знаешь наизусть, но исполненную фальшиво, на расстроенном инструменте.

Он шагнул ближе, игнорируя предостерегающий окрик одного из людей Сидоренко.

– Не трогать! – рявкнул Сидоренко.

– Я и не собираюсь, – спокойно ответил Гуров, присаживаясь на корточки у самого края рунического круга. – Я смотрю.

И он смотрел. Он видел, что уголь, которым были начертаны эти символы, был другим. Он был более жирным, мягким, оставлял после себя нечеткую, смазанную линию и крошки на бетоне. Руны Филатова были вычерчены, как на кульмане. Эти были нарисованы. С силой, со злостью. Линии были неровными, дрожащими в некоторых местах, словно рука рисовавшего торопилась или нервничала.

– Похоже, сектант ваш разбушевался, Гуров, – язвительно бросил Сидоренко. – Не любит, когда ему мешают.

– Это не он, – тихо сказал Гуров, не отрывая взгляда от пола.

– Что, простите?

Гуров поднял на него глаза.

– Тот, кто убил Филатова, и тот, кто убил эту девушку – это разные люди. Или один и тот же человек, но в совершенно разном состоянии и с разной целью.

Он встал и указал на одну из рун.

– Посмотрите сюда. Это руна «Феху». Символ богатства, собственности. В первой сцене она была начерчена идеально. Шесть точных штрихов под выверенным углом. А здесь… здесь тот, кто ее рисовал, явно не знал, как это делается. Он сначала провел вертикальную черту, а потом пририсовал к ней две боковые. Видите? Здесь, у основания, линия наложилась на линию. Уголь смазался. Тот, кто чертил руны наверху, был педантом. Ему бы и в голову не пришло так сделать. Он бы провел три отдельных, непересекающихся отрезка.

Он перевел взгляд на другую руну.

– А вот это… это вообще пародия. Он пытался скопировать руну «Перт», ту самую, которую Филатов использовал как сигнал. Но он не понял ее геометрии. Углы не те. Пропорции нарушены. Это не чертеж. Это грубая, поспешная копия. Как если бы школьник пытался срисовать с доски сложную формулу, не понимая ее смысла.

Сидоренко слушал его с каменным лицом, но в его бесцветных глазах мелькнул интерес.

– Объясните.

– Первый убийца – профессионал, – Гуров говорил медленно, подбирая слова, словно складывал хрупкую мозаику. – Он использовал руны не как мистические символы, а как элемент шифра и как камуфляж. Каждая линия в его работе имела значение. Он был холоден, точен и расчетлив. А этот… – Гуров кивнул на тело девушки, – этот убийца – дилетант. Или профессионал другого толка. Он торопился. Он был зол. Он не создавал шифр, он просто копировал внешнюю оболочку, чужой почерк. Он видел, как было обставлено первое убийство, и попытался воспроизвести его, чтобы свалить все на того же мифического сектанта.

– Зачем? – голос Сидоренко был острым, как игла.

– Чтобы скрыть истинный мотив, – ответил Гуров. – Филатова убили, чтобы получить информацию. Это была операция. А эту девушку убили, потому что она что-то видела. Или что-то знала. Это была не операция, а паническая зачистка свидетеля. Первый убийца – стратег. Второй – просто мясник, пытающийся неумело замести следы.

Он замолчал, давая Сидоренко время переварить сказанное. Морозов стоял позади них и слушал, открыв рот. Мир снова переворачивался с ног на голову.

– Значит, их как минимум двое? – наконец спросил Сидоренко.

– Да. Один – «мозг» операции. Шифровальщик, интеллектуал. Равный по классу Филатову. Возможно, его коллега, завербованный вражеской разведкой. Тот, кто спланировал всю эту мертвую симфонию. И второй – «руки». Исполнитель. Силовик. Возможно, тот, кто должен был просто забрать у Филатова материалы и уйти. Но что-то пошло не так. План нарушился. И он начал импровизировать. А импровизация у него кровавая и неуклюжая.

Гуров оглядел мрачный подвал.

– Почему она пришла сюда? В такую рань? Что она здесь искала? Или кого-то ждала?

– Может, она и была их сообщницей? – предположил один из людей Сидоренко.

– Вряд ли, – покачал головой Гуров. – Посмотрите на ее руки. Чернила на пальцах. Она работала с картотекой. И ногти… сломаны два ногтя на правой руке. Она отчаянно сопротивлялась. Или пыталась что-то спрятать, засунуть в щель, пока ее убивали.

Он подошел к ближайшему стеллажу и провел пальцем по корешкам пыльных книг. Его взгляд скользил по полкам, ища аномалию, деталь, выбивающуюся из общего ряда. И он ее нашел.

Между двумя толстыми томами «Истории КПСС» был зажат тонкий библиотечный формуляр. Он был вставлен так небрежно, что уголок торчал наружу. Гуров осторожно, двумя пальцами, вытащил его.

На формуляре аккуратным девичьим почерком было выведено название: «Подшивка газеты „Ленинградская правда“ за 1944 год». А ниже стояла одна-единственная фамилия, вписанная вчерашней датой.

Филатов.

– Он был здесь вчера, – сказал Гуров, показывая карточку Сидоренко. – Зачем инженеру, специалисту по шифрованию, понадобилась подшивка газет тридцатилетней давности?

Сидоренко молча взял у него формуляр. Он долго смотрел на него, и его тонкие губы сжались в едва заметную линию.

– Хорошо, Гуров, – сказал он наконец, и в его голосе прозвучало нечто новое – не приказ, а скорее, признание. – Ваша версия имеет право на существование. Продолжайте. Найдите мне этого вашего «мясника». Найдите его быстро, пока он не наделал еще больше глупостей и не перерезал весь пансионат. Мои люди окажут вам полное содействие.

Он повернулся и вышел из подвала, оставив Гурова и Морозова наедине с мертвой девушкой и запахом крови. Гуров еще раз посмотрел на ее широко открытые, удивленные глаза. Второе эхо. Оно прозвучало фальшиво, но от этого не стало менее смертельным. Оно лишь подтвердило то, что он уже знал: враг не был монолитом. Это была сложная конструкция, и в ней появились первые трещины. И теперь его задача – бить в эти трещины, пока весь этот кровавый карточный домик не рухнет. Он подошел к стеллажу и сам потянулся за тяжелой, пыльной подшивкой старых газет. Где-то здесь, среди пожелтевших страниц, среди сводок с фронтов и статей о трудовых подвигах, был спрятан еще один ключ. Тот, который стоил жизни этой тихой девушке.

Чернильные вены

Тяжелая, обтянутая потрескавшимся ледерином подшивка лежала на его коленях, как надгробная плита. Воздух в книгохранилище был неподвижным и плотным, пропитанным запахом, который Гуров про себя называл запахом мертвого времени – сложная смесь из бумажного тлена, высохшего клея и той неистребимой пыли, что десятилетиями впитывала в себя человеческое дыхание, отчаяние и забвение. Тусклая лампочка, свисавшая с потолка на скрученном проводе, выливала на бетонный пол и ряды стеллажей неровный, болезненно-желтый свет. Он был недостаточным, чтобы развеять мрак в углах, где тени сгущались, словно паутина, но его хватало, чтобы разглядеть чернильные вены, проступавшие на хрупкой, пожелтевшей плоти газетных страниц.

«Ленинградская правда», номер от 17 января 1944 года. Гуров перелистывал страницы с предельной, почти хирургической осторожностью. Бумага была ломкой, как осенний лист, и норовила рассыпаться в прах от малейшего неосторожного движения. Он не читал статьи – он их сканировал. Его взгляд, натренированный годами изучения протоколов, фотографий с мест преступлений и лиц лжесвидетелей, скользил по столбцам текста, выхватывая не смысл, а аномалии. Он искал призрак инженера Филатова в этом бумажном мавзолее тридцатилетней давности. Искал его фамилию, фамилии его родственников, любой намек, любую случайную ниточку, которая могла бы объяснить, зачем человек, стоявший на острие научно-технического прогресса, спустился в этот склеп за ответом.

Сводки Совинформбюро. Статьи о прорыве блокады. Некрологи. Рассказы о героизме бойцов и тружеников тыла. Имена, имена, имена… тысячи имен, сливающихся в сплошной, монотонный гул истории. Он просмотрел всю подшивку за январь, затем за февраль. Ничего. Ни единой зацепки. Филатову в сорок четвертом было всего тринадцать лет. Он был подростком в эвакуации. Его не могло быть здесь, на этих страницах. Так что же он искал?

Гуров закрыл тяжелую подшивку. Глухой стук разнесся по подвалу, потревожив вековую тишину. Пыль, поднятая движением воздуха, затанцевала в луче света. Он потер уставшие глаза. Холод пробирал до костей. Сюда не доходило тепло от чугунных радиаторов пансионата. Здесь царила своя, особая температура – температура забвения. Он думал о мертвой девушке-библиотекаре. Она умерла здесь, на этом холодном полу, потому что знала, какую именно книгу искал Филатов. Это знание стало для нее смертным приговором. Значит, то, что скрывалось в этих газетах, было не просто важным. Оно было критически важным. Ключом ко всему.

Он уже собирался подняться наверх, чтобы выпить горячего чая и дать отдых глазам, когда его внимание привлекло нечто на внутренней стороне обложки подшивки. Это был почти неразличимый оттиск, оставленный, вероятно, карандашом на лежавшем сверху листке бумаги, который потом убрали. Как дети переводят монетки, подложив их под бумагу. Здесь кто-то с силой писал на листке, лежавшем на этой обложке, и слабый, призрачный след остался на картоне. Гуров поднес подшивку ближе к свету, наклонил ее под разными углами. Буквы и цифры едва проступали из шероховатой поверхности, словно утопленники, пытающиеся всплыть. Он различил несколько символов: «Л.Ф.», затем что-то похожее на «2-й Укр.» и цифры «8-14-21».

Л.Ф.? Ленинградский фронт? Второй Украинский? Что за цифры? Даты? Номера дивизий? Это было слишком зыбко, слишком туманно. Просто случайный отпечаток, оставленный кем-то много лет назад. Но Филатов держал в руках именно эту подшивку. Он мог заметить этот след. Мог понять его.

Сверху послышались шаги. Резкие, четкие, не похожие на шаркающую походку персонала пансионата. Дверь книгохранилища открылась, и на пороге выросла фигура одного из молчаливых людей Сидоренко. Свет из коридора ударил Гурову в глаза.

– Майор Гуров? Вас просят. Прибыл пакет.

Гуров молча кивнул, поставил тяжелую подшивку на место и вышел из промозглого подвала в относительно теплое пространство коридора. В библиотеке, на его столе, лежала тонкая, но тяжелая папка из серого картона, перевязанная бечевкой и опечатанная пятью сургучными печатями с гербом. Рядом с ней стоял Сидоренко, заложив руки за спину. Он смотрел на папку так, словно это было неразорвавшееся взрывное устройство.

– Из центра. Как вы и просили, – сказал он без предисловий, его голос был сухим, как треск сухого хвороста. – Личное дело. Полное. Форма допуска номер один. Внутри все, что государство считало нужным знать об инженере Филатове Анатолии Борисовиче. Изучайте. У вас два часа. Потом я забираю его обратно. Читать только здесь. Выносить запрещено.

Он не стал дожидаться ответа. Развернулся и вышел, оставив Гурова наедине с запечатанной жизнью мертвого человека. Морозова нигде не было видно; очевидно, его отослали заниматься рутинной работой, чтобы не мешался под ногами у профессионалов. Гуров был благодарен за это. Ему нужно было абсолютное молчание, чтобы услышать то, что шепчут эти бумаги.

Он срезал бечевку перочинным ножом, аккуратно сломал каждую из пяти печатей. Внутри лежала стопка листов разного качества и цвета: плотная гербовая бумага приказов о назначении, тонкая папиросная – копий характеристик, синеватая – анкетных данных, заполненных каллиграфическим почерком самого Филатова. От папки пахло не пылью, а стерильностью архива и чем-то еще, неуловимым – озоном от работающей аппаратуры, легким запахом машинного масла. Это была жизнь, препарированная и разложенная по полочкам, лишенная эмоций, страстей и сомнений. Биография, написанная на языке канцеляризмов.

Родился. Учился. Окончил с отличием Ленинградский политехнический институт, радиофизический факультет. Распределение в закрытый почтовый ящик, который позже станет НИИ «Кристалл». Женился. Рождение дочери. Беспартийный. Взысканий не имел. Поощрялся благодарностями. Выездов за границу не было. Гуров читал все это, и перед его глазами вставал образ идеального советского инженера – винтика огромной машины, который исправно крутился на своем месте, не задавая лишних вопросов. Но Гуров знал, что именно в таких тихих, безупречных механизмах чаще всего и заводятся трещины.

Он пропустил биографию и перешел к служебной характеристике, той, что была скрыта под грифом «Совершенно секретно». Язык здесь был еще более сухим, но за словами уже проступала суть. «…обладает нетривиальным аналитическим мышлением… способен к решению задач, выходящих за рамки стандартных методологий… склонен к индивидуальной работе… замкнут, в коллективе поддерживает ровные, сугубо деловые отношения…». Вот он, настоящий Филатов. Не тихий отдыхающий, не любитель оккультизма. Одиночка. Мыслитель. Человек, который жил не в мире людей, а в мире идей, формул и алгоритмов. Идеальный кандидат для вербовки. Ему не нужны были деньги или идеологические лозунги. Ему можно было предложить задачу, интеллектуальный вызов, который был бы для него интереснее, чем любая государственная тайна.

И вот, наконец, Гуров добрался до последнего раздела. «Перечень научно-исследовательских работ и проектов». Большинство названий были знакомыми по урезанной версии – бездушные индексы и кодовые имена. «Кварц», «Гамма-7». Но здесь, в полной версии, напротив каждого индекса стояло краткое, в одну строку, описание сути проекта.

«Тема „Кварц“ – разработка систем стабилизации частоты для загоризонтной радиолокации».

«Проект „Гамма-7“ – исследование помехоустойчивости каналов связи в условиях ядерного взрыва».

Это был передний край холодной войны, невидимый фронт, где сражения выигрывались не танками, а силой интеллекта. И Филатов был на этом фронте одним из лучших солдат.

Гуров перевернул последний лист. И увидел то, что искал.

Последняя запись, датированная восемью месяцами ранее. Название проекта было вымарано жирной черной тушью. Поверх стоял штамп: «Особой важности». Но описание осталось. Всего несколько слов, напечатанных на машинке, но от них по спине Гурова пробежал холод, не сравнимый с промозглой сыростью подвала.

«Разработка принципов построения адаптивных алгоритмов кодирования с нерегулярно изменяемым ключом».

Он перечитал строку еще раз. Адаптивные алгоритмы. Нерегулярно изменяемый ключ. Это не было просто развитием старых идей. Это был скачок в другое измерение. Это была та самая концепция «живого» шифра, о которой он говорил Морозову, но воплощенная в реальность. Шифр, который не имел постоянного ключа, потому что ключ сам был частью сообщения и менялся по законам, известным только отправителю и получателю. Шифр, который учился, приспосабливался, отращивал новые степени защиты, как мифическая гидра – новые головы. Это была технология, которая делала бессмысленным сам принцип взлома. Ее нельзя было взломать. Ее можно было только украсть. Украсть целиком – вместе с головой ее создателя.

И тут все встало на свои места с оглушительной, пугающей ясностью. Книга «Молот ведьм» с ее хаотичными пометками. Это не был просто одноразовый блокнот. Это была примитивная, аналоговая модель работы «Объекта №17». Демонстрация принципа. Убийцы заставили Филатова не просто передать им расчеты. Они заставили его доказать, что его теория работает, используя самый доступный и неприметный носитель – старую книгу. Каждая пометка на полях – это не просто ссылка на букву. Это элемент изменяющегося ключа, который менял сам алгоритм шифрования для следующего символа. Идеальная система, перенесенная на бумагу.

А руны… Руны на полу были не просто камуфляжем. Это была насмешка. Черный юмор гения-антагониста. Он использовал древние, примитивные символы, чтобы скрыть технологию будущего. Он противопоставил магию науке, зная, что на самом деле это одно и то же – способ управлять реальностью с помощью знаков, непонятных непосвященным.

Гуров закрыл папку. Два часа еще не истекли, но он уже взял отсюда все, что было нужно. Он нажал кнопку вызова на старом телефонном аппарате, стоявшем в углу библиотеки. Через минуту в дверях появился Сидоренко.

– Нашли что-нибудь, кроме моральной устойчивости? – в его голосе была привычная язвительность, но смотрел он внимательно, оценивающе.

– Я нашел название для того, что у нас украли, – Гуров постучал пальцем по серой папке. – Это не просто чертежи шифровальной машины. Это новый язык. Язык, на котором можно говорить так, что никто, кроме собеседника, тебя никогда не поймет. И Филатов был единственным, кто в полной мере владел этим языком.

Он поднялся и подошел к окну. Снег под лучами полуденного солнца искрился так ярко, что слепило глаза. Мир снаружи был чистым, ясным и обманчиво простым.

– Убийство Филатова и девушки-библиотекаря – это не два разных преступления, совершенные двумя разными людьми. Это части одного плана. Просто на разных этапах его реализации, – сказал он, глядя на свое отражение в стекле. – Первый этап – извлечение. Холодный, точный, интеллектуальный. Его выполнял «мозг». Он заставил Филатова подготовить материалы и, возможно, провести демонстрацию работоспособности системы на примере книги. Затем он его убрал, обставив все как ритуал. Идеальная операция.

Он повернулся к Сидоренко.

– Но потом что-то пошло не так. Второй этап – эвакуация. Исполнитель, «руки», должен был забрать материалы и исчезнуть. Но библиотекарша его увидела. Или увидела, как он забирает что-то из тайника. Возможно, Филатов спрятал результаты своей работы не у себя в номере, а где-то еще. Например, в книгохранилище, в той самой подшивке. И девушка стала нежелательным свидетелем. Исполнителю пришлось импровизировать. Он убрал ее, неумело скопировав почерк своего напарника, чтобы пустить нас по ложному следу сектантов. Он действовал грубо и нервно, потому что это не входило в его задачу. Он – солдат, а не шпион.

– Солдат? – Сидоренко чуть приподнял бровь. – С чего такие выводы?

– С того, – Гуров вернулся к столу и снова взял в руки листок, на котором выписал символы с обложки подшивки. – Филатов искал в газетах не человека. Он искал систему. Старую, фронтовую систему шифрования. Возможно, ту, которой пользовались связисты во время войны. Простую, надежную, не требующую сложной аппаратуры. «Л.Ф.» – Ленинградский фронт. «2-й Укр.» – Второй Украинский. А цифры… это может быть что угодно. Номера полков, даты ключевых операций. Он понял, с кем имеет дело. Он понял, что его противники – не просто иностранные агенты. Это люди с военным прошлым. Люди, которые мыслят категориями фронтовых операций. И он пытался найти ключ к их логике в хрониках той войны, которая сформировала их. Он искал их почерк там, в сорок четвертом. И, похоже, нашел. Но это его не спасло.

Сидоренко долго молчал. Он подошел к столу, взял папку с личным делом, проверил, все ли листы на месте. Его движения были медленными, задумчивыми.

– Фронтовики… – произнес он наконец, и в его голосе впервые послышалось что-то похожее на сомнение. – Это усложняет дело. Это меняет мотивацию.

– Это меняет все, – согласился Гуров. – Теперь мы ищем не просто шпионов. Мы ищем призраков. Призраков, которые решили, что война еще не окончена.

Он снова посмотрел в окно. На чистом снегу под соснами виднелась цепочка следов. Кто-то прошел здесь совсем недавно, направляясь вглубь леса, туда, где пансионат граничил с дикой, нетронутой природой. Следы были четкими, глубокими. Следы человека, который шел уверенно, зная, куда идет. И Гурову на мгновение показалось, что это не просто следы. Это была еще одна строка, вписанная в этот белый, безмолвный лист. Еще одно слово на языке, который ему только предстояло выучить.

Тени на стене

Комната была крошечной, скорее кладовой, чем кабинетом, и в ней навсегда поселился запах ее хозяйки. Не духи, а что-то более тонкое, въевшееся в деревянные полки и стопки бумаг – слабый аромат лаванды от саше, спрятанного где-то в ящике стола, смешанный с запахом дешевых чернил и прохладной чистоты выстиранного ситца. Кабинет библиотекаря, устроенный в бывшей подсобке за читальным залом, был миром абсолютного, почти болезненного порядка. Стопки каталожных карточек лежали идеально ровными прямоугольниками, карандаши в стаканчике были заточены до одинаковой, игольной остроты, а на краю стола стояла маленькая вазочка с сухой веточкой вереска. Это было убежище, герметично запечатанное пространство, в которое грубо и неотвратимо вторглась смерть.

Гуров двигался по этому островку чужой жизни медленно, с осторожностью сапера. Он не искал – он впитывал. Он прикасался к вещам не для того, чтобы найти отпечатки пальцев, а чтобы почувствовать тепло или холод, оставленный их владелицей. Он смотрел не на содержание бумаг, а на то, как они были сложены. Каждая деталь здесь была словом в ее последнем, неоконченном предложении. Морозов, вошедший следом, казался в этой комнатке неуклюжим и огромным, как медведь, забредший в кукольный домик. Он с шумом выдохнул и тут же почувствовал себя неловко, словно нарушил чей-то сон.

– Что ищем, Лев Николаевич? – прошептал он, будто боялся, что девушка, лежавшая сейчас внизу, в холоде подвала, может его услышать. – Люди Сидоренко тут уже все перевернули. Сказали – пусто.

– Они искали улики, – так же тихо ответил Гуров, проводя пальцем по корешку книги на полке. «Поэзия серебряного века». На закладке из простого картона была нарисована неумелая, но трогательная акварельная незабудка. – А мы ищем человека. Они смотрели на то, что здесь есть. А нам нужно увидеть то, чего здесь быть не должно. Или то, что спрятано слишком хорошо.

Он сел за маленький письменный стол, отодвинув стул так бесшумно, словно тот не имел веса. Он не стал открывать ящики. Вместо этого он просто сидел, положив руки на потертую клеенку столешницы, и смотрел. Смотрел на стопку формуляров, на пресс-папье из зеленоватого стекла с пузырьком воздуха внутри, на календарь, застывший на вчерашнем числе. Он реконструировал ее последний рабочий день. Вот она сидит здесь, в тишине, заполняет карточки своим аккуратным, бисерным почерком. Слышит шаги в коридоре. Поднимает глаза. Что она видит в дверном проеме? Чье лицо?

Морозов не выдержал молчания. Он начал беспокойно ходить по крошечной комнате, задевая плечом книжные полки.

– Может, записка какая-то? Может, она что-то писала перед смертью?

– Она не собиралась умирать, капитан, – не оборачиваясь, сказал Гуров. – Люди, которые собираются умирать, оставляют после себя беспорядок. А здесь… здесь все на своих местах. Словно она просто вышла на минуту и сейчас вернется.

Его взгляд остановился на книжной полке прямо перед столом. Несколько технических справочников по библиотечному делу, пара сборников стихов, несколько потрепанных романов. И среди них одна книга, выбивавшаяся из общего ряда. Толстый том в строгом коленкоровом переплете с тисненым названием: «Лекарственные травы средней полосы». Слишком утилитарная, слишком безликая для этой полки. Гуров протянул руку и взял ее. Книга была неожиданно легкой для своего объема. Он открыл ее. Страницы внутри были вырезаны, образуя аккуратную прямоугольную нишу. Тайник. Простой, почти детский, но именно поэтому такой надежный. Люди Сидоренко искали сейфы и двойное дно в ящиках. Они бы никогда не подумали заглянуть в справочник по ботанике.

Внутри, на бархатной подложке, вырезанной из какой-то старой коробки, лежала обычная школьная тетрадь в серой картонной обложке. Гуров осторожно извлек ее. Это не был рабочий журнал. На обложке не было никаких надписей. Он открыл первую страницу.

Почерк был тот же, что и на каталожных карточках, но здесь он был другим – живым, неровным, полным эмоций. Буквы то сбивались в кучу, то растягивались, словно хозяйка спешила или, наоборот, глубоко задумывалась над каждым словом. Это был личный дневник.

– Вот ты где, Катя, – прошептал Гуров, обращаясь не к Морозову, а к невидимому присутствию в этой комнате.

Он начал читать, и тихий, испуганный голос мертвой девушки зазвучал в мертвой тишине ее кабинета. Сначала шли обычные девичьи записи: о прочитанной книге, о неудачной прическе, о грубости заведующей столовой. Мелкие, незначительные события, из которых состояла ее тихая, незаметная жизнь. Но потом, примерно месяц назад, тональность изменилась. Появилась тревога, сначала слабая, как далекий гул, а потом все более отчетливая, навязчивая.

«…Они снова здесь. Все трое. Я не знаю их фамилий, они живут не у нас, приезжают откуда-то из города. Всегда вместе. Один высокий, с белым шрамом на шее, который он прячет под воротником свитера. Второй пониже, коренастый, почти не говорит, только смотрит. Глаза у него пустые, как будто он смотрит сквозь тебя. А третий… он кажется главным. Спокойный, седой, лет пятидесяти. Он никогда не повышает голоса, но когда он говорит, те двое слушают так, будто это приказ генерала. Они не похожи на обычных отдыхающих. Те шумят, смеются, играют в шахматы в холле. А эти всегда молчат. Они двигаются по-другому, ходят почти неслышно. Как волки в лесу. От них веет холодом и чем-то еще… опасностью. Я чувствую это кожей».

Гуров перевернул страницу. Морозов подошел ближе и заглядывал ему через плечо, его дыхание стало тяжелым и прерывистым.

«…Я поняла, где они встречаются. В котельной. Сегодня ночью я не могла уснуть и пошла на кухню за водой. Услышала голоса из подвала. Дверь в котельную была приоткрыта, и оттуда падал красный свет от топки. Я подошла ближе. Слышно было плохо, только обрывки фраз. Они говорили не о женщинах и не о рыбалке. Они говорили о „грузе“, об „объекте“, о „коридоре“. Голос у главного был тихий, но он резал тишину, как нож. Я испугалась и убежала. Весь оставшийся вечер оттуда пахло не только углем, но и дешевым табаком, и еще чем-то резким, как спирт. Кочегар, дядя Паша, вечно пьяный и сонный, наверное, и не замечает своих гостей. Или делает вид, что не замечает».

– Котельная… – выдохнул Морозов. – Так вот оно что… Они были прямо здесь, у нас под носом.

Гуров жестом приказал ему молчать и продолжил читать. Записи становились все короче, все тревожнее. Почерк срывался, буквы прыгали. Страх просачивался сквозь строки, как темная вода.

«…Сегодня высокий со шрамом смотрел на меня в столовой. Не просто смотрел, а изучал. Мне показалось, он знает, что я их слышала. Я уронила вилку, и она зазвенела на весь зал. Он даже не моргнул. У меня внутри все похолодело. Я чувствую себя мышью, за которой наблюдает сова. Они везде. Их молчание громче любого крика. Мне нужно кому-то рассказать. Но кому? Кто мне поверит? Скажут, начиталась детективов. Засмеют».

Гуров остановился. Он закрыл глаза на мгновение, представляя эту тихую, запуганную девушку, запертую в своей ловушке из страха и одиночества. Она видела то, чего не видел никто другой. Она чувствовала хищников. И у нее не было никого, кто мог бы ее защитить.

Последняя запись была сделана позавчерашним числом. Всего несколько строк, написанных дрожащей рукой. Чернила в одном месте расплылись, словно на страницу упала слеза.

«…Инженер из семнадцатого номера. Филатов. Он тоже за ними наблюдает. Я видела, как он смотрел им вслед, когда они уходили в сторону леса. А сегодня он подошел ко мне в библиотеке. Спросил про старые газеты, про войну. А потом спросил, не видела ли я здесь странных людей. Я испугалась и сказала, что нет. Я соврала. Он посмотрел на меня так… внимательно. Мне кажется, он мне не поверил. Он тоже что-то знает. Может быть, мне стоило ему рассказать? Может, он бы мне помог? Господи, как же страшно. Мне кажется, что стены этого пансионата сделаны не из кирпича, а из спрессованного молчания. И оно скоро обрушится».

Гуров медленно закрыл тетрадь. Все. Больше записей не было. Следующая страница была девственно чистой. Стена молчания обрушилась. Прямо на нее.

Он молча протянул дневник Морозову. Капитан взял его так, словно это была раскаленная вещь. Пока он читал, его лицо менялось, становилось жестким, скулы заострились. Молодецкая бравада окончательно слетела с него, оставив место для холодной, осмысленной ярости.

– Суки, – процедил он сквозь зубы, когда дочитал. – Они убили ее просто потому, что она их заметила. Затравили, как зайца.

– Они убили ее, потому что она стала угрозой для операции, – поправил Гуров. Его голос был спокоен, но в этом спокойствии было больше угрозы, чем в крике. – Филатов искал союзника. Он понял, что девушка тоже что-то видит, и попытался выйти на контакт. Это заметил «исполнитель». «Мясник». Тот, кто отвечал за безопасность. Он решил, что Филатов пытается оставить через нее какое-то сообщение. И когда операция была завершена, он убрал ее. Как убирают ненужный инструмент.

Он встал и подошел к маленькому, засиженному мухами окну, выходившему во внутренний двор. Отсюда была видна кирпичная труба котельной, из которой лениво тянулся в серое небо тонкий, грязноватый дымок. Там. Их логово. Их штаб. Место, где тени на стене от огня в топке скрывали лица убийц.

– Высокий со шрамом. Коренастый молчун. И седой командир, – Гуров перечислял их, словно зачитывал приговор. – Теперь у нас есть их портреты. Призраки обрели плоть.

– Нужно брать котельную! – Морозов вскочил, его рука инстинктивно легла на кобуру. – Прямо сейчас, пока они не ушли! Вызовем людей Сидоренко, устроим облаву!

– Нет, – резко оборвал его Гуров. – Люди Сидоренко поднимут шум. Они спугнут их. Главный, «мозг», скорее всего, уже далеко. Он свою работу сделал. А эти двое – исполнители. Они ждут сигнала или заметают следы. Если мы устроим штурм, они либо уйдут через лес, либо залягут на дно так, что мы их никогда не найдем. Либо начнут стрелять. А нам они нужны живыми. Особенно тот, что со шрамом. Тот, что смотрел на девушку. Он – слабое звено. Он нервничал. Он оставил следы.

Он повернулся к Морозову. Взгляд его был тяжелым, как свинец.

– Мы пойдем туда вдвоем. Тихо. Как будто идем поговорить с кочегаром насчет отопления. Посмотрим, что там. Кто там. Осмотрим их гнездо. Нам нужно найти хоть что-то, что выведет нас на их имена. Любую мелочь. Брошенный окурок, обрывок газеты, пустую бутылку из-под водки определенной марки. Они считают себя профессионалами. Но даже профессионалы оставляют после себя мусор. Особенно когда думают, что их никто не ищет.

– Вдвоем? – в голосе Морозова прозвучало сомнение, смешанное с азартом. – Против двоих, а может, и троих? Это же…

– Это единственный способ, – закончил за него Гуров. Он положил дневник обратно в тайник, в вырезанные страницы книги о лекарственных травах. Теперь это была не просто тетрадь. Это было завещание. И его долг – исполнить его. – Они думают, что убили последнего свидетеля. Они расслабились. И именно в этот момент мы постучим в их дверь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.