Елена Дейнега
Слово

Эпиграф

«Пожалуй, у ребёнка нет потребности сильнее, чем потребность в отцовской защите», – З. Фрейд.

«Знание собственной тьмы – лучший способ борьбы с тьмой других людей», – К. Юнг.

Глава 1

Ночь обернулась для Генри очередным, привычным кошмаром. Задержавшись на работе допоздна, он нехотя вернулся в одинокую тёмную квартиру, в которой его не ждал никто, кроме собственных мыслей и страхов, ненавистной тишины и тьмы. Вечер протекал совершенно обычно, всё своё внимание Генри сосредоточил на простых повседневных вещах – ужин, лёгкая уборка, душ. Неумолимо приближалось время сна, встречи с тишиной и темнотой, время остаться наедине с собой.

Сердце бешено колотилось в груди, дыхание перехватывало, а измученный за долгий рабочий день мозг начинал кричать о несуществующей опасности.1[1]

«Мы умираем! Умираем! Что-то не так! У нас сердечный приступ!» – орал организм, хотя разумом Генри прекрасно сознавал, что это совершенно не так. Он всеми силами пытался удержать себя в руках, размеренно дыша, отвлекаясь на нейтральные темы и размышляя о своей проблеме, как о чём-то абсолютно обыденном.

«Нет, нет…» – успокаивал он себя. – «Сердечный приступ выглядит совсем иначе. У меня нет ни холодного пота, ни болей в руке… Я не умру, всё хорошо…»

Однако справиться с паникой удавалось далеко не всегда, и порой любые попытки успокоиться приводили лишь к тому, что всё становилось ещё хуже. Вчера, например, было именно так.

Мозг продолжал сигнализировать: «Да как же ты не понимаешь?! Всё очень плохо!»

И успокоиться в подобных случаях можно только одним способом: прекратить тщетную борьбу с самим собой. Генри упал на подушку, слушая дикий ритм сердца в ушах и глядя в непроницаемо-чёрный потолок. Где-то на улице шумел ветер, колыхались ветви деревьев, изредка проезжали машины. «И кому, кроме меня, не спится в столь позднее время? Кто эти люди, куда они едут среди ночи?…»

На кухне капала вода из крана – ритмичный, раздражающий звук, эхом отражающийся от стен.

«Надо бы починить… Уже который день забываю».

Постепенно на Генри снизошёл покой, веки сомкнулись, сознание погрузилось в глубокий сон.

Он проснулся от звонка будильника, не успев толком выспаться за ночь. Взял телефон в руки, выключил будильник и лежал несколько минут, пытаясь не уснуть.

«Проверить Джонсона, узнать, как себя чувствует Кайл, потом ещё надо спросить у Элли, помогла ли ей та методика…», – вяло размышлял он.

– Ох… – невольно вырвалось у Генри, когда он наконец-то поднялся с постели. Тапочки едва слышно шаркали по потёртому полу.

Обычно он не слушал новостей по утрам, руководствуясь принципом: не читайте газет до обеда, если не желаете испортить себе аппетит. Однако сегодня его что-то дёрнуло включить телевизор и слушать, попутно варя кофе в небольшой, старенькой турке. Голос диктора монотонно зачитывал:

– Мотоциклист не справился с управлением и разбился на улице…

– Цены на овощи вырастут к началу следующего месяца…

– Учёные начали исследования нового метода лечения рака на мышах, в скором времени планируется создать экспериментальный препарат для людей…

Кофе был сварен и налит в кружку с потрескавшейся от времени эмалью, турка отправлена в мойку, а Генри уселся за небольшой кухонный столик у окна. Теперь его глаза глядели прямо на экран и он без особого энтузиазма продолжал слушать и пить горячий напиток.

– Переходим к последнему репортажу: этой ночью на улице […] сгорел небольшой частный дом, погибла женщина, пострадал ребёнок. Мальчик доставлен в больницу с ожогами 40% тела, медики сообщают, что состояние пациента «стабильно тяжёлое».

На экране в то же время мелькали кадры горящего здания, фигуры пожарных казались чёрными на фоне пламени. Затем показали машину скорой помощи и подростка на каталке, потом пошли кадры из больницы. Генри потёр глаза и выключил телевизор.

«Бедный ребёнок…» – думал он, делая ещё один глоток.

Мысли о пострадавшем мальчике не покидали Генри всё утро. Он машинально жевал тост с джемом, но вкуса еды совершенно не ощущал. Перед глазами всплывали кадры из выпуска новостей: обожжённое лицо ребёнка, врачи в белых и синих халатах вокруг мальчика.

«Как же теперь будет жить этот малыш? Страшно представить, какие травмы он получил…» – размышлял психолог, собирая сумку для работы.

Генри надел пальто, взял приготовленную сумку и ключ от машины, запер дверь и, подёргав её для большей уверенности, вышел из подъезда и направился к парковке. Машина завелась на удивление бодро, хотя возрастом своим автомобиль был ненамного моложе самого Генри. Выждав пару минут, он тронулся в путь, вглядываясь в утренний туман по ту сторону лобового стекла.

«Интересно, а у него есть ещё кто-то из родственников? – продолжал он задавать бессмысленные вопросы, – В приют попадёт же… Ужасное место».

Генри представлял, каково придётся мальчику в приюте, поскольку и сам был выходцем из казённого учреждения для сирот. Множество воспоминаний тут же заполонили разум: серые стены, поцарапанные полы и запах старой краски. Генри помнил каждую мелочь: как скрипели железные кровати в спальне, как громко хлопали рассохшиеся двери столовой, как воспитательницы вечно спешили куда-то, не замечая одиноких детских глаз…

Корень своих текущих проблем Генри видел именно там – в ныне далёком, но всё ещё живом прошлом. Панические атаки, боязнь темноты и тишины – всё это имело свои истоки в тех холодных коридорах, где он, как и многие другие дети, искал когда-то хоть каплю тепла и понимания.

Свою профессию Генри Митчелл выбрал в основном ради того, чтобы как следует разобраться в самом себе. Реальность же, как обычно, оказалась несколько иной, и теперь он мог отлично понять чувства своих пациентов, так и не разобравшись с собственными.

Глава 2

Машина припарковалась у больницы, Генри заглушил двигатель и, взяв сумку и закрыв дверь авто, бодро зашагал вперёд. Поздоровавшись с охранником на входе, он проследовал к своему кабинету.

Больница жила. В воздухе витал запах лекарств и дезинфекции. Повсюду уже сновали санитарки, в углу вели беседу двое пациентов, что-то катилось, стучало, гремело… Иными словами – дышало. Он остановился у широкого окна, с видом на больничный сад. Утреннее солнце освещало юных пациентов, играющих под присмотром внимательных медсестёр. Кто-то увлечённо рисовал мелками на асфальте причудливые узоры, другие сидели на деревянных скамейках, погружённые в свои мысли, а некоторые наблюдали за игрой осеннего ветра в кронах деревьев. В этом месте время текло по-особенному, словно застыв в вечности. Каждый звук имел свой смысл, каждый взгляд рассказывал историю, каждая улыбка – как драгоценный камень, добытый с огромным трудом. Генри знал этот мир изнутри. Он понимал страхи и надежды каждого, кто находился в стенах больницы. Его опыт работы с душевнобольными пациентами научил его видеть за маской безумия человеческую душу, жаждущую понимания и помощи.

«Джонсон, Кайл, Элли… И… Кто-то ещё был, я же точно помню…» – думал Генри, подходя к кабинету.

Ключ отворил белую, деревянную дверь и впустил своего обладателя в светлое, просторное помещение. Пастельные тона стен и приглушённый свет создавали атмосферу спокойствия, но Генри, как никто иной, знал, что за внешней умиротворённостью всегда скрываются самые разные человеческие драмы.

Сумку небрежно поставили на стол, пальто – оставили на вешалке. Генри схватил со стола несколько бумаг, проверил время на настенных часах и понял, что на обход у него есть не более двадцати минут.

«Так, значит – Джонсон, Кайл, Элли…» – взгляд скользил по заметкам, написанным от руки. – «И Лея, точно! Как же я так о ней забыл?…»

Бумаги бросили на прежнее место, на строгий костюм – надели белый халат.

«Зачем он мне нужен? Я же ведь даже не врач…» – думал Генри каждый раз, застёгивая пуговицы, но и поделать с этим ничего не мог: такие уж в их больнице правила.

Взглянув в зеркало, Генри поправил галстук и направился к своим подопечным. Он вышел из кабинета, закрыл дверь на ключ, бросил его в карман и зашагал по длинным коридорам в направлении нужных палат. Навстречу ему шёл психиатр Стивен Хендерсон, он уже закончил обход и направлялся в свой кабинет. Выглядел тот, как и любой среднестатистический мужчина пятидесяти лет: крупная, склонная к полноте фигура, кожа со следами пигментации и морщин, лёгкая седина на некогда тёмных волосах.

– Что-то вы припозднились сегодня, Генри! Непоря-ядок. – последнее слово он с юмором протянул и замечание высказал, в целом больше шутливо, нежели строго.

– Признаю, виноват. – пожал плечами Генри и продолжил свой путь, не сбавляя шага.

Сегодня, как и в любой другой день, он идеально уложился в график, хотя пришёл позже обычного: вместо привычных пятнадцати минут до начала оставил себе всего пять. В его голове уже крутились мысли о предстоящих встречах с пациентами. Каждый из них был для Генри не безликим именем в списке, а живой историей, требующей внимания и понимания.

Джонсон Левис, шестнадцать лет, диагноз: шизофрения, F20.9.2[1] Заболевание диагностировали годом ранее, а в больницу попал после того, как перестал пить прописанные ему таблетки и «поймал» приступ психоза. Психиатр заключил, что Джонсону не помешают занятия с психологом, в целях урегулирования уровня тревожности и гнева.

Джонсон сидел на кровати и бесцельно смотрел в стену, когда Генри потревожил его покой своим присутствием. Подросток медленно повернул голову в сторону входа, задержал взгляд буквально на пару секунд и с той же медлительностью вернулся в исходное положение. В больничной одежде его фигура, высокая и тонкая, казалась особенно неказистой. Длинные ноги повисли, как плети, руки сложены на коленях. Волосы, своим оттенком совсем чуть-чуть не доходящие до чёрного цвета, заметно растрепались и теперь торчали во все стороны.

– Доброе утро, – поздоровался Генри, улыбнувшись. – вижу, ещё не проснулся?

– Нет. – ответил Джонсон. – Проснулся.

– Я так понимаю, доктор Стивен уже заходил к тебе?

– Да.

Выглядел Джонсон таким образом почти всегда, ещё с тех пор, как попал на лечение. Генри не хотел этого признавать, но всегда думал, что врач из Стивена так себе: он нередко ошибался с диагнозами и давал своим пациентам такие дозы препаратов, какие свалили бы с ног медведя. Собственно, именно это и происходило с детьми первое время: они едва держались на ногах, не то ползая, не то хватаясь за стены. Кто-то и вовсе просто спал. И благодарен Стивен должен быть удачно сложившейся судьбе и множеству связей, не позволяющих сместить его с данной должности, а то и вовсе сделать то, что уже давно должны были при любых других обстоятельствах: просто уволить.

Джонсон оказался крепким малым и поэтому ходил ровно, спал столько же, сколько и любой другой человек, но вот беда: на диалог с ним выйти стало очень тяжело. Генри работал с ним чуть меньше месяца и потому имел возможность сравнить «Джонсона тогдашнего» и «Джонсона текущего».

«Надо будет сказать ему, чтобы дозировку уменьшил… Нельзя же так». – отметил Генри в мыслях.

Из жалости к ни в чём неповинным детям он часто подсказывал Стивену возможные варианты диагнозов, и помогал ориентироваться в допустимых пределах дозировок (хотя, вообще-то не имел на это никаких прав). Порой Генри даже казалось, что Стивен откровенно ненавидит свою работу, однако вслух такого никогда не произносил, во избежание конфликта.

– Хорошо… – тихо сказал Генри, делая заметки в тетради. – Спрашивать у тебя о самочувствии бесполезно, так? – продолжил он более громко.

– Да. – ответил Джонсон и снова медленно повернул голову к Генри. На него смотрела пара пустых, серых глаз. – Всё нормально.

– Спишь хорошо? Кошмаров нет?

– Всё нормально. – повторил Джонсон.

– Хорошо… – Генри мельком глянул на пациента и записал: «состояние стабильное, на контакт идёт неохотно». – Голоса не беспокоят? Глаза на стене? Помнишь, ты говорил мне о них в прошлое посещение?

– Помню. – ответил Джонсон. – Беспокоят. Но мне наплевать.

Тут Генри задумался, зачеркнул заметку о разговоре со Стивеном.

«Возможно, ему ещё рано уменьшать дозировку». – сказал себе в мыслях при этом.

– Понял. Зайдёшь сегодня ко мне?

– Не хочу… – Джонсон повернул голову в исходное положение. – Нам не о чем говорить.

– Почему ты так думаешь? – учтиво поинтересовался Генри.

– А что мне вам рассказать? У меня ничего нового нет.

– Ну, как же… Нам не обязательно говорить о чём-то новом, мы можем обсудить всё то же самое. Ну, или – твои чувства, например.

– Нет у меня… Чувств. – закончил разговор Джонсон.

Генри подчеркнул заметку о том, что контакт с Джонсоном наладить пока не выходит.

– Ладно, как скажешь. – сказал Генри, закрывая тетрадь. – Но если вдруг передумаешь – то приходи, буду рад тебя видеть.

– Хорошо. – ответил Джонсон, чем дал Генри смутную надежду.

«Трудный подросток, конечно… Но ничего, справимся как-нибудь». – думал он, закрывая за собой дверь.

Следующий пациент: Кайл Олсон, четырнадцать лет, выраженный депрессивный эпизод высокой степени тяжести, F32.2.3[1] Пытался покончить с собой, после чего и попал в психиатрическую больницу. Пережил множество издевательств в школе и физическое насилие со стороны отца. Ребёнок хороший, но жутко замкнутый – первые два занятия почти ничего о себе не рассказывал, затем стало проще: постепенно, словно опытный строитель, Генри смог выстроить между ними хрупкий мост доверия – кирпичик за кирпичиком. Как и с Джонсоном, они работают вот уже почти месяц.

– Доброе утро, Кайл. Как самочувствие? – Генри решил, что будет лучше присесть на небольшой табурет перед мальчиком.

«Никогда не позволяй больным вставать между тобой и дверью» – гласило одно из самых главных правил любых психбольниц и он соблюдал его, иной раз даже не задумываясь: автоматически. Так вышло и сейчас.

– Уже лучше. – тихо сказал Кайл, кивнув.

Он был ребёнком худым и невысоким: в свои годы достигал отметки в сто сорок восемь сантиметров; вес – сорок пять килограмм. Кроме того, его отличали пушистые волосы тёплого коричневого оттенка, выразительные, миндалевидные зелёные глаза и чуть торчащие уши.

– Чудесно. Как спалось? – Генри улыбнулся и раскрыл тетрадь на коленях.

– Спалось хорошо… Правда, кто-то ночью кричал и тогда я проснулся… – мальчик опустил голову, невольно зацепившись взглядом за длинный, розовый шрам на внутренней стороне правого предплечья. – Но потом всё равно очень быстро уснул.

– Тебя напугал этот шум? – участливо спросил Генри.

– Да нет, не то, чтобы… Неприятно просто.

– Понял. – психолог кивнул. – Придёшь сегодня ко мне?

– Думаю, да. – Кайл покачал головой и наконец поднял взгляд, но смотрел не на Генри, а куда-то в сторону, лишь на секунду задержавшись на страницах тетради. – Можно после обеда зайти?

– Конечно можно. Приходи в любое время. – Генри опять улыбнулся.

– Спасибо. – тихо произнёс Кайл, впервые за встречу посмотрев психологу прямо в глаза.

Он вышел за дверь и только после этого написал: «присутствует лёгкая тревожность, избегает зрительный контакт». В целом – картина выглядела неплохо, поскольку раньше эта самая тревожность была очень даже выраженной. Генри порадовал увиденный прогресс, пускай и совсем незначительный.

Далее – Элли Рассел, пятнадцать лет, расстройство пищевого поведения. Диагноз в карточке записан как нервная анорексия ограничительного типа, под кодом F50.01.4[1] В больницу положили родители, так как девушка достигла отметки в тридцать девять килограмм при росте метр шестьдесят пять сантиметров, и усиленно отказывалась от еды, несмотря на плохое самочувствие. Отказ мотивирован исключительно психологическими причинами, а именно – страхом перед набором лишнего веса. При этом – пояснить, что для неё значит понятие «лишний вес» так и не смогла. За первые две недели пребывания в больнице набрала полтора килограмма и при помощи длительных бесед с Генри наконец пошла на поправку.

– Доброе утро, Элли, как твои дела? – спросил он, садясь на похожий табурет.

– Ну, уже легче… Ещё сто грамм набрала. – одной рукой она поправила прядь светлых волос, подстриженных под «каре».

Генри сдержанно улыбнулся.

– Замечательно. А что ты при этом чувствуешь? – спросил он.

– Н-не знаю. – голос девушки дрогнул. – Не могу сказать. Вроде бы и рада, ведь это хорошо… А вроде бы, ну…

– Тебя по прежнему беспокоит твой внешний вид, так?

Элли кивнула. Генри тоже закивал и задумался.

– Понял, а мои методики борьбы с тревогой помогают?

– Ну… Иногда.

– В каких ситуациях, по твоему мнению, они наиболее эффективны? – поинтересовался Генри.

– Не знаю. По-разному. Это, скорее вот, знаете? От настроения зависит, что ли…

«Знаю. Прекрасно знаю». – мысленно согласился Генри, вспоминая собственные битвы с тревожностью.

– Понял. – Генри снова кивнул. – Могу ли я ожидать твоего появления у себя в кабинете сегодня?

– Угу. – Элли тоже кивнула. – Приду.

– В таком случае – буду ждать. – Генри ещё раз улыбнулся и вышел.

Уже в коридоре вздохнул и посмотрел на тетрадь. Решил, что не будет ничего записывать и направился к последнему своему подопечному.

Лея Паркер, четырнадцать лет, биполярно-аффективное расстройство первого типа, F31.12.5[1] Заболевание отягощено проблемами с контролем гнева. Направлена также по рекомендации Стивена, с чем Генри не спорил: новых ребят он к себе брал очень даже охотно. Она являлась, пожалуй, самой сложной его пациенткой, после Джонсона: её настроение могло меняться в считанные секунды, а вспышки гнева всегда являли собой нечто крайне непредсказуемое. Генри работал с ней чуть дольше, чем с остальными: эта неделя стала четвёртой по счёту.

Постучав, он вошёл в палату. Лея сидела у окна, рисовала что-то в блокноте. Увидев Генри, она на мгновение замерла, а потом снова вернулась к своему занятию. Чем-то своей внешностью она напоминала Кайла: такая же маленькая, круглолицая, только глаза голубого окраса и кожа чуть смуглей.

– Доброе утро, Лея. Как твоё настроение сегодня? – спросил Генри, присаживаясь на стул рядом с кроватью.

– Доброе утро. А у вас? – спросила она в ответ, не отрываясь от рисунка.

– У меня? – Генри удивился, улыбнулся и приподнял брови. На секунду ему даже стало неловко. – У меня всё хорошо. Поэтому я и интересуюсь, как себя чувствуешь ты?

– Тоже хорошо.

– Это отлично. А могу я спросить, что ты там рисуешь? – Генри чуть наклонил голову, смотря в сторону блокнота, вокруг которого были раскиданы цветные карандаши.

Лея показала ему набросок: яркие цвета, причудливые формы, ничего конкретного. Но в этом хаосе красок чувствовалась какая-то дикая энергия.

– Это мой внутренний мир. – серьёзно ответила она. – Сегодня он разноцветный.

Генри улыбнулся, по-настоящему, искренне.

– Вижу. И это очень радует. Как спалось?

– Нормально. Только… – она замялась. – Мне приснился плохой сон.

– Расскажешь?

Лея покачала головой:

– Не сейчас. Может, потом.

Генри кивнул, принимая её ответ:

– Хорошо. Знаешь, я заметил, что когда ты рисуешь – становишься спокойнее. Может, попробуем использовать это на наших сессиях?

– Можно попробовать. – согласилась Лея, впервые за время разговора подняв глаза на психолога.

– Чудесно. В таком случае – буду ждать тебя сегодня. Придёшь?

– Договорились! – ответила Лея и улыбнулась.

Генри вышел из её палаты с чувством выполненного долга. Несмотря на все сложности, порой работа с пациентами приносила ему радость. Вернувшись в кабинет, он записал в дневник наблюдений: «Лея проявляет открытость в творчестве. Отмечаются улучшения в контроле эмоций. Рекомендовано продолжить арт-терапию6[1]».

Проведя ещё два-три часа в своём кабинете, Генри взглянул на часы и понял, что до обеда осталось не так уж и много времени, а это значит – скоро начнётся работа с пациентами. День только начался, впереди его ждало много задач.

За обедом Генри решил взять себе чай (есть от чего-то не хотелось) и сел, по привычке, за тот же столик, что и «многоуважаемый» психиатр Стивен.

– Как прошёл обход? – поинтересовался врач у психолога почти равнодушным голосом.

На самом деле, Генри не обязан проверять своих подопечных, однако он сам считал это необходимым: так проще отслеживать процесс лечения, а общение в нестандартной обстановке помогает взглянуть на одних и тех же людей с новой точки зрения. Стивену это казалось излишним, даже немного забавным, но он не возражал. В больнице Генри прощали многие вещи, поскольку найти настолько же ценного и талантливого сотрудника – непросто.

– Неплохо. У Элли, Леи и Кайла наблюдаются улучшения, а вот Джонсон… – Генри сделал паузу, чтобы правильно подобрать слова. – Ну, можно сказать, всё по-старому.

– Главное, что не кидается ни на кого, уже хорошо. – холодно прокомментировал психиатр.

– Однако же, – психолог бросил чуть недовольный взгляд на врача. – я никогда не наблюдал за ним какого-то буйства.

– Угу, это пока. – кивнул Стивен и отпил из своей кружки.

– Пока? – уточнил Генри, приподняв левую бровь.

– Пока он на уколах. – пояснил Стивен. – Когда переведём на таблетки – возможно, понадобится ваша помощь. Вы же знаете, что его привезли сюда принудительно? Он пытался драться с фельдшерами.

– Ну, ещё бы… У него же психоз7[1] случился. Вряд ли что-то подобное произойдёт здесь.

– Тем не менее: я со своей стороны наблюдаю серьёзные изменения в личности, причём – негативного характера. Симптоматика в основном, опять же – негативная8[1]. Но кто знает, что будет дальше? Шизофрения – болезнь многогранная, поэтому каждый пациент для нас, как уникальный случай.

В данном вопросе Генри со Стивеном спорить на стал, просто сделал крупный глоток чая и окинул глазами столовую. Решил всё-таки обсудить то, что не так давно зачеркнул:

– А вы не думаете, – осторожно начал Генри. – что возможно, стоит попробовать снизить дозировку препаратов? Парень выглядит слишком заторможенным.

Стивен искривил губы в ироничной улыбке:

– О, наш психолог опять решил в фармакологию полезть? У каждого своя специализация. Моя – назначать лекарства, ваша – работать с психикой.

Генри сжал чашку крепче, но сдержался от резкого ответа.

– Я говорю о том, что вижу. Также, как и вы. И, опять же – как мне вести разговор с пациентом, если он плохо понимает, где находится?

Стивен отвёл взгляд, словно рассматривая что-то за окном.

– Знаете, Генри, иногда мне кажется, что вы слишком близко принимаете к сердцу дела пациентов. Это может мешать вашей работе.

– Мешать работе? – Генри едва сдержал улыбку. – Разве не в этом суть нашей профессии – заботиться о пациентах?

– Заботиться – да. Но не растворяться в их проблемах. Вы же сами психолог: должны понимать опасность эмоционального выгорания.

Генри промолчал, глядя в свою чашку. Слова Стивена задели его за живое. Он действительно переживал за каждого ребёнка, возможно, даже слишком сильно. Но разве можно иначе, когда речь идёт о чужих судьбах?

– Да, кстати: насчёт пациентов. Сегодня должны будут ещё одного парнишку привезти и я уже решил, что направлю его к вам. – Стивен перевёл взгляд с окна на Генри, в глазах блеснул какой-то недобрый огонёк. – У него сложный случай асоциального расстройства личности9[1]. Любит вредить всему живому, причём – ему совершенно не важно, букашка то или человек. Думаю, с ним возникнет немало проблем… И, вполне вероятно, что он у нас задержится. Таких, как он, раньше частенько называли «психопатами».

Генри почувствовал, как внутри всё похолодело от этих слов. Психопат? В его списке рабочих задач? Он знал, что работа в психиатрической клинике редко бывает лёгкой, но такой пациент мог представлять реальную опасность для всех вокруг.

– АРЛ? – осторожно переспросил он. – Вы уверены в диагнозе?

– Более чем. – Стивен отхлебнул кофе. – Мальчишка уже успел натворить дел в обычной больнице. Говорят, он даже пытался навредить медперсоналу.

– В больнице? А зачем ему… Понадобилось…

– Точно не знаю, но говорят, что пытался как-то причинить себе боль. Причём – суицидальных наклонностей у него нет, во всяком случае – из разговора с родителями я их не обнаружил. А уж как оно там на самом деле… Сегодня и узнаем.

Генри кивнул, допил чай, попрощался с психиатром и вышел в коридор. День обещал быть очень интересным.

Глава 3

Кабинет был устроен так, что в углу находился рабочий стол, рядом – вешалка и дверь, неподалёку от стола стоял книжный шкаф, забитый преимущественно медицинскими картами пациентов и книгами по психологии, а большую часть пространства занимали два небольших диванчика кремового цвета, расположенные друг напротив друга. Их мягкая обивка помогала создавать атмосферу уюта и безопасности. Посередине, ними своё место нашёл длинный кофейный столик песочного цвета. Сейчас на его поверхности играли полоски солнечного света из окна, прикрытого жалюзи.

Первым к психологу пожаловал Кайл. Генри предложил ему присесть на один из диванов, сам сел на другой. В руках у него лежала тетрадь с заметками, её страницы хранили множество историй. Мальчик чуть сгорбился, сжав ладони на коленях, отсутствующий взгляд устремлён в пол.

– Итак, – начал Генри. – есть ли у тебя какие-то вещи, о которых ты бы хотел со мной поговорить? Может, тебя что-то беспокоит в последнее время?

Кайл долго молчал, психолог не торопил его.

– Я… – наконец выдавил Кайл, но тут же замолчал и поперхнулся, будто слова застряли в горле.

Генри терпеливо ждал, не сводя с мальчика глаз. Сейчас его взгляду, в основном, представала игра бликов и теней на волосах и плечах пациента.

– Порой мне кажется, что меня ненавидят все люди вокруг. Я и сам себя иногда ненавижу.

Кажется, Генри тоже стало больно от этих слов. «Вы слишком близко принимаете к сердцу дела своих пациентов». – услышал он в своей голове слова Стивена. Генри ничего не мог с этим поделать, ведь как же иначе? Дети не говорят такое без причины.

– Кайл, – мягко произнёс психолог. – Расскажи, пожалуйста, почему ты так думаешь?

Мальчик наконец поднял глаза, но тут же снова их опустил.

– Все в школе смеются надо мной. Родители не обращают внимания. Папа и вовсе часто бил меня за это… Говорил, что я не должен быть таким «слабаком». Даже здесь, в больнице, я чувствую себя чужим.

Плохо, когда ребёнок в депрессии. Ещё хуже – когда причиной её возникновения является его же семья.

– Генри сделал в тетради короткую заметку ровным, уверенным почерком.

– Насколько мне известно, с твоими родителями сейчас должны работать службы защиты детей?

– Вот именно. – закончил свою мысль Кайл. – Я уже знаю, что попаду в приют. Когда мы виделись в последний раз… Я имею в виду – с мамой и папой – они кричали на меня… Говорили, что я сам во всём виноват. – на этих словах он закрыл лицо руками и расплакался. – Я думаю… Если бы я тогда не взял в руки нож… Если бы не был таким слабым…

Генри молча встал, подошёл к столу и достал из ящика упаковку салфеток. Вернулся, протянул Кайлу. Мальчик кивнул и взял одну, чтобы вытереть слёзы. Генри сел на прежнее место.

– Знаешь, что я об этом думаю? – спросил он. – Не как психолог. Не как взрослый и очень умный дядька. Как самый обычный человек?

– Да? – спросил Кайл, сминая салфетку в руках.

– Я не думаю, что во всём этом виноват ты. Наоборот: в данный момент я вижу перед собой замечательного ребёнка, который просто не заслуживает всех тех трудностей, что он уже пережил. И… – Генри задумался, подбирая слова. – Вот, ты говоришь, что тебя все ненавидят, так?

Кайл кивнул и сжал губы, пытаясь сдержать очередной поток слёз.

– Но я, например, никакой ненависти к тебе не испытываю. У меня даже в мыслях ничего подобного нет. Выходит, что всё-таки не все. Ведь так?

Кайл снова кивнул, но на этот раз – менее уверенно.

– Н-но ребята в школе… – начал он, однако заканчивать отчего-то не стал.

– Дети бывают жестокими. – сказал Генри. – И с этим, увы, ничего не поделать. Однако это вовсе не значит, что ты должен ненавидеть себя из-за них.

– Но они правы… Я действительно слабый. Не могу постоять за себя, не могу защититься от их насмешек. Даже от отца не могу защититься.

Генри наклонился чуть вперёд, чтобы быть ближе к мальчику.

– А я так не думаю. Я вижу перед собой крепкого духом человека. Потому, что чтобы пережить это всё – надо иметь немало смелости и сил.

Кайл удивлённо поднял глаза на психолога и нахмурился, словно впервые услышав такие слова о себе.

– Сильного? – переспросил он с недоверием. – Но как же… Я ведь даже не могу дать отпор тем, кто меня обижает.

Генри мягко улыбнулся.

– Сила не всегда проявляется в кулаках, Кайл. Твоя способность выжить в подобной ситуации – это уже проявление огромной внутренней силы. И то, что ты нашёл в себе смелость поделиться этим со мной – говорит больше, чем любые слова.

Мальчик снова опустил взгляд.

– Не знаю… Я же пытался покончить с собой… Не похоже это на сильного человека.

– Кайл, – тихо произнёс психолог. – то, что ты пытался сделать, говорит не о слабости, а о том, насколько тебе больно. Когда человек испытывает такую боль, что не может её вынести, он ищет любой подходящий выход. Это не делает тебя слабым. Ты просил о помощи, но никто этих просьб не услышал. И тогда ты решил показать своё состояние окружающим через действия… Конечно, спорить не буду – в них и впрямь нет ничего хорошего, но… Затем я и работаю с тобой. Чтобы помочь тебе пережить это всё и никогда больше не повторять.

Кайл резко поднял голову, раскрыл глаза, открыл рот… Но ничего так и не сказал. Чуть меньше, чем через пару секунд, его лицо расслабилось, однако во взгляде что-то вдруг изменилось. Что важнее: он больше не плакал. Генри помолчал немного вместе с ним, выпрямился.

– Знаешь, многие люди сталкиваются с мыслями о том, чтобы в один страшный день просто взять, и всё прекратить. Но они находят в себе смелость жить дальше. И ты нашёл. Ты здесь, ты разговариваешь со мной, а это уже своего рода победа.

Кайл опять опустил голову и сжал салфетку в кулаке.

– Мне нужно… Подумать об этом. – сказал он, не поднимая взгляда.

– Ты хочешь уйти? – поинтересовался Генри.

Мальчик помолчал недолго, потом покачал головой, кивая.

– Да. Но я вернусь… В другой день.

Генри на секунду допустил мысль о том, что, возможно, слишком сильно надавил на Кайла. Однако, услышав последние слова, быстро понял, что мальчику действительно нужно как следует всё переосмыслить.

– Конечно, – согласился Генри. – Приходи, когда будешь готов.

Кайл кивнул, встал и медленно вышел из кабинета. Стоило двери со щелчком закрыться, как психолог отложил в сторону тетрадь, закрыл лицо руками и судорожно вздохнул. Так он и просидел некоторое время. Часы на стене тикали размеренно и спокойно, словно пытаясь успокоить бурю эмоций внутри Генри. Он знал, что работа с Кайлом будет непростой. Слишком глубоки раны, слишком сильна боль, которую мальчик так долго носил в себе. Но именно поэтому он и выбрал свою профессию – помогать тем, кто не может справиться сам.

Генри откинулся на спинку дивана и не глядя нащупал рядом с собой ручку и тетрадь. Выпрямился, записал: «ушёл с сеанса в связи с наплывом чувств. Требует особого внимания. Необходима тщательная проработка установок».

В дверь негромко постучали, затем – в дверной проём просунулась макушка Элли. Её бледное лицо, освещённое тусклым светом из-за спины, казалось ещё более грустным, нежели обычно. Генри к тому моменту уже пришёл в себя и сидел за рабочим столом, занимаясь нелюбимой, но не менее важной бумажной работой. Он сразу же поднял голову и в первую очередь обратил внимание на то, что её волосы, обычно собранные в короткий хвост или хотя бы аккуратно приглаженные, сегодня распущены и немного растрёпаны.

– Здравствуйте… – голос тоже звучит как-то необычайно сдержанно, словно каждое слово даётся ей с немалым трудом.

Мелькнула мысль: «что-то произошло?»

– Здравствуй. – Генри положил ручку на стол и поднялся. – Проходи. – рукой указал на два диванчика.

Девушка зашла, аккуратно закрыла за собой дверь и робко проследовала в указанном направлении. Взгляд специалиста невольно зацепился за её колени: на фоне тонких ног, они были похожи на два крупных шарика, словно бы выбивающихся из общей картины. То же самое он мог бы сказать и про её локти. А виною всему – болезнь, которая сжирает своего обладателя не хуже рака – анорексия. Генри сел перед девушкой, снова взялся за тетрадь. Пальцы начали чуть слышно постукивать по обложке. Подумал, отложил тетрадь на столик. Теперь его руки не знали, чем себя занять. Пришлось сложить их вместе.

– Ну, что же… – начал он в привычной своей манере. – О чём мы поговорим сегодня ?

– Есть одна вещь… – Элли замолчала ненадолго. – Но я не хочу, чтобы об этом кто-то знал.

Генри напрягся, однако виду подавать не стал: его лицо так и осталось беспристрастным, только сцепленные пальцы сжались чуть сильней.

– Что ты имеешь в виду? – осторожно уточнил он, заметно понизив громкость голоса.

– Понимаете… Если медсёстры узнают об этом… Мне будет плохо. – Элли тряслась, как осиновый лист на ветру. Голова вжалась куда-то в плечи, взгляд устремился в пол. – Но я действительно хотела бы поговорить об этом. Мне так стыдно…

Генри оказался перед сложным выбором: с одной стороны – доверие Элли и профессиональная этика, с другой – его обязанности, как сотрудника больницы. Он на секунду прикрыл веки, сделал глубокий вдох, открыл, перевёл взгляд влево от девушки. Безотчётно для самого себя прикусил нижнюю губу.

– Допустим. – наконец произнёс он.

«Ты сделал ужасный выбор…» – твердила совесть, но Генри её больше не слушал.

– И что же… Заставляет тебя чувствовать стыд?

Девушка сглотнула, её руки начали нервно теребить край футболки.

– Бывает… Я иногда… – Элли замялась. К тому моменту Генри уже смотрел на неё и прекрасно видел всё то давление, что распирало её изнутри. – В общем – порой я вызываю у себя рвоту.

«Что ж, базовый случай…» – подумал психолог. – «Анорексия перетекла в булимию10[1]… Плохо».

– Я говорила о том, что меня радует набор веса, но на самом деле это не так. – голос Элли становился всё тише, пока на последнем слове и вовсе не превратился в шёпот. – Я просто не знаю, что мне с этим делать. Я так устала… Мне хочется, чтобы мои родители были счастливы. Хочется поскорее вернуться домой. Но… Эти цифры… Они пугают меня. Они постоянно крутятся в моей голове, понимаете? Сколько я выпила воды, сколько я съела еды, сколько шагов уже прошла, а главное – вес. Это, пожалуй, самая страшная цифра из всех.

Генри спокойно выслушал всё, что рассказала ему Элли. Его лицо оставалось невозмутимым, только в глубине глаз промелькнуло сочувствие. Потом выдержал короткую паузу.

– Элли, – начал Генри. – то, что ты поделилась этим со мной, требует большого мужества. Я ценю твоё доверие.

Девушка подняла глаза, в которых читалась надежда, перемешанная со страхом.

– Но что теперь будет? – её голос дрожал, как тонкий хрусталь, готовый рассыпаться на тысячи мелких осколков. – Вы же обязаны рассказать всё врачам…

– Давай обсудим это вместе. – Генри наклонился чуть вперёд, чтобы быть ближе к пациентке. – Я понимаю твой страх. И я не собираюсь нарушать данное мною же обещание без крайней необходимости. Однако тебе очень важно понимать: то, что ты делаешь, опасно для твоего здоровья. Ты понимаешь это?

Элли дёргано кивнула.

– Хорошо. – психолог кивнул в ответ. – Хорошо, если это действительно так. Врать не стану: мне жаль слышать подобное от тебя, однако это не говорит о том, что всё так уж плохо.

«Это очень плохо…»

– Любое лечение может пойти не по плану, – продолжал Генри. – будь то простуда или рана на пальце. В таких ситуациях важно найти источник проблем, а конкретно: после чего всё пошло не так? Насколько я тебя понял – причиной своих проблем ты считаешь «цифры», так?

Элли снова кивнула на тот же манер.

– Значит, нам сейчас нужно успокоиться и как следует поразмыслить над тем, какой выход мы будем искать из всей этой ситуации. Согласна?

Девушка продолжала кивать.

– Хорошо. Попробуй сейчас опереться спиной о спинку дивана и опустить свои плечи.

Элли последовала словам специалиста, её поза стала более расслабленной.

– Теперь обрати внимание на свою челюсть: она зажата?

– Ну, есть такое чувство… – ответила она.

– Попробуй её расслабить.

И Элли расслабила.

– Теперь – если хочешь, конечно, можешь закрыть глаза.

– Не очень хочется… – призналась она.

– Ничего страшного. – ответил Генри. – Теперь давай немного подышим. Помнишь, как я тебя ещё на первом занятии учил?

– Помню.

– Чудесно.

Некоторое время Генри то поднимал, то опускал свою ладонь, показывая тем самым последовательность и длительность вдохов и выдохов. Прошло пять минут, прежде, чем Элли перестала трястись.

– Прекрасно, теперь можем продолжить наш разговор. Значит, задам тебе один вопрос: допустим, что цифра на весах станет намного выше. Допустим даже, что твой внешний вид сильно изменится. Как думаешь, будет ли это иметь какое-то значение для окружающих тебя людей?

Элли долго молчала, а её взгляд блуждал по кабинету.

– Ну, раньше, когда у меня было ожирение… Надо мной все смеялись. Тыкали пальцами. Говорили, что я ужасно выгляжу и не собираюсь ли похудеть…

Генри отвёл взгляд, вздохнул, перевёл обратно на девушку.

– Ладно, прости. Задам тот же вопрос немного иначе: у тебя есть друзья?

– Да, у меня есть лучшая подруга. Я звоню ей, когда появляется такая возможность и она говорит, что переживает за меня…

– Она общалась с тобой и до того, как ты заболела, правильно?

– Да.

– Как думаешь, она дружит с тобой из-за веса или всё-таки из-за того, каким человеком ты являешься?

– Ну, у нас много общего… Мы часто ночуем вместе и ходим гулять. Дарим открытки на дни рождения и новый год – это у нас традиция такая…

– Отличная традиция, очень хорошая. – Генри кивнул и тепло улыбнулся. – И всё же?

– Она общается со мной потому, что я ей нравлюсь, как личность.

– Вот именно. – мягко произнёс Генри. – А теперь подумай: если бы ты набрала вес, стала бы она меньше тебя ценить? Перестала бы дружить?

Элли на мгновение задумалась, её пальцы перестали теребить край футболки.

– Нет… Наверное, нет. Она всегда говорила, что внешность – это не главное.

– Правильно. – Генри наклонился чуть ближе. – А как насчёт родителей? Они любят тебя за твой вес или за то, что ты – это ты?

– Ну, они… Они всегда говорили, что любят меня. Но когда я была полной, мама часто расстраивалась из-за моего здоровья.

– Понимаю. Но любовь родителей – это всё-таки не про внешность. Это про то, что ты их ребёнок, их частичка.

Психолог сделал короткую паузу, давая девушке осмыслить сказанное.

– Знаешь, Элли, твоё тело – это инструмент, который помогает тебе жить. Ходить, дышать, чувствовать. Оно не идеально, и это нормально. Идеальных людей не существует. Но твоё тело помогает тебе быть здесь и сейчас, разговаривать со мной, слышать звуки, видеть мир.

Элли медленно кивнула, её дыхание стало ровнее.

– А теперь давай поговорим о цифрах: они важны, но они не должны управлять твоей жизнью. Твой вес – всего лишь показатель. И знаешь, что? Даже если он изменится – это не сделает тебя хуже или лучше. Ты останешься той же Элли, с теми же мыслями, чувствами и друзьями.

Девушка слегка улыбнулась, впервые за всю встречу, на её впалых щеках появился лёгкий румянец.

– Ну, может быть… Может быть, вы правы. Но как перестать бояться этих цифр?

– Это процесс, который требует времени. Мы будем работать над этим вместе. Постепенно ты научишься относиться к ним спокойнее. А пока давай договоримся: если тебе вдруг захочется повторить то, что ты… – Генри чуть остановился. – Ну, очистить желудок.

– Я поняла. – сказала Элли.

– Да, так вот, – продолжил психолог. – если тебе опять захочется сделать это – ты попробуешь повторить то, что мы уже сделали здесь. Сядешь куда-то, расслабишься, подышишь. А потом честно скажешь – помогает это тебе или нет. Хорошо?

– Хорошо… – согласилась она.

– Я не стану тебя ругать, кричать, обижать или ещё что-то подобное. Просто, если эта методика тебе не подойдёт – мы будем искать другие варианты. Что-то такое, что окажется достаточно эффективным. Хорошо?

– Хорошо. – Элли кивнула.

– Замечательно. – Генри взглянул на часы. – В таком случае – думаю, на сегодня можем закончить. Как ты смотришь на то, чтобы встретиться снова через пару дней?

– Приду. – коротко ответила она.

– Прекрасно. Тогда можешь идти.

После её ухода Генри взял в правую руку отложенную в сторону тетрадь и повертел ручку в пальцах левой. Снова задумался. «А что написать-то? – спросил он сам у себя. – Пациентка уклоняется от лечения? Да ну… Глупости».

Наконец, Генри взял ручку и начал записывать: «отмечаются навязчивые мысли о весе и еде. Проведена работа с тревожностью и мышечными зажимами, изучены техники релаксации». Он положил тетрадь на столик и снова откинулся на спинку дивана. Теперь его руки были сцеплены менее плотно. Один большой палец постоянно постукивал по второму. В нём боролись два противоречия: частично – Генри жалел о своём обещании ничего никому не рассказывать.

«А если у неё сердце остановится? На чьих плечах будет лежать этот грех? На моих?»

С другой стороны: радовался. Хотя «радость» – это, конечно, сильно сказано. Его успокаивало доверие со стороны Элли: то, что она решилась открыть свою тайну хоть кому-то… И не просто кому-то а именно ему, такому же сотруднику больницы, какими являются и все прочие – выглядит обнадёживающе. «Ну, может быть, ещё не всё потеряно? Она осознаёт пагубное влияние своих действий на здоровье, поэтому и просит о помощи. Не так уж и плохо…»

Часы неумолимо тикали, отсчитывая минуты. Генри сидел, всё глубже погружаясь в мысли. Его взгляд скользил по книжным полкам, задерживаясь на корешках знакомых книг. В кабинете царила тишина, нарушаемая лишь редким шорохом за окном.

Снова раздался стук в дверь.

– Войдите. – сказал Генри.

И тогда зашла Лея.

«Ох, точно!» – спохватился он. За всей этой чередой размышлений Генри забыл, что пригласил её утром.

– Проходи и присаживайся. – он вскочил на ноги и подошёл к рабочему столу, достал пару чистых листов и небольшую упаковку дешёвых цветных карандашей. – Сегодня попробуем с тобой нестандартный подход и порисуем. Согласна?

– Ага! – Лея улыбнулась и бодро кивнула, её глаза засияли от предвкушения.

«Хоть кто-то из них в хорошем настроении…» – подумал он, раскладывая принадлежности на столике слегка дрожащими пальцами.

– Эта методика называется «арт-терапия», – рассказывал Генри, присаживаясь на диван. – она бывает разных форм, но мы будем именно рисовать.

Лея с интересом разглядывала карандаши, перебирая их в руках.

– А что нужно рисовать? – спросила она, беря в руки зелёный карандаш.

– Всё, что захочешь. – ответил Генри, наблюдая за её реакцией. – Главное – не думай о том, правильно это или нет. Просто позволь руке двигаться так, как ей хочется.

Девочка кивнула и начала выводить какие-то узоры на бумаге. Её движения были уверенными, карандаш скользил по листу, оставляя за собой причудливые линии, словно танцуя по белоснежной поверхности.

– Расскажи мне о своих рисунках. – попросил Генри, когда Лея сделала паузу.

– Это лес. – ответила она, указывая на зелёные завитки. – А здесь река. – тонкий синий карандаш прочертил извилистую линию, будто прокладывая путь между деревьями.

– Красиво. – похвалил психолог. – А кто живёт в этом лесу?

Лея на мгновение задумалась, а потом начала добавлять детали: нарисовала маленькие домики между деревьями, животных, птиц… Её карандаш порхал над бумагой, создавая целый мир.

– Вот здесь живёт мой друг Тим. – сказала она, указывая на один из домиков. – А тут – белка, которая любит орешки.

Генри внимательно следил за её рассказом, делая пометки в тетради. Его лицо выражало неподдельный интерес.

– А ты бы хотела жить в таком лесу? – спросил он.

– Да! – с энтузиазмом ответила Лея, её глаза заблестели от восторга. – Там так спокойно и тихо. Никто не кричит и не ругается.

Психолог отметил про себя это замечание, его брови слегка приподнялись.

– Расскажи мне про свой дом, пожалуйста. – попросил он.

Лея на мгновение замерла, а потом снова начала рисовать, но уже более нервно. Её рука дрожала, линии становились неровными, карандаш оставлял прерывистые следы.

– У нас дома… – начала она, но замолчала.

– Всё в порядке. – успокоил Генри. – Ты можешь говорить со мной о чём угодно.

Девочка глубоко вздохнула.

– Иногда папа очень злится. – призналась она тихим голосом. – И тогда все прячутся.

– А ты куда прячешься? – осторожно спросил психолог.

– В свою комнату. – ответила Лея, добавляя к рисунку тёмные тучи над домиками. – И закрываю уши, чтобы не слышать.

Генри почувствовал, как внутри него что-то сжалось, но сохранил спокойный тон.

– Знаешь, иногда взрослые тоже злятся. – сказал он. – Но это не значит, что они перестают любить своих детей.

– Но он кричит так громко! – воскликнула Лея, и в её глазах появились слёзы.

– Я понимаю. – Генри пододвинулся ближе. – Может, попробуем нарисовать, как твой папа выглядит, когда не злится?

Девочка вытерла слёзы и взяла жёлтый карандаш.

– Вот так он улыбается. – сказала она, рисуя улыбающееся лицо рядом с одним из домиков.

– Видишь? – улыбнулся Генри. – Твой папа может быть добрым.

– Да. – согласилась Лея. – Он иногда такой.

Они продолжили рисовать в тишине. Лея добавляла всё новые детали к своему рисунку, а Генри наблюдал за ней, отмечая для себя важные моменты. Когда время сессии подошло к концу, Лея с гордостью показала свой рисунок психологу.

– Мне понравилось рисовать с тобой! – сказала она, собирая карандаши.

– Мне тоже. – искренне ответил Генри. – Спасибо, что поделилась своими мыслями. Придёшь через пару дней?

– Приду! – радостно ответила Лея.

Когда дверь за ней закрылась, он снова сел за стол, устало опустившись в старое кресло и открыл тетрадь. Солнце уже садилось, его лучи пробивались сквозь жалюзи отбрасывая неяркие полоски света на страницы.

«Сессия прошла в формате арт-терапии. Пациентка проявила открытость в обсуждении семейных отношений. Отмечены признаки домашнего насилия (косвенные указания). Рекомендуется продолжить работу в том же направлении, особое внимание уделить вопросам безопасности и эмоциональной поддержки».

Генри отложил тетрадь, потёр глаза и посмотрел в окно. День выдался долгим, но он знал, что каждый шаг, даже самый маленький, приближает его пациентов к выздоровлению. И это давало ему силы работать, несмотря на трудности.

В кабинете становилось прохладно, Генри заканчивал бумажную работу, как вдруг в коридоре раздались громкие звуки: кто-то кричал. Пальцы замерли над документом, он инстинктивно поднял голову и прислушался. Потом встал, приоткрыл дверь и выглянул: санитары вели крайне буйного пациента – он вырывался, ругался, кричал о своих правах. Его голос эхом отражался от бетонных стен… Однако никакого впечатления на работников больницы его слова не произвели.

«А вот и наш психопат…» – подумал Генри с опаской.

Он быстро закрыл дверь кабинета, будто пытаясь спрятаться от творящегося снаружи хаоса. Прошла пара минут и звуки в коридоре стали чуть тише, а потом и вовсе смолкли.

– Да… – тихо произнёс Генри, смотря на часы. – А Стивен не ошибся.

Он впервые сказал это с сожалением в голосе. Уже тогда Генри осознал, что Томас принесёт ему немало сложностей.

Глава 4

Лунный свет пробивался сквозь неплотно зашторенное окно, отбрасывая расплывчатые пятна и причудливые узоры на стены спальни. Ещё одна ночь. Сегодня обошлось без панической атаки, однако Генри всё равно не мог сомкнуть глаз: мысли о работе давили на виски, словно свинцовые гири. Больше всего он переживал за Элли, Джонсона и нового пациента.

«Надо будет сходить, познакомиться с ним, что ли… А какой метод терапии выбрать? Когнитивно-поведенческую11[1]? Ну, можно… А если он вообще неуправляемый окажется? Что я тогда Стивену скажу?… Господи, хоть бы Элли за ум взялась… Если хоть кто-то её на этом поймает – там же действительно проблем много будет… А если с меня потом спросят? Я же столько времени общался с ней…» – брови сошлись на переносице от беспокойства.

Генри перевернулся на другой бок.

– Да что же это такое? – пробубнил он себе под нос.

«В жизни бы не подумал, что буду бояться шестнадцатилетнего подростка». – Генри вернулся к размышлениям о том, кого Стивен бесцеремонно окрестил «психопатом»: диагнозом, давно не применяющимся к пациентам с асоциальным поведением.

Часы на прикроватной тумбочке показывали три утра. В комнате снова царили темень и тишина, лишь изредка доносились приглушённые звуки из-за окна. Он снова пошевелился, в попытке найти удобное положение. Подушка казалась слишком тёплой, одеяло – то слишком тяжёлым, то вдруг лёгким, простыни громко шуршали при каждом движении. Сон упорно не шёл, а беспокойство тем временем только нарастало: в области лба пульсировала боль, а мысли кружились в голове, словно рой назойливых мух, не давая покоя. Внезапно промелькнула мысль и о Кайле.

«Как он там? Сможет ли правильно понять те слова, что я ему сказал? Или они только усилят его боль?» А потом, наконец-то, пришла здравая мысль: «Так, ладно, нужно уже засыпать, как я работать завтра буду?»

Не сразу, но Генри заснул. Пробуждение спустя четыре часа сна давалось невероятно тяжело. Всё тело отзывалось ноющей болью, а хуже всего пришлось голове: сравнить свои ощущения Генри мог разве что с тисками. Правый висок пульсировал в такт биению сердца, словно кто-то без конца нажимал на больное место.

«Отлично, доигрался. Молодец». – говорил он сам себе, поднимаясь с кровати и хватаясь за голову.

Благо, в шкафчике в ванной нашлись обезболивающие таблетки, и Генри выпил сразу две. Затем началась стандартная утренняя рутина: кофе, нехитрый завтрак (выбор Генри пал на омлет), чистка зубов, сборы на работу. Каждая мелочь давалась с трудом: закрыть дверь, дёрнуть за ручку, выйти к машине. Холодный осенний воздух немного отрезвил, но головная боль всё ещё давала о себе знать. Сесть, завести, посидеть пару минут и поехать. Пальцы барабанили по рулю. Чем ближе Генри подъезжал к больнице, тем сильнее переживал. Ему без конца казалось, что как только он ступит на порог больницы, кто-то сразу подбежит и скажет что-то вроде: «У Элли остановилось сердце!» или «Кайл предпринял вторую попытку!»… Ладони становились влажными, мысли путались. Конечно, медперсонал в оба глаза следил за больными, но у них случалось и не такое.

Психиатрическая клиника – та же тюрьма, только садятся туда не за преступление, (за исключением особых случаев) а за то, что просто заболели. И, как и в любом заточении – изворотливый человеческий мозг непременно найдёт пути для обхода установленных порядков.

Машина медленно въехала на территорию больницы. Утренний туман ещё не рассеялся полностью, придавая зданию мрачный, почти готический вид. Генри припарковался на привычном месте и на мгновение замер, собираясь с мыслями.

«Принцип белого медведя12[1]. Просто переключись на что-то другое… Ну, или на белого медведя. Всё лучше, чем беспричинные тревоги…» – мысленно приказал он себе, выходя из автомобиля.

В холле было непривычно пусто. Только дежурная медсестра сидела за стойкой, бодро перебирая бумаги. Она приветливо кивнула Генри и он ответил тем же, стараясь скрыть своё напряжение.

– Всё спокойно? – спросил он, проходя мимо поста. Генри мысленно удивился, как хрипло прозвучал его голос.

– Да, всё в порядке. Никто не пытался сбежать или навредить себе, если это вас беспокоит. – улыбнулась медсестра, будто прочитав его мысли.

Напряжение немного отступило, мышцы расслабились, дыхание стало ровнее.

«Чёрт, а ведь теперь я действительно думаю про белого медведя… И зачем я вообще про него вспомнил?»

Он направился к своему кабинету, по пути заглядывая в палаты. Кайл сосредоточенно читал книгу, сидя на своей кровати, Генри поздоровался с ним и тут же прикрыл дверь. Джонсона в палате не оказалось. Лея рисовала что-то в альбоме, с ней он тоже поздоровался. Элли мирно спала, укрывшись одеялом с ног до головы.

И снова: сумка на стол, пальто на вешалку, халат на костюм. Шорох бумаг, план работы на день. Первым делом Генри решил разыскать Стивена и узнать как можно больше о новом пациенте, а по возможности – пройти к нему и познакомиться.

«Ещё кофе выпить, что ли?»

Стивен обнаружился в своём кабинете.

– Как прошёл обход? – спросил он у психиатра, деловито присаживаясь на стул.

– Как обычно. Элли, правда, вставать отказывается… Но мы решили её не будить.

– А что с ней? – Генри и сам не заметил, как задал этот вопрос.

Стивен посмотрел на коллегу из-под очков с нескрываемой подозрительностью.

– Ничего, Генри. Она просто спит. Не переживай. – спокойно ответил он. – И сходи на эту… Как её там?… Личную терапию?

Генри кивнул.

– Тебе не помешает. А то сам скоро нашим пациентом станешь, такими темпами. – продолжал Стивен. – Что у тебя с глазами, к слову?

– В смысле? – Генри нахмурил брови.

– Опять спать перестал? – с неожиданной участливостью поинтересовался психиатр.

– Да… – неохотно признался Генри. – Переживал по поводу знакомства с тем парнем. Как он там, кстати?

– Вчера в драку лезть пытался, но мы его быстро успокоили: от шприца ещё никто не убегал. – Стивен улыбнулся в столь излюбленной им саркастичной манере. – С утра вроде притих, хотя переводить его в открытое отделение я пока не решаюсь.

«Может, перенести эту затею на потом?…»

– А как его зовут? Что-то ещё узнать удалось?

– Томас Браун, шестнадцать лет… Ну, это ты и так знаешь. В остальном: всё то же самое. – Стивен вздохнул и перевёл взгляд в сторону. – До этого неоднократно привлекался по закону за мелкие кражи, попытки мошенничества, а также – за живодёрство. Всё это обошлось его родителям в круглые суммы штрафов и долгие часы разговоров с юристами, полицией, службами защиты детей и врачами. В последние годы ситуация сильно ухудшилась, из-за чего и было принято решение поместить его к нам. Не считая данные наклонности – бреда и галлюцинаций у него нет, моется регулярно, в быту отлично справляется сам. Шизофрения, биполярно-аффективное, депрессия и другие заболевания были исключены, поэтому я поставил ему «антисоциальное расстройство личности». Психопат он, короче.

Генри молчал и думал. Брови сошлись на переносице, пока он переваривал полученную от коллеги информацию. Минут через пять произнёс:

– Если честно… Я не думаю, что мы справимся. Такие, как он, в будущем становятся заключёнными тюрем.

Психиатр согласно и не менее задумчиво покачал головой.

– Да. Но нам надо как-то привести его в чувство, хотя бы сейчас. А как оно там дальше будет – уже не наши проблемы.

Они посидели ещё пару минут в тишине, после чего Стивен поднялся, схватившись морщинистыми пальцами за широкую поясницу и едва слышно «охнув».

– Пойдём, проведу тебя. Познакомитесь хоть.

Генри открыл было рот, чтобы возразить и сказать, что будет лучше оставить эту затею на другой день… А потом закрыл его и послушно поднялся со стула, так ничего и не ответив.

«Белый медведь, Генри… Белый медведь».

Они шли по коридору в полном молчании. Напряжение в мышцах росло с каждым шагом. Стивен остановился у массивной двери с небольшим окошком. Охранник у поста достал ключ, когда психиатр показал пропуск.

– Готов? – спросил Стивен, косясь на психолога из-за спины.

Генри сделал глубокий вдох и кивнул. Комната была небольшой, но светлой. Окна, как и полагается – закрывали решётки, их тени падали на пол. В углу, на кровати, сидел юноша, которого Генри видел мельком вчера вечером. Томас Браун. Его лицо выражало абсолютное безразличие: ни один мускул не дрогнул при появлении двух мужчин. Телосложение казалось крепким. Волосы тёмного, коричневого цвета, глаза карие, кожа тёплого оттенка. Нос крупный, округлый; подбородок слегка раздвоен, скулы отчётливые.

– Томас – знакомься: этого человека зовут Генри Митчелл. Советую тебе как следует запомнить его имя, поскольку следующие несколько месяцев он будет работать с тобой. – сказал Стивен, указывая на Генри.

Парень медленно поднял глаза. Его взгляд был холодным, почти изучающим.

– Работать? – протянул он с усмешкой. – И что же вы собираетесь со мной делать?

Генри почувствовал, как внутри всё сжалось от страха, но постарался сохранить спокойствие.

– Попытаемся тебе помочь. – ответил он, стараясь делать это так, чтобы голос звучал уверенно. – Попробуем понять, что происходит в твоей жизни и найдём способы сделать её лучше.

Томас рассмеялся, но как-то резко, неестественно, отрывисто и в целом – неприятно.

– Лучше? – повторил он. – А что, по-вашему, может быть лучше, чем то, что у меня уже есть?

Стивен сделал шаг вперёд.

– Томас, это не обсуждается. Доктор Генри будет проводить с тобой сеансы терапии. Это неотъемлемая часть твоего лечения.

«Так я же не доктор…» – подумал Генри, вопросительно глядя на психиатра, но вслух не сказал: момент неподходящий.

Парень снова перевёл взгляд на Генри и в его глазах промелькнуло что-то, чего психолог так и не смог расшифровать.

– Ну, это мы ещё посмотрим. – только и сказал он, отворачиваясь к окну.

Стивен вывел Генри из палаты и закрыл дверь на ключ.

– Ну, что ж… – нарушил молчание психиатр. – Первый контакт состоялся. Теперь дело за тобой.

Генри молчал. Он понимал, что работа с Томасом будет сложной. Очень сложной.

«Белый медведь». – думал Генри.

В середине рабочего дня случилось ещё одно событие: он узнал новости, которые тогда показались совсем незначительными. Однако именно они сыграли определяющую роль в дальнейшей судьбе Генри.

В кабинет неожиданно и без стука входит Стивен. Тяжело дыша, он плюхается на диванчик и долго смотрит на Генри, ехидно улыбаясь. Психолог в то время читал книгу, пытаясь найти подходящие методы терапии для Томаса, но пока так ничего и не нашёл. Он отложил своё чтиво и поднял взгляд на коллегу. Лучи солнца падают на пол, из приоткрытого окна дует лёгкий ветерок, покачивая жалюзи. Генри смотрит на Стивена в ответ, ощущая неловкость: зачем он пришёл? А почему улыбается? И почему молчит? Хотелось нарушить эту давящую на нервы тишину, но почему-то не получалось. Первым заговорил Стивен:

– Генри. Генри, Генри, Генри… – улыбка психиатра становилась всё шире, растягивая морщины на лице. – Хочешь «обрадую»? – на последнем слове мужчина поднял руку вверх и два раза согнул средний и указательный пальцы.

– Ну, давайте. Чего уж. – психолог пожал плечами.

– Скоро к нам ещё один пациент приедет. Угадай что?

Генри нахмурился. Не нравился ему этот разговор…

– Что? Ещё один буйный, которого вы скинете на меня?

– Почти. – психиатр склонил голову набок и отвёл взгляд от Генри. – Случай очень сложный, вполне вероятно, что там тяжёлая кататония13[1]… Хотя я, признаться честно, не уверен.

Напряжение начало медленно перетекать в раздражение. Нет, не то, чтобы он против взять к себе ещё одного пациента, но… Кататония – если она действительно присутствует там – не то, что лечится у психолога. Выходит… Там не она? Или пока всё не настолько запущено? В любом случае – лечение таких пациентов требует особого подхода и колоссальных усилий.

– У меня и так хватает работы с нынешними пациентами. – попытался высказаться Генри.

Стивен поднялся с дивана и подошёл к окну. Его улыбка постепенно угасала.

– Генри, ты же знаешь, что у нас не так много специалистов, способных работать с подобными случаями. Ты один из лучших в своём деле.

Психолог вздохнул и откинулся на спинку кресла. Мысли о новом пациенте наложились на беспокойство о Томасе, Элли, Кайле и других подопечных. Снова начало стучать в висках.

– И когда его привезут? – спросил он, стараясь сохранять спокойствие.

– Через пару дней. Сейчас оформляют все необходимые документы… Он тоже из обычной больницы к нам приедет, к слову. А потом, вероятно – в приют. Мальчишка потерял мать во время пожара, а других родственников нет. На состояние ребёнка пожаловались медработники.

Генри закрыл глаза и помассировал виски. Ситуация становилась всё более сложной. Он понимал, что отказаться не сможет – это его работа, его долг. Но усталость никуда не девалась и активно напоминала о себе.

«Подождите-ка… Пожар?» – Генри открыл веки и снова нахмурил брови. – «А это не тот ли самый парень, которого по новостям показывали?»

– Ладно… – наконец произнёс он. – Что уже известно о пациенте? Возраст, анамнез?

Стивен повернулся к коллеге:

– Парень пятнадцати лет от роду. Истории болезни, как таковой – нет. Судя по всему, мать не занималась им должным образом.

– То есть, ты хочешь сказать, что она жила бок о бок с психически больным человеком и ничего с этим не делала? Никуда не водила, не наблюдалась?

Стивен пожал плечами:

– Выходит, что так. Поэтому решать проблемы нам придётся по мере их возникновения.

Психолог кивнул, хотя внутри всё протестовало против новой нагрузки.

– А сами врачи что такого за ним заметили? Часами в одной и той же позе стоит? – спросил он у психиатра.

– Вот тут-то как раз и кроется главная загвоздка: врачи говорят, что парень молчит.

– То есть? – Генри вытаращился на Стивена. – Но это ж не кататония… Это… – он вздохнул, перебирая в голове все известные ему диагнозы. – Забыл. Но это точно не она. А до этого он говорил? При поступлении в больницу или с фельдшерами скорой?

– Не уточнял, но сдаётся мне – нет. Врачи говорят, что с момента поступления он не произнёс ни слова.

– Хорошо, а по части умственных способностей что? Слуха? Здоровья гортани и голосовых связок?

– С мозгами у него всё хорошо. Слух и голосовые связки проверили – с ними тоже всё в порядке.

В кабинете повисла тишина. Не зная зачем, Генри снова спросил:

– То есть, он просто молчит?

– Да.

– Интересно… – Генри смотрел на стену перед собой. – А как я должен с ним работать? Мне же нужно как-то поговорить с пациентом, чтобы разобраться в проблеме, а тут… Ну… Что я делать-то с ним буду?

– А это, коллега, уже решать только вам. Вы же у нас психолог, не я.

Когда дверь за психиатром закрылась, Генри по-прежнему продолжал сидеть за столом, размышляя. Пальцы машинально перелистывали страницы книги. Случай выглядел весьма занимательно, но…

«А что, если я не справлюсь?»

Совсем скоро Генри начал осознавать, что всё чаще закрывает глаза. Не просто моргает, а практически спит. Комната начинала кружиться перед глазами, а мысли становились всё более спутанными. Он встал со стула и чуть не упал. Пришлось схватиться за край стола, вцепившись в полированную поверхность. И ровно в тот же миг открылась дверь.

– У вас… Всё хорошо? – тот, кого Генри точно не ожидал увидеть сегодня. Джонсон. Его голос звучал непривычно мягко и обеспокоенно

«Ничего себе…» – подумал Генри, медленно выравниваясь и поднимая голову.

– Да, всё в порядке. – поспешил заверить он, натянуто улыбаясь.

– Выглядите… Как… Заболевший. – глаза Джонсона казались потухшими, лицо бледным, а губы сухими и тонкими. Он понимал состояние психолога, как никто другой.

– Нет, я здоров. У тебя что-то случилось?

Джонсон помолчал недолго.

«Когда его уже на таблетки переведут?»

– Я должен был прийти к вам вчера… Но я не хотел…

– Передумал? – спросил Генри, не став дожидаться, пока Джонсон закончит мысль.

– Да. – ответил он, продолжая стоять в дверном проёме, крепко вцепившись в ручку.

Генри вздохнул и молча указал на два диванчика.

– Итак, о чём сегодня пойдёт речь? – спросил он, усаживаясь на место с блокнотом в руках.

– Я боюсь… Что не смогу… Вернуться в общество. – проговорил Джонсон, устремив взгляд куда-то в пол.

– В… Каком смысле? – уточнил психолог.

– Моя болезнь… Она прогрессирует. И я это знаю. Я боюсь… Что, если однажды я потеряю связь с собой?… Я и так провёл уже немало времени в больнице… Что, если однажды я останусь тут навсегда?

Генри снова вздохнул. Он мог понять опасения Джонсона: если верить тому, что утверждал Стивен – его случай выглядит совсем непросто.

«Но он по-прежнему всё тот же капризный подросток, не желающий пить прописанные ему таблетки». – напомнил себе Генри. – «К тому же – сейчас он под препаратами и плохо соображает… Впрочем, я тоже».

Джонсон больше не был похож на прежнего себя. Сейчас перед Генри сидел не ребёнок, а сгорбленный старик, готовившийся поставить крест на всей своей дальнейшей жизни.

– Ты знаешь, Джонсон, – начал он осторожно. – твои опасения вполне естественны. Любой человек, оказавшийся в подобной ситуации, будет беспокоиться о своём будущем… И именно поэтому тебе так важно следовать назначенному лечению. Твои таблетки помогают контролировать симптомы, и не дают болезни развиваться быстрее.

– А если они не помогут? – в голосе Джонсона прорезалась паника. – Что, если однажды я просто перестану быть собой?… Я уже перестал чувствовать себя таким… Все эти тени… Голоса… Я постоянно вижу их… Вы когда-нибудь чувствовали чужую руку на своём плече?

Генри приподнял одну бровь, но ответил:

– Бывало.

– А теперь представьте себе… Как вы оборачиваетесь… А там никого. Мне, вот – и представлять не надо. – его голос дрогнул.

Генри помолчал, обдумывая ответ. Он понимал, что сейчас не время для утешительных фраз – Джонсону, как никогда прежде, нужна правда.

– Да… Страшновато. – наконец произнёс он. – Но давай разберёмся с твоими страхами по порядку? Первое: ты уже доказал, что способен справляться с трудностями. Второе: современная медицина не стоит на месте. И третье: ты не один. Тебя окружает команда специалистов, готовых помочь.

Джонсон молчал, обдумывая слова психолога. Генри видел, как в его глазах мелькает борьба между страхом и надеждой.

– Специалистов? – неожиданно спросил Джонсон. – Я вижу специалиста в вас. Но они… – тут он махнул головой в сторону двери. – Едва ли достойны этого слова.

Генри натянуто улыбнулся во второй раз – всего на пару секунд.

– Благодарю за признательность. Но почему ты так думаешь?

– Потому, что они не слышат меня. – тихо произнёс Джонсон, опустив взгляд. – Они просто делают укол и уходят… А я остаюсь один на один со своими страхами, с этими тенями… С голосами… А ваш психиатр?

– Что наш психиатр? – спросил Генри, приподняв брови.

– Я много врачей видел… Но он… Вы хоть раз видели, как он общается с пациентами?

– Бывало, конечно. Мы же работаем вместе. – Генри кивнул.

– Он даже дослушать не хочет, а уже диагноз лепит… Ну кто так делает?

Психолог не знал, что на это ответить. Признаться честно? Сказать: «да, Стивен полная бездарность»? Но… Так же нельзя…

– Ты прав в том, что каждый случай уникален. – осторожно начал он. – И подход к лечению должен быть индивидуальным. Но давай тогда, в таком случае, поговорим о том, как мы можем улучшить твоё взаимодействие с врачами?

Джонсон поднял глаза:

– Улучшить? Как? Они же…

– Мы можем начать с того, что ты будешь более открыто рассказывать о своих ощущениях. – перебил его Генри. – О том, что ты чувствуешь, когда видишь тени, слышишь голоса. Это поможет врачам лучше понять твоё состояние и подобрать правильное лечение. К примеру, когда я посещал тебя в последний раз – ты не выказал особого желания общаться со мной. Поэтому, вполне вероятно, что часть твоей вины в том тоже имеется.

– А если они снова меня проигнорируют?… У них таких, как я, ещё целая больница.

– Тогда я постараюсь помочь тебе.

Джонсон молчал.

– И всё же… Я не верю в то, что смогу справиться с этим… Мой разум… Не подчиняется мне.

«Мой иногда тоже…» – промелькнуло в голове Генри.

– Джонсон, давай посмотрим на это с другой стороны. Твой разум – не враг. Это твоя часть. Такая же неотъемлемая, как руки, ноги, глаза…

– Но глаза можно выколоть, – сказал Джонсон и слабо улыбнулся.

– А… – Генри открыл рот, тут же закрыл. Задумался. – Ну, да, но… Не думаю, что это хорошая идея.

В кабинете повисла тяжёлая тишина.

– Я… Пошутил. Простите. – произнёс Джонсон, опустив голову.

– Знаешь, Джонсон, – медленно произнёс психолог, – иногда нам всем кажется, что мы теряем контроль над собой. Но это не значит, что мы действительно теряем его… Просто наш мозг любит играть с нами в странные игры.

Джонсон слегка кивнул.

– А что, если… – начал он, но замолчал, будто боясь произнести свои мысли вслух.

– Что «если»? – мягко подтолкнул его Генри.

– А что, если я причиню кому-то вред? – наконец выдавил Джонсон. – Из-за голосов, теней… Я боюсь этого больше всего.

«Он кидался на фельдшеров». – прозвучали в голове слова Стивена.

– Джонсон, – произнёс он медленно, стараясь, чтобы голос звучал максимально спокойно и уверенно. – я понимаю твой страх. И он абсолютно обоснован. Но давай попробуем разобраться с ним вместе?

Психолог наклонился чуть вперёд, чтобы установить более тесный визуальный контакт с пациентом.

– Ты знаешь, что твои страхи – это часть болезни. И это нормально: чего-то бояться. Но важно понимать: ты – не твои страхи. Ты – не твои голоса. Ты – это ты. И все окружающие прекрасно понимают, что у тебя имеются проблемы, которые могут так или иначе влиять на твоё состояние, поэтому винить тебя тоже никто не станет. В любом случае: пока что не произошло ничего действительно страшного, поэтому и беспокоиться тоже не о чем.

Генри сделал паузу, давая пациенту время осмыслить сказанное.

– И ещё одно: ты не одинок. Мы здесь, чтобы помочь тебе и другим пациентам контролировать эти состояния. Мы можем разработать план действий на случай, если ты почувствуешь, что теряешь контроль.

Психолог вырвал лист из блокнота и взял в левую руку ручку.

– Давай запишем: что ты можешь сделать, если почувствуешь, что что-то не так? Какие техники дыхания ты знаешь? К кому можешь обратиться за помощью?

Ещё около десяти минут они обговаривали все эти вещи.

– Вот, например, техника «квадратного дыхания». – Генри взял маркер и нарисовал на листе квадрат. – На каждом углу делаем остановку. Вдох на четыре счёта, задержка, выдох на четыре, ещё задержка. Это помогает вернуть контроль над телом.

Джонсон внимательно следил за его объяснениями, иногда кивая. Было видно, что ему становится легче от осознания, что у его состояния есть конкретные инструменты управления.

– А если голоса становятся слишком громкими? – спросил он, нервно сжимая край футболки.

– Тогда можно попробовать «белый шум». – ответил Генри. – Включить спокойную музыку, шум дождя или океана. Это помогает заглушить нежелательные звуки. Но вообще – конечно, если ты почувствуешь себя настолько плохо – лучше всего обратиться к специалистам.

Дверь распахнулась, Генри резко обернулся на звук и увидел в проёме раскрасневшуюся и запыхавшуюся медсестру.

– Джонсон! Ты бы хоть предупреждал, куда идёшь! Мы тебя по всей больнице ищем, уже хотели тревогу поднимать!

Генри поднял руку, с намерением урегулировать начинающийся конфликт.

– Спокойно, Сара. – произнёс он ровным голосом. – Всё в порядке. Джонсон был здесь, со мной. Ничего страшного не произошло, зачем же так кричать?

Медсестра перевела недоверчивый взгляд с пациента на психолога.

– Но его не было в палате, когда я проверяла…

– И тем не менее. Никто не сбежал и теперь вы видите, что всё это время наш пациент был с сотрудником больницы.

Джонсон нервно поглядывал то на психолога, то на медсестру, его зрачки буквально бегали из стороны в сторону.

– Ладно… – неохотно согласилась медсестра. – Но в следующий раз предупреждай, куда идёшь. К слову: пошли со мной. Потом пообщаетесь.

Генри повернулся к Джонсону и улыбнулся:

– Я приду на работу через пару дней и буду рад снова увидеть тебя в своём кабинете.

Парень кивнул, взял протянутый ему листок и поднявшись, вышел вслед за Сарой. Генри откинулся на спинку кресла и посмотрел на часы. «Неужели, мы так долго разговаривали?»

Глава 5

И снова одинокая, холодная квартира. Струи горячей воды успокаивали… Но Генри ощущал знакомое давление в груди.

«Опять?…» – подумал он, вдыхая поглубже.

Он может сколько угодно рассказывать своим пациентам о «волшебных» техниках успокоения. Может сколько угодно глотать таблетки, от которых поклялся держаться подальше, но каждый раз этот кошмар, его личный кошмар, находит Генри там, где он, казалось бы, должен ощущать лишь покой: в стенах дома. Потому, что работа такая. Потому, что невозможно пропустить через себя кучу чужих проблем, не оставив хотя бы крупицу в себе.

Вода стекала по лицу, смешиваясь с каплями пота. Генри прислонился лбом к прохладному кафелю.

«Это всего лишь паническая атака14[1]… – повторял он про себя мантру, которую столько раз внушал своим пациентам. – Это пройдёт…»

Знакомый липкий страх сковывал движения, а сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. Мысли вились вокруг работы. Элли, всё глубже погружающаяся в свой внутренний мир. Томас, чей холодный взгляд до сих пор преследует его. Джонсон, боящийся потерять контроль. И этот мальчик, который не произносит ни слова…

Лучшее, что он мог сделать для себя сейчас – найти опору. Генри осторожно сел, продолжая поддерживать размеренное дыхание и наблюдая за собственными чувствами, как охотник за сидящей на лесной опушке птицей. Время остановилось: секунды тянулись бесконечно. Вода продолжала падать на голову и плечи, не отрезвляя, но успокаивая. Она издавала слабый шум, не позволяя тишине давить на сознание и не давала окончательно забыться в негативных чувствах, помогая сосредотачиваться на телесных ощущениях. Медленный вдох через нос, пауза, долгий выдох через рот. Постепенно пульс начал замедляться, а мир перестал кружиться перед глазами. Генри выключил воду и вышел. Обмотавшись полотенцем, он сел на край ванны, обхватив голову руками. Капли воды блестели на коже, мокрые пряди волос прилипли к лицу.

«Профессиональное выгорание». – прозвучал в голове холодный голос разума. – «Ты слишком много берёшь на себя».

Он достал из шкафчика таблетки, которые так упорно отвергал. Две недели без сна, постоянные тревоги за пациентов, груз ответственности – всё это наконец дало о себе знать.

«Может, Стивен прав?» – подумал он, глядя на блики на белых таблетках. – «Может, мне и правда нужна терапия?»

Но гордость не позволяла признать слабость. Ни перед коллегами, ни перед пациентами. Особенно перед пациентами.

Генри заставил себя встать. Натянул домашнюю одежду, заварил крепкий кофе. Нужно собраться. У него есть два дня на то, чтобы привести себя в порядок и их обязательно нужно использовать.

«Ну да… Сегодня же пятница». – вспомнил он.

Он достал блокнот и начал записывать свои мысли. Иногда это помогало – разложить всё по полочкам, увидеть проблему со стороны. Может быть, завтра будет легче хотя бы ненамного. Слух уловил тихий стук капель воды о раковину. Генри поднял голову и увидел кухонный кран.

«Конечно… Кран. Всё время забываю его починить».

Он огляделся вокруг. Квартира выглядела неухоженной: немытые чашки на столе, разбросанные бумаги, пыль на полках.

«И порядок навести надо завтра».

Каждая деталь интерьера словно кричала о его внутреннем состоянии: пыль на полках – как туман в голове, разбросанные бумаги – как мысли, неупорядоченные и хаотичные.

«Даже не верится… И как я мог всё так запустить?»

Эта мысль… Такая простая, но до того здравая, словно вывела Генри из забвения, в котором он пребывал вот уже столько дней.

– И как же я мог всё так запустить?… – повторил он, но уже вслух.

Генри медленно подошёл к окну и распахнул его. Прохладный воздух ворвался в помещение, принося с собой свежесть и ясность.

«Надо допивать кофе и ложиться спать». – думал он, снова присаживаясь.

В висках начало стучать. Своё слово внесли и таблетки, выпитые недавно – чувство сонливости наваливалось на него, сливаясь с тошнотой. Стало жарко.

«Так вот почему я не пью их… – Генри зевнул. – Отвратительная вещь».

Он оставил кружку на столе, встал, выключил свет и пошёл в спальню. Упал на кровать. Сон не шёл. Мысли продолжали кружиться в голове, словно рой назойливых мух. Генри ворочался с боку на бок, пытаясь найти удобное положение. Таблетки, которые он так неохотно принял, вместо обещанного успокоения принесли лишь слабость и тошноту.

«Может, стоило ограничиться половинной дозой?» – промелькнула запоздалая мысль. Он снова поднялся с кровати, подошёл к окну. Город внизу спал, редкие огни проезжающих мимо машин прорезали темноту. Генри опёрся руками о подоконник, вдыхая прохладный ночной воздух. В кровать он вернулся нескоро. Даже успел допустить, что можно попробовать прочистить желудок… Потом понял, что смысла в том всё равно не будет. Если таблетки уже начали действовать – значит, прошло достаточно времени и его трепыхания над унитазом не дадут результатов. Часы показали четыре утра, когда он наконец-то провалился в сон.

Выходные прошли чуть легче. Как следует выспавшись, он сделал целую кучу дел: навёл порядок, починил кран, так раздражавший его, сходил в магазин. Проводя кучу времени среди пациентов, было невероятно приятно выбраться куда-то в одиночестве. Здесь не надо никому ничего рассказывать, показывать, объяснять… Можно просто… быть. Впитывать в себя городские звуки и запахи, наслаждаться свободой от постоянного анализа чужих проблем. Свежий воздух, наполненный ароматом цветущих деревьев, шум города, случайные улыбки прохожих – всё это казалось таким простым и в то же время важным. Пока готовился ужин, Генри разбирал старые бумаги: многие записи он отправлял в корзину, понимая, что некоторые дела можно и нужно отпустить. Другие – аккуратно складывал в папки. Когда часы пробили полночь, он лёг спать. И впервые за долгое время сон пришёл легко, без борьбы и сопротивления, потому что он наконец позволил себе быть не только психологом для других, но и человеком, заботящимся о себе.

В том же спокойном темпе пролетел и второй выходной, а потом – начало новой рабочей недели. Бульник, кофе, сборы, дверь – дёрнуть за ручку! Подъезд, машина, дорога, больница. Кабинет, сумка на стол, пересмотреть бумаги, надеть халат, пойти на обход. Многое из этого Генри делал, не задумываясь. Вначале он решил заглянуть к Элли, нарушив привычный маршрут.

– Доброе утро, – поздоровался Генри, заходя в её палату. – Как там твоя… Проблема?

Девушка неуверенно перебирала тонкими пальцами, сложив руки на острых коленях.

– Ну… Как сказать? Вроде бы легче, но…

Генри не нравилось это самое «но», однако он решил для начала во всём разобраться.

– А что не так?

– Несколько раз мне не удалось сдержать себя… Это выглядит, как какое-то… Ну, не знаю…

– Наваждение? – психолог наклонился немного вперёд, показывая свою заинтересованность.

Элли кивнула, её щёки слегка порозовели.

– Ничего, – успокоил её Генри. – ты борешься, а это уже очень хорошо. Не всё сразу.

В тетради он записал: «имеются небольшие подвижки в лечении».

– Сегодня ко мне придёшь? Или будет лучше в другой день?

– Не знаю…

Генри закрыл тетрадь и встал со стула.

– Ну, как надумаешь – тогда и приходи, заставлять не буду. – он улыбнулся и пошёл к выходу из палаты.

Затем решил заглянуть к Лее, чтобы не возвращаться в женское отделение во второй раз. Сегодня она читала какую-то книжку.

– Как твоё самочувствие? – спросил Генри, увидев её.

– Неплохо. – ответила Лея.

– Так странно видеть тебя с книжкой, – поделился своими мыслями Генри, улыбаясь. – всё время, как ни приду – так ты что-то рисуешь. Надоело уже?

– Нет, просто хочу почитать.

– Хорошо, а что с настроением? Вспышек гнева больше не было? – Генри открыл тетрадь.

– Есть пара вещей, которые меня раздражают… Но в остальном – всё в порядке.

Генри отметил в тетради, что в скором времени её можно будет выписать.

– Рад это слышать. Придёшь ко мне сегодня?

– Да, думаю – вечером. – всё это время она не отрывалась от книги и только сейчас решила отложить её в сторону.

– Тогда буду ждать. – Генри закрыл тетрадь и вышел из палаты.

Теперь Джонсон.

– Мои советы помогли? – спросил он, присаживаясь на стул.

– Да, немного. – парень улыбнулся и только тогда Генри заметил, что он чуть-чуть изменился. Незначительно, но в сравнении с тем, что было пару дней назад – заметно.

– Тебе наконец перестали делать уколы? – предположил психолог.

Парень кивнул. Его глаза никогда прежде не выглядели столь… Живыми.

– Ого… Хорошая новость, для начала недели. Придёшь ко мне сегодня?

– Приду.

– Замечательно. – Генри сделал пометку в тетради о том, что наконец смог начать налаживать контакт с Джонсоном. – Увидимся.

А потом Кайл.

– Как дела? – спросил Генри, когда заметил лёгкую тревогу в глазах парня.

– Сложно сказать… Я о многом думал все эти дни.

– И о чём же ты думал, если не секрет? – поинтересовался психолог.

Кайл замялся, не решаясь раскрыть свои мысли. Его пальцы теребили край одеяла.

– О том, почему я здесь. – наконец произнёс он тихим голосом. – И о том, в какую сторону мне нужно измениться…

– Хорошие мысли. – Генри кивнул. – Мы могли бы обсудить их в моём кабинете. Придёшь?

– Да, приду.

– Буду рад встрече. – Генри улыбнулся, сделал короткую заметку о «подвижках в лечении» и вышел из палаты.

На очереди два самых интересных пациента. Интересных, главным образом потому, что они новые. Перед их посещением Генри решил зайти к Стивену.

– Доброе утро. Как там наши новички? – спросил он с порога.

– Томаса перевели в восьмую палату. Молчун лежит в девятой. – Стивен листал медицинскую карту, не поднимая глаз.

«О, так я прошёл мимо них, получается…» – подумал Генри, поскольку Джонсон как раз лежал в десятой палате.

– Понял. А как зовут этого?…

– Молчуна? – переспросил Стивен, наконец подняв голову. – Ричард Грирс.

Генри записал его имя в тетрадь.

– Спасибо, тогда пойду работать. – сказал он и вышел.

Томас не пытался учинить драку. Он приносил боль по-другому.

– Да для чего мне с вами работать? Я нормальный! – сказал он, отворачивая голову к стене.

«Ну да, и именно поэтому, ты сейчас здесь…»

– Однако ваша карточка говорит, что вы имеете антисоциальное расстройство личности. И я пришёл сюда для того, чтобы помочь вам разобраться с этим. – твёрдо и уверенно ответил Генри.

Томас лишь усмехнулся, не поворачиваясь к психологу. Его профиль казался высеченным из камня – настолько неподвижным и жёстким было выражение лица.

– Помочь? – протянул он с издёвкой. – Кому вы пытаетесь помочь? Себе? Чтобы галочку поставить в своём отчёте?

Генри сдержал вздох. Он знал этот тип защитной реакции – агрессия через отрицание. Пациент строил стену, и задача психолога – не дать этой стене стать неприступной крепостью.

– Давайте посмотрим на это иначе. – спокойно ответил Генри, присаживаясь на стул. – Вы здесь, потому что кто-то беспокоится о вас. Кто-то посчитал, что вам нужна помощь…

– Не нужна. – бросил Томас, всё ещё глядя в стену. – Я сам решу, что мне нужно.

– Конечно. – согласился Генри. – Но пока вы здесь, мы можем использовать это время с пользой. Например, поговорить о том, что привело вас сюда.

– Что привело? Санитары ваши никудышные, вот что. А я – нормальный!

Генри выдержал паузу, не поддаваясь на провокацию.

– Понимаю ваше недоверие, Томас. – продолжил он ровным тоном. – Но я здесь не для того, чтобы судить вас или ставить галочки. Моя задача – помочь вам разобраться в происходящем…

Тогда Томас повернулся и во взгляде его карих глаз психолог увидел то, чего подсознательно боялся – равнодушие и злобу.

– Разбираться мне не в чем. – процедил пациент. – Я знаю о себе всё.

– Если вы достаточно знаете о себе, – медленно произнёс Генри. – тогда скажите, пожалуйста: почему вы оказались здесь?

Томас сжал челюсти, его ноздри раздулись от гнева.

– Я уже сказал – меня притащили насильно.

– Но кто-то же решил, что вам нужна помощь… Может быть, этот «кто-то» знает вас лучше, чем вы думаете?

Томас резко поднялся с кровати.

– Не лезьте в мою жизнь! Я сам разберусь со своими проблемами!

Генри тоже встал, инстинктивно поворачиваясь спиной к двери. В коридоре послышались шаги. Кто-то остановился возле палаты. Генри бросил мимолётный взгляд – там стоял пациент, ни разу не попадавшийся ему на глаза. Генри тут же предположил, что он – и есть Ричард Грирс, тот самый молчаливый мальчик. Их глаза встретились через стекло двери и на мгновение Генри показалось, что в глазах Ричарда промелькнуло что-то похожее на тревогу. Томас тоже заметил присутствие постороннего наблюдателя: его лицо исказила гримаса раздражения.

– Видите? – прошипел он. – Даже этот тип смотрит на меня, как на психа! А я – нормальный!

Генри сделал шаг назад,, но остановился, не желая пугать другого парня резкими движениями.

– Сомневаюсь, что его мысли сейчас занимает именно это. Возможно, ему просто интересно. – Генри пожал плечами и снова посмотрел в сторону Ричарда.

Ричард медленно отступил от двери, словно тень растворившись в полумраке коридора. Генри отметил про себя эту реакцию – молчаливый пациент явно чувствительнее, чем казалось на первый взгляд. Томас тем временем продолжал бушевать:

– Смотрите, как он убежал! Трусит, потому что знает: я нормальный! А вы все на самом деле психи!

– Томас… Давайте обойдёмся без оскорблений? – тихо предложил Генри.

– А давайте, вы выпустите меня отсюда? Неужели, за все эти дни никто так и не понял, что я тут по ошибке?!

– Боюсь, у меня нет таких полномочий. – Генри отрицательно покачал головой.

Томас недовольно хмыкнул, развернулся и сел на кровать, показывая всем своим видом, что никаких дальнейших обсуждений он вести с психологом не намерен. Выходя из его палаты, Генри сделал короткую заметку: «попытки общения пациент воспринимает негативно, наладить контакт пока не удаётся».

Подходя к палате Ричарда, Генри боялся, что не найдёт его там, однако напрасно: парень сидел у стены, обняв колени руками и смотря в пространство перед собой. Уже тогда психолог знал, что на диалог с ним выйти не получится, но был рад тому, что Ричи (так Генри назвал его в мыслях) хотя бы не кричит. Он осторожно вошёл в палату и посмотрел на него: хрупкая фигура казалась почти прозрачной в тусклом свете. Длинные тонкие пальцы смыкались в замок на уровне щиколоток, а светлые, почти белые волосы падали на бледное лицо, словно вуаль, скрывая выразительные, но тревожные голубые глаза. Его внешность была необычной для парня его возраста – тонкие черты лица, изящная шея, почти девичьи запястья. Одетый в больничную одежду, которая выглядела слишком просторной для его худощавой фигуры, Ричард казался ещё более уязвимым. Его плечи были слегка сгорблены, будто он пытался стать меньше, незаметнее, спрятаться от всего мира и тем самым – защититься от невидимых угроз.

– Кхм, что ж… – начал Генри, присаживаясь на корточки перед ним. – Меня зовут Генри Митчелл, а ты, насколько я знаю – Ричард Грирс, верно?

Парень поднял глаза на психолога и ничего более так и не сделал.

«Кивнул бы хоть, что ли…» – подумал Генри.

Он внимательно изучал Ричарда, пытаясь найти подход к замкнутому юноше. В его безмолвии было что-то пронзительное: каждая невысказанная мысль кричала громче любых слов.

– Ричард, я понимаю, что тебе может быть некомфортно говорить со мной… – мягко начал Генри, не отводя взгляда. – Но я здесь не для того, чтобы как-то обижать тебя. Моя задача – помочь.

Ричард продолжал молчать, но его пальцы слегка дрогнули, выдавая внутреннее напряжение.

– Знаешь, иногда молчание говорит больше, чем слова. – продолжил психолог, стараясь не нарушать личное пространство пациента. – Я могу просто посидеть с тобой, если ты не хочешь разговаривать.

Несколько минут они провели в тишине, нарушаемой только отдалённым шумом больничного коридора. Генри не торопил события, понимая, что доверие такого пациента нужно заслужить, причём – медленно и осторожно.

Внезапно, Ричард слегка пошевелился, словно принимая какое-то внутреннее решение. Он не заговорил, но чуть сдвинулся, меняя положение ног. Это было едва заметное движение, но для Генри оно стало маленьким шагом навстречу.

– Я буду приходить к тебе время от времени. – начал Генри. – Но… Если тебе вдруг захочется – то ты всегда можешь прийти в мой кабинет. Надеюсь, что мы всё-таки сможем найти общий язык. – на этих словах он улыбнулся, встал и вышел из палаты.

«Наблюдается минимальная реакция на присутствие. Возможно, начало установления контакта. Продолжать регулярные визиты, без давления».

В коридоре Генри на мгновение остановился, размышляя о том, сколько времени может потребоваться, чтобы пробить стену молчания, которой окружил себя Ричард. Но в одном был уверен наверняка – этот молчаливый юноша заслуживает шанса быть услышанным, даже если его голос пока звучит только в его собственной голове.

«Кататония?…» – думал он. – «Ну, не знаю… Вроде похоже. А вроде бы…» – где-то в глубине души Генри знал, что первый диагноз – ошибочный. Знал, но не мог точно ответить на вопрос: «почему?». Просто было в нём что-то, что не укладывалось в типичную картину данного заболевания. Какая-то особая, неуловимая загадка.

На обратном пути он снова заглянул к Стивену.

– Ну как? Удалось разговорить? – спросил психиатр у психолога, когда тот сел перед ним.

– Ничуть. – задумчиво ответил Генри. – Сидит, молчит.

– Вот и я то же самое увидел. Решил всё-таки «неуточнённую кататонию»15[1] поставить. Есть вот в нём что-то… Похожее. – проговорил Стивен, задумчиво потирая подбородок.

Генри не стал спорить с коллегой.

– Я вообще не понимаю, как буду работать с ним. Что мне делать? Сидеть и молчать? И до каких пор это будет длиться? – тут Генри начал смеяться. – Таких сеансов психотерапии в моей практике ещё не было.

– Ну, тут уж я тебе ничем не помогу. Мы и сами не знаем, что с ним делать дальше… Он останется здесь на очень долгий срок… – Стивен перевёл взгляд на календарь, стоявший на столе, он показывал октябрь две тысячи двадцать пятого года. – Быть может, на полгода. А может и вовсе – на год.

Генри округлил глаза.

– На год?! Н-но это же… Это огромные сроки!

– Правильно. – невозмутимо ответил Стивен. – А нам нужно тщательное наблюдение за ним. Диагноз хоть и стоит, но он пока… Скажем так: «записан карандашом». Мы хотим месяца три за ним понаблюдать, а уже дальше пробовать лечить. А как оно там пойдёт – Бог его знает.

Генри медленно шёл по коридору, переваривая слова Стивена. Год… Целый год. Это казалось ему невероятным сроком. Да, он видел по-настоящему тяжёлые случаи. Видел, как люди живут в стенах психбольниц дни, месяцы, годы… Но сама мысль об этом пугала. Генри остановился у окна, глядя на пасмурный больничный двор.

«Три месяца наблюдения…» – думал он. – «А потом ещё девять месяцев работы. Если повезёт».

Он понимал, что традиционные методы здесь не подойдут – нужно искать что-то особенное, индивидуальное… Что-то такое, чего не делал ещё, возможно, никто.

– Да… Если и были в моей памяти сложные пациенты – то он, судя по всему, всех их успешно затмит. – пробубнил Генри себе под нос, возвращаясь в кабинет.

Он читал. Читал много, не отрываясь, искал в своих книгах хоть что-то, что могло бы помочь… Но так ничего и не отыскал. Единственное, что пришло на ум – попробовать однажды провести арт-терапию.

«А если там действительно кататония? – размышлял Генри, убирая очередную книгу в шкаф. – Тогда и работать с ним никакого смысла нет, получается?»

Так он и просидел в своём кресле ещё полчаса. Думая, думая, думая… До тех пор, пока бесконечный поток мыслей не был прерван стуком в дверь.

«Ладно, потом этот вопрос решу». – решил Генри, поднимаясь на ноги.

– Войдите!

Пришло время проводить нормальные сеансы психотерапии.

Глава 6

Тем самым пациентом, заглянувшим к Генри, стала Элли.

– Итак, давай поговорим? – предложил он, устраиваясь поудобнее.

Элли кивнула, но разговор так и не начала. Её пальцы безостановочно теребили край светло-голубой кофты, а взгляд блуждал по комнате.

– Сегодня утром ты рассказала мне о том, что начала наконец использовать техники, которые я тебе предложил. Это похвально. Скажи мне, пожалуйста, есть ли в твоей жизни ещё какие-нибудь изменения?

– Я попросила врачей не называть мне мой вес… Чтобы как можно реже видеть цифры. – произнесла Элли, опустив глаза на свои руки.

Генри искренне порадовался за девушку, его лицо осветила тёплая улыбка. Он сделал короткую пометку в своём блокноте.

– Хорошее решение, Элли! А как ты себя при этом чувствуешь?

Она не решалась говорить об этом длительное время. Что-то упорно разглядывала на соседней стене, пару раз переводя взгляд то на потёртый паркетный пол, то на окно, за которым виднелись редеющие кроны деревьев. Генри терпеливо ждал, крутя в руках шариковую ручку.

– Сложно сказать. С одной стороны – мне действительно легче, с другой… Страшно. Калории, шаги, вес – всё это было для меня тем немногим, что я могла контролировать в своей жизни… А теперь не могу контролировать и их. – наконец призналась Элли голосом, дрожащим, словно осенний лист на ветру.

– Контроль веса давал тебе иллюзию власти над ситуацией, верно?

Она медленно кивнула, всё ещё избегая его взгляда.

– Да… Когда я знаю цифры, я хотя бы понимаю, что происходит с моим телом. А теперь… Одна сплошная неизвестность.

Генри думал. Но ответ нашёл достаточно быстро:

– Ты привыкла опираться на цифры, как на костыли. Но давай посмотрим на это иначе? Может быть, пришло время научиться стоять без них? – предложил он.

– Но я… Не могу… – произнесла она голосом, чуть тише обычного. – Я перестала слышать себя. Голод и холод уже давно стали для меня чем-то… Привычным. Я и забыла даже, какого это: жить, когда не чувствуешь постоянного головокружения… Я многое забыла за годы болезни.

Генри на минуту перестал крутить ручку и взялся за неё, чтобы сделать пару заметок пальцами, давно привыкшими к постоянному письму.

– Значит, мы будем учиться слушать свой организм. – Генри улыбнулся, стараясь показать девушке всю свою поддержку. – Научимся определять голод и сытость без цифр на весах. И, возможно – найдём новые способы чувствовать себя в безопасности. Как ты смотришь на эту идею?

Элли вздохнула, чуть опустив плечи.

– Ну, если это необходимо… Тогда ладно.

– Отлично. – Генри продолжал улыбаться. – Начнём с первого упражнения уже сегодня. Я объясню, как его выполнять, и мы обсудим твои ощущения на следующем сеансе. Хорошо?

– Хорошо… – Элли кивнула.

Он начал вкрадчиво объяснять:

– Первое упражнение очень простое. В течение дня отмечай, когда чувствуешь голод, а когда – сытость. Не пытайся контролировать, просто наблюдай.

– А если у меня не получится? – с волнением спросила она.

– Получится. – произнёс Генри. – Тебе не о чем беспокоиться, ведь это не экзамен. У нас нет правильных и неправильных ответов, есть только твои эмоции и чувства. – он отложил блокнот с ручкой в сторону, показывая тем самым, что считает важным только их диалог. – Давай попробуем прямо сейчас: как ты себя чувствуешь в данный момент? Какие телесные ощущения ты испытываешь?

Элли задумалась, впервые за весь сеанс посмотрев Генри в глаза:

– Ну, не знаю… Напряжение какое-то в мышцах. Тревожно немного.

– Отлично, уже что-то. А можешь ли ты сказать что-нибудь ещё? Возможно, ты чувствуешь усталость? Холод?

– Нет, не чувствую… – ответила она, отводя взгляд к окну. – Я неплохо выспалась сегодня. И холода вроде бы тоже нет. В целом… Наверное, ничего больше.

Генри спокойно принял её ответ:

– Хорошо. Отсутствие чего-либо – это тоже весомая информация. А теперь давай попробуем разобраться с твоим напряжением. Можешь ли ты определить, где именно оно локализуется? В шее? В плечах? В руках?

Элли в очередной раз попыталась прислушаться к себе.

– Скорее в плечах и спине… Как будто я всё время держу их приподнятыми.

– Интересно. А когда ты заметила это напряжение впервые? Оно появляется только на сеансах или в течение всего дня?

– Наверное, в течение всего дня… Просто сейчас я впервые осознала это.

Генри улыбнулся.

– Видишь? Ты уже делаешь первые шаги. А теперь вспомни то, что мы делали в прошлый раз: попробуй лечь на спинку дивана и расслабиться.

Элли послушно выполнила то, что ей сказали. Её движения выглядели немного скованными, однако она упорно старалась следовать всем указаниям.

– Тебе становится легче? – поинтересовался психолог, спустя пару минут.

– Ну, немного… Хотя это так непривычно.

– Это нормально. А теперь, как и в тот раз, попробуй выровнять своё дыхание.

Пускай и не сразу, но Элли сделала и это.

– А теперь попробуй прислушаться к другим частям тела. – предложил Генри. – Что ты чувствуешь в руках? В ногах?

Она сосредоточилась, пытаясь уловить новые ощущения.

– В руках как будто покалывание… А ноги тёплые.

– Твоё тело умеет говорить с тобой. Просто нужно научиться его слышать. Попробуй как можно чаще прислушиваться к себе, отмечая не только те моменты, в которые ты испытываешь дискомфорт, но и те, когда ты с уверенностью можешь сказать о том, что расслаблена.

Через десять минут он отпустил её со спокойной душой. А следом за Элли, почти в тот же миг, в кабинете появился Кайл. Его шаги были слишком осторожными, словно он не до конца уверен в своём решении войти и от того – чётко выверяет каждое движение.

Он здоровается с Генри, проходит к диванчику, садится. Не может устроиться. Долгое время смотрит на приоткрытые жалюзи, не решаясь сказать хоть что-то. Генри мысленно отметил то напряжение, которое испытывал Кайл: его руки без конца меняли своё положение. Сначала он просто положил их на колени, затем – сцепил в замок, потом вновь расслабил, но долго так просидеть не смог и очень скоро начал то шевелить пальцами, то зажимать их в другой руке… Лицо при этом тоже не осталось неподвижным: Кайл то покусывал, то облизывал, то сжимал свои губы в тонкую нить. Генри делал то же, что и всегда: ждал. В итоге, Кайл тяжело вздохнул и всё-таки начал разговор.

– В прошлый раз… – потом вдруг замолчал. – Нет, не так… – Кайл задумался, поставил на колено локоть и опёрся на него головой, отвернувшись от окна.

Каждая мышца на его лице выдавала внутреннее смятение, а взгляд, глубокий и сосредоточенный, метался по комнате, словно ища что-то, что помогло бы направить мысль в нужное русло. В кабинете стояла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и редким шорохом одежды. Психолог не сводил внимательного взгляда с пациента, отмечая каждую мелочь в его поведении.

– Короче, – наконец начал Кайл. – буду говорить так, как думаю, хорошо?

– Конечно. – Генри согласно кивнул.

– Да… В общем, в прошлый раз вы сказали мне много… М-м… – Кайл снова задумался. – Разных вещей. И они заставили меня как следует поразмыслить над моим прошлым.

– И к каким же выводам ты пришёл? – мягко поинтересовался Генри.

Однако Кайл не стал отвечать на вопрос, а лишь выдержал короткую паузу и продолжил:

– Особенно меня зацепило то, что вы говорили о моих отношениях с отцом. – продолжил Кайл, сжимая и разжимая кулаки. – Я всегда считал, что просто не могу его понять, что он какой-то… Не такой. А теперь понимаю, что дело не только в нём.

Он снова замолчал. Теперь взгляд Кайла был устремлён куда-то перед собой, в пустоту.

– Я начал вспоминать своё ранее детство. – наконец продолжил Кайл. – И знаете, что странно? Я почти не помню моментов, когда мы с отцом просто разговаривали. Не о футболе, учёбе или машинах, а о чём-то личном.

Психолог заметил, как напряжение в плечах Кайла немного спало. Видимо, разговор помогал ему структурировать мысли.

– А как ты думаешь, почему так получилось? – мягко спросил Генри, когда пауза затянулась.

Кайл пожал плечами:

– Не знаю. Но, думаю – я его боялся. Он никогда не проявлял тепла по отношении ко мне и, мне кажется – я вёл себя точно также. Он… Его образ… – Кайл замолчал в очередной раз. – В общем – меня отталкивал этот человек. Я всегда ощущал какую-то угрозу от его фигуры.

Кайл снова замолчал, погрузившись в свои мысли. Его руки наконец-то нашли спокойное положение на коленях и это не могло не радовать психолога.

– Интересно, – мягко произнёс Генри. – а почему ты чувствовал угрозу? Что именно в его поведении вызывало такое ощущение?

Кайл на мгновение закрыл глаза, словно пытаясь поймать ускользающие воспоминания.

– Его молчание… – наконец произнёс он. – Когда он не говорил, а просто смотрел. Этот тяжёлый взгляд… И то, как он реагировал на мои ошибки. Любое неправильное движение – и его лицо становилось каким-то… Злым.

Генри сделал небольшую паузу, давая Кайлу возможность собраться с мыслями.

– А как ты думаешь, может быть, он тоже чего-то боялся? Или не умел по-другому проявлять свои чувства?

– Не умел? Но ведь… Он же отец! Разве он не должен знать, как надо правильно воспитывать детей? – голос Кайла казался по-настоящему обиженным.

– Всем взрослым людям приходится учиться быть родителями. – спокойно ответил Генри. – И у нас не всегда есть достаточно хороший пример перед глазами. Возможно, его собственные родители были такими же.

Кайл задумался, словно впервые рассматривая ситуацию под таким углом.

– Никогда не думал об этом… – тихо произнёс он.

– К сожалению, такое случается. – сказал Генри. – Некоторые люди склонны повторять ошибки своих родителей.

И тут лицо Кайла вытянулось от осознания, а затем стало мрачнее любой вечерней тучи. Его кулаки сжались, костяшки почти побелели. В глазах промелькнула искра, которую Генри ни разу не видел до сегодняшнего разговора.

– Я ни за что не хочу быть таким же, как он…

– Это очень хорошая мысль, Кайл. – произнёс Генри, кивая. – То, что ты думаешь об этом – первый признак того, что ты находишься на правильном пути. Это говорит о твоём желании расти, как личность и меняться в лучшую сторону.

– Да… – согласился Кайл. – Но сначала мне нужно решить другую проблему. В общем-то… Я не хотел поднимать именно сегодня эту тему…

– Правда? Хорошо, как скажешь. А с каким вопросом ты ко мне пришёл?

– Я продолжаю переживать о том, что выгляжу как-то странно в глазах окружающих. – признался Кайл, тяжело вздохнув. – Я понимаю, что, возможно, не все люди испытывают ко мне ненависть… Но это чувство… Оно не покидает меня.

Генри раскрыл тетрадь и сделал пару коротких заметок: «пациент проявляет стремление к изменениям, имеются проблемы с самооценкой».

– В каких ситуациях «это чувство» проявляется наиболее сильно? – уточнил он.

– В любых. – тут же ответил Кайл. – В любых, где есть общение с людьми. Я чувствую себя каким-то ущербным на фоне окружающих.

– А что именно заставляет тебя чувствовать себя ущербным? – осторожно спросил он. – Какие мысли приходят в голову в такие моменты?

Кайл ответил не сразу. Снова погрузился размышления, однако ответить всё-таки смог:

– Не знаю… – неуверенно начал он. – Наверное, то, как я двигаюсь, говорю, смеюсь. Мне кажется, что всё это выглядит неестественно… Я постоянно ловлю себя на том, что наблюдаю за реакцией людей. И мне кажется, что они все видят мои недостатки.

И тут Генри улыбнулся, закрыл тетрадь и приблизился к Кайлу.

– Знаешь, есть одна очень важная, почти прописная истина. Эту фразу каждый психолог так или иначе произносит хотя бы раз за всю свою карьеру.

– И как же это… Звучит? – неуверенно поинтересовался Кайл.

– Люди – существа очень и очень эгоистичные. Они почти всё время заняты собой. Поэтому – можешь не сомневаться: даже если бы это и было так на самом деле, то о твоих промахах, ошибках и странностях вспомнило бы меньше одного процента людей из всех тех, с кем ты так или иначе общался.

Кайл удивлённо поднял брови.

– Но ведь, я же замечаю чужие ошибки… – растерянно возразил он.

Генри вернулся в прежнее положение.

– Хорошо, давай сейчас попробуем провести небольшой эксперимент? Когда ты в последний раз вспоминал о ком-то другом? Как он двигался или говорил?

Кайл и в самом деле пытался вспомнить что-либо, отчаянно напрягая измученный затяжной депрессией мозг.

– Ну, я… Не помню. – честно сознался он спустя всего пару минут.

А Генри не оставалось ничего, кроме как улыбнуться и кивнуть.

– Вот тебе и подтверждение моих слов. – сказал он. – Ты слишком сосредоточен на себе. Также, как и большинство окружающих тебя людей.

– Вот оно что… – задумчиво пробубнил мальчик себе под нос.

– Знаешь, – продолжил Генри. – давай попробуем посмотреть на ту же ситуацию с другой стороны: когда ты думаешь, что другие замечают твои «недостатки», то на самом деле проецируешь на них собственные страхи и неуверенность.

– Но всё равно… Когда я вижу, как другие люди общаются, как они держатся, мне кажется, что я рядом с ними выгляжу каким-то… Не таким.

Генри внимательно посмотрел на своего пациента:

– Тогда – мы проведём с тобой другой эксперимент: попробуй хотя бы пару дней понаблюдать не за своим поведением, а за поведением окружающих. К примеру, какие черты отличают одного человека от другого? Какие у них есть особенности? Может, ты даже сможешь обнаружить какие-то уникальные «фишки»?

– Фишки? – Кайл нахмурил брови.

– Да, «фишки». – подтвердил Генри. – У некоторых это могут быть какие-то жесты, у других – выражение лица, а у третьих и вовсе имеется в запасе какая-то особенная шутка. Что-то вроде того, что помогает заполнить неловкую тишину или перевести напряжённую ситуацию в другое, более лёгкое русло.

– А-а… – тем же тихим голосом протянул Кайл. – Фишки, значит… Ага. Понял.

И Генри не могло не порадовать то внимание, с которым Кайл слушал его.

Он отпустил мальчика через пару минут. Сделал несколько заметок в тетради, потом посидел в тишине, чтобы немного отдохнуть, и вернулся к менее интересной части своей работы.

Прошёл час.

«И почему я не удивлён?» – подумал Генри, услышав скрип двери. Его взгляд невольно метнулся к входу.

В кабинет вошёл Стивен, молча положил на стол распечатку и присел на диванчик. Улыбки на лице психиатра нет, напротив – выражение у него деловое, серьёзное. Говорить он, впрочем, не начал, и Генри взял инициативу в свои руки:

– Что это? – спросил он, переведя взгляд с врача на лист.

– А я вот специально говорить не стал, всё ждал и думал: «а вспомнит он об этом или нет»? Разочаровываешь ты меня, Генри. Ой, как сильно разочаровываешь. – и тут психиатр действительно попытался изобразить гримасу, полную скорби и печали, но актёр из него всегда выходил так себе (иначе он не был бы психиатром, а стал бы кем-то другим. Актёром, например), поэтому вскорости этот театр был прикрыт. Его попытки изобразить обиду выглядели настолько неестественно, что Генри едва сдержал улыбку. Психолог вздохнул, молча взял в руки распечатку и обнаружил, что на ней не что иное, как график групповых терапий16[1].

– А… Ну да. – сказал он, качая головой.

Подобные занятия в их больнице проводятся редко. Как правило, администрация прибегает к этим мерам тогда, когда пациентов становится особенно много: по их мнению, это должно снизить уровень тревоги и агрессии среди больных. Не все из них, к сожалению, умеют ладить с окружающими, поэтому в месяцы особенно сильных «наплывов» работникам больницы приходится с небывалой тщательностью глядеть по сторонам и сводить на нет конфликты и драки среди пациентов. В любой другой клинике их уклад посчитали бы как минимум странным, как максимум – неправильным. Оно и понятно: зачем тратить государственные деньги на каждого индивидуально, если можно помочь куче народу одним махом? Однако Генри с мнением большинства был решительно не согласен. Психотерапия, насколько ни был бы хорош специалист, к которому вы обратились – не панацея.

«Понимаешь, бывают такие люди…» – говорил Генри когда-то более опытный наставник. – «Которых лучше не трогать. Они и сами свои проблемы решать не хотят, и тебе ничего хорошего не покажут. А бывает и так, что лучше… В принципе ничего не трогать. Некоторые души, знаешь ли, чрезмерно хрупки и любое вмешательство извне может стать для них если не фатальным, то как минимум болезненным».

В дни, когда он только-только занял своё место, больница остро нуждалась в грамотном специалисте. Главврач находился на грани отчаяния и на условия Генри согласился, хотя и не слишком охотно.

– Я считаю, – говорил он тогда, ещё совсем «зелёный», устраивающийся на первую свою работу. – что в групповых занятиях толку разительно меньше, нежели в индивидуальных. Да, это сложнее, это отнимает много времени и вряд ли кто-то в здравом уме захочет взваливать на себя всё то, что собираюсь взвалить я, но… – взгляд то и дело цеплялся за лицо будущей начальницы: строгой женщины с короткой стрижкой, холодными глазами и поистине стальным каркасом внутри. – Я пришёл сюда для того, чтобы помогать людям. – Генри опустил голову вниз. Он понимал, что его затея может выглядеть глупо со стороны, но и отказываться от неё был не готов. – В какой-то степени, я нахожу в этом смысл жизни.

Ванда Райт (так её зовут) сверлила Генри испытующим взглядом не менее пяти минут. Потом в последний раз взглянула на тоненькую стопку бумаг перед собой, сделала глубокий вдох, затем – медленный выдох и сказала:

– Ну, хорошо. Допустим… – она задумалась ненадолго, – Допустим, что твоя методика окажется по-настоящему действенной. Но ты же понимаешь, что отказаться от терапии в группе у нас всё равно не выйдет?

– Понимаю. – Генри кивнул. – И я готов проводить эти занятия, но не на постоянной основе.

Ванда сложила руки перед собой, перевела взгляд на окно и кивнула.

– Хорошо. Не думала, что скажу что-то подобное, но… Пусть будет по-твоему.

Сейчас Генри внимательно изучал столь ненавистный ему график. Занятий немного – всего по паре штук в неделю, для женского отделения и для мужского.

– Четыре в месяц, на каждую группу? – спросил он, сам не зная, для чего.

– Ой, только не говори мне, что это много! – тут же отозвался Стивен.

– Нет, не много… Но…

– Но? – нетерпеливо переспросил психиатр.

– Но я не уверен, что это принесёт хоть какую-то пользу. – наконец закончил свою мысль психолог.

– Бог мой, да ты каждый раз такое говоришь! – Стивен всплеснул руками от негодования. – Проведи да и всё, что тебе, сложно разве?

– И да, и нет. – неуверенно сказал Генри.

– И почему же? – Стивен явно начинал терять терпение. Его брови сошлись на переносице, а пальцы нервно постукивали по колену.

Генри вздохнул, отложил график в сторону и откинулся на спинку кресла.

– Потому что групповая терапия требует особого подхода. Наши пациенты слишком закрыты, слишком травмированы. Они не готовы делиться своими переживаниями с другими. Ты и сам тому свидетель: порой мне приходится потратить неделю, а то и две только на то, чтобы установить контакт с ребятами… – Генри перевёл взгляд с коллеги на стену перед собой. – А ведь далеко не все из них могут назваться «тяжёлыми». И… Опять же… – Генри замолчал ненадолго. – Я не всех могу взять в работу. Кому-то терапия просто не нужна. Для кого-то – бессмысленна. К слову, об этом…

– Так, вот про своих текущих пациентов можешь даже не начинать. – категорично отрезал Стивен. – Лея и Кайл скоро на выписку пойдут, Элли и Джонсон лечатся понемногу, а Ричарда и Томаса ты ещё даже толком не знаешь.

– Вот. – сказал Генри, не обратив никакого внимания на настрой психиатра. – Про Томаса.

Стивен недовольно закатил глаза.

– Генри, я знаю, что он – тот ещё… Мы все это прекрасно знаем. И тем не менее…

– И тем не менее, – перебил Генри. – толку от моей с ним работы не будет. Конечно, я постараюсь сделать всё возможное, что только есть или может быть в моих силах, но… Вряд ли это окажет какое-то существенное влияние на него.

– А почему ты так уверен в этом? – Стивен подался вперёд, упираясь локтями в колени. – Может, групповая терапия поможет ему увидеть себя со стороны?

Генри отрицательно покачал головой:

– Томас чрезмерно замкнут в своём мире. Он использует агрессию, как защитный механизм. В группе это может только усилиться. Он начнёт доминировать, подавлять других, а это – не терапия, а создание новой травмы для остальных участников. Томас… – психолог замолчал, обдумывая дальнейшие свои слова. – Не люблю это словосочетание и не хочу произносить, но придётся: проблемный ребёнок. Иначе тут не сказать.

– И всё же: у тебя нет выбора. – закончил Стивен, вставая с дивана. – Возможно, ты сможешь отказаться от работы с ним через пару месяцев. Возможно. Если все прочие твои труды не принесут никаких результатов. Но до тех пор, будь добр, пожалуйста: потерпи.

Когда психиатр ушёл, негромко хлопнув дверью, Генри снова посмотрел на график групповых терапий. Он понимал, что придётся работать с тем, что есть, но в душе оставался скептичным: терапия может быть полезной только при верном подходе и полной готовности всех её участников.

«Нужно как следует постараться». – подумал он, открывая блокнот для планирования предстоящих занятий.

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь жалюзи, создавали на стенах причудливые узоры света и тени, их золотистые блики медленно скользили по кабинету. Близился вечер.

Глава 7

Ричард плохо помнит последние несколько дней.17[1] Воспоминания возвращаются в мозг рваными обрывками, с заточенными краями, словно осколки стекла. Это всегда приносит ему острую, почти невыносимую боль. Самое раннее – дом. Что-то случилось и всё вокруг вдруг загорелось яркими цветами: оранжевым, жёлтым, красным… Потом красный начал смешиваться с чёрным. Густой, удушливый дым. Нестерпимый жар. Последний, тяжёлый вдох и темнота. Затем – чьи-то голоса, звучащие будто из-под воды.

«Я… Умер?» – подумал он тогда, однако оказался неправ.

Машина, большая и светлая, какая-то странная маска на лице и люди в синей униформе: лица размыты, движения смазаны. Опять темнота. Бесконечная, всепоглощающая, милосердная… Больница, голоса – на этот раз совершенно другие. Врачи, обследования, уколы, трубки. Темнота. Свет из окна падает на лицо, слепит глаза. Занавески слегка колышутся от лёгкого ветерка. И она: заботливая медсестра, чей силуэт сначала кажется расплывчатым, но вскоре понемногу обретает чёткие очертания.

– О, проснулся? – улыбка, искренняя, но в то же время и крайне печальная, озарила нежное женское лицо. – Как самочувствие? – спросила она.

«Где я?!» – с ужасом подумал Ричард, осматриваясь по сторонам.

Его взгляд мечется по комнате, цепляясь за белые стены, медицинское оборудование, капельницу, от которой тянется тонкая трубка к его руке. Паника медленно поднимается изнутри, сдавливая горло. Из груди против воли вырывается дёрганный выдох. Потом взгляд опять возвращается к ней.

– Ты в больнице, всё хорошо, не переживай. – она подскакивает к подростку и начинает гладить по спине и голове, когда понимает, что у того случился запоздалый приступ паники.

Ричард сжимается от каждого прикосновения. Чужая рука ощущается на коже, как нечто обжигающее, липкое, грязное.

– Тише, тише, всё в порядке… – мягко повторяет медсестра, но её голос тонет в нарастающем гуле в ушах.

Ричард пытается отстраниться, вжимается в подушку, словно хочет провалиться внутрь кровати. Его тело дрожит, кожа покрывается холодным потом.

«Хватит… Не трогай… Не надо…» – проносится в мыслях. Будь у него больше смелости – он бы сказал это вслух… Но он не может. Каждый раз, при попытке заговорить с кем-то незнакомым, его горло сжимает невидимой петлёй: самой настоящей удавкой, призванной лишать жизни. На протяжении пятнадцати лет он мог разговаривать лишь с матерью. Только она давала ему ощущение тепла и безопасности. Теперь её нет, как и всех этих чувств.

Медсестра, заметив его реакцию, наконец отступает. Её лицо выражает неподдельное беспокойство, однако она понимает: сейчас не тот момент, когда на мальчика можно оказывать чрезмерное давление.

– Хорошо-хорошо, я не буду тебя трогать. – говорит она тихо, отходя на шаг назад. – Просто лежи, тебе нужно успокоиться.

Ричард чувствует, как учащённо бьётся его сердце. Дыхание перехватывает, в ушах что-то шумит. Воспоминания о матери накатывают болезненной волной. Он сжимается ещё сильнее, обхватывая себя руками, словно пытаясь отгородиться от всего мира. И тут же его взгляд падает на свои руки – тонкие, бледные, с синими венами, покрытые испариной. Он словно впервые замечает, насколько они на самом деле хилые. За окном уже виднеется серое небо, неизбежно предвещающее дождь. Всё вокруг кажется чужим и враждебным. Он снова закрывает глаза, пытаясь собрать мысли воедино. Но в голове царит только хаос: красные всполохи огня, чёрный дым, белый свет…

Следующие несколько дней его безуспешно пытались разговорить. Ричард лишь молча отворачивался к стене. Единственными звуками, которые он издавал, были хриплые вдохи и редкие стоны, когда боль от многочисленных ожогов напоминала о себе. Врачи приходили и уходили, осматривали его, задавали вопросы. Ричард не отвечал. Их голоса сливались в единый гул, который только усиливал его тревогу. Он чувствовал себя пленником в этой белой комнате, где каждый предмет напоминал о его беспомощности. По ночам Ричарда мучили кошмары. Снова и снова он видел пылающий дом, слышал крики, чувствовал запах гари. Просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и долго не мог понять, где находится. В те дни действительность значительно превосходила все его ночные страхи. Единственной нитью, связывающей Ричарда с внешним окружением, были редкие моменты, когда он позволял себе думать о матери. Её образ казался туманным, но тёплым. Он вспоминал её голос, прикосновения, улыбку… Это было для него тем единственным лучиком надежды, что давал ему силы продолжать существовать в новом, страшном, большом и одиноком мире.

Медработники начали что-то подозревать. Тест на ай-кью, показавший совсем не плохие сто двадцать пять баллов, проверка слуха, голосовых связок – всё в полном порядке.

– Малыш… Ну скажи мне хоть слово, ну пожалуйста… – с грустью в голосе умоляла всё та же медсестра, время от времени. К тому моменту она уже начала нравиться Ричи, однако он продолжал упорно хранить молчание, как если бы то было самое дорогое его сокровище.

В их последнюю встречу он позволил себе слабую улыбку и покачать головой влево и вправо.

– Почему? – тихо спросила она, всё тем же опечаленным тоном.

Но Ричард ей, конечно же, не ответил. Врачи перешёптывались в коридоре, строили догадки. Его молчание стало неприступной крепостью; единственным способом защититься от мира, который так жестоко обошёлся с ним.

В палате было тихо. Только писк приборов да редкий шорох за окном нарушали эту призрачную идиллию. Ричард часами лежал, уставившись в потолок и пытаясь собрать воедино осколки воспоминаний. Но всякий раз, когда они начинали складываться в цельную картину, слабая головная боль, прежде едва ощутимая, разрасталась до невыносимой.

Однажды утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь занавески, Ричард заметил нечто необычное: на подоконнике сидел воробей. Маленькая птичка, не таясь, заглядывала в окно. И в этот момент что-то внутри Ричарда дрогнуло. Он наблюдал за птицей, за её движениями, за тем, как она чистит пёрышки. Впервые за долгое время его взгляд был наполнен чем-то, кроме страха и боли. Тогда Ричард почувствовал что-то похожее на… Радость. Медсестра, зашедшая в палату, заметила его внимание к птице. Она улыбнулась, но ничего не сказала. Просто поставила чашку с чаем на столик и тихо вышла, оставив его наедине с маленьким чудом природы за окном.

Потом его перевели в другую больницу. Ричард почти сразу почувствовал что-то недоброе: пациенты здесь совсем уж экстравагантные. Первое, что насторожило Ричарда в новой обстановке – запах. Тяжёлый, приторный аромат лекарств смешивался с чем-то едва уловимым, тревожным. Он глубоко вдохнул и ощутил холодок, бегущий по коже. Палата оказалась чуть меньше предыдущей: окно с решётками, жёсткая кровать, маленькая тумбочка. Звуки здесь тоже были другими – приглушёнными, искажёнными. То слышался чей-то смех, то невнятное бормотание, то резкие крики, эхом отражающиеся от стен. Каждый шорох заставлял его вздрагивать, каждая тень казалась угрозой. Медсестра, сухопарая женщина с холодным взглядом, быстро оформила все документы. Её движения выглядели резкими и отрывистыми, словно она торопилась как можно скорее избавиться от новой обузы.

– Располагайся, – бросила она, указывая на кровать. – здесь ты пробудешь какое-то время.

Ричард медленно опустился на одеяло. Его взгляд скользил по стенам, выкрашенным в унылый бледно-серый цвет. В углу он заметил камеру наблюдения, направленную прямо на его кровать. Спустя пару часов вошёл старый мужчина в белом халате. В руках он держал планшет для письма и синюю ручку. Притянул поближе к кровати деревянный табурет и тяжело уселся, едва слышно «охнув».

– Здравствуй, Ричард. – голос врача был неожиданно мягким, почти отеческим. – Меня зовут доктор Стивен Хендерсон. Я твой лечащий врач.

Ричард не ответил. Сидел на кровати, скрестив ноги и тщательно осматривал нового знакомого с головы до пят. Доктор Хендерсон не обиделся на молчание пациента. Он неторопливо приподнял планшет с колен и начал что-то записывать. Его седые волосы были аккуратно подстрижены, а в глазах, спрятанных за овальными очками, читалось нечто вроде профессионального интереса.

– Вижу, ты не очень разговорчивый…

Взгляд Ричарда скользил по морщинистому лицу доктора, по складкам его халата, по рукам, уверенно держащим ручку. В этом человеке было что-то другое – не то, что он видел во всех предыдущих врачах.

– Хотя бы слово можешь произнести? – психиатр закончил вести записи и снова поднял голову. – Ну, хоть что-то?

Но Ричард молчал. Он даже не пошевелился. Этот человек вызывал в нём только негативные чувства.

– Понятно… – пробубнил доктор Хендерсон и тяжело поднялся на ноги. – Что ж, очень жаль.

Когда дверь за врачом закрылась, Ричард наконец позволил себе выдохнуть. Его взгляд упал на руки, бледные и холодные, словно кусок стали. Дрожащие пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но затем медленно расслабились.

«Страшно… – думал он. – Почему мне так страшно?»

В палате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь отдалёнными звуками из коридора. Ричард обвёл взглядом своё новое жилище: решётки на окне казались клеткой, а камера в углу – недобрым глазом, следящим за каждым его движением. Мысли кружились в голове, словно стая испуганных птиц. Он пытался понять, почему этот доктор, такой спокойный и вроде бы доброжелательный, вызывает в нём столь острое чувство тревоги. Может быть, дело в его профессии?

Ночью Ричарду снова приснился кошмар. Теперь он стал ещё хуже: пламя, дым, крики матери… И этот доктор, который протягивает ему руку, а в глазах читается что-то зловещее. Ричард проснулся в холодном поту, дрожа от страха и осознавая, что жуткий сон может запросто стать реальностью в стенах психиатрической клиники. Если уже не стал, конечно.

Утром тот же доктор снова пришёл навестить Ричарда. Результат оказался всё тем же.

– Ну, что же… Стабильность – это тоже очень хорошо. – сказал он, усмехнувшись. – Некоторым нашим ребятам её очень не хватает.

Через пару часов из соседней палаты начали доноситься гневные выкрики. Ричарду стало скучно и любопытно, поэтому он заставил себя подняться с кровати и выйти в коридор. Маленькое стекло в двери показало Ричи мужчину лет тридцати и другого пациента – выше, крепче, агрессивнее, чем он сам. Ричард понял, что от этого парня следует держаться, как можно дальше. Он даже пожалел о том, что они являются соседями. А вот мужчина показался Ричарду личностью крайне интересной. Со спины он смог отметить только короткую стрижку, высокий рост, худобу и прямую спину. Мужчина держался уверенно, но Ричи всё равно заметил испуг.

– Видите? Даже этот тип смотрит на меня, как на психа! А я – нормальный! – кричал парень.

Мужчина сделал маленький шаг назад, потом пожал плечами. Ричард не слышал, что тот говорил. Решил не мешать и ушёл. «Нормальный…» – подумал Ричард, вспоминая слова озлобленного парня. – «Да кто здесь вообще нормальный?»

Из соседней палаты продолжали доноситься крики, Ричи присел у стены. Отсюда было почти не слышно, о чём идёт речь, но отдельные слова он всё же улавливал. В голове крутились мысли о том мужчине – его осанке, уверенности, даже испуге, который Ричард сумел разглядеть. Что-то в том человеке притягивало его внимание, словно он был оазисом спокойствия в этом безумном месте. Словно он был… Человеком?

Верно. Человеком. Настоящим, живым… А не бездушным мешком с мясом и костями, призванным успокаивать буйных больных уколами и ремнями. Крики становились всё громче. Агрессивный пациент был явно не в себе. Его голос срывался на визг, слова теряли смысл, превращаясь в бессвязный поток безудержной, безумной ярости. Ричард невольно вжимался в стену при каждом особенно громком выкрике.

Проходит пять минут, прежде, чем всё успокаивается, а в коридоре слышатся шаги. Дверь в палату медленно открывается и теперь Ричи видит его ближе, а главное – не со спины. До блеска начищенные туфли, строгий, чёрный костюм, скрытый под белым халатом. Светлая кожа, голубые глаза, тёмно-коричневые волосы. Чёткие грани лица: прямые брови, яркие скулы, острый нос. Ричард буквально впился в него взглядом.

– Кхм, что ж… Меня зовут Генри Митчелл, а ты, насколько я знаю – Ричард Грирс, верно?

Мужчина присел на корточки. Ричи своего положения никак не изменил. Молчание пациента вызвало на лице Генри смутные эмоции: любопытство, разочарование, замешательство? Этого Ричард так и не понял.

– Ричард, я понимаю, что тебе может быть некомфортно говорить со мной… – сказал мужчина. – Но я здесь не для того, чтобы судить тебя. Моя задача – помочь.

«Помочь?» – спросил Ричард в мыслях. – «Ну, удачи».

Пальцы дрогнули. Что-то дёрнуло его тогда. Какое-то смутное чувство… Неразличимое. Знакомое и чужое, холодное и тёплое одновременно. Потом Генри предложил Ричарду помолчать и это удивило: никто прежде не давал ему такого выбора. Не заставлял кивать, что-то писать, говорить… Это радовало и настораживало одновременно. Он видел много добрых людей вокруг себя, но Генри… Он отличался от них. Разительно отличался. Спустя пару минут поджатые к телу ноги начали затекать. В любой другой ситуации Ричард сделал бы всё, что угодно, но только не пошевелился. Однако сейчас он позволил себе сместить их. Это движение, медленное и незначительное, вызвало на лице Генри новую волну слабых эмоций. Он не спешил, не пытался воспользоваться моментом, чтобы задать вопрос или надавить. Вместо этого Генри просто продолжал спокойно сидеть, сохраняя комфортную дистанцию. Все вокруг пытались заставить его говорить, двигаться, реагировать на что-то. А этот человек… просто принимал его таким, какой он есть.

– Я буду приходить к тебе время от времени. Но… Если тебе вдруг захочется – то ты всегда можешь прийти в мой кабинет. Надеюсь, что мы всё-таки сможем найти общий язык. – сказал Генри, встал, улыбнулся и покинул палату Ричарда.

«Почему?» Вопрос, надолго застрявший в его голове. Той же ночью Ричард долго лежал, уставившись в потолок, прокручивая в голове слова Генри. «Почему? – эхом отдавалось в его сознании. – Почему этот человек проявляет искренний интерес? Почему не давит, не требует немедленных ответов? Почему так просто принимает его молчание?»

Ричарда захлёстывали противоречия. С одной стороны – настороженность, страх перед новым человеком, перед возможностью снова довериться и снова быть раненым. С другой – странное, едва уловимое чувство надежды, которое он давно похоронил глубоко внутри себя. Он вспоминал свои предыдущие встречи с врачами: все они пытались что-то доказать, исправить, изменить. Их настойчивость только укрепляла его защитную стену молчания. Но Генри… Он был другим. Его спокойное присутствие, его готовность ждать, его неподдельное желание помочь – всё это казалось непривычным, почти нереальным.

Ричард перевернулся на бок, подтянул колени к груди, пальцы рук машинально теребили край одеяла. Мысли кружились вихрем в голове, он пытался понять, что именно в этом человеке вызывает у него такое противоречивое чувство. Может быть, дело в том, как он держит себя? Или в том, что он не пытается казаться тем, кем не является?

Внезапно, Ричард осознал, что впервые за долгое время не чувствует себя одиноким. Не то, чтобы Генри заполнил эту пустоту, нет… Но его присутствие создало какую-то новую возможность, какой-то проблеск света, который Ричард не мог игнорировать. Он закрыл глаза.

«Почему?» – вопрос, не желающий покидать голову Ричарда.

Почему именно сейчас, после всего происшедшего, появился человек, готовый просто быть рядом, не требуя ничего взамен? Ответа Ричард не знал. А потом вспомнил о матери. Горячие капли вдруг покатились из-под плотно зажмуренных век и тогда он уткнулся в подушку. Слёзы текли по щекам и почти мгновенно пропитывали грубую ткань. Он не пытался их остановить, позволяя себе эту лёгкую слабость. Боль… Но теперь уже не в голове, а в груди: сердце разрывалось на части. Он вспоминал её руки – мягкие, нежные, всегда готовые обнять и утешить. Её голос – бархатный, успокаивающий, способный прогнать любой страх. Её улыбку – самую искреннюю и добрую из всех, что он когда-либо видел. Теперь всё это осталось только в его памяти. Размытое временем, но по-прежнему живое в его сердце.

«Мама…» – впервые в мыслях всплыло это слово.

Говорить по-прежнему не хотелось, однако данное слово прозвучало в сознании Ричарда так ясно и отчётливо, словно он действительно произнёс его вслух. Спустя пару минут поток влаги из глаз бесследно иссяк. Ричард перевернулся на спину, уставившись красными, усталыми глазами в тёмный потолок. Мысли медленно возвращались к сегодняшней встрече с Генри. После всего, что произошло, довериться кому-то снова казалось почти невозможным. Но что-то в Генри вызывало чувство безопасности.

И всё же Ричард отверг его. Люди бывают разными и, кто знает, может быть это тот самый случай, когда внешность обманчива? Что, если в душе у Генри на самом деле сплошная злоба и тьма? Что, если общение с ним принесёт Ричарду ещё больше боли?

Он решил немного понаблюдать. Не делать поспешных выводов и резких движений, а просто как следует всё обдумать. Взвесить каждое «за» и каждое «против», а потом хотя бы попытаться дать шанс этому человеку. Шанс, которого он прежде не давал никому.

Глава 8

Часы показывали шесть часов вечера, а в кабинете никто так и не показался. Генри оторвался от бумаг и вышел в коридор, почуяв неладное. Джонсон нашёлся в своей палате: лежал на кровати и крепко спал, даже и не думая о том, чтобы наведаться к психологу.

«Таблетки…» – понял Генри без объяснений. Он замер в дверях палаты, впившись взглядом в неподвижную фигуру. В полутёмной комнате, где единственным источником света являлось единственное зарешеченное окно —лицо пациента казалось неестественно бледным, а дыхание – слишком ровным, почти механическим.

«Ладно, с этим всё ясно. А Лея?» Генри осторожно прикрыл дверь и пошёл дальше. Часть персонала к тому времени уже покинули свои рабочие места, больные сидели по комнатам, и в этой атмосфере больница выглядела совершенно иначе: чувствовалось, что всё вокруг готовится через два-три часа отойти ко сну. Редкие лампы отбрасывали длинные тени, создавая причудливые узоры на выкрашенных в пастельные тона стенах. В женском отделении Генри заметил медсестру, идущую в противоположном направлении. Он тут же поспешил остановить её.

– Лея у себя?

Женщина услышала вопрос не сразу: видимо, была глубоко погружена в свои мысли. Она развернулась и посмотрела на Генри с лёгким недоумением.

– Да. А что?

– У неё всё хорошо? Она должна была прийти ко мне, но…

– В последний раз, когда мы виделись – мне показалось, что она выглядит как-то подавленно. Я не стала лезть к ней с расспросами. Да и работы сегодня очень много.

– Подавленно? – Генри нахмурился. – Так она же… – опять не договорил, подумав при этом: «шла на поправку». – Ладно, благодарю.

Медсестра кивнула и продолжила путь. Через минуту Генри уже стоял у нужной палаты. Лея лежала, отвернувшись к стене. Её плечи едва заметно вздрагивали.

– Лея? – тихо позвал он, входя в помещение и прикрывая за собой дверь.

Она дёрнулась, обернулась: лицо мокрое, глаза красные – картина вполне ожидаемая. Генри присел на край кровати.

– У тебя что-то произошло? Или что-то болит?

Лея покачала головой, поднялась и села скрестив ноги, поспешно вытирая глаза тыльными сторонами кистей рук.

– Нет… Просто… Не знаю! – она снова расплакалась.

Генри сделал глубокий вдох, длительный выдох, затем – положил свою руку неподалёку от Леи: ему хотелось показать поддержку не только словами, однако касаться своих пациентов без профессиональной необходимости здесь строжайше запрещено.

– Ну всё, всё, тише… Давай успокоимся и поговорим?

Она кивнула, прикусив губу и с трудом сдержав очередной приступ рыданий, уставилась на психолога. Генри предложил выполнить пару простых дыхательных упражнений и только после того, как Лея расслабилась и немного пришла в себя, продолжил:

– А теперь – скажи мне, пожалуйста, что именно тебя тревожит?

Лея попыталась начать рассказ, но не смогла: её губы чуть приоткрылись, затем дрогнули и сомкнулись в тонкую полоску. Пальцы безостановочно перебирали друг друга, а взгляд бегал по силуэту Генри и палате. В конце она опустила голову и тихо произнесла:

– Не могу…

Пару минут они просидели в молчании, после чего Генри спросил:

– Не так давно ты пожаловалась мне на какой-то сон… А ещё я заметил, что тебе очень сложно говорить об отце. Скажи мне, пожалуйста, твои переживания как-то связаны с чем-то из этого «списка»?

– Да. – Лея не меняла положения своей головы. – Связаны.

Потом всё вокруг снова погрузилось в тишину и тогда Генри понял, что информацию из своей пациентки придётся вытягивать по мельчайшим кусочкам. Он еле слышно вздохнул.

– Лея, я понимаю, что наш разговор приносит тебе боль… Но я действительно хочу помочь тебе разобраться со своими чувствами. Может быть, начнём с того, что ты расскажешь мне про свои сны? Как давно они преследуют тебя?

Лея медленно подняла голову и посмотрела на него глазами, влажными от слёз.

– С тех пор… Как это случилось. С того самого дня.

Генри не нравилось, к чему идёт их разговор, но и останавливаться было уже слишком поздно. Тогда он решил уточнить:

– С… Какого такого дня? Можешь объяснить мне, пожалуйста? – психолог слегка нахмурился.

Лея молчала. Отвернула голову в сторону, долго смотрела в противоположную стену. Генри слышал каждый её вдох и выдох: медленные, тяжёлые, неестественно громкие звуки. Теперь к хаотично шевелящимся пальцам прибавилось частое покусывание нижней губы: верный признак того, что внутри этой маленькой девочки разгорается нешуточное противоборство. Она думала, взвешивала, оценивала. Возможно, где-то в глубине души надеялась на то, что Генри устанет ждать и уйдёт, но этого так и не произошло: он оказался чересчур терпеливым. Молчание кончилось. Лея нашла в себе мужество и начала говорить: неспешно, осторожно, то и дело переходя на шёпот.

– Это случилось около года назад… В тот вечер отец пришёл домой пьяный. Очень пьяный. Он… Он начал кричать на маму, а потом… Потом перешёл на меня.

Её голос дрогнул, и она замолчала, собираясь с силами.

– Он никогда раньше не поднимал на меня руку. Но в тот раз… В тот раз всё изменилось. Я даже помню, что от него чем-то воняло… Потом мне сказали, что так пахнет от всех пьяных людей… – Лея замолчала, потом вспомнила ещё что-то, продолжила: – Мама пыталась поговорить с ним, но он не хотел её слушать. О-он…

После этого её поза приобрела черты той напряжённости, с которой не так давно вышло расстаться, а взгляд будто бы потускнел и уставился в пустоту. Пару раз Лея чуть вздрогнула, но больше ничего так и не произнесла. Генри размышлял: подобные ситуации для него новыми не были, и истории эти он слышал достаточно часто. Проблема заключалась в другом. Как специалист, работающий с детьми, он должен уточнить, не повторялось ли нечто подобное в дальнейшем и не заходило ли дальше описанных событий. Но как психолог…

Как психолог Генри прекрасно осознавал, что продолжать разговор больше нельзя: у каждого человека есть определённая черта, дальше которой воспоминания превращаются во вскрытие старых шрамов. Они подошли к ней слишком близко, возможно даже – начали делать первый надрез.

«А ведь мы собирались её выписывать…» – с сожалением подумал Генри, опираясь подбородком о сложенные в замок руки, поставленные локтями на колени.

Данную мысль он обговорит со Стивеном на следующий день. А сейчас необходимо найти что-то, что поможет ему грамотно выйти из сложившейся ситуации.

– Что ж… – начал Генри. – Это событие и вправду… Ужасное. Я должен выразить тебе большую благодарность за то, что ты поделилась своими переживаниями со мной. – он опустил руки и выпрямился, параллельно с тем делая короткую паузу. – Кроме того: я предлагаю вернуться к данному разговору чуть позже, поскольку вижу, что тебе тяжело.

Лея попыталась сделать кивок, но получилось как-то неуверенно. Она начала тереть глаза: на них вновь выступили капельки слёз. Небо за окном продолжало темнеть, тени на стенах становились длинней, причудливо переплетаясь между собой, сумрак окутывал палату мягким одеялом.

– Вы, вроде бы, про сны у меня спрашивали… – тихо сказала Лея.

– Можешь не говорить, если не хочешь. – ответил Генри. – Ты и так рассказала мне слишком много.

Лея умолкла. Он собирался сказать что-нибудь ободряющее, но не успел: девочка решила, что поговорить о своих снах она всё же хочет.

– А сны у меня ещё хуже. Обычно мне снится, как я просыпаюсь в своей комнате и слышу какие-то стуки из кухни…

Психолог смотрел на неё, слушал и иногда согласно кивал.

– И тогда я встаю. Встаю и иду на кухню, а там… – Лея сделала глубокий вдох и прикусила губу, мельком взглянула на Генри и вернулась к разглядыванию стены. – А там отец каким-то топориком… Ну, кухонным этим, знаете?

– Знаю. – ответил Генри.

– Вот, да… Он этим топориком рубит… Тело… – Лея сделала ещё один вдох. – Моей матери… Со стола свисают кишки, стены и пол испачканы кровью… Руки, ноги, голова – всё лежит отдельно от туловища.

Что-то внутри Генри пошатнулось и маска невозмутимого психолога слетела с него: глаза приобрели округлую форму, брови поднялись домиком. Он даже не сразу понял, что переменил выражение своего лица. Чуть меньше, чем через пять секунд сделал над собой усилие и вернулся к привычному состоянию.

– А потом, когда он видит меня, – Лея не заметила ничего необычного, (по крайней мере, так думалось Генри) а потому свой монолог не прервала. – то поворачивается и бежит с топориком уже ко мне.

– Лея, эти сны… – тихо произнёс он, стараясь не выдать дрожи в голосе. – Ты уже рассказывала о них кому-то?

– Нет. – Лея покачала головой в стороны пару раз. – Пока только вам.

Генри глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.

«Тянешь за одно, вылезает другое… – думал он. – Совсем, как нитки из старой кофты».

Они пытались лечить Лею от биполярного расстройства, депрессии и безудержного гнева, наивно полагая, что за ними не стоит ничего особенного. Но всё оказалось иначе. То, что ей предстоит задержаться в стенах больницы – очевидно. А вот сможет ли она потом вернуться домой – большой вопрос. Если её отец зависим от алкоголя…

– Знаешь, такие сны – это нормальная реакция на то, что ты пережила. Твой разум пытается обработать случившееся и иногда это происходит через кошмары. Мы будем работать над твоей… – Генри не был уверен в том, какое слово сюда можно поставить. – Проблемой. И сделаем всё возможное для того, чтобы она перестала тебя волновать. То, что ты рассказала мне сегодня – по-настоящему важно. Я ценю твоё доверие.

Лея подняла взгляд на Генри. С одной стороны – такой же грустный, но с другой – более твёрдый. Она медленно кивнула и опустила голову.

– Я устала от этих снов. Они мешают мне спать… И жить тоже. – Лея перевела взгляд на окно. – Я радуюсь каждой ночи, когда не вижу их.

Потом она замолчала. Всё продолжала сидеть и смотреть куда-то за толстые решётки. Генри решил сместить разговор в более «нейтральную» зону:

– Скажи мне, пожалуйста, какой формат терапии тебе понравился больше? Разговаривать или всё-таки рисовать?

– Рисовать. – на этот вопрос Лея ответила без раздумий.

– Чудесно, – Генри кивнул. – тогда продолжим рисовать.

Лея посмотрела на Генри, слабо улыбнулась, опустила голову вниз. Конечно же, он заметил её: робкую, едва уловимую, но всё же – улыбку. Хороший знак, учитывая сложившиеся обстоятельства.

– В таком случае – можешь прийти ко мне завтра… Если захочешь, конечно. – Генри встал на ноги и повернулся спиной к двери, чтобы попрощаться с пациенткой.

– Ага. – Лея кивнула, не поднимая головы. Потом помолчала недолго и неожиданно спросила: – А я… Ну… А можно вас обнять? – теперь она снова встретилась взглядом с мужчиной.

Генри застыл в неподвижности: вопрос застал его врасплох. Ему не хотелось нарушать действующий в больнице устав, однако… В глазах Леи было столько искренней потребности в утешении, столько невысказанной боли. Он колебался несколько секунд. Потом решил, что ничего страшного от этого не случится.

«Она всего лишь ребёнок… – напомнил себе. – Обычный подросток, нуждающийся в заботе и родительском одобрении».

– Ну, вообще-то мне нельзя этого делать, но… Ладно. Но только один раз, хорошо?

Лея вскочила с кровати и за пару крупных шагов (прыжков, скорее уж) преодолела расстояние, разделявшее их. Хрупкое детское тело прижалось к нему и тогда Генри обнаружил, что она вся дрожит – не так явно, если оценивать на глаз, но ощутимо. Он осторожно положил руку на её спину и погладил пару раз. Так они простояли несколько минут. Потом Лея отступила и снова вытерла глаза.

– Спасибо вам…

И Генри ответил ей, улыбнувшись:

– Рад, что смог помочь. До встречи?

Лея кивнула. Он вышел из палаты и прислонился спиной к стене. Выдохнул, закрыв глаза. Разговор прошёл спокойно, но то, что выяснилось в его ходе… Медленно двигаясь по пустому коридору, он размышлял о том, как сообщить руководству о новых деталях в деле «о биполярном расстройстве». История, рассказанная Леей, могла потребовать немедленного вмешательства социальных служб и пересмотра всего плана лечения. Но что важнее.. Каким бы хладнокровным Генри ни пытался казаться на первый взгляд, он всё же человек. История Леи, а ещё больше – её поведение заставили сердце Генри сжаться от тоски.

В кабинете он сел за стол и открыл журнал наблюдений. Пальцы казались деревянными, когда он начал записывать всё, что узнал за сегодня. Каждая строчка давалась с невероятным трудом.

«Завтра первым же делом найду Стивена…»

Часы на стене тикали медленно и монотонно, время близилось к одиннадцати. Взгляд то и дело возвращался к тексту, описывающему рассказ Леи. Каждое слово казалось слишком бледным, чтобы передать всю глубину её травмы. «Биполярное расстройство», «депрессия» – теперь эти диагнозы выглядели как маскировка, за которой скрывалась самая настоящая трагедия…

Внезапно в дверь постучали. Генри непроизвольно дёрнулся. На пороге стоял дежурный врач.

– Генри, ты что, всё ещё здесь?! Уже поздно, все давно разошлись.

– Да, да, знаю. – сдержанно ответил он, оторвавшись от бумаг. – Скоро уйду.

– Боже мой, нормальные люди с работы минута в минуту уходят, а ты всё время задерживаешься для чего-то… Трудоголик, что ли?

Генри негромко рассмеялся от такого заявления.

– Возможно. – ответил он.

Мужчина прошёл внутрь кабинета и тогда силуэт, просматривавшийся лишь частично, обрёл более чёткие грани. Он прикрыл за собой дверь и облокотился правым плечом о стену, скрестив руки на груди.

Его звали Алан – высокий, статный мужчина с проницательным взглядом. Его смуглая кожа цвета выдержанного коньяка словно хранила в себе тепло южных стран, а светлые волосы, уложенные мягкими волнами, создавали яркий контраст. Зелёные глаза с карими крапинками вокруг зрачков излучали спокойствие и мудрость, а в их глубине иногда проскальзывали озорные искорки. Пухлые губы Алана часто растягивались в искренней улыбке, обнажая ровные белые зубы, а крупный нос придавал лицу характерные для его расы черты. На левом предплечье, тщательно спрятанном под длинным рукавом больничной униформы, красовалась искусно выполненная татуировка – изображение стаффордширского терьера, его любимой породы собак.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

0

У главного героя паническое расстройство – психическое расстройство, характеризующееся повторяющимися паническими атаками. Такие приступы часто возникают внезапно и непредсказуемо, без очевидной связи с конкретными ситуациями, объектами, физической нагрузкой или угрозой жизни.

Вернуться

1

Шизофрения – это хроническое психическое расстройство, при котором человек может видеть, слышать или ощущать то, чего нет. Стирается граница между объективной и внутренней психической реальностью, фантазиями. Это нарушает способность нормально общаться, работать и строить отношения.

Вернуться

2

Депрессия – психическое расстройство, которое характеризуется пониженным настроением и снижением или утратой способности получать удовольствие (ангедония). В отличие от временной грусти или стресса, депрессия характеризуется устойчивыми симптомами, которые могут длиться недели, месяцы или даже годы.

Вернуться

3

РПП – группа патологических состояний, при которых человек переедает, сильно ограничивает себя в еде или испытывает эмоциональный дискомфорт из-за собственных пищевых привычек. В данном случае речь идёт об анорексии – тяжёлом психическом расстройстве пищевого поведения, при котором человек частично или полностью отказывается от еды и стремительно теряет вес.

Вернуться

4

Тяжёлая форма биполярного аффективного расстройства (БАР). Характеризуется чередованием маниакальных и депрессивных эпизодов.

Вернуться

5

Арт-терапия – направление в психотерапии и психологической коррекции, основанное на применении искусства и творчества. Цель – помочь человеку выразить свои чувства и мысли в визуальной форме, что способствует более глубокому пониманию себя и своих переживаний.

Вернуться

6

Психоз – это состояние, при котором искажается восприятие реальности, человек демонстрирует дезорганизованное поведение, часто испытывает галлюцинации, бред и другие явления, не характерные для нормальной психики.

Вернуться

7

Проявления шизофрении делят на три группы: Негативные – апатия, утрата интереса к жизни, отсутствие воли, бедность речи, социальная отстранённость; Позитивные (продуктивные) – галлюцинации (например, голоса), бредовые идеи, ощущение слежки, иррациональные страхи; Когнитивные – ухудшение памяти, невозможность сосредоточиться, снижение умственной активности, трудности в принятии решений. У разных пациентов симптомы могут значительно отличаться.

Вернуться

8

Асоциальное (антисоциальное) расстройство личности, далее – АРЛ – психическое заболевание, характеризующееся игнорированием социальных норм, отсутствием привязанностей, агрессией, склонностью к противоправным действиям.

Вернуться

9

Булимия – расстройство из группы РПП, характеризующееся приступами переедания с последующим компенсаторным поведением (рвота, голодание, чрезмерные тренировки). Может возникнуть, как самостоятельное заболевание или после возникновения (или на этапе лечения, как здесь) анорексии.

Вернуться

10

КПТ – Психотерапевтический метод, направленный на изменение мышления и поведения, которые влияют на эмоциональное состояние человека. Основан на идее, что причина негативных переживаний – не в жизненных обстоятельствах, а в их интерпретации человеком, которая часто опирается на ложные убеждения о себе, других людях и мире.

Вернуться

11

Феномен, показывающий невозможность подавления мыслей прямым запретом. Явление связано с экспериментом американского психолога Дэниела Вегнера и теорией иронических процессов.

Вернуться

12

Кататония – синдром, характеризующийся выраженными нарушениями двигательной сферы, вплоть до полной обездвиженности или, напротив, патологического возбуждения.

Вернуться

13

Паническая атака – термин, обозначающий внезапный приступ тяжёлой тревоги, сопровождаемый мучительными ощущениями.

Вернуться

14

F06.1 – код органического кататонического расстройства по Международной классификации болезней (МКБ-10).

Вернуться

15

Групповая терапия – форма психотерапии, в которой несколько людей (обычно от 6 до 12 участников) работают вместе под руководством психолога или психотерапевта для достижения общих терапевтических целей.

Вернуться

16

Некоторые главы в этой книге будут вестись от лица Ричарда, частично повторяя события прошлых.

Вернуться