Татьяна Овчинникова
Злые игрушки

Посвящается мои детям

Что бы ни случилось в вашей жизни, помните: вы всегда можете вернуться домой. Вас всегда там ждут.

Какими бы вы ни были, что бы ни делали, я люблю вас – без условий, без оговорок, просто за то, что вы есть, запомните это!

Вы – самое лучшее, что когда-либо было в моей жизни.

Вы – моё сердце, мой дом, моя бесконечная любовь.

Пусть у каждого из вас будет свой путь – настоящий, светлый и счастливый.

И пусть этот путь всегда ведёт вас к себе.

С любовью, ваша мама

Пролог. Дом кукол

«Каждый просто ждет что его возьмут в руки»

Дом был как коробка – деревянный, душный, будто изнутри наполненный чужим дыханием, спертым и мерзким. Полы стонали даже тогда, когда никто не ходил. Шторы шевелились, хотя окна были наглухо закрыты. Он существовал, чтобы напоминать своим обитателям о тяготах этого мира.

Аня знала: дом живой. Он всё слышит. Он пугал ее и притягивал одновременно. Наверху в шкафу, в ее комнате, стояли игрушки. Много. Целый полк – со сбитыми носами, без рук, с глазами, которые смотрели в никуда. В принципе как и все в этом доме сломанные внутри, с безжизненным потухшим взглядом, безнадежно проживающие день ото дня не свою жизнь.

Мама не разрешала Ане выбрасывать куклы и всегда говорила: «они такие страшные, потому что ты с ними плохо играешь».

Аня была единственным ребенком в семье, поэтому она проводила с игрушками каждый день. Пытаясь их подчинить, дорисовать недостающие части на лице, разговаривала с ними, гладила по щеке и извинялась, если уронила.

Ей казалось, что они ей отвечают. Шевелятся чуть-чуть, будто дышат. А в ночи тихо потрескивает пластмасса, как дыхание кого-то, кто не спит.

Но страшнее всего было не это. Страшнее были взрослые. Которые тоже играли. Только не в куклы, а друг другом.

Мама обижалась, наказывала молчанием, потом смеялась, потом снова плакала, как будто кто-то дёргал за ниточки. Отец хлопал дверью, уходил, возвращался пьяным, затем извинялся и так по кругу. В доме всё казалось спектаклем, в котором никто не помнил сценарий, но все знали, что должны играть.

Дом сам выбирает, кто кем будет: кто кукла, кто игрок. И в какой-то момент Аня поняла – разницы, может, и нет. Каждый просто ждёт, когда его возьмут в руки.

Глава 1. Сладкая жертва

«Иногда тишина громче любого крика»

Анна проснулась от привычной тишины – не той, что бывает ночью, а утренней, прозрачной, когда кажется, будто весь дом затаил дыхание, ожидая, с чего начнётся день.

Она полежала немного, прислушиваясь к себе: к мягкому жужжанию в голове, к далёкому звуку кофеварки. Марк уже встал – он всегда вставал первым. У него была особая дисциплина: просыпаться с намерением, даже если делать ничего не нужно.

Запах кофе добрался до спальни, и Анна поняла, что пора – пора включиться, стать собой. Вернее, той собой, которую ждёт Марк. Она села на край кровати, провела рукой по одеялу – ткань ещё хранила её тепло, но в этом тепле не было присутствия.

На подоконнике сидела фарфоровая балерина, белая, как капля молока. Марк подарил её на пятую годовщину свадьбы, сказав, что она напоминает ему Анну —такая же «хрупкая, но сильная». С тех пор фигурка стояла на своём месте, чуть наклонив голову, будто слушалась и подчинялась своему хозяину. Иногда Анне казалось, что балерина улыбается ей одобрительно, а иногда – с лёгким укором. Сегодня она глядела прямо, слишком внимательно, будто подозревала в чём-то.

Марк и Анна познакомились, когда ей было двадцать два. Она тогда отходила от болезненных отношений, и он стал для неё спасением. Высокий, статный брюнет с тёмно-карими глазами, Марк излучал уверенность. Казалось, что у него всё под контролем, что он справится с любой ситуацией, приготовленной судьбой. Всё в нём было выверено: выглаженные рубашки, чистые туфли, ровные линии мебели. В его доме порядок был не привычкой, а способом удерживать мир на своих плечах. И, возможно, именно так он и жил – в мире, где нельзя позволить себе слабость.

Когда Марку было четырнадцать, отец ушёл из семьи. Мать винила себя, и это чувство вины, вперемешку со страхом остаться одной, пожирало её изнутри. Она искала утешения и ощущение нужности в других мужчинах, но лишь вновь ударялась о разочарование, как волна – о волнорез. Постепенно она замкнулась в себе.

Марк был предоставлен самому себе. Он понял, что теперь должен быть взрослым, заботиться не только о себе, но и о матери, выполнять роль, которую оставил отец: защищать, контролировать, держать всё в своих руках.. В самые тихие ночи он лежал в темноте и думал, что ответственность – это не просто слово, а длинная цепь, от которой нельзя отделаться.

Чтобы не расстраивать мать, он научился скрывать эмоции. Иногда внутри вспыхивали злость, усталость или одиночество, но наружу он выпускал только равнодушие. Несмотря на внешнюю холодность, в нём жила хрупкая душа, жаждущая любви. Марк загонял её всё глубже и глубже – пока не перестал слышать вовсе. А за всё приходится платить. Алкоголь стал его тайной дверью в свободу – вечерним ритуалом, не зависимостью, а способом выжить, позволить себе хоть немного побыть живым.

Марк верил, что порядок спасает мир. Каждое утро – как репетиция: кофе, рубашка, чистота, график. Каждое движение точное, каждое слово продуманное. Даже мысли об Анне – осторожные, как шаг по стеклу. Она стала частью его мира, частью структуры, где он чувствовал уверенность. Он не понимал, что его ровность, внимание к деталям, привычка «делать всё правильно» втягивают Анну в игру постоянного контроля и подстраивания. Она стала похожа на куклу в его руках, он управлял ее жизнью и решал, что правильно, а что нет. Такой большой, сильный и надёжный «взрослый», которого ей не хватало в детстве. Их отношения были как та фарфоровая балерина: идеально красивые, послушные, но внутри – пустота и трещины, которых никто не замечал. И в этой хрупкости была их невидимая связь – нитка, которую они оба тянули, не осознавая. Для Марка это была забота. Для Анны – смысл жизни.

Никто из них ещё не понимал, что игра уже началась.

Кухня встретила Анну ровным светом. Марк стоял у плиты – идеально выглаженная рубашка, рукава закатаны до локтей, лицо сосредоточено, как у хирурга. Кофе был готов. На столе стояли две чашки, выровненные по краю подставки. Всё – на своих местах, как всегда.

– Доброе утро, – сказала Анна.

– Доброе, – Марк даже не обернулся. – Ты опять поздно легла?

– Немного. – Она потянулась к чашке, но остановилась, когда он тихо сказал:

– Подожди. – Он сам пододвинул чашку, будто боялся, что она сделает что-то не так.

Анна улыбнулась – блекло.

– Спасибо.

Он сел напротив, пролистал телефон.

– Сегодня встреча в шесть, потом ужин с клиентом. Не жди, хорошо?

– Как скажешь, – ответила она слишком быстро.

– И, пожалуйста, не забудь, что завтра встреча с мамой. Она будет расстроена, если ты опять что-то перепутаешь. – Голос его был ровным, но в каждом слове ощущался вес.

Анна кивнула, почувствовав знакомое покалывание в груди – смесь обиды и вины. Ей хотелось сказать, что она не ребёнок, что всё помнит, что может сама. Но язык не повернулся.

Анна всей душой не любила ездить к его матери. Эти вечера всегда проходили под маской любезной наигранности.

Дом Дарьи Сергеевны стоял на окраине города – аккуратный, с подстриженными кустами и одинаковыми кружевными занавесками на каждом окне. Снаружи он выглядел идеально, почти кукольным. Внутри – то же самое: застлано, расставлено, чисто. Только воздух был другой – плотный, будто кто-то когда-то плакал здесь, и слёзы так и не высохли. Каждый раз, переступая порог, Анна чувствовала себя гостьей, которую обязаны терпеть.

– О, Анечка, как ты похорошела! – говорила Дарья Сергеевна и тут же добавляла: – Хотя тебе бы лучше короткую стрижку – открывает лицо.

Марк улыбался. Ему казалось, что это просто дружеское замечание. Анна кивала, благодарила за совет, но внутри подступали слёзы – жалость к себе и к тому, что её не видят.

За ужином мать разговаривала в основном с сыном. Они обсуждали работу, политику, воспоминания. Анна слушала, поддакивала, пыталась вставить пару фраз – и каждый раз разговор словно сворачивал в сторону, будто её слова были не в тему.

Иногда она начинала говорить о себе, о курсах, о клиентах – Дарья Сергеевна кивала и снова обращалась к сыну.

Анна сидела и чувствовала, как исчезает. Не буквально, а будто кто-то вынимает её из кадра. Всё становилось мягким, приглушённым. Её присутствие растворялось между стенами и запахом еды. Марк был внимателен, но не к ней. Анна ловила себя на том, что ждёт хотя бы взгляда, прикосновения, короткого вопроса: «Ты как?» – но ничего не было.

Когда они уезжали, Анна чувствовала себя выжатой. По дороге домой в машине стояла тишина. Марк сосредоточенно смотрел на дорогу, а она – в окно, где огни города смазывались в длинную линию.

– Что-то случилось? – наконец спрашивал он.

– Нет, – тихо отвечала она.

– У тебя был какой-то тон за ужином, – говорил он ровно. – Мама могла подумать, что ты недовольна.

– Я просто устала.

– Всё время устала, всё время что-то не так. А можно просто… быть нормальной? – его голос звучал без злости, но от этой ровности становилось больнее.

Анна молчала. Внутри что-то шевельнулось – старое, детское. То самое чувство, когда мама молчала, а отец хлопал дверью. Когда хотелось сказать: посмотри на меня, я здесь.

Но вместо этого она сжимала руки на коленях и отвечала:

– Прости. Наверное, я правда не так сказала.

Марк кивал, будто всё вставало на свои места. Машина скользила по дороге, свет фар разбивал темноту на куски. Анна смотрела вперёд и думала, что они едут не домой, а по кругу, где всё повторяется: ужин, тишина, вина. И в этой тишине она снова чувствовала себя маленькой девочкой, сидящей среди кукол и старающейся быть хорошей, чтобы кто-то, наконец, повернулся к ней лицом.

Кофе остыл. Анна крутила ложку в чашке, наблюдая, как редкие пузырьки поднимаются на поверхность.

– Марк, – начала она осторожно.

Он не сразу ответил. Экран телефона отражал его сосредоточенное, без единой случайной эмоции лицо.

– Что?

– Ты счастлив? – слова вырвались неожиданно даже для неё самой.

Он поднял глаза:

– Что за вопрос?

– Просто… Иногда кажется, что что-то между нами стало по-другому. Ты рядом, но как будто через стекло.

Марк усмехнулся.

– Аня, у тебя опять начинается. Всё же нормально. У нас дом, порядок, стабильность. У тебя есть всё.

– Всё, кроме тебя, – тихо сказала она.

Он вздохнул, отставил чашку:

– Ты драматизируешь. У тебя вечная потребность искать проблему там, где её нет.

– Может, я просто хочу понять, – она говорила всё тише, – когда мы перестали говорить не о делах, не о планах, а просто…

– Просто?! – воскликнул Марк. – Просто – это в двадцать лет, когда нечего делать и можно болтать о пустяках. У нас взрослая жизнь, Аня. Надо ценить то, что есть.

– А если мне кажется, что я теряюсь в этом «что есть»?

Он посмотрел на неё долгим, ровным взглядом – без раздражения, без тепла, только усталость.

– Значит, тебе нужно заняться делом и перестать искать смысл в каждом разговоре.

Она почувствовала, как внутри всё съёживается – будто снова стала маленькой и каждое не то слово карается упрёком.

– Я просто хочу, чтобы ты услышал.

– Я слышу, – ответил он, но в голосе не было жизни. – Просто не понимаю, чего тебе не хватает. Всё ведь есть. Всё!

Она кивнула.

– Да, наверное. Просто иногда кажется, что это «всё» – как музей. Красиво, чисто, но нельзя трогать.

Он пожал плечами.

– Лучше музей, чем хаос.

Анна опустила глаза в чашку. В отражении – её бледное, уставшее лицо и Марк за спиной.

– Мы правда поедем завтра к твоей маме? – спросила она тихо.

– Конечно. Она ждёт. И, пожалуйста, – его голос стал твёрже, – постарайся не спорить. Ей тяжело сейчас.

– Хорошо, Марк. Как скажешь.

Он кивнул, будто поставил точку.

И у Анны пронеслась мысль:

«Иногда тишина громче любого крика».

Анна вышла из дома почти не глядя под ноги.

Воздух был серым, вязким, как будто город не проснулся. Она шла быстро, пока сердце не перестало бешено колотиться после разговора с Марком.

Телефон в руке сам подсказал: «Вера».

Её номер всегда был тем спасательным кругом, за который Аня хваталась, когда становилось особенно пусто.

– Вер, ты дома?

– А где мне быть? Заходи. Я блины жарю как раз, приходи.

Вера жила всего в двух кварталах, в старом доме с облупившейся штукатуркой и вечно теплыми окнами. Туда Анна могла дойти с закрытыми глазами: знакомая трещина на асфальте у подъезда, запах жареного масла с первого этажа, звук детских голосов во дворе. У Веры всегда было как-то по-домашнему, не идеально, но живо. В прихожей валялись детские ботинки, на стуле – мужская куртка, а на подоконнике спал кот, свернувшись в клубок, как символ тихого хаоса. Анна часто думала, что именно у Веры всё «по-настоящему»: жизнь без глянца, без выверенных фраз, без страха разбить чашку. Там можно было вздохнуть. Там можно было быть собой… или, по крайней мере, тем, кем хотелось казаться. Она поднялась по лестнице, постучала и почти сразу услышала, как из-за двери донеслось бодрое:

– Открыто! Проходи, я на кухне! Привет, я только первую партию сняла!

Вера стояла у плиты, невысокая, полноватая, с тёплыми глазами и небрежно собранными русыми волосами, в которых всегда торчало пару прядей, как антенны усталости. На ней были старые домашние штаны и майка с потёртой надписью my house, my rules¹ .

Когда-то она была очень красива: тонкие черты, зелёные глаза, улыбка, от которой в университете сходила с ума половина парней. Но теперь её красота, как и всё в этой квартире, немного потускнела, устав от быта и забот.

Вере было тридцать пять. С Анной они познакомились десять лет назад на курсах по копирайтингу, куда обе пришли «переучиваться» после кризиса. С тех пор стали неразлучны: вместе смеялись, обсуждали мужчин, пили вино на кухнях и писали друг другу ночные сообщения, когда «всё снова не так».

Аня восхищалась Верой, её прямотой, теплом, каким-то настоящим внутренним светом, который не погас даже под слоем усталости. Вера же любила Аню за спокойствие, за способность выслушать, за ощущение, что рядом с ней жизнь становится чуть понятнее.

– Ну что, красавица, – сказала Вера, переворачивая блин. – Опять с Марком поругалась?

Вера вытерла руки о полотенце и улыбнулась. Улыбка была привычной, но глаза усталые, с потёками туши, как будто даже ресницы устали держаться.

Анна села за стол.

– Не поругались. Просто… я говорю, а он будто не слышит. Как стена, – томно пробормотала женщина.

– Они все такие, – махнула рукой Вера. – Мой вот третий день лежит. Говорю – встань, помоги мне с детьми, а он телевизор смотрит. Я уже думаю, может, он сросся с диваном.

Анна рассмеялась, но смех был какой-то нервный:

– Ты же не можешь так вечно, Вер.

– А как по-другому? – Вера села за стол, задула на горячий блин, устало подперев подбородок ладонью. – Двое детей, работа, кредиты… кому я нужна? Он хоть за коммуналку платит – уже радость.

– Сколько вы уже вместе? – спросила Анна, растирая замёрзшие пальцы кружкой горячего чая.

– Девять лет. Познакомились в баре, – улыбнулась Вера, вспоминая, и в этой улыбке мелькнуло что-то юное, почти забытое. – Он так красиво ухаживал: цветы, прогулки по набережной, разговоры до утра. Знаешь, я тогда думала: вот он, тот самый. Мужчина, с которым будет просто и спокойно. А теперь… цветы только на кладбище носит… к пульту, который умер от скуки.

Анна тихо засмеялась, но в этом смехе было больше боли, чем веселья.

– Вер, ты ведь понимаешь, что так нельзя?

– Да что ты всё «нельзя» да «нельзя»? – вздохнула Вера. – Все живут, как могут. Главное, чтобы дети были накормлены. Да и в конце концов у них есть родной отец, в отличие от меня.

– Нет, – мягко сказала Анна. – Главное, чтобы ты жила, а не выживала. Муж – это не третий ребёнок. Тебе нужно, чтобы тебя поддерживали, а не тянули вниз.

Вера усмехнулась.

– Говоришь как психолог.

– Может, просто слишком часто сама падаю в ту же яму, – тихо ответила Анна.

– И что, помогаешь себе своими советами? – в голосе Веры прозвучала не насмешка, а грусть.

Они обе замолчали.

Анна смотрела на кухню, светлую, но уставшую, как сама Вера.

На холодильнике висели рисунки детей, на подоконнике – кружка с засохшим пакетиком чая, рядом – пепельница с окурками. В зале на диване лежал её муж, в растянутой футболке, с телефоном в руке. Он даже не обернулся, когда Анна вошла. Только лениво кивнул, будто приветствовал не человека, а звук. Когда-то он был другим. Смеялся, строил планы, говорил, что мечтает открыть автомастерскую. Вера тогда верила ему каждому слову, подталкивала, вдохновляла. А потом родились дети, усталость, недосып. Он сказал: «Потом». Потом растянулось на годы. Вера сначала жалела его, затем себя, потом просто перестала ждать. Сначала она гладила ему рубашки, потом перестала. Сначала он обещал «всё наладить», потом перестал даже обещать. Теперь он жил как будто в полудрёме, а Вера – вокруг него, тихая, сгорбленная, но всё ещё с надеждой, будто этот сон можно развеять.

Анна вдруг поняла, что всё это будто спектакль, который она уже видела. Та же сцена, только другие актёры. Та же усталость в голосе женщины, тот же безразличный мужчина. И где-то за занавесом кто-то тянет ниточки, расставляет роли, меняет реплики. Анна опустила взгляд на свои руки и подумала: «Может, все мы куклы, только нитки держим друг у друга? Мужья тянут за чувство вины, жёны – за надежду. И чем сильнее дёргаешь, тем крепче узел. А кто-то наверху, невидимый, улыбается: игра удалась».

Она тихо вздохнула и прошептала:.

– Всё одно и то же, Только куклы меняются.

– Что? – переспросила Вера.

– Ничего, – ответила Анна.

Вера поставила перед ней тарелку блинов.

– Ешь. А то спасёшь весь мир, а про себя забудешь.

Анна улыбнулась – устало, почти виновато.

– Себя я уже забыла, Вер, – сказала она тихо и вдруг осознала, как страшно звучит эта правда.

Глава 2. Игрушки маминых рук

«Свет если им выжигать, превращается в огонь»

Анна вернулась домой. Дверь мягко закрылась за ней, будто боялась нарушить чужой покой. В квартире стояла тишина: ровная и настороженная.

Марк был на встрече с клиентом, и впервые за день она оказалась одна. Никаких голосов, запаха кофе, ровных замечаний. Только гул холодильника и приглушённый свет из окна.

Она поставила сумку у двери, сняла пальто и вдруг поймала себя на ощущении, будто снова дома, но не у себя. В том, старом. В детстве. Она всегда ненавидела возвращаться туда. Когда заходила в подъезд, уже знала: нельзя шуметь. Нельзя хлопнуть дверью, включить громко воду, даже громко вздохнуть. Потому что «он» спит.

Он – пьяный отец, вернувшийся домой, пропахший перегаром и обидой, тяжело дышащий на диване. Мама встречала её у двери, всегда шёпотом, будто в церкви.

– Тише, Ань. Разбудишь – начнётся.

– Он опять пил?

– Просто устал. Ты иди к себе, ладно? Не мешай.

Анна проходила по коридору босиком, стараясь не наступить на скрипучую доску старого пола. Из комнаты доносилось ровное похрапывание и ужасная смесь спёртых запахов перегара, табака и пота. Она закрывалась у себя, садилась на кровать и ждала, когда тишина снова станет просто тишиной. Но она никогда не становилась. Даже ночью стены будто дышали вместе с ним, с его сном и с её страхом.

Анна сидела в своей комнате и прижимала подушку к груди, считая вдохи и выдохи. Она мечтала, что когда-нибудь уедет далеко, в город, где люди говорят спокойно, без повышенных тонов, и где никто не боится шагов по коридору. Иногда представляла, как мама идёт за ней. Они живут вдвоём, без отца. Без эмоциональных скандалов. Без животного страха.

Но мама не шла. Каждое утро мама оставалась. Анна часто задавалась вопросом: почему? Почему мама не уходит? Почему терпит все эти оскорбления в свой адрес?

И в ответ слышала то же:

– Он просто устал, не осознаёт, что говорит. Он правда хороший. Это всё алкоголь затуманил ему сознание. Ему сейчас тяжело. Если я уйду, он пропадёт без меня.

«Хороший?» – думала Анна. – «Хороший не кричит. Хороший не делает так, чтобы хотелось исчезнуть».

Но сейчас, будучи взрослой, глядя на Веру, Аня поняла: мама не уходила не из любви, а из страха. Страха остаться одной, без денег, без уверенности, что кто-то вообще заметит её существование. Мама привыкла к тому, что смысл её жизни – заботиться. О муже, о доме, о дочери. Её «я» растворилось между кастрюлями, стиркой, просьбами «будь тише» и «не огорчай отца». Она жила не собой, а через других – через то, как они на неё смотрят, как оценивают, как благодарят. Если отец был доволен – значит, день прожит не зря. Если ругался – значит, она плохая. Так незаметно вина стала её привычкой, частью её семейной жизни, а терпение – главным талантом.

Мама всегда говорила:

– Главное – сохранить семью. Мужчинам тяжело, они по-другому не умеют.

Анна слушала и не понимала. Почему сохранить семью важнее, чем сохранить себя? Почему любить – значит терпеть, молчать, стирать чужие ошибки, как грязное бельё, пока не сотрёшь себе руки?

Теперь, спустя годы, Анна знала ответ. Потому что мамы больше не было. Она растворилась. Отец растворился в алкоголе, а мама растворилась в нём. Но она не была виновата в этом, она была лишь той, которой с детства внушали:

«Главное, чтобы тебя любили. Всё остальное потерпишь».

И мама терпела. Она привыкла спрашивать не «хочу ли я?», а «а вдруг без меня он пропадёт?» Она жила как костыль – нужная, пока кто-то не научится стоять. Но никто так и не научился. И в этом был парадокс.

Она боялась одиночества и потому осталась в тюрьме, где была одна.

Она боялась разрушить семью и потому разрушила себя.

Она спасала, чтобы не чувствовать собственной пустоты.

Любила, чтобы быть нужной. И чем сильнее пыталась «исправить» отца, тем глубже увязала в его боли, в его зависимости, в своей миссии быть «светом».

Но свет, если им выжигают, превращается в огонь.

Анна тогда этого не понимала. Она просто видела женщину, которая каждый вечер ждала, когда всё снова «будет хорошо». И каждый раз прощала. Не его, а себя. За то, что снова осталась. Анна тогда клялась себе, что никогда не позволит так с собой обращаться. Никогда не станет ждать, оправдывать, сглаживать. Никогда не будет той женщиной, что говорит шёпотом:

«Не зли, он просто устал».

Но вот она взрослая, в своём доме. Ходит тихо, чтобы не раздражать. Говорит мягко, чтобы не задеть. И снова ждёт… только теперь не хлопка двери, а ровного, холодного взгляда. Мир поменял декорации, но страх всё тот же: ничего не изменилось. Только лица. Раньше был отец, теперь – Марк. И та же выученная осторожность в движениях, то же желание не спровоцировать, не разозлить, не нарушить хрупкий порядок.

Она подошла к окну. Снаружи гудел город, далекий, живой, свободный. Анна смотрела вниз, на светящиеся окна других домов, и думала:

«Сколько таких, как мама? Сколько таких, как я? Тех, кто обещал себе, что никогда не повторит, и всё равно повторил.

Все мы живём одинаково: сначала спасаем, потом страдаем, затем обвиняем».

Анна села на пол, положила руки на колени и вдруг тихо произнесла:

– Мы все… игрушки и игроки. Мы думаем, что играют нами, но на самом деле также играем сами.

Балерина на подоконнике стояла неподвижно, но при свете лампы её тень дрогнула, словно от ветра. Анне показалось, что фигурка чуть наклонила голову – в знак согласия.

Утро было серым, будто не решившим, наступать ли вообще. Анна открыла глаза и сразу почувствовала тяжесть – не физическую, а ту, что живёт где-то под рёбрами. Рядом тихо дышал Марк. Она даже не знала, во сколько он пришёл, поздно, наверное. Или рано. Но сейчас это было неважно. Она лежала, глядя в потолок, и вдруг поняла, что внутри что-то изменилось. Не громко, не резко, как трещина, появившаяся ночью на стекле. Она не знала, что именно в ней сломалось, но впервые за долгое время ясно почувствовала: больше так жить нельзя. Она села аккуратно, чтобы не разбудить Марка. Комната была залита тусклым утренним светом. Фарфоровая балерина на подоконнике, та самая, глядела прямо, без улыбки – будто всё знала. Анна взяла телефон, открыла сообщения. Секунду просто смотрела на пустой экран, потом начала писать:

«Марк, я не поеду сегодня к твоей маме.

Я не могу притворяться, что мне там хорошо.

Мне тяжело быть рядом, где меня не слышат.

Я не ухожу, я просто… хочу немного тишины.

Для себя. Чтобы понять, где я настоящая.

Не обижайся.

Она перечитала текст, добавила в конце коротко:

Не звони, пожалуйста. Я вернусь, когда смогу говорить спокойно».

И нажала «отправить». Тишина вдруг стала иной: не настороженной, как раньше, а живой.

Она встала, натянула джинсы, кофту, накинула пальто, схватила сумку и ключи, и дверь плавно закрылась за ней.

На улице было ещё темно. Воздух пах мокрым асфальтом, город только просыпался. Анна шла без маршрута, не думая, куда. Просто шла вперёд. И с каждым шагом ей казалось, что что-то старое остаётся позади, и впервые за долгое время она почувствовала, что идёт «сама». Она остановилась у перекрёстка и вдруг вспомнила, как в детстве мечтала, что однажды просто выйдет из дома и не вернётся. Просто пойдёт, пока ноги не перестанут слушаться. Тогда это казалось невозможным. Теперь это единственно правильное решение. Город постепенно оживал: где-то хлопали двери, гудел транспорт, но улицы всё ещё были полупустыми.

Анна шла без цели, пока ноги не привели её к круглосуточной кофейне на углу – маленькой, с тусклой вывеской и запотевшими окнами, такой островок тепла среди холодного утра. Внутри пахло свежей выпечкой и чем-то сладким, почти детским. А узкие деревянные столики, желтоватый свет ламп, мягкий пар от кофемашины делали её ещё уютней. Анна сидела у окна, наблюдая, как редкие прохожие кутались в шарфы. В зеркале напротив мелькнуло отражение: кто-то вошёл.

Мужчина. В высокий воротник куртки был вмят холод, от него тянуло улицей. Волосы чуть взъерошены, пальцы тонкие, как у музыканта. Он смотрел вокруг, будто выбирая не место, а паузу, куда можно вписаться.

– Извините, я вам не помешаю?

Голос был низкий, чуть охрипший, будто после долгого молчания.

– Нет, присаживайтесь, – ответила Анна.

Он снял перчатки, положил книгу на стол и потёр ладони, согреваясь.

– Холодно сегодня, – сказал он, не глядя. – Даже ноябрь кажется уставшим.

Анна невольно улыбнулась.

– А ты с ним часто разговариваешь?

– С ноябрём? – он поднял глаза, и в них блеснул лёгкий смех. – Иногда. Он единственный, кто не перебивает.

Они рассмеялись. Смешно, тихо, по-человечески.

Бариста принесла кофе, и они замолчали, будто боялись разрушить хрупкость момента.

– Ты часто сюда заходишь? – спросил он.

– Нет. Сегодня просто… не хотелось оставаться дома.

Он кивнул.

– Понимаю. Иногда проще спрятаться среди постороннего шума, чем быть в своей тишине.

Она посмотрела на него внимательнее.

– Ты тоже бежишь?

– Я? – он усмехнулся. – Наверное. Только не знаю, откуда и куда.

Он сделал глоток кофе и добавил:

– Меня зовут Илья.

– Анна.

– Подходит.

– Что?

– Имя. Оно очень интересное, читается одинаково в обе стороны.

– Неужели?

– Угу. Симметрия. Знак того, что в тебе уживаются два мира: тот, что видят другие, и тот, что прячешь глубоко.

Анна посмотрела на него, прищурившись.

– Ты, похоже, романтик.

– Нет. Просто наблюдатель.

Она улыбнулась.

– Ну хоть не критик – и то радость.

Он рассмеялся, и в этом смехе было что-то по-настоящему живое.

– Со мной разобрались, я – симметрия, так, а ты… кто? – спросила она с сарказмом.

– Никто особенный. Когда-то писал музыку. Сейчас преподаю в художественной школе. Учим детей слышать тишину между звуками.

– И получается?

– Иногда. Если дети не боятся ошибиться.

– Значит, вы преподаёте искусство и философию жизни одновременно.

– Иногда это одно и то же, – пожал плечами Илья. – А ты?

Он говорил просто, без попытки произвести впечатление.

Она на секунду задумалась.

– Пишу.

– Пишешь?

– Не романы, если ты об этом подумал. Я копирайтер. Продаю смыслы, которые не мои.

Он улыбнулся уголком губ.

– То есть делаешь так, чтобы чужие слова звучали живыми?

– Примерно. Иногда думаю, что я пишу о жизни, которую не проживаю.

Илья кивнул.

– Хороший способ спрятаться. Бумага терпит всё.

Она чуть пожала плечами.

– У тебя талант угадывать чужие слабости?

– Нет. Просто я тоже когда-то прятался – за музыкой.

Кофейня постепенно наполнялась светом утреннего солнца, но им обоим казалось, что время остановилось.

Когда они вышли из кофейни, город уже окончательно проснулся. Воздух был свежим, чуть влажным, пахло пекарнями, мокрым асфальтом и чем-то новым, чего Анна давно не чувствовала. Илья шёл рядом, не торопясь. Он не задавал лишних вопросов, не пытался заполнить паузы, просто шёл. И это «просто» было непривычно спокойно.

– Ты давно живёшь здесь? – спросил он, когда они свернули в сторону парка.

– Да. Хотя иногда кажется, что я тут проездом.

– А куда бы хотела уехать?

Анна улыбнулась.

– В тишину. Или туда, где меня никто не знает.

– Интересный выбор для копирайтера. Обычно они ищут внимание, слова, движение.

– А я, наоборот, ищу место без слов.

– Тогда ты в хорошей компании, – усмехнулся Илья. – Я музыку перестал писать именно потому, что устал от звуков.

Они остановились у старого дерева, на ветках которого сидели воробьи, громко споря о чём-то своём.

– Вот, например, они, – сказал он, кивая на птиц. – Им не нужно искать смысл. Просто живут, поют, едят крошки.

– И не думают, что проживают чью-то жизнь, – добавила Анна.

– Именно.

Она подняла взгляд – утро было прозрачным, будто вымытым. Всё вокруг дышало обычностью, но в этой обычности вдруг было много жизни.

– Аня, – вдруг сказал Илья, чуть тише. – Знаешь, в тебе есть что-то… словно ты долго молчала, а сейчас начинаешь вспоминать, как звучит твой голос.

Она опустила глаза, не сразу найдя, что ответить.

– Может, просто утро доброе.

– Может. Но не для всех.

Он улыбнулся – не загадочно, не с намёком, просто по-человечески тепло.

Они прошли ещё немного, пока тротуар не вывел их к реке. Вода была серой, с медными бликами, и Анна подумала, что давно не смотрела на неё без мыслей о времени, делах, расписаниях.

– Спасибо, – вдруг сказала она.

– За что?

– За то, что просто пошёл рядом. Без вопросов.

– Иногда людям нужно не решение, а шаг. Даже если не знаешь, куда он ведёт.

Анна кивнула. И впервые за долгое время почувствовала не вину, не страх, не тревогу, а просто… дыхание.

Илья посмотрел на часы, потом на неё.

– Мне нужно идти, у меня через полчаса урок. – Но, знаешь, сегодня я впервые не хочу спешить.

Он достал салфетку, которую взял в кафе, что-то написал и дал Анне.

– Если вдруг захочешь просто попить кофе. Без поводов.

Она взглянула – это был его номер телефона.

Когда он ушёл, Анна долго смотрела на салфетку и размышляла, почему не отстранилась, когда Илья подсел к её столику. Обычно она сторонилась незнакомцев: слишком часто её личное пространство нарушали без разрешения —взглядами, словами, ожиданиями. Но с ним было иначе. Может, из-за того, как он сел: не напротив, а чуть сбоку, на пол-оборота, будто давая ей возможность в любой момент уйти. Не вторгся, не навязался. Просто оказался рядом.

В его движениях не было ни желания понравиться, ни попытки доказать, что он что-то значит. Он был… естественным. Как утренний свет в кофейне, который ложился на стол ровно, не прося внимания.

Высокий, но не крупный, тёмные волосы растрепаны, на пальцах следы краски.

Улыбался так, будто делает это не ради кого-то, а потому что по-другому не умеет. И, главное, в его взгляде не было оценки. Он не рассматривал её, не сравнивал, не проверял, «подходит ли».

После Марка это было почти шоком. Она привыкла быть «правильной», выглядеть уместно, говорить уместно, даже дышать тихо, чтобы не раздражать. А сегодня она просто сидела кружкой кофе и человеком, которому не нужно было ничего доказывать. И, к собственному удивлению, она почувствовала лёгкость —как будто сняла тесное кольцо, которое давно впилось в кожу.

Анна вдруг поняла: ей давно не было так спокойно с мужчиной. Не весело, не волнительно – именно спокойно, будто он в миг накрыл её пустоту своим присутствием. И, пожалуй, это и стало ответом на её внутренний вопрос: почему она позволила ему сесть рядом. Потому что впервые за долгое время рядом с кем-то её не было слишком много и не слишком мало. Просто – ровно столько, сколько есть.

Будильник зазвенел в 9:00. Марк машинально потянулся к телефону, выключил сигнал и несколько секунд лежал, привыкая к свету из-за штор. В квартире было как-то предательски тихо. Анна, как обычно, должна была уже возиться на кухне. Но на кухне было пусто. Он сел, провёл рукой по подушке – она была холодная. На экране мигало уведомление. Сообщение от Анны. Он разблокировал телефон и несколько секунд просто смотрел на слова: «Я не поеду к маме… Не обижайся… Не звони…».

В груди что-то дрогнуло – это было раздражение, граничащее со злостью. Он слишком хорошо знал этот тон, эту осторожную формулировку, в которой за «не обижайся» всегда пряталось именно то, чего она добивалась – его реакции. Марк поднялся, аккуратно положил телефон на тумбу и, как обычно, пошёл в ванную. Он включил воду, прислушиваясь к звукам за стеной – тишина. Зеркало запотело от пара, и его отражение будто расплылось, стало чужим.

«Почему всё время нужно усложнять?» – подумал он, закрывая глаза под потоком воды. Она ведь знала, что это важно – эти встречи с матерью, их семейные ритуалы, то, что придаёт всему видимость стабильности. Знала и всё равно выбрала момент, чтобы нарушить привычный порядок.

Она всегда так делала – не криком, не упрёком, а мягко, изнутри, с какой-то странной, уязвимой решимостью, от которой злость становилась беспомощной. Её сила была в слабости. Она не спорила, не требовала, просто молчала, отступала, и в этом молчании что-то ломалось в нём. Иногда она могла исчезнуть, не физически, а будто гасла внутри, становилась недосягаемой. Он тогда делал всё, чтобы вернуть её внимание: предлагал поехать куда-нибудь, говорил, что устал, что ему трудно. И именно в этот момент она оживала, будто её подпитывало ощущение нужности. Он не называл это манипуляцией – нет. Он говорил себе, что она просто чувствительная, слишком тонкая, ранимая, и не понимал, почему его тянет к этой её мягкости.

Иногда ему хотелось встряхнуть её, заставить «прийти в себя», быть проще, понятнее. Но именно это и цепляло: её неуловимость давала смысл его контролю. И где-то глубоко в душе он понимал, что она умеет управлять им лучше, чем кто-либо. Тихо, без давления, почти невинно, как будто всё происходит само собой. Марк вышел из душа, вытерся, накинул рубашку.

Телефон по-прежнему лежал на тумбе. Он хотел написать ответ: что устал, что не заслужил этого, что она опять разрушает то, что он строит.

Но вместо этого просто решил не поддаваться этому желанию. Она уходит, потом возвращается. Так всегда было. Она создаёт бурю, чтобы потом успокаивать. Сначала ломает, потом пытается исправить. И каждый раз с тем же выражением на лице – будто не понимает, что натворила.

Всё, что между ними происходило, напоминало невидимую игру: она – будто тонет, он – будто спасает. Но чем сильнее он вытягивал, тем больше она ускользала.

Он глубоко вдохнул. Если она решила остаться – пусть остаётся. Мир не рухнет, планы не изменятся. Он поедет к матери сам. Как и собирался. Всё будет по расписанию, как должно быть. Он поднялся, оделся, накинул пальто. Перед тем как выйти, бросил короткий взгляд на их свадебную фотографию, висящую в гостиной.

– Перебесится, – тихо сказал он себе. – Вернётся.

Щёлкнул замок, дверь закрылась. Всё стало на свои места. И только где-то под рёбрами осталась лёгкая, глухая боль – не от злости, а от того, что без неё утро стало слишком тихим.

Дорога за город была пустой, утренний туман висел над асфальтом, как старая простыня, в которой застрял свет. Марк вёл машину, не включая музыку. Только ровный звук двигателя и редкие вздохи щёток по стеклу. Он всегда любил дорогу – она позволяла думать, не притворяясь.

Дома Анны не было, и он не стал звонить. Она попросила не звонить – значит, хочет показать, что решила. Эта демонстративная тишина раздражала его больше любых слов.

Он знал этот приём: уходить в молчание, заставляя его чувствовать вину. «Она умеет заставить меня искать её, даже когда не просит об этом» – он сжал руль сильнее, будто мог этим вернуть контроль.

Дорога шла через старую трассу, мимо полей и покосившихся заборов. Где-то на повороте на него нахлынули воспоминания.

Анна. Шесть лет назад. Он впервые увидел её в маленьком издательстве, куда пришёл за макетом буклета. Она тогда сидела за ноутбуком, волосы собраны небрежно, губы сжаты, слишком серьёзная для своей мягкой внешности. Когда подняла глаза, в них было что-то… настороженное. Будто она привыкла ждать удара и всё время держала спину прямо.

– Вам помочь? – спросила она тогда.

– Кажется, уже помогли, – ответил он, и она улыбнулась.

Улыбка была не яркая, не для всех. Такая, которая будто открывает щель в стене, где живёт свет. Он помнил её руки – тонкие, изящные, быстрые. И то, как она всё записывала, даже ненужные детали, словно боялась что-то потерять.

Вечером они пошли пить кофе. Потом просто гуляли, без повода. Город был тот же, что сейчас за окном, но тогда казался другим – свежим, нескучным, будто выдохом после долгого бега. Анна говорила о книгах, о людях, о том, как она любит смотреть на окна в домах и угадывать, кто за ними живёт. Он слушал и думал, что впервые за долгое время рядом с женщиной не чувствует ни тяжести, ни обязанностей.

Он полюбил её не сразу, просто однажды понял, что начал ждать её сообщений. Понял, что запах её волос остался на подушке, и его это не раздражает. Понял, что хочет быть рядом, даже когда она молчит. Тогда всё казалось простым. Он работал, она писала тексты, вечерами они вместе ужинали, смеялись, спорили о пустяках.

Иногда он ловил себя на том, что впервые за много лет ему не нужно притворяться спокойным. Она принимала его молчание как часть его характера.

А потом…

Он не смог вспомнить, когда потом. Когда-то между привычными завтраками и уставшими взглядами за столом всё будто переломилось. Она стала спрашивать:

– Почему ты не смотришь на меня?

А он:

– Почему ты всё время недовольна?

Слова теряли смысл, как сахар в холодном чае.

Иногда ему казалось, что она сама ищет причину страдать. Что без драмы ей скучно, что её молчание стало оружием, а усталость от этого – щитом. Он знал, что и сам не без греха. Он любил порядок, контроль, структуру. Но ведь он просто хотел стабильности. Хотел, чтобы дом был местом покоя, а не вечных эмоциональных штормов.

Он вспомнил, как она говорила:

– Ты всё хочешь по правилам. А жизнь не всегда в таблицах.

Он тогда усмехнулся:

– А ты всё хочешь по чувствам. А чувства – не система навигации.

Они оба были правы. И оба – глухи. Машина свернула с трассы на просёлок. Дом матери уже виднелся впереди – аккуратный, выкрашенный в бежевый, как игрушечный. Он поймал себя на мысли, что едва ли не рад этой поездке. Пусть хоть кто-то даст ему иллюзию, что всё под контролем. Она просто устала, – повторил он себе, будто мантру. Она остынет. Вернётся. Всегда возвращается. Но где-то глубоко внутри, за рациональностью и привычкой держаться, затаилась тихая, неприятная мысль: а вдруг в этот раз – нет.

Анна стояла у реки и размышляла о встрече с Ильей. Телефон зазвонил внезапно. Она вздрогнула. Сердце подскочило, на секунду она подумала, что это Марк. Но на дисплее был незнакомый номер.

Она колебалась пару секунд, потом всё же ответила:

– Алло?

Голос был женский, вежливый, суховатый, но с теплом, которое ощущалось даже сквозь динамик.

– Добрый день. Меня зовут Лидия. Я ассистент психолога Сергея Климова. Нам вас порекомендовали как человека, который умеет писать тексты «с душой». Вы сейчас работаете над чем-то новым?

Анна чуть нахмурилась.

– Смотря что вам нужно.

– У нас начинается новый социальный проект – «Женщины, которые слишком любят». Проект о том, как любовь иногда становится зависимостью. Психолог Сергей Константинович Климов будет вести серию статей и лекций, а вам нужно будет помочь оформить это в тексты.

Нам нужен человек, который чувствует тему. Сергей Константинович просил найти кого-то… не шаблонного.

Анна усмехнулась.

«Не шаблонного» – иронично звучало в утро, когда она сама сбежала от своего идеально выстроенного шаблона.

– Хорошо, – ответила она.

– Когда вам удобно встретиться? Наш офис на Пушкинской, дом восемнадцать. Если всё совпадёт, возможно, будет постоянное сотрудничество.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

мой дом, мои правила (англ.)

Вернуться