Алена Орион
Двойное алиби

Глава 1. Книга и два идиота

Элеонора Вестбрук ненавидела балы.

Нет, позвольте уточнить. Она ненавидела необходимость посещать балы. Сами по себе балы были превосходными местами для наблюдения за человеческой природой во всей ее лицемерной красе. Где еще можно было увидеть, как леди Харрингтон улыбается виконтессе Дарси, в то время как обе прекрасно знают, что спят с одним и тем же любовником? Или как сэр Реджинальд проигрывает в карты состояние, которого у него нет, пытаясь произвести впечатление на девушку, которая уже обручена с его кузеном?

Нет, балы были восхитительны для детектива.

Корсеты, которые требовались для посещения балов, однако, были изобретением дьявола.

Элеонора сделала очередной крошечный вдох – единственный, на который была способна при нынешнем уровне затянутости, – и оглядела бальный зал особняка графини Монтгомери. Хрустальные люстры сверкали, как падающие звезды. Оркестр терзал Штрауса с энтузиазмом, если не с талантом. Сливки лондонского общества кружились в вальсе, сплетничали у колонн и уничтожали шампанское с пугающей скоростью.

А где-то среди этого великолепия скрывался вор.

Вор, который ударит сегодня ночью, – напомнила себе Элеонора, сжимая в руке крошечный кожаный блокнот. Если я права.

А она была права. Она должна была быть права.

Три кражи за три недели. Все в домах аристократов. Все во время балов. Схема была очевидна для любого, кто удосужился присмотреться – а Элеонора всегда присматривалась.

Особняк виконта Хартфорда.

Резиденция баронессы Уинтерборн.

Таунхаус графини Монтгомери.

Три дома – три идеально исполненные кражи. Никаких следов взлома. Никаких свидетелей. Никакой логики… кроме одной.

Сегодня был анонсирован музыкальный салон графини Монтгомери – событие, о котором знала вся столица. Две недели подготовки, а значит – две недели для вора, чтобы продумать четвёртую кражу.

Элеонора сделала еще один микроскопический вдох и мысленно перебрала факты.

Факт первый: На всех трех предыдущих мероприятиях присутствовали примерно одни и те же люди – сливки общества, древние фамилии, привычка жить так, будто мир им обязан..

Факт второй: Украдены были только определенные предметы. Не самые дорогие. Не самые крупные. Но все – легко транспортируемые и легко продаваемые.

Факт третий: Никаких следов взлома. Что означало либо невероятно талантливого взломщика, либо инсайдера.

Элеонора склонялась ко второму варианту.

Кто-то из своих помогал вору. Кто-то с доступом к этим домам. Кто-то, кого никто не подозревал.

Слуга, возможно. Или…

– Мисс Вестбрук!

Элеонора вздрогнула и обернулась, натягивая на лицо светскую улыбку. К ней приближалась миссис Феллоуз – пожилая дама с перьями в прическе, которые делали ее похожей на встревоженного попугая.

– Миссис Феллоуз, – Элеонора присела в реверансе, молясь, чтобы корсет не треснул. – Какое удовольствие.

– Дорогая моя! – Миссис Феллоуз схватила ее за руку. – Я так рада видеть тебя в обществе! После такой трагедии с твоим бедным отцом, я опасалась… ну, ты понимаешь.

Да, я понимаю. Вы опасались, что я скатилась в трущобы и стала проституткой.

– Вы так добры, – произнесла Элеонора вслух, продолжая улыбаться. – Я потихоньку выкарабкиваюсь.

– О, конечно, конечно! И такая хорошенькая девочка! Я уверена, скоро найдется какой-нибудь джентльмен, который…

– Миссис Феллоуз, – перебила Элеонора максимально вежливо, – не могли бы вы подсказать, где находится дамская комната?

– О! Конечно, дорогая! Вторая дверь налево от…

Элеонора уже не слушала. Она заметила движение у дальней двери – высокая фигура в ливрее лакея. Она не знала, кто он такой, но он явно наблюдал за залом, после чего проскользнул в коридор, ведущий к приватной части дома. Её сердце учащённо забилось.

Вот оно.

– Благодарю вас! – бросила она миссис Феллоуз и, подхватив юбки, направилась к выходу из бального зала, стараясь двигаться быстро, но не настолько, чтобы привлечь внимание.

Коридор был пуст и освещен лишь тусклыми газовыми лампами. Элеонора остановилась, прислушиваясь.

Там. Скрип половицы. Наверху.

Она двинулась к лестнице, прижимаясь к стене. Каждый шаг требовал осторожности – проклятые бальные туфли звучали как пушечные выстрелы на мраморном полу.

– Если бы я была вором, – размышляла Элеонора, поднимаясь по ступенькам, – куда бы я пошла?

Библиотека. Конечно. Граф Монтгомери был известным коллекционером. Его библиотека располагалась на втором этаже, в восточном крыле, вдали от шума бала.

Идеальное место.

Элеонора достигла верхней площадки и замерла. Дверь библиотеки была приоткрыта, сквозь щель пробивался слабый свет.

Есть.

Она бесшумно приблизилась, сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно в соседнем графстве. Осторожно, миллиметр за миллиметром, Элеонора заглянула внутрь.

Библиотека была огромной – два этажа книжных полок, массивный письменный стол, кожаные кресла, персидские ковры.

И там, у дальнего окна, возилась темная фигура.

Элеонора прищурилась. Лакей. Тот самый, за которым она следила. Он стоял спиной к двери, сосредоточенно что-то делая у… стены?

Что он…?

Элеонора осторожно толкнула дверь, намереваясь прокрасться ближе, но…

Скрип.

Громкий, предательский, оглушительный скрип петель.

Фигура у окна мгновенно обернулась.

Элеонора поняла три вещи одновременно.

Во-первых: это был не тот лакей. Силуэт другой – выше, шире в плечах.

Во-вторых: настоящего она успела упустить буквально секунду назад.

В-третьих: в библиотеке она столкнулась не с одним человеком. Их здесь двое.

Вторая фигура материализовалась из теней у книжных полок – высокая, в тёмном костюме, двигающаяся с хищной грацией.

О, чёрт.

– Стойте! – выкрикнула Элеонора, не думая, действуя на чистом инстинкте. – Во имя закона!

Во имя закона? Серьёзно, Элеонора? Ты не констебль!

Повисла секунда изумлённой тишины.

А потом всё покатилось к чертям.

Ближайшая фигура – один из них, что стоял у окна – рванула к ней.

Элеонора взвизгнула (совершенно не по-детективски) и схватила первое, что попалось под руку: тяжёлый том в кожаном переплёте.

"История Римской империи. Том III."

Спасибо, Цезарь!

Мужчина был почти рядом, она видела его лицо в тусклом свете – молодое, красивое, с выражением полнейшего изумления.

Элеонора размахнулась.

БАХ!

Книга встретилась с его головой со звуком, который напомнил ей удар молотка по арбузу.

– ОЙ! – мужчина пошатнулся, схватившись за голову. – ЧТО, чёрт возьми…?!

– НЕ ДВИГАЙСЯ, НЕГОДЯЙ! – завопила Элеонора, размахивая "Историей Римской империи" как боевым топором. – Я НЕ БОЮСЬ ПРИМЕНИТЬ НАСИЛИЕ!

– Это я уже понял! – рявкнул мужчина, всё ещё потирая голову.

Вторая фигура приближалась с другой стороны – выше, шире, двигалась быстрее.

Элеонора попыталась развернуться, занести книгу для ещё одного удара, но её проклятая юбка запуталась в ногах. Она пошатнулась, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие…

Сильные руки схватили её за запястья.

– Прекратите сопротивляться! – низкий, бархатный голос прямо у её уха.

Тот, что схватил её, был очень близко, она чувствовала тепло его тела за спиной.

– УБИРАЙТЕСЬ ОТ МЕНЯ! – Элеонора лягнула назад, целясь в пах.

Её пятка встретилась с твёрдой икрой. Мужчина выругался, но не отпустил.

– Себастьян, помоги! – рявкнул он.

– Я пытаюсь! – ответил тот, кого она ударила – Себастьян, значит. – Она опасная!

– ОНИ ЗДЕСЬ! – крикнула Элеонора изо всех сил. – ПОМОГИТЕ! ВОРЫ!

– Мы НЕ воры! – Себастьян попытался приблизиться, осторожно, руки вытянуты в примиряющем жесте. – Мисс, пожалуйста, успокойтесь…

Элеонора рванулась из захвата, извернулась (спасибо корсету за абсолютный минимум гибкости), подняла ногу и наступила остроконечным каблуком на ступню своего захватчика.

На этот раз ругательство было значительно громче.

Хватка ослабла ровно настолько, чтобы Элеонора вырвалась. Она сделала шаг вперёд, всё ещё сжимая том, развернулась лицом к своим противникам…

И её нога зацепилась за край ковра.

Всё произошло как в замедленной съёмке.

Элеонора почувствовала, как падает. Она дёрнула руками, пытаясь схватиться за что-нибудь. Схватилась за первое, что попалось – это оказалась рубашка Себастьяна.

Он попытался удержать равновесие. Не получилось.

Они рухнули вместе – Элеонора, Себастьян и второй мужчина (тот, что держал её), который, споткнувшись о её юбки, тоже полетел вниз.

Элеонора приземлилась на ковёр. Себастьян упал рядом. А второй мужчина, пытаясь не раздавить их обоих, упал… прямо на них.

На секунду воцарилась тишина – тяжёлая, задыхающаяся тишина клубка из конечностей, ткани и раздавленного достоинства.

– Не мог бы ты… – начал Себастьян задушенным голосом, – …убрать локоть с моего живота?

– Это не мой локоть, – прорычал второй мужчина. – Это её локоть.

– Это моё колено, – огрызнулась Элеонора, – и если вы, господа, не уберёте свои лапы…

– Мои лапы на ковре!

– Тогда чья рука у меня на…

– ЭТО МОЯ РУКА, и я очень извиняюсь!

– Себастьян, ради всего святого, ты где её держишь?!

– Я не знаю! Я ничего не вижу! На мне какая-то ткань!

– Это моя юбка!

– ТОГДА ПРЕКРАТИТЕ ИЗВИВАТЬСЯ!

В этот момент дверь библиотеки распахнулась настежь.

Свет от коридорных ламп залил комнату.

– Что здесь происходит?! – раздался властный женский голос.

Наступила абсолютная, оглушительная тишина.

Элеонора, всё ещё прижатая к полу телами двух мужчин, медленно повернула голову.

В дверях стояла графиня Монтгомери. За ней – дворецкий, две горничные и, о ужас, миссис Феллоуз со своими попугайными перьями.

Все они смотрели на сцену в библиотеке.

На Элеонору, распростёртую на полу в измятом бальном платье.

На двух мужчин, лежащих практически на ней, с руками в местах, которые при самом щедром толковании можно было бы счесть неприличными.

Миссис Феллоуз ахнула так громко, что где-то в Йоркшире, вероятно, треснуло окно.

– Скандал! – прошептала она, прижимая руку к сердцу. – Это скандал!

Элеонора закрыла глаза.

Отлично. Замечательно. Просто чудесно. Теперь вся Англия будет думать, что я… с двумя мужчинами… в библиотеке…

– ВСЕ ЗАМЕРЛИ! – рявкнула графиня голосом, способным остановить армию.

Мгновенное повиновение.

– Вы, – графиня ткнула пальцем в мужчину, лежащего наверху кучи. – Немедленно встаньте. И уберите руки с… куда бы вы их там ни положили.

Мужчина – высокий, с тёмными волосами, собранными назад с педантичной аккуратностью (насколько Элеонора могла видеть из своего положения) – молниеносно вскочил на ноги. Его лицо, как заметила Элеонора, было бледным и безупречно контролируемым.

– Ваша светлость, – начал он холодным, отчётливым голосом, – позвольте объяснить…

– Потом, – отрезала графиня. – Вы. Молодой человек под девицей.

– Рядом с девицей, – пробормотал Себастьян, но поднялся на ноги, всё ещё потирая голову. – Ваша светлость.

Теперь, когда тяжесть убралась, Элеонора смогла вздохнуть (настолько, насколько позволял корсет) и, собрав остатки достоинства, села.

Её волосы растрепались. Платье измялось. Чулки, вероятно, порвались.

А перед ней стояли два самых красивых мужчины, которых она когда-либо видела.

Один – тот, который поднялся первым – был высоким, широкоплечим, с идеальными чертами лица и глазами цвета тёмного шоколада. Всё в нём кричало о контроле, дисциплине и аристократическом достоинстве. Даже растрёпанный после драки, он выглядел так, словно только что сошёл с портрета в Национальной галерее.

Второй – Себастьян – был чуть ниже, но не менее привлекательным. Тёмные волосы в художественном беспорядке, серо-голубые глаза, полные искр веселья (даже сейчас!), и улыбка, которая обещала неприятности и удовольствие в равных пропорциях.

Элеонора поняла, что смотрит, и отвела взгляд, чувствуя предательский жар на щеках.

С осредоточься, Элеонора! Сейчас не время для романтических глупостей!

Первый мужчина – Контролирующий – протянул ей руку. Жест был безупречно вежливым, но в его глазах читался холодный скептицизм.

Элеонора, скрипнув зубами, приняла помощь и поднялась на ноги, отряхивая юбки.

– Благодарю, – процедила она сквозь стиснутые зубы.

– Не за что, – его голос мог бы заморозить лаву.

– Ну? – графиня скрестила руки, глядя на троицу с выражением, которое обещало либо казнь, либо развлечение. С графиней никогда нельзя было угадать. – Кто-нибудь соизволит объяснить, почему в моей библиотеке происходит… это?

Все трое заговорили одновременно.

– Ваша светлость, позвольте заверить вас…

– Я видела подозрительного человека…

– Мы расследуем…

– ТИШИНА! – графиня подняла руку.

Она повернулась к Контролирующему.

– Вы. Говорите. По одному слову за раз и без эвфемизмов.

Контролирующий выпрямился (если это вообще было возможно – он и так стоял, как будто проглотил кочергу).

– Ваша светлость, – начал он, – позвольте представиться. Доминик Блэквуд, детективное агентство «Блэквуд и Блэквуд». Это мой брат и партнёр, Себастьян. Вы наняли нас три дня назад для расследования серии краж, произошедших в домах лондонской аристократии.

Элеонора моргнула.

Блэквуд?

«Блэквуд и Блэквуд»?

О, нет. О, нет, нет, нет…

– Мы получили информацию, – продолжал Доминик, – что преступник может ударить сегодня ночью. Мы заняли позиции в библиотеке – наиболее вероятной цели, – чтобы перехватить его, когда… – он бросил ледяной взгляд на Элеонору, – когда эта особа ворвалась, начала размахивать книгами и устроила бедлам.

– Я УСТРОИЛА бедлам?! – взорвалась Элеонора. – ВЫ прятались в темноте, как… как преступники! Я думала, вы ВОРЫ!

– Возможно, если бы вы удосужились подумать, прежде чем атаковать…

– Если бы ВЫ удосужились ОБЪЯВИТЬ о своём присутствии…

– Мы на слежке! Объявлять о присутствии – противоположность слежке!

– Тогда не удивляйтесь, что вас принимают за преступников!

– Я не удивляюсь вашей глупости, мисс, я удивляюсь вашей наглости…

– ГОСПОДА! – рявкнула графиня. – И леди, – добавила она, глядя на Элеонору. – Заткнитесь. Все.

Наступила звенящая тишина.

Графиня медленно повернулась к Элеоноре.

– Элеонора Вестбрук, – произнесла она задумчиво. – Дочь покойного барона Вестбрука. Девочка, которая в девять лет раскрыла дело о пропавших пирожных, допросив весь персонал.

– Это был второй лакей, – пробормотала Элеонора. – Сахарная пудра на рукаве.

Графиня усмехнулась.

– Что ты делаешь в моей библиотеке, дитя?

Элеонора подняла подбородок.

– Я расследую, ваша светлость.

– Расследуешь, – повторила графиня. Потом перевела взгляд на братьев Блэквуд. – Значит, у меня двое детективов, которых я наняла, и одна детектив, которая пришла… по собственной инициативе?

– Она не «детектив», – холодно произнёс Доминик. – Она просто…

– Я абсолютно детектив, – перебила Элеонора. – У меня раскрыто четыре дела!

– Четыре?! – Себастьян прыснул. – Мисс Вестбрук, поиск домашних животных не считается детективной работой.

– Это были не только домашние животные! – Элеонора развернулась к нему, глаза сверкали. – Одно дело касалось супружеской неверности!

– О, одно дело супружеской неверности! – Себастьян прижал руку к сердцу театральным жестом. – Прошу прощения. Мы, определённо, имеем дело с мастером дедукции.

– По крайней мере, я не прячусь в библиотеках, как таинственный извращенец!

– Извращенец?! – Себастьян расхохотался – звонко и искренне. – Доминик, она назвала тебя извращенцем!

– Она назвала нас обоих, – Доминик потёр переносицу, как будто чувствовал приближение мигрени. – И никто не…

– ДОСТАТОЧНО! – графиня хлопнула в ладоши.

Все трое замолчали.

Графиня смотрела на них долгим, оценивающим взглядом. Потом её губы дрогнули. Потом расползлись в улыбке.

А потом она расхохоталась.

Громко. Заразительно. От всей души.

– О, боже мой, – проговорила она, вытирая слёзы. – Это лучшее развлечение, которое у меня было за годы! Миссис Феллоуз, – она повернулась к всё ещё шокированной даме в дверях, – будьте добры, обеспечьте, чтобы гости не беспокоились. Скажите им… что угодно. Упавший подсвечник. Мышь. Призрак.

– Но, ваша светлость, – заикалась миссис Феллоуз, – скандал…

– Будет, только если вы будете трепать языком, – отрезала графиня. – А я, как известно, не люблю сплетен. Особенно тех, что касаются моего дома. Ясно?

Угроза была завуалированной, но очевидной.

Миссис Феллоуз побледнела, присела в реверансе и поспешила прочь, гоня перед собой слуг.

Дверь закрылась.

Графиня повернулась к троице.

– Итак, – произнесла она задумчиво. – У меня проблема. С одной стороны, я наняла самое известное детективное агентство Лондона. С другой – у меня девушка с огнём в глазах, готовая раскрыть то же дело.

– Ваша светлость, – начал Доминик терпеливо, – при всём уважении к мисс Вестбрук…

– Которого у вас ноль, – вставила Элеонора.

– …минимальному уважению к мисс Вестбрук, – продолжил Доминик, не глядя на неё, – это расследование требует профессионализма, опыта и ресурсов, которыми она не обладает.

– А ещё, – добавил Себастьян, хотя в его голосе слышалось больше веселье, чем злоба, – тестостерона. Расследования – мужская работа, мисс Вестбрук. Слишком опасная для хрупких дамских нервов.

Элеонора повернулась к нему так резко, что её юбки взметнулись.

– Хрупких?! – её голос поднялся на октаву. – ХРУПКИХ?! Я только что БИЛАСЬ с вами ОБОИМИ и держала свои позиции!

– Вы споткнулись о ковёр, – холодно заметил Доминик.

– После того, как дала вам по ногам!

– После того, как ударили моего брата книгой!

– Он ЗАСЛУЖИЛ!

– Я НИЧЕГО НЕ ЗАСЛУЖИЛ! – возмутился Себастьян. – У меня до сих пор шишка!

– Господа, у преступления нет половых органов! – выпалила Элеонора.

Наступила мёртвая тишина.

Элеонора осознала, что только что сказала. Снова.

Себастьян издал звук, который был чем-то средним между смехом и удушьем.

Доминик закрыл глаза, как человек, молящий высшие силы о терпении.

– То есть, – Элеонора почувствовала, как её лицо полыхает, – я хотела сказать, преступление не имеет гендерных предпочтений! Женщина может быть детективом так же хорошо, как мужчина! Возможно, даже лучше!

– Лучше? – Доминик открыл глаза, и в них плясали искры холодного гнева. – Основываясь на чём? Вашем впечатляющем послужном списке из четырёх дел?

– Основываясь на том, что я заметила подозрительное поведение сегодня вечером!

– Какое подозрительное поведение?

– Я видела человека, – Элеонора выпрямилась, стараясь выглядеть максимально профессионально, несмотря на растрёпанные волосы и измятое платье. – Лакея. По крайней мере, форму он носил лакейскую. Но он двигался… не как слуга. Слишком уверенно, слишком по-военному. Он всё время оглядывался, следил за лестницей, а затем незаметно поднялся наверх. Я последовала за ним.

Она с удовлетворением заметила, как Доминик нахмурился.

– Описывайте, – коротко сказал он.

– Высокий, тёмные волосы, с военной выправкой. Лицо я толком не разглядела – он постоянно отворачивался. Но я видела его на обоих прошлых мероприятиях, где произошли кражи. Он тоже был там. И тоже прятался на заднем плане, будто следил за чем-то.

Себастьян присвистнул.

– Впечатляющая память на лица.

– Это называется наблюдательность, мистер Блэквуд. Основа детективной работы. Вы слышали о таком понятии?

– О, я слышал, – Себастьян усмехнулся. – Я также слышал о понятии «не нападать на людей книгами». Но, похоже, это менее распространённое знание.

Элеонора открыла рот для язвительного ответа, но графиня подняла руку.

– Тихо. Все, – она обошла их, словно генерал, инспектирующий войска. – Итак, если я правильно понимаю: у меня есть два профессиональных детектива с ресурсами и репутацией, и одна решительная молодая женщина с острым умом и талантом к насилию при помощи литературы.

– Ваша светлость, – Доминик сделал шаг вперёд, – мы ценим энтузиазм мисс Вестбрук, но…

– Но что, мистер Блэквуд? – графиня развернулась к нему. – Боитесь конкуренции?

Доминик замер.

– Я… конечно, нет. Просто…

– Тогда у меня есть предложение, – графиня улыбнулась улыбкой, от которой по спине Элеоноры пробежали мурашки. Это была улыбка человека, придумавшего либо гениальную, либо ужасную идею. – Соревнование.

– Соревнование? – Элеонора и Доминик произнесли одновременно.

– Именно, – графиня кивнула. – У вас всех одна цель – найти вора. Так почему бы не добавить немного… стимула? Тот, кто первым раскроет дело, получит вознаграждение в пять тысяч фунтов.

Элеонора почувствовала, как у неё перехватило дыхание.

Пять. Тысяч. Фунтов.

Это было… это было больше, чем она могла заработать за годы. Это было независимостью. Будущим. Шансом.

– Плюс, – продолжила графиня, явно наслаждаясь эффектом, – моя личная рекомендация в лучших домах Лондона. Для агентства «Блэквуд и Блэквуд» это означает ещё больше престижных клиентов. Для мисс Вестбрук… – она посмотрела на Элеонору, – это означает признание. Двери, которые сейчас закрыты, откроются.

Повисла тишина, тяжёлая от невысказанных мыслей.

Элеонора смотрела на графиню, сердце колотилось.

Это шанс. Единственный шанс доказать, что ты чего-то стоишь.

– Я согласна, – произнесла она твёрдо, прежде чем успела передумать.

– Ваша светлость, – Доминик заговорил медленно, выбирая слова с осторожностью юриста на минном поле, – это в высшей степени необычное предложение. Наше агентство имеет репутацию…

– Которая только улучшится, когда вы выиграете, – перебила графиня. – Если, конечно, выиграете. Или, возможно, мистер Блэквуд, вы не уверены в своих способностях?

Доминик стиснул челюсть. Элеонора заметила, как напряглась мышца на его скуле.

– Я совершенно уверен в своих способностях, – произнёс он холодно.

– Превосходно! – графиня хлопнула в ладоши. – Тогда вопрос решён.

– Мне это нравится, – Себастьян уже сидел в кресле и откинулся на спинку, закинув ногу на ногу. Его глаза искрились весельем. – Немного здоровой конкуренции. Держит ум острым.

– Себастьян, – Доминик бросил на брата предупреждающий взгляд.

– Что? – Себастьян пожал плечами. – Доминик, признай – это интересно. И, – он повернулся к Элеоноре, и его улыбка стала чуть мягче, – я должен сказать, мисс Вестбрук, вы самая увлекательная женщина, которую я встречал в этом сезоне.

– Увлекательная, – повторила Элеонора, – это вежливый способ сказать «безумная»?

– Я предпочитаю «смелая», – Себастьян поднялся с кресла и приблизился. Он двигался с лёгкой, кошачьей грацией. Остановившись перед ней – слишком близко для строгих правил приличия – он слегка склонил голову.

– Обычно дамы падают мне в объятия, – протянул он. – А вы предпочли сбить меня с ног книгой. Должен признать: восхитительно оригинально.

Элеонора почувствовала предательское тепло, разливающееся по щекам.

– Я не собиралась бить именно вас, – пояснила она с достоинством, на которое имела весьма слабые основания. – Я била… потенциальную опасность.

– Превосходно, – Себастьян протянул руку и, прежде чем Элеонора успела отдёрнуться, подхватил её пальцы. – Предусмотрительность – одно из лучших качеств детектива.

Он поднёс её руку к губам, и Элеонора почувствовала лёгкое прикосновение – едва касание, но от него волна тепла прошла по руке, поднялась выше…

– Себастьян, – голос Доминика прозвучал как удар хлыста. – Прекрати.

Себастьян неторопливо отпустил руку Элеоноры, но улыбка не сошла с его лица.

– Прекратить что, брат? Проявлять вежливость? Я просто приветствую нашу новую… конкурентку.

Доминик подошёл ближе. Он возвышался над ними обоими – широкоплечий, с идеальной выправкой и выражением лица, способное обезоружить любого.

– Мисс Вестбрук, – произнёс он, и в его голосе не было и намёка на тепло, которое слышалось у Себастьяна, – позвольте прояснить ситуацию. Это расследование – не игра. Это опасно. Вор, с которым мы имеем дело, умён, изобретателен и, возможно, готов на насилие, если его загнать в угол.

– Я понимаю опасность, – Элеонора подняла подбородок, встречая его взгляд. Его глаза были почти чёрными в тусклом свете библиотеки.

– Понимаете ли? – он сделал шаг ближе, и Элеонора, против воли, отступила. – Вы когда-нибудь сталкивались с вооружённым преступником, мисс Вестбрук? Вас когда-нибудь держали на прицеле? Угрожали

– Нет, но…

– Тогда вы не понимаете, – он склонился ближе, и Элеонора почувствовала запах – что-то древесное, с нотками табака. – Вы играете в детектива, потому что это кажется вам романтичным приключением. Но когда станет по-настоящему опасно, вы испугаетесь. Побежите. И, возможно, подвергнете опасности не только себя, но и других.

Гнев вспыхнул в груди Элеоноры – горячий, яростный, всепоглощающий.

– Вы не знаете меня, мистер Блэквуд, – произнесла она тихо, но каждое слово было пропитано холодной яростью. – Вы видели меня пять минут. Вы не имеете права судить о моих способностях, моём мужестве или моих мотивах.

– Я сужу по фактам, – он выпрямился, но не отступил. Его взгляд скользнул по её платью, задержался на чуть потёртых перчатках, и Элеонора почувствовала себя полностью обнажённой. – Факты таковы: ваше громчайшее дело – это пропавшие пирожные, мисс Вестбрук. А теперь вы, пахнущая нищетой и отчаянием, лезете в дело, где на кону не сахарная пудра, а разбитые жизни и виселица. Ваше "расследование" – это самоубийство. И мне не хочется объяснять коронеру, как амбиции одной девушки привели к тому, что ему пришлось вскрывать два тела вместо одного.

Каждое слово било как пощёчина.

Потому что он был прав.

И это было хуже всего.

Элеонора чувствовала, как горло сжимается, глаза жгут предательские слёзы. Но она не заплачет. Ни за что. Не перед ним.

– Вы правы, – произнесла она ровным голосом. – Я отчаянно нуждаюсь в деньгах. Я не имею подготовки вашего уровня. У меня нет ваших связей или репутации. Но у меня есть то, чего, похоже, нет у вас, мистер Блэквуд.

– И что же это?

– Воображение, – Элеонора сделала шаг вперёд, вторгаясь в его личное пространство. – Способность видеть то, что другие пропускают. Потому что общество не ожидает от меня ничего, я невидима. Слуги разговаривают при мне. Дамы сплетничают. Мужчины игнорируют. А я слушаю. Я наблюдаю. И я учусь.

Что-то мелькнуло в его глазах – слишком быстро, чтобы она успела понять, что именно.

– Красивая речь, – произнёс он наконец. – Но слова не раскрывают дела.

– Тогда увидимся на финише, мистер Блэквуд, – Элеонора развернулась к графине и присела в реверансе. – Ваша светлость, благодарю вас за эту возможность. Я не подведу.

– О, я уверена, что это будет захватывающе, – графиня улыбнулась. – У вас неделя. Через семь дней я устраиваю ещё один музыкальный вечер. И я гарантирую – вор попытается ударить снова. Будьте готовы.

Элеонора кивнула и направилась к двери.

– Мисс Вестбрук, – остановил её голос Себастьяна.

Она обернулась.

Он всё ещё улыбался, но в его глазах было что-то серьёзное.

– Если вам понадобится помощь, – сказал он мягко, – или информация, или просто чашка чая и дружеская беседа… наш офис на Бейкер-стрит, 47. Дверь всегда открыта.

– Себастьян, – Доминик бросил на брата взгляд, полный предостережения.

– Что? Я просто проявляю вежливость.

Элеонора посмотрела на Себастьяна – на его искреннюю улыбку, тёплые глаза, – и почувствовала, как что-то сжимается в груди.

Он хороший человек. В отличие от своего брата.

– Благодарю вас, мистер Блэквуд, – произнесла она. – Но я справлюсь сама.

И она вышла из библиотеки, держа голову высоко, спина прямая.

Только когда дверь закрылась за ней, когда она осталась одна в тёмном коридоре, Элеонора позволила себе прислониться к стене и глубоко вдохнуть.

Что я наделала? Она только что вызвала на поединок легенду Скотланд-Ярда. У неё была неделя, чтобы раскрыть преступление, которое озадачило всю полицию Лондона. И она только что сделала врагами двух самых влиятельных детективов в городе. Точнее, одного врага. И одного… она не была уверена, кем был Себастьян. Союзником? Вряд ли. Соперником с чувством юмора? Возможно. Мужчиной, чья улыбка заставляла её сердце биться чуть быстрее? Определённо. Элеонора покачала головой, отгоняя эту мысль. Сосредоточься, Элеонора. Романтика – последнее, что тебе сейчас нужно. Она выпрямилась, разгладила юбки и направилась к лестнице. У неё была неделя. Семь дней. Время пошло.

В библиотеке

Когда дверь закрылась за Элеонорой, графиня повернулась к братьям.

– Ну? – она скрестила руки. – Впечатления?

Доминик молчал, глядя на закрытую дверь с непроницаемым выражением лица.

Себастьян рассмеялся – лёгко и искренне.

– Она великолепна, – объявил он. – Абсолютно, совершенно великолепна. Доминик, я влюблён.

– Ты влюбляешься каждую неделю, – пробормотал Доминик.

– Не так, – Себастьян подошёл к окну, запустив руки в карманы. – Обычно это длится дня три. Но эта… – он покачал головой, – эта особенная.

– Она помеха, – отрезал Доминик. – Графиня, с уважением, но ваше «соревнование» усложняет расследование…

– Или делает его интереснее, – графиня усмехнулась. – Мистер Блэквуд, вы слишком серьёзны. Немного конкуренции пойдёт вам на пользу. Особенно конкуренции в юбке и с острым языком.

Доминик сжал челюсть, но промолчал.

Графиня направилась к двери, потом обернулась.

– Ах да, мистер Блэквуд, – она посмотрела прямо на Доминика, – один совет. Не недооценивайте мисс Вестбрук. Я знала её отца. И если она унаследовала хоть половину его упрямства и ума… вы можете обнаружить, что конкуренция серьёзнее, чем вы думаете.

И она ушла, оставив братьев наедине.

Себастьян повернулся к Доминику, всё ещё улыбаясь.

– Ну? – протянул он, – Признай, это гений. Она не только заметила лакея, которого мы упустили, но и устроила нам проверку на прочность. И мы, надо сказать, провалились.

Доминик молча подошёл к книге, всё ещё лежавшей на полу. «История Римской империи. Том III». Он поднял её, смахнул невидимую пыль с переплёта и с точностью артиллериста поставил на полку.

– Помеха, – отрезал он, поворачиваясь к выходу. – Опасная, шумная и абсолютно непредсказуемая помеха. И мы будем обращаться с ней соответствующим образом.

– То есть? – Себастьян ухмыльнулся, следуя за ним. – Приставим к ней слежку? Будем подбрасывать ложные улики? Или, быть может, просто пристегнем наручниками к батарее в нашем офисе, в целях её же безопасности?

– Мы сделаем то, что должны, – Доминик потушил лампу, и библиотека погрузилась в полумрак. – Раскроем это дело. Первыми.

Он вышел, не оглядываясь. Себастьян на секунду задержался на пороге, бросив взгляд на ту полку, где теперь покоилось их общее унижение. Уголки его губ поползли вверх.

Где-то в ночном Лондоне Элеонора Вестбрук планировала свой следующий ход.

И оба брата Блэквуд, хоть и по абсолютно разным причинам, не могли дождаться, чтобы увидеть, что она сделает дальше.

Глава 2. Джентльмены и леди

Шишка на затылке пульсировала с каждым толчком экипажа, напоминая ритм какого-то диковинного танца. Себастьян Блэквуд, обычно предпочитавший термины «артистично очарованный» или «катастрофически поражён», был вынужден признать: мисс Элеонора Вестбрук вломилась в его сознание с силой осадного тарана. И, что поразительнее всего, ему это нравилось.

– Ты улыбаешься, – мрачно сообщил Доминик.

Брат сидел напротив, выпрямившись так, будто спинку у сиденья забыли согнуть. Лицо – вечная 8смесь лимона, дисциплины и разочарования в человечестве.

– Я вообще-то часто улыбаюсь, – лениво заметил Себастьян. – Это часть моего шарма.

– Сейчас это часть твоей глупости.

– Ну знаешь, многозадачность – моё всё.

Доминик вдохнул через нос. Плохо. Это был предвестник лекции.

– Ты можешь, пожалуйста, сосредоточиться? У нас расследование. Сложное расследование. И оно уже пострадало от появления…

– Великолепной женщины с идеальной меткостью и талантом к импровизации?

– Помехи, – отчеканил Доминик.

Себастьян закинул ногу на ногу, устроившись поудобнее.

– И всё-таки, – протянул он, – ты видел, как она на тебя смотрела?

– Она смотрела на меня как на того, кто мешает ей лезть куда не следует.

– А ты на неё – как на задачу по математике, которая вдруг обзавелась формами и характером.

Доминик открыл рот, закрыл, потом открыл снова.

– Это самое бессмысленное сравнение из всех, которое я когда-либо слышал.

– Но точное, – ухмыльнулся Себастьян. – Она тебя раздражает, потому что она хороша. Она заметила лакея. Мы – нет.

– Мы анализировали другую часть улик, – сухо произнёс Доминик.

– Мы упустили очевидное. И мисс Вестбрук это увидела. Причём так… изящно.

– Она выдала случайную фразу, – Доминик поморщился. – И, к слову, нецензурную.

– Я до сих пор наслаждаюсь этим моментом. Ты выглядел так, будто тебя ударили учебником по этикету.

– Она была неуместна, – отрезал Доминик.

– Она была настоящей. Ты знаешь, что это такое? Она думала, говорила, спорила, не играла в леди. Это редкость.

Доминик отвернулся к окну, как будто там была очень важная кирпичная стена.

– Ты уже планируешь, как за ней ухаживать, – произнёс он ровным тоном. Не вопрос. Констатация.

– Конечно, – легко признал Себастьян. – Цветы? Возможно. Но банально. Книга? Да. Идеально. Она же ими дерётся.

– Это делает её небезопасной.

– Это делает её исключительной.

Он постучал пальцем по подбородку, будто выбирал сорт вина, а не романтическую стратегию.

– Подберу книгу с острым умом. Может быть…

– Себастьян.

– Хм?

– Мы соперники, – сказал Доминик так, будто объявлял стратегию военного манёвра. – Она вмешалась в дело. Участвует в расследовании. И да, пока она эффективнее тебя.

– Оу. Больно.

– Тебе полезно. И если ты начнёшь устраивать романтические танцы вокруг мисс Вестбрук, ты только усложнишь ситуацию.

Себастьян рассмеялся – ярко и свободно.

– Ты правда сейчас запрещаешь мне ухаживать за женщиной, потому что она потенциальный конкурент?

– Да.

– Это звучит как чистый Доминик. Принципиальный, скучный и невероятно предсказуемый.

– И всё же правильный, – жёстко ответил тот. – Тебе стоит подумать головой.

– А я думаю сердцем. Иногда даже успешно.

Доминик стиснул челюсть. О, да, он был раздражён. Отличное зрелище.

– Ты отвлечёшься.

– Я вдохновлюсь.

– Ты потеряешь фокус.

– Я буду блестать.

– Себастьян…

– Доминик, – перебил он мягко. – Мы оба хотим раскрыть дело. Я не собираюсь саботировать расследование. Но если я встречаю женщину с огнём в глазах и мозгами, которые работают быстрее, чем мои шутки… ну. Я не собираюсь делать вид, что она мне неинтересна.

Доминик долго смотрел на него. Очень долго. Опасно долго.

– Ты невозможен.

– Спасибо. Я стараюсь.

Брат отвернулся снова к окну. По лёгкому движению плеч Себастьян понял: Доминик раздражён, но спорить дальше не будет. Победа? Скорее ничья.

Себастьян скользнул взглядом по силуэту брата и лениво добавил:

– И всё-таки она тебе понравилась.

– Нет.

– Драматичное «нет». Характерное.

– Я просто хочу, чтобы расследование не превратилось в хаос.

– Боже. Ты даже себе не признаешься.

– Себастьян, – голос Доминика стал опасно ровным, – если ты продолжишь, я выйду из экипажа, даже если он ещё едет.

– Ладно-ладно, молчу.

Он замолчал. Но внутренне ухмыльнулся.

Доминик не признавал ничего.

Это и было самым забавным.

А Себастьян никогда не против весёлой игры.

Бейкер-стрит, 47

Офис агентства"Блэквуд и Блэквуд"

2:30 ночи

Сон был для слабаков. И для людей без загадок в голове.

Себастьян развалился в кресле у камина. Угли давно остыли, но разжечь их он так и не соизволил. Карандаш перекатывался между пальцами, взгляд же упёрся в доску, на которой Доминик педантичным почерком зафиксировал каждую известную деталь дела.

Доминик, разумеется, сидел за столом, склонившись над картой Лондона и втыкая красные булавки в места преступлений.

Три булавки. Три дома. Три ограбления.

Никакой логики в географии: один – Мейфэр, другой – Белгравия, третий – Вестминстер. Респектабельные кварталы старых денег.

– Что их связывает? – пробормотал Себастьян, скорее самому себе.

– Социальный статус, – отозвался Доминик, не поднимая глаз. – Аристократия. Роды с многовековыми связями. Все так или иначе были представлены при дворе.

– Невероятно скучно. Что ещё?

– Каждое ограбление произошло во время крупного светского события: бал помолвки, благотворительный вечер, музыкальный салон.

Себастьян поднялся и подошёл к доске.

– Значит, вор знает светский календарь. Или получает к нему доступ заранее. Кто может знать о подобных мероприятиях раньше остальных?

– Хозяева, их семьи, слуги. Поставщики: кейтеринг, флористы, музыканты. И гости, получившие приглашения.

– То есть добрая половина Лондона.

– Верхняя половина, – уточнил Доминик. – Это сужает круг до… – он сверился с заметками, – примерно трёхсот человек.

Себастьян тихо присвистнул.

– Всего-то. Управимся к завтраку.

Доминик бросил в его сторону взгляд, полный мучительной обречённости.

– Если бы ты иногда относился к расследованию серьёзно…

– Я как раз отношусь серьёзно, – Себастьян вскинул ладони. – Просто не верю, что серьёзность обязана выглядеть как хроническая тоска. Можно ловить преступников и при этом не унывать. Одним словом получать удовольствие.

– Удовольствие, – повторил Доминик интонацией, которой люди обычно произносят слово «чума».

– Да, положительная человеческая эмоция. Возможно, ты о такой слышал.

Доминик вернулся к карте.

Себастьян шумно выдохнул и снова плюхнулся в кресло, закинув ноги на подлокотник. Если бы Доминик видел это, случилась бы трагедия локального масштаба, но брат был поглощён своими булавками.

– Ладно, – протянул Себастьян. – Итак. Вор работает чисто. Никаких следов взлома. Никаких свидетелей. Берёт только предметы, которые можно легко вынести.

– А значит, – подхватил Доминик, – у него есть покупатель. Скупщик, который специализируется на редких, но компактных вещах.

– Или вор сам из этих кругов. Кто-то, кому срочно понадобились деньги. Очень срочно.

– Картёжный долг, – кивнул Доминик. – Самая частая причина. Проверим записи игорных домов.

– А я проверю бордели.

Доминик обернулся так быстро, что Себастьян удивился, как у того шея не свернулась в изящный узел. На лице застыло выражение человека, который видит, как его любимый галстук используют как тряпку для сапог.

– Ты… что?

– Бордели, братец, – ухмыльнулся Себастьян. – Хранилища тайн и чужих трагедий. Там всегда знают, кто по уши в долгах. И я там кое-кого знаю.

– Даже не сомневаюсь, – в голосе Доминика звенела ледяная язвительность. – Уверен, твои… знакомства… будут крайне полезны.

– Моя социальная сеть из раза в раз спасает нас.

– И одновременно твою репутацию топит.

– Не без того, – Себастьян не стал спорить. – Но у нас три ограбления. Следующее, по логике, – музыкальный вечер графини через семь дней.

– Шесть, – уточнил Доминик. – Уже почти три утра.

– Точно. Время летит, когда тебя атакуют книгами.

Доминик не ответил, но уголок его губ едва заметно дрогнул. Для него это было почти катарсисом.

Прогресс.

– Ладно, какой план? – спросил Себастьян.

– Методичный, – Доминик открыл блокнот. – Начнём с первого места: особняк виконта Хартфорда. Допросим прислугу. Слуги всегда знают больше, чем хозяева предполагают.

Себастьян задумался.

– Кстати… мисс Вестбрук видела лакея, который чем-то напоминает камердинера Грея. Помнишь его? У Монтгомери. Такой же типаж, осанка, манеры. Это может быть совпадение, но если у нас в деле всплывает человек с тренировкой домоуправляющего уровня… это интереснее обычного слуги.

Доминик замер, проводя булавкой по карте, пока не нашёл нужную точку.

– Обслуживающий персонал высокого уровня. Такой человек может незаметно перемещаться по дому, брать предметы, знать расписание. Это не просто слуга, это ресурс.

– Именно. Мисс Вестбрук могла наткнуться на важную деталь, даже не осознав её значимость.

– Всё возможно, – осторожно произнёс Доминик. – Но она по-прежнему наш конкурент, Себастьян. Не партнёр.

– Технически да. Но, может, стоит… обменяться информацией? Незаметно.

Доминик медленно положил карандаш.

– Ты предлагаешь сотрудничать с соперницей?

– Я предлагаю использовать все доступные нам инструменты. Включая острый ум мисс Вестбрук.

– И её выразительные глаза.

Себастьян расхохотался.

– Ты заметил её глаза? Я впечатлён. Обычно ты фиксируешься на уликах и нарушениях регламента.

– Я заметил, что она импульсивна и способна угодить в неприятности. И втянуть туда других, – Доминик начал расхаживать по кабинету. – Так что если ты планируешь… хоть что-то в её сторону, я рекомендую отказаться.

– Принято, – лениво отозвался Себастьян. – Никаких союзов с красивой, умной женщиной, которая, к слову, чуть не отправила нас обоих в нокаут учебником по античной истории.

– Том III, – буркнул Доминик себе под нос, снова уткнувшись в карту.

Себастьян остановился на полпути к двери. Том III. Он не просто запомнил книгу, он помнит номер тома. Педант до мозга костей.

Интересно, он так же скрупулезно запомнил каждую её фразу? Или изгиб губ перед ударом?

– Пора спать, Себастьян, – произнёс Доминик.

– Полностью согласен, – протянул тот, потягиваясь так, что затрещали позвонки. – Спокойной ночи, братец. Приятных тревожных снов о картах, булавках и римских легионах.

Он вышел, оставив Доминика одного с его мыслями и красными метками на карте.

Там, где преступник уже был.

И где появится снова.

Особняк виконта Хартфорда, Мейфэр

14:00

Дворецкий – высокий, седой, с лицом, которое видело слишком много поколений аристократов – впустил их с выражением вежливого скептицизма.

– Детективы, – сказал он тоном, будто обсуждал качество рыбы на рынке. – Виконт ожидает вас в малой гостиной.

Они следовали за ним через лабиринт коридоров: мрамор, золочёные рамы, портреты мёртвых предков, осуждающе смотрящих с полотен.

Богатство, пропитанное нафталином и скукой, – подумал Себастьян. – И кто-то ещё платит, чтобы оказаться здесь.

Виконт Хартфорд оказался полным мужчиной средних лет с усами, напоминающими щётку, и выражением постоянного раздражения.

– Блэквуды, – кивнул он, не вставая. – Графиня Монтгомери рекомендовала вас. Сказала, вы лучшие.

– Стараемся оправдать ожидания, – ответил Доминик, раскрыв блокнот. – Виконт, мы хотели бы задать несколько вопросов о ночи кражи. И, с вашего разрешения, поговорить с прислугой.

Виконт поморщился.

—Слугами? Зачем?

– Они видят то, что упускают гости, – пояснил Себастьян мягко. – Часто самые ценные свидетели остаются на заднем плане.

Виконт фыркнул, но кивнул.

– Делайте, что считаете нужным. Только найдите мерзавца, укравшего колье моей жены. Это была фамильная реликвия. Она безутешна.

– Сделаем всё возможное, – заверил Доминик.

Через десять минут они спускались на кухню. Себастьян любил этот способ – неформальные разговоры с прислугой давали больше информации, чем официальные допросы напуганных свидетелей.

У кухни было жарко; пахло свежим хлебом и жаренным мясом. Кухарка – круглая женщина с красным лицом, вытерла руки о фартук и прищурилась на гостей.

– Детективы, значит? – с подозрением протянула она. – У виконта уже была полиция. Топтались тут, задавали глупые вопросы, ничего не нашли.

– Мы не полиция, – Себастьян шагнул вперёд с самой обезоруживающей улыбкой. – Мы умнее. И определённо привлекательнее. Особенно я.

Доминик, не меняя выражения лица, перелистнул страницу в блокноте с таким щелчком, будто ломал брату шею.

Кухарка, однако, хихикнула.

—Ну, вы точно нахальнее, – она махнула рукой. – Заходите, заходите.

Кухня оказалась огромной: медные кастрюли свисали с крюков, массивная плита, а за столом три горничные чистили серебро.

Горничные подняли головы, увидели Себастьяна, и две из них покраснели одновременно.

Отлично, старое доброе обаяние всё ещё работает.

– Дамы, – Себастьян склонил голову, задерживая взгляд на самой миловидной из горничных. – Какое удовольствие видеть такие прелестные лица после всей этой дворцовой помпы. Себастьян Блэквуд, к вашим услугам. А это мой брат Доминик. Он обычно не кусается.

– Себастьян, – предупредил Доминик.

– Что? Я всего лишь создаю непринуждённую атмосферу!

Кухарка фыркнула и указала на стулья у стола.

—Мисс Паркер. Садитесь. Чай хотите?

– С восторгом, – Себастьян плюхнулся на стул. – Доминик?

– Спасибо, – Доминик сел с невероятной аккуратностью, держа спину прямо даже на кухонном табурете.

Кухарка налила чай в потрескавшиеся чашки – совсем не тот фарфор, что подавали наверху, – и села напротив.

– Итак, – начала она, – что хотите знать?

Доминик достал карандаш.

– Ночь кражи. Бал помолвки мисс Клариссы. Вы все работали?

– Все, – кивнула миссис Паркер. – Восемьдесят гостей! Я три дня готовилась.

– Кто-нибудь заметил что-то необычное? – уточнил Доминик. – Странное поведение гостей? Что-то, что выделялось?

Горничные переглянулись.

—Ну, – начала рыжеволосая, – был капитан Торнтон. Старый друг сэра Хартфорда. Военный.

– Что с ним? – Себастьян наклонился вперёд, подмигнув ей.

– Он поднимался наверх, – рыжая нахмурилась, но губы её дрогнули в ответной улыбке.

—Томас – второй лакей – видел его. Говорит, капитан отсутствовал минут двадцать. Может, дольше.

Доминик записал.

– Куда именно?

– На второй этаж. Где будуар леди и личные покои.

– Капитан Торнтон, – повторил Себастьян. – Ещё кто-то?

– Была эта француженка, – вмешалась другая горничная, постарше. – Мадам Дюбуа. Гувернантка. Её пригласили помочь с детьми на вечере.

– И?

– Она нервничала. Очень. Всё время оглядывалась. А в какой-то момент… – горничная понизила голос, – я видела, как что-то прятала под юбками. Быстро. Но я видела.

– Что именно? – Доминик поднял взгляд от блокнота.

– Не разглядела. Что-то маленькое. Блестящее. Подумала сначала, что ювелирное украшение, но… – она пожала плечами, – может, я ошиблась.

– Или нет, – пробормотал Себастьян.

– А ещё, – добавила миссис Паркер, – был лорд Эшфорд. Тот, что всегда играет в карты. Он вёл себя странно. Видели его в саду, курил. У окна будуара стоял.

– У окна будуара? – Доминик выпрямился. – Снаружи?

– Да. Джон – садовник – видел его. Сказал, лорд там долго стоял, курил. Потом ушёл.

Себастьян и Доминик обменялись взглядами.

Три подозреваемых. Торнтон наверху. Дюбуа что-то прятала. Эшфорд у окна будуара.

– А у вас был нанятый персонал? Лакеи? – спросил Себастьян. – Может кто-то конкректный?

Горничные переглянулись.

– Да, был какой-то. – сказала рыжая. – Высокий, темноволосый. Держался уверенно, но мы мало обращали внимания – таких часто нанимают на вечера.

– Понятно, – кивнул Себастьян.

Лакей есть, но пока он больше тень, чем фигура.

– Можем мы осмотреть будуар леди Хартфорд? – спросил Доминик.

– С разрешения виконта, конечно, – миссис Паркер кивнула. – Я провожу.

Будуар был именно таким, каким Себастьян ожидал – розовый, кружевной, с достаточным количеством духов в воздухе, чтобы задушить слона. Аристократическая женственность во всей красе.

Доминик сразу направился к сейфу – за картиной с овцами.

Кто вешает овец в будуар?

Осмотрел замок, покрутил ручку.

– Кодовый. Четыре цифры. Никаких следов взлома.

– Значит, либо вор знал код, либо подобрал, – Себастьян обошёл комнату, изучая. Окно. Туалетный столик. Шторы.

Он подошёл к сейфу, присел на корточки.

– Доминик, смотри.

В узкой щели между половицей и стеной что-то белело.

Себастьян осторожно вытащил – окурок сигары. Дорогой, толстой.

—Дорогой табак. Очень дорогой.

Доминик взял окурок, изучил, понюхал.

– "Монтекристо".

– Ты уверен?

– Абсолютно. У отца был портсигар этой марки. Я знаю запах.

– Кубинский "Монтекристо". Не каждый может позволить. – пробормотал Себастьян, вставая.

– Лорд Эшфорд курит "Монтекристо", – Доминик завернул окурок в носовой платок, спрятал в карман. – Я видел его портсигар в клубе.

– Эшфорд у окна. Окурок "Монтекристо" у сейфа, – Себастьян перечислил. – Выстраивается в слишком уж аккуратную цепочку, не находишь?

– Слишком, – отрезал Доминик. – Настоящий вор не оставляет таких очевидных улик.

– Разве что, чтобы нас запутать, – парировал Себастьян.

– Или он просто очень самоуверен, – Доминик покачал головой. – В любом случае, это пока единственная зацепка.

Они вышли из будуара, спустились вниз, поблагодарили миссис Паркер и слуг.

Экипаж тронулся, колёса стучали по мостовой.

Себастьян смотрел в окно на Лондон— дымные трубы, узкие улечки, вывески магазинов. Где-то там, в этом лабиринте из камня и теней, скрывался вор. И где-то там же – Элеонора Вестбрук, проводившая собственное расследование.

Доминик постучал пальцами по подлокотнику.

– Нужно разделиться. Я поеду в Скотланд-Ярд, запрошу полные досье на всех подозреваемых. Алиби, финансовое положение, всё, что есть.

– А я? – Себастьян уже знал ответ.

– Ты поедешь в клубы. Узнай про Торнтона. Военные любят болтать. Узнай его финансовое положение, привычки, марку сигар, если курит.

– С удовольствием, – Себастьян улыбнулся. – И, может быть, заеду к определённой леди-детективу. Чисто из профессионального любопытства, конечно.

Доминик посмотрел на него долгим взглядом.

—Себастьян.

– Что?

– Не делай глупостей.

– Я? Никогда.

Доминик не выглядел убеждённым.

Клуб «Эксельсиор», Пэлл-Мэлл

19:00

Клуб «Эксельсиор» дышал мужественностью, привилегиями и едва скрываемым снобизмом. Кожаные кресла, тяжёлые бархатные шторы, запах сигар и застоявшихся амбиций – всё говорило: сюда приходят не ради разговоров о погоде.

Себастьян протиснулся через толпу джентльменов, все в одинаковых вечерних костюмах, все с аккуратными усами и почти идентичными разговорами о фондовых рынках и последних сводках о дворянских браках. Он шёл к бару в дальнем конце, чувствуя себя участником странного театра: восковые фигуры ожили, но обсуждали исключительно скучные темы.

Бармен – седовласый мужчина с лицом, выучившимся на лицах лондонских посетителей за десятки сезонов, кивнул ему.

– Мистер Блэквуд. Как обычно?

– Удвоить, Чарльз. День выдался тяжелый.

– Женщины или работа?

– Женщина, которая работа.

Чарльз с сочувствием покачал головой и налил щедрую порцию виски, которой хватило бы, чтобы утешить небольшой приход.

Себастьян отпил, чувствуя, как тепло растекается по груди, и огляделся. Искал знакомые лица. Офицеров, предпочтительно. Тех, кто мог бы знать капитана Торнтона.

В углу за столиком, где играли в карты, сидел полковник Уэзерби – старый служака с красным носом, собранной коллекцией анекдотов, которые становились лишь похабнее с каждым бокалом.

Идеально.

Себастьян подхватил свой виски и направился к столику.

—Полковник! – объявил, расплывшись в улыбке. – Какое удовольствие!

Уэзерби поднял взгляд от карт, лицо его расплылось в приветливой улыбке.

—Блэквуд-младший! Чёрт возьми, паренёк, сколько лет, сколько зим! Садись, садись!

Себастьян опустился в свободное кресло, кивнув двум майорам, которых смутно помнил с прошлых встреч.

– Как дела, полковник? Всё ещё рассказываете историю о слоне в Бомбее?

—Ту самую! – Уэзерби расхохотался и хлопнул себя по колену. – Хотя никто уже не верит, что это правда.

– Потому что это неправда, – проворчал один из майоров.

—Детали! – махнул рукой Уэзерби. – Ты играешь, Блэквуд?

– С удовольствием. Но сначала – вопрос. Вы случайно не знаете капитана Арчибальда Торнтона?

Полковник нахмурился, и Себастьяну показалось, что он даже слышит, как в голове у полковника скрипят шестеренки воспоминаний.

—Торнтон… Торнтон… имя знакомое. Арчибальд, говоришь? Шрам на лице?

– Именно он.

—А, да! – Уэзерби кивнул. – Служил в Крыму. Хороший офицер, говорят. Храбрый. Получил шрам в сражении под Балаклавой.

– Всё ещё служит?

– Нет, вышел в отставку… года три назад, кажется? Или четыре? Время-то летит, – Уэзерби отпил из своего бокала. – Почему интересуешься?

—Просто видел его на светском мероприятии, пытался вспомнить, откуда знаю лицо.

– Торнтон вращается в приличных кругах, – вмешался один из майоров. – Дружит с некоторыми аристократами, в частности с виконтом Хартфордом. Они служили вместе.

Связь.

—Правда? – Себастьян постарался, чтобы его голос звучал небрежно. – Не знал, что виконт служил. Я думал, его единственное сражение – это выбор между кружевными и атласными манжетами.

– Ну, недолго. Пока папаша не вытащил его за уши обратно в родовое гнездо. Но с Торнтоном они остались друзьями.

– А семья у Торнтона есть? Или он, как и я, наслаждается холостяцкой свободой?

—Был женат, – Уэзерби покачал головой. – Жена умерла года два назад. Чахотка, бедняжка. С тех пор он один. Говорят, тяжело переживал.

—Не слышно, чтобы он жаловался на нехватку средств? – Себастьян сделал вид, что изучает свои карты. – В карты проигрывает, а из кармана не тянет?

Майоры переглянулись.

—Блэквуд, – медленно произнёс Уэзерби, – ты задаёшь очень конкретные вопросы для «просто увидел его на мероприятии».

Себастьян улыбнулся во все тридцать два зуба.

– Вы меня поймали, полковник. Расследую дело. Конфиденциально. Имя Торнтона всплыло. Просто проверяю все зацепки.

—А, детективная работа! – Уэзерби оживился. – Слышал, ты и твой брат теперь этим занимаетесь. Как идут дела?

—Хорошо. Очень хорошо. Так насчёт Торнтона – финансовые трудности?

– Не слышал о таких, – Уэзерби пожал плечами. – Он играет, иногда проигрывает. Но кто из нас выигрывает, а?

Майоры захихикали.

Себастьян отпил виски,обдумывая.

Торнтон: военный, друг виконта, присутствовал на месте первого ограбления, поднимался наверх один, имеет доступ к аристократическому обществу, играет в карты. Всё сходится слишком аккуратно. Или это именно то, что хотят показать.

– А он курит? Случаем не “Монтекристо” – вспомнил Себастьян главный вопрос.

– Уж точно не "Монтекристо" – Уэзерби расхохотался. – Слишком дорого. Курит… «Партагас», хорошие, но не премиум.

Значит окурок «Монтекристо» в будуаре – не его.

– Кстати, – вмешался второй майор, – я видел Торнтона недавно. Дней пять назад, в опере. С какой-то дамой. Не знаю кто, но выглядела… – он хмыкнул, – дорого.

Себастьян сделал вид, что поправляет манжет, чтобы скрыть улыбку.

Вот оно. Дорогая дама – дорогие подарки. А подаркам нужны деньги.

—Торнтон с дамой? – Уэзерби вскинул брови. – Ну надо же. Значит, траур закончился.

– Или счета нужно оплачивать, – пробормотал первый майор.

Они рассмеялись.

Себастьян доиграл партию, проиграл три фунта, но информация стоила дороже. Попрощался с полковником и вышел из клуба.

Ночной воздух был холодным и влажным – типичный лондонский ноябрь. Себастьян запахнул пальто и направился к экипажу.

Торнтон: играет, проигрывает, новая дорогая «подруга», курит «Партагас». Мотив есть. Но окурок – не его. Кто-то запутывает следы. Или мы имеем дело с двумя ворами?

Так или иначе пока Торнтон – один из главных подозреваемых. Нужно узнать больше. Проверить его алиби на другие две кражи. А самое важное – узнает ли об этом Элеонора?

Мысль о ней согрела его куда лучше виски.

Интересно, что бы она сказала? «Мистер Блэквуд, вы снова путаетесь под ногами?» или «Эта информация стоила того, чтобы терпеть ваше общество» Перспектива была невыносимо привлекательной. Неотразимой.

Предложить сотрудничество? Доминик бы убил.

Но ради торжества правосудия? – слегка совестясь, подумал Себастьян.

И если брат спросит, это была блестящая тактическая уловка. Если не спросит – и говорить не придётся.

В конце концов, это было не прихотью, а стратегической необходимостью. Почти сам в это поверил.

Себастьян ухмыльнулся и дал кучеру адрес, который вытащил из памяти. Крошечная квартирка в не самом престижном районе.

Где жила мисс Элеонора Вестбрук.

Квартира Элеоноры, Блумсбери

21:30

Здание было старым, обшарпанным, с облупившейся краской и скрипучими ступенями. Себастьян поднялся на третий этаж (конечно, третий – она бы не выбрала первый, слишком опасно, и не второй, слишком предсказуемо).

Перед дверью 3Б он остановился, вдруг осознав абсурдность ситуации.

Я стою перед дверью женщины, которую знаю меньше суток, в половине десятого вечера, без предупреждения, без приглашения, с намерением… что? Поделиться информацией? Флиртовать? Проверить, не опережает ли она нас?

Доминик определённо убьёт меня.

Себастьян постучал – три коротких, уверенных удара.

Тишина.

Потом – шаги. Лёгкие, быстрые.

Дверь приоткрылась на цепочке. В щели появился один карий глаз и прядь тёмных волос.

– Кто там? – голос Элеоноры был настороженным.

– Ваш кошмар, мисс Вестбрук, – Себастьян улыбнулся. – Или, в зависимости от вашего настроения, приятное отвлечение.

Дверь распахнулась.

Элеонора стояла на пороге, и Себастьян на секунду забыл, как дышать.

Она была без корсета. Без сложной причёски. Без бального платья.

В простом домашнем платье серого цвета, волосы распущены по плечам, лицо без косметики.

И она была ещё красивее.

– Мистер Блэквуд, – произнесла она холодно, но её глаза сверкнули. – Вы имеете привычку появляться незваным?

– Только когда появление обещает быть интересным, – Себастьян склонил голову. – Могу войти? Или вы предпочитаете беседовать в коридоре? Хотя должен предупредить, мисс… – он оглянулся на соседнюю дверь, где определённо кто-то подслушивал, – у вас соседи-любопытные.

Элеонора вздохнула – звук, полный смирения с неизбежной катастрофой, – отступила и открыла дверь шире.

– Входите. Но если вы пришли меня отговаривать от расследования…

– Ничего подобного, – Себастьян шагнул внутрь, и его обоняние уловило стойкий аромат дешевого чая, старой бумаги и чистого, концентрированного упрямства. Он окинул взглядом крошечную, заваленную книгами комнату и снова посмотрел на нее. – Я пришёл предложить сотрудничество.

Элеонора скрестила руки на груди, но он заметил, как ее пальцы на мгновение сжали ее же локти.

Интерес. Готов поспорить.

Дверь захлопнулась за ним, отрезав его от внешнего мира. Остались только они, нераскрытое преступление и пять тысяч фунтов, незримо витавшие в воздухе между ними.

Ну, вот и начинается самое интересное.

Глава 3. Дама бубен

Элеонора Вестбрук усвоила три важных урока за последние двадцать четыре часа.

Во-первых, «История Римской империи. Том III» была превосходным оружием ближнего боя, но совершенно не годилась для скрытого ношения.

Во-вторых, братья Блэквуд были самыми раздражающими людьми в Лондоне. И, что ещё обиднее, самыми привлекательными. Историческая несправедливость, чистой воды.

В-третьих, детективная работа требовала неприличного количества актёрского мастерства. И грязных трюков.

Последний урок она усваивала прямо сейчас, стоя в коридоре особняка виконта Хартфорда в платье горничной. Платье принадлежало Мэри – подруге детства, которая сейчас, рискуя местом, прикрывала её внизу на кухне. Оно висело на Элеоноре бесформенным мешком, воротник натирал шею, а чепец так и норовил съехать набекрень или задушить мозг.

Прекрасное начало карьеры под прикрытием. Если вор не убьёт, меня прикончит этот головной убор.

Но выбора не было. Слуги видели всё. Слуги были невидимы. И если она хотела опередить Блэквудов (а она отчаянно хотела, особенно после того ледяного взгляда Доминика), ей нужно было поговорить со слугами раньше них. Путь был один – стать своей в их среде.

Будуар леди Хартфорд («Третья дверь справа, с розовой обивкой, не перепутай!» – шептала Мэри) был заперт. Элеонора оглянулась – в длинном, тёмном коридоре, освещённом лишь редкими окнами, ни души. Тишина стояла такая, что слышно было, как в одной из комнат где-то вдалеке тикают часы.

Ну что ж, миссис Теннисон, пора проверить ваши уроки.

Она вытащила из кармана крепкую шпильку. Её пожилая соседка, женщина с тёмным прошлым и золотыми руками, однажды за рюмкой джина научила её: «Замо́к, детка, как мужчина – ему нужно ласку и уверенность, а не грубую силу».

Тридцать секунд лёгких, точных движений – и щелчок прозвучал в тишине громче хлопка двери. Элеонора втолкнула шпильку обратно в карман, толкнула дверь плечом и проскользнула внутрь, мгновенно закрыв её за собой.

Комната атаковала её.

Не цветом – розовый был всего лишь розовым. А количеством розового. Он был повсюду: на стенах, на мебели, в складках тяжёлых портьер. Даже воздух, густой от смеси дорогих духов, казалось, отливал перламутрово-телесным оттенком. Элеонора на секунду зажмурилась.

Боже правый. Как тут можно жить, не ослепнув?

Её взгляд сразу же нашёл цель – на стене справа от окна висел нелепый пасторальный пейзаж: зелёный луг, пушистые овцы, наивный ягнёнок. Картина кричала «Я прячу сейф!» громче, чем мог бы кричать любой охранник.

Но прежде чем двинуться к ней, Элеонору остановило другое.

Запах.

Он витал в воздухе слабо, но упрямо – не смешиваясь с духами, а прячась в складках бархатных штор у окна. Дорогой табак. Не просто хороший, а роскошный. С глубокими, тёплыми нотами… ванили? Или старого кедра? Что-то пряное, сладковатое, мужское.

Кто-то курил здесь. В дамском будуаре.

Это было больше чем неуважение. Это было заявление. Человек чувствовал себя здесь достаточно спокойно, чтобы закурить. Или был так взвинчен, что нуждался в сигарете.

Элеонора присела на корточки, её глаза, привыкшие искать то, что не должно быть на месте, сканировали пол. Паркет блестел, пыли не было и следа. Но в узкой щели между тёмным деревом половиц и позолоченной ножкой туалетного столика что-то блеснуло.

Золотая искорка.

Она осторожно подцепила находку ногтем. Тяжёлая, холодная запонка. Качественная работа – не штамповка, а ручная гравировка. Она поднесла её к свету, падающему из окна.

Инициалы: A.T.

Арчибальд Торнтон. Капитан. Друг семьи.

У Элеоноры ёкнуло под ложечкой – то самое чувство, когда паззл щёлкая встаёт на место. Она почти увидела, как он теряет запонку в спешке, наклоняясь над сейфом.

Прямая улика. Физическая, осязаемая.

Она торжествующе завернула её в носовой платок и сунула в самый глубокий карман. Теперь – сейф.

Картина отъехала в сторону без единого звука – петли были смазаны идеально. За ней скрывалась стальная дверца с массивным кодовым замком. Четыре цифры.

Элеонора не стала его трогать. Вместо этого она пристально вгляделась в латунные кнопки с цифрами. Солнечный свет падал на них под углом, и она заметила то, что искала: микроскопические потёртости, лёгкий налёт от пальцев на четырёх кнопках: 2, 5, 7, 9.

Код из четырёх цифр. Возможных комбинаций… двадцать четыре. Для терпеливого человека, или для того, кто знает порядок…

Она уже собиралась достать блокнот, когда за спиной раздался голос. Негромкий, но такой ледяной и властный, что по спине у Элеоноры пробежали мурашки.

– Эй. Ты.

Элеонора вздрогнула так естественно, как только могла. Она развернулась не резко, а с видом овечки, застигнутой на месте преступления.

В дверях, заслонив собой свет, стояла экономка. Высокая, худая, в чёрном платье, которое, казалось, впитало в себя всю радость мира и переварило её в прах. Лицо – высеченное из гранита вечного неодобрения. Миссис Холбрук.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она. Это не был вопрос. Это был приговор, вынесенный до начала суда.

Играй глупую, Элеонора. Очень, очень глупую.

– Я… пыль смахиваю, мэм! – пискнула Элеонора, хватая первую попавшуюся вещь – пушистую розовую муфту леди Хартфорд. Она начала яростно хлопать ею по воздуху. – Видите? Пыль! Она повсюду!

Миссис Холбрук не моргнула. Её взгляд, холодный и плоский, как поверхность стола после двадцати лет полировки, медленно прополз по Элеоноре: от чепца, съехавшего на одно ухо, до слишком чистых для горничной рук.

– Будуар леди Хартфорд убирается в среду утром. Синим бархатным веничком. Специально обученной горничной. Тобой – не убирается. Никогда.

Каждое слово падало, как камень в пустой колодец.

– А… а сегодня особый день! – залепетала Элеонора. – Мне сказали… там паук! Огромный! Мисс Клариса боится!

– Ложь. Мисс Клариса боится только двух вещей: что платье будет не того синего цвета и что жених опоздает. Пауков она давит собственной туфелькой. – Экономка сделала шаг вперёд. Её ключи звякнули – коротко и зловеще. – Ты новенькая. Элли. Так?

– Так, мэм! Первый день! Всё путаю!

– Это видно. Ты неправильно стоишь. Не в той части комнаты. И дышишь слишком громко для будуара. – Миссис Холбрук окинула взглядом комнату, будто ища следы вандализма. – Положи муфту. Туда, откуда взяла. Ровно. Шерстью вверх.

Элеонора, чувствуя себя полной идиоткой, бережно уложила муфту на кресло, стараясь придать ей максимально естественный вид.

– А теперь объясни, зачем ты пялилась на сейф.

Ледяная волна пробежала по спине Элеоноры. Чёрт. Она видела.

– Я… любуюсь картиной! – выдохнула она, указывая на пасторальный пейзаж с овцами. – Очень… реалистичные овечки. Прямо как живые.

На лице миссис Холбрук впервые появилось что-то, кроме гранита. Легчайшая, едва уловимая тень презрительного недоумения, будто она только что услышала, что земля плоская.

– Овечки. – Она произнесла это слово так, словно это было неприличное ругательство. – Вставай. Иди за мной. Твоё усердие, пусть и направленное в полную ерунду, можно использовать с пользой.

– Куда, мэм? – спросила Элеонора с наигранной надеждой.

– В кладовую. И приведи в порядок головной убор, ты похожа на то, что кошка протащила под забором.

С этими словами миссис Холбрук развернулась и вышла в коридор, ясно давая понять, что за ней нужно следовать. Элеонора покорно поплелась следом.

Шаги экономки были беззвучными, а её собственные грубые башмаки громко стучали по паркету, будто выбивая барабанную дробь позора.

Они спустились по чёрной лестнице в полуподвал, где пахло мыльной стружкой, свежим хлебом и сыростью. Экономка остановилась у открытой двери в узкую, заставленную полками кладовку.

– Внутри. На нижней полке слева. Двадцать семь ситечек. Засорены лепестками и ленью. Прочистишь. Пальцами. Пока не заблестят как солнце в день Страшного Суда. Без перчаток. Чтобы запомнила разницу между работой и бесцельным слонянием по покоям.

Элеонора заглянула в полумрак кладовки. На указанной полке тускло поблескивала груда мелкого серебра.

– Я вернусь через полчаса. Если хотя бы на одном останется пятно – отправишься чистить решётки в каминах. С той же щёткой, что и сапоги.

С этими словами миссис Холбрук развернулась и удалилась, её чёрный силуэт растворился в темноте коридора. Её шаги затихли не сразу, а словно намеренно долго звучали где-то рядом, намекая: я всё слышу.

Элеонора зашла в кладовку, взяла в руки первое попавшееся ситечко. Оно было липким от засахаренного чайного настоя и туго забито сморщенными коричневыми лепестками.

В голове уже строились планы. Запонка – это хорошо. Но ей нужно было больше. Нужен был свидетель. Кто-то, кто видел Торнтона в ту ночь. Или, что ещё лучше, видел что-то ещё.

«Через полчаса… У меня есть полчаса, чтобы найти Мэри, дополнить детали и улизнуть», – соображала она, с отвращением ковыряя в мелких дырочках. Через пять минут её пальцы онемели, а в кладовке стало душно. Шагов давно не было слышно.

Она осторожно высунула голову в коридор. Пусто. Тихо. Где-то вдалеке стучали поварёшки.

Скинув ненавистный чепец и сунув его за пазуху (пусть хоть там приносит пользу), Элеонора крадучись двинулась на звук – к кухне, к Мэри, к свободе и настоящему расследованию. Серебряные ситечки могли и подождать. У них, в отличие от вора, было алиби на весь XIX век.

На кухне пахло жареным луком и тревогой. Мэри, с ножом в одной руке и обречённо чистящая картофель в другой, выглядела так, словно ждала появления шерифа с ордером на арест.

– Элли! – прошептала она, бросив картофелину в чашку. – Ты жива! Миссис Холбрук только что была здесь, спрашивала о «новенькой с глазами мыши, которая шляется не там, где надо».

– Мышь? – Элеонора плюхнулась на табурет, скинув душащий чепец. – Лестно. Я думала, она сравнит меня с тараканом. Да, я её встретила. На полпути к славе и каторге.

– Ты что-нибудь нашла? – Мэри наклонилась ближе, забыв о картошке.

Элеонора вытащила блокнот. Запонка A.T. лежала в кармане, но показывать её было опасно даже Мэри.

– Возможно. Мэри, мне нужно поговорить с мисс Кларисой. Сейчас же.

Мэри замерла, нож застыл в воздухе.

– С мисс Кларисой? Дитя, ты с ума сошла? Если миссис Холбрук…

– Она меня не узнает. Она видела не лицо, а униформу и испуг. Для неё я – просто фон. А сейчас буду просто другой служанкой. – Элеонора схватила подругу за руку. – Мэри, Клариса была на балу. Она – живой, дышащий источник сплетен, и она мне нужна. Пять минут. Как если бы я принесла чай.

Мэри закрыла глаза, как человек, принимающий роковое решение.

– Боже, помилуй мою душу и мою должность. Ладно. Она в утренней комнате. Пишет письма. Я проведу тебя, но если что – я тебя не знаю.

Через две минуты Элеонора, снова в чепце и с подносом, на котором дрожали две изящные фарфоровые чашки, шла по ковровой дорожке парадной лестницы. Утренняя комната оказалась светлой, залитой ноябрьским солнцем, пахнущей пыльцой, воском и ленью.

Мисс Клариса Хартфорд сидела у окна, склонившись над письменным столом. Она была живой иллюстрацией к понятию «невинность»: золотистые локоны, голубые глаза, платье цвета небесной лазури. На её лице было выражение предельной сосредоточенности, какое бывает у детей, пытающихся решить, какую конфету съесть первой.

Прекрасно. Она идеальна.

– Мэри! – Клариса отложила перо, и лицо её осветилось любопытством, а не раздражением. – Что это?

– Чай, мисс. И… это Элли, новая горничная. Она хотела лично представиться, – Мэри толкнула Элеонору вперёд.

Клариса оценивающе оглядела её.

– Новая? Ты выглядишь… очень серьёзной для горничной.

Потому что я не горничная, а детектив, временно заточённый в тюрьму из чепцов и фартуков – подумала Элеонора, но вслух сказала, опустив глаза:

– Просто стараюсь, мисс. После… предыдущего места. Там были неприятности.

– Неприятности? – Клариса придвинулась, и в её глазах зажглись знакомые Элеоноре огоньки – огоньки обожателя дешёвых романов. – Какие?

– О, вы не хотите знать, мисс. Это скучно. Просто… мужчины, – Элеонора сделала паузу, дав слову повиснуть в воздухе, полном намёков.

– О! – Клариса ахнула, прикрыв рот рукой. – Они все чудовища! Тебе не нужно ничего рассказывать, бедняжка. Я понимаю.

Блестяще. Она уже додумала всё сама.

– Вы очень добры, мисс. Поэтому я и хочу работать здесь особенно хорошо. И… – Элеонора понизила голос до доверительного шёпота, – я слышала на кухне ужасные слухи. Про кражу в ночь вашего бала. Это правда?

Лицо Кларисы мгновенно преобразилось. Скука исчезла, уступив место волнению от причастности к настоящему скандалу.

– Правда? Это кошмар! Мамино колье, фамильное! Украли прямо из будуара, представь! Прямо в ночь моей помолвки! Теперь все будут вспоминать не мой вальс, а этого мерзкого вора!

Элеонора сделала сочувствующее лицо.

– Какой ужас. И никто ничего не видел?

– Ничего! Как призрак! – Клариса вздохнула, но тут же оживилась. – Хотя… некоторые вели себя странно. Например, капитан Торнтон, папин друг. Он нервничал и курил эти отвратительные сигары. Запах стоял даже наверху! Я поднималась поправить причёску – и весь коридор пропах табаком!

– А в семье никто не курит? – спросила Элеонора невинно.

– Боже упаси! Мама ненавидит это. А папа бросил сто лет назад. – Клариса поморщилась. – И потом, капитан Торнтон всё время о чём-то шептался с кем-то в углу. Оба такие мрачные, я лишь уловила что-то… про деньги. Скучно.

Деловые вопросы? Возможно. Или обсуждение того, как вернуть долг, который невозможно выплатить.

– А кроме капитана? – настаивала Элеонора. – Может, кто-то ещё… бродил где не надо?

Клариса задумалась, покусывая кончик пера.

– Ну… была ещё леди Беатрис Фэйрфакс. Дебютантка в этом сезоне. Очень тихая, всё время жалась к стенам, будто боялась, что её заметят. А потом, ближе к полуночи, я её вообще потеряла из виду. Исчезла, как будто её и не было. Странно, правда?

Очень странно. Элеонора мысленно добавила новое имя в список.

– Может, ей стало плохо?

– Возможно, – Клариса пожала плечами, явно теряя интерес к леди Беатрис. – Но больше никто.

Информация лилась рекой. Элеонора едва успевала мысленно всё катологировать: Торнтон и его сигары, таинственное исчезновение леди Беатрис.

– Вы оказали мне огромную помощь, мисс, – Элеонора присела в реверанс. – Теперь я буду знать, где не стоит убираться лишний раз, чтобы не наткнуться на… неприятные запахи.

– О, не стоит благодарности! – Клариса снова взялась за перо, её миссия по распространению сплетен была выполнена. – Ты милая. Надеюсь, у тебя тут всё сложится.

За дверью, в безопасной тишине коридора, Мэри выдохнула.

– Ну?

– Ещё лучше, чем я надеялась, – Элеонора улыбнулась, чувствуя, как в голове складывается мозаика. – Мэри, ты – ангел. Но теперь мне надо исчезнуть, пока твоя экономка не решила устроить перекличку.

На кухне, пока она сбрасывала ненавистную униформу и натягивала своё скромное шерстяное платье, Мэри не отходила от неё.

—Будь осторожна, Элли. Ты играешь с огнём. Если этот вор – капитан… это опасно.

– Я знаю. Поэтому мне и нужно двигаться быстрее всех, – Элеонора обняла подругу. – Спасибо. Я тебе век обязана.

Последнее, что она увидела, выскальзывая через чёрный ход во влажный переулок, – это испуганное, но преданное лицо Мэри в крошечном окошке кухни.

Она сделала шаг на солнечный свет, поправила шляпку и…

Замерла.

У парадного подъезда, сверкая лакированными боками, остановился экипаж. Чёрный, элегантный, с едва заметным фамильным гербом на дверце.

Из него вышли двое мужчин.

Первый – Доминик Блэквуд. Он выпрямился на тротуаре с отточенной, почти военной чёткостью, поправил безупречные манжеты и холодным взглядом окинул фасад особняка, будто составлял план штурма.

Второй – Себастьян. Он что-то говорил, улыбаясь, легко опираясь на трость. Даже на расстоянии в нём чувствовалась та самая небрежная грация, которая так раздражала и притягивала одновременно.

Братья. Они здесь. И они опаздывают.

Элеонора отшатнулась в тень арки чёрного хода, прижавшись спиной к прохладному кирпичу. Сердце забилось не от страха, а от дикого, запретного торжества.

Я была первой.

С этой приятной мыслью она повернулась и зашагала прочь, сжимая в кармане свёрток с запонкой. Улика была на её стороне. Время – тоже. На её губах играла дерзкая улыбка.

Она уже почти достигла калитки, ведущей на улицу, когда её взгляд упал на старое раскидистое дерево. Оно росло вплотную к стене особняка, и одна из его мощных, узловатых ветвей тянулась прямо к окнам второго этажа.

Элеонора остановилась.

Стоп. Окна второго этажа. Будуар.

Она мысленно прикинула траекторию. Да, ветка проходила как раз под тем самым окном, из которого она смотрела час назад. До неё можно было дотянуться, ухватиться. Для ловкого человека – не проблема.

Значит, не обязательно было идти через дом. Можно было подняться снаружи. Как призрак. Или как человек с военной выправкой.

Любопытство, острое и неотступное, заставило её свернуть с тропинки и подойти к самому стволу. Земля под деревом была утоптана, покрыта прошлогодней листвой и тенью. Она обошла дерево, изучая кору на предмет следов обуви, зацепок.

И тут, в густой тени у самых корней, куда не попадало солнце, что-то белело. Не лист, не камень. Она наклонилась, раздвинула влажные, прелые листья.

Окурок.

Толстый, аккуратно срезанный, из плотной, качественной бумаги. Он лежал здесь, судя по виду, не одну неделю – поблёкший, подмокший, но не рассыпавшийся. Дорогой табак. Элеонора осторожно, через платок, подняла его и поднесла к носу.

Запах был едва уловим, забитый сыростью земли, но он был. Тот самый: глубокий, тёплый, со странными сладковатыми нотами. Ванили? Или дорогого дерева? Она не была знатоком сигар, но этот запах запомнила – он въелся в бархат штор в будуаре.

Он курил здесь. Прямо под окном. Перед тем как полезть? Или после, спустившись? Нервничал?

Это меняло всё. Это подтверждало её догадку. Вор пришёл снаружи. Он не был призраком. Он был человеком, который курил дорогие сигары, обладал силой и ловкостью, чтобы залезть на дерево, и терял запонки в спешке.

Капитан Торнтон. Военный. Ловкий. Курил дорогие сигары.

Элеонора торжествующе завернула окурок в платок и спрятала в карман рядом с запонкой. Две улики. Физических. Осязаемых.

Обернувшись в последний раз, она увидела, как братья поднимаются по ступеням парадного входа. Доминик – прямой, неотвратимый. Себастьян – что-то насвистывающий.

Дверь закрылась за ними.

Они меня не видели. Отлично.

Она быстро проскользнула через калитку на улицу, сжимая в кармане платок с окурком и запонкой. Она была не просто первой. Она была на шаг впереди.

Квартира Элеоноры, Блумсбери

20:00

Вечер застал Элеонору в центре маленького хаоса, который она сама и создала. На столе, вытеснив чашку с остывшим чаем, лежали две ключевые улики, завернутые в платок: тяжёлая запонка «A.T.» и поблёкший окурок, всё ещё отдающий слабым, знакомым ароматом.

Капитан Торнтон был в будуаре. Запонка кричала об этом без слов.

Кто-то курил там же и под окном. Окурок и память обоняния шептали в унисон: один и тот же, редкий, дорогой табак.

Элеонора откинулась на спинку стула, уставившись на потолок, по которому ползла трещина, напоминавшая карту неизвестной страны.

– Значит, он курил там, – пробормотала она в тишину комнаты. – Или… кто-то другой курил, пока он терял запонки. Чёрт.

Пазл не складывался в одну удобную картинку. Вариантов было три, и каждый имел дырку размером с прорубь:

1. Торнтон – вор. Нервничал, курил для храбрости, в спешке потерял запонку.

2. Торнтон был в будуаре по другой, личной причине. Свидание? Разговор? А в это время кто-то другой лез в окно и курил те же сигары. Совпадение? Слишком натянуто.

3. Запонка и окурок вообще не связаны. А она гонится за двумя разными зайцами, и оба – красные селедки.

– Нужны связи, – вздохнула она, проводя рукой по лицу. – Кто ещё был везде?

Она потянулась к стопке старых, мятых газет, выловленных в кофейнях. Социальные хроники, списки гостей. Бал у Хартфордов. Вечер у Уинтерборн. Салон у Монтгомери. Её палец, запачканный типографской краской, скользил по колонкам имён. Час кропотливой работы, и список сократился до семи.

Лорд Редмонд Эшфорд. Известный игрок. Есть долги.

Капитан Арчибальд Торнтон. Военный. Друг семьи. Запонка. Запах его сигар в коридоре.

Леди Беатрис Фэйрфакс. Тихая дебютантка, которая на балу у Хартфордов жалась к стенам, а потом странным образом исчезла. Что она искала? Или кого?

Мисс Сесилия Вествейл. Доверенная компаньонка леди Холбрук. Ничего не видит, всё слышит.

Мистер Элайджа Пруффок. Пожилой библиофил и коллекционер.

Оливер Монтгомери. Сын графини. Присутствовал везде по умолчанию – сын хозяйки. Но это давало ему не просто доступ, а полный контроль.

Семеро. Один вор? Двое? Все в сговоре?

Голова гудела от усталости и обилия версий. Элеонора схватила карандаш и на чистом листе вывела резкие, решительные строки – не план, а приказ самой себе:

✔ Завтра – дом баронессы Уинтерборн. Есть ли там дерево под окном? Тот же метод?

✔ Узнать всё о Торнтоне. Деньги, долги, привычки. (Узнать марку найденного окурка и сигар, что он курит)

✔ Разобраться с леди Беатрис. Почему исчезла? Что прятала?

✔ Лакей с военной выправкой. Найти. Он – ключ.

Она посмотрела на часы. Без двадцати десять. За окном давно стемнело, и Лондон зажёг свои жёлтые, подёрнутые дымкой глаза-фонари.

Где-то там он сейчас. Планирует следующий ход. А где-то там – братья Блэквуд, которые не знают про запанку и окурок, но у которых есть связи, власть и ледяная уверенность Доминика…

Элеонора с силой тряхнула головой, отгоняя навязчивый образ. Не думать о них. Думать о деле. Она должна быть быстрее. Умнее.

Она погасила лампу, собираясь отойти ко сну, который не сулил покоя, как вдруг…

Стук в дверь.

Три удара, от которых дрогнула не только дверь, но и воздух в комнате. Уверенно, нагло, без тени сомнения.

Элеонора замерла, глядя на дверь. Кто мог прийти в такое время? Хозяйка дома? Нет, она никогда не поднимается на третий этаж после семи. Соседи? Вряд ли. Стук повторился – три коротких, уверенных удара.

Элеонора быстро завернула окурок и запанку обратно в платок, спрятала в ящик стола, подошла к двери.

– Кто там? – окликнула она настороженно.

За дверью кто-то усмехнулся. Тихо, но она услышала.

– Ваш личный кошмар, мисс Вестбрук. Или спасительное отвлечение от скуки, если повезёт.

Элеонора распахнула дверь, не отпуская цепочку. В щели мелькнуло его лицо – освещённое тусклым светом коридора, с той самой улыбкой, которая, казалось, существовала отдельно от него, как аксессуар.

– Мистер Блэквуд. Вы решили, что правила приличия на вас не распространяются?

– Они распространяются, но я предпочитаю их иногда игнорировать, – он склонил голову, и его взгляд скользнул за её плечо, вглубь комнаты, жадно впитывая каждую деталь. – Впустите? Или будем вести переговоры здесь, на радость вашей соседке, которая, смею предположить, уже прилипла ухом к двери?

Он был прав. Миссис Гудвин из 3А никогда не спала. Элеонора сдалась, отстегнула цепочку.

Он вошёл, заполнив собой её крошечную прихожую. Запах ночного воздуха, дорогого табака и чего-то древесного – сандала, что ли? – смешался с запахом её чая и старой бумаги. Он огляделся, и в его глазах не было осуждения, лишь живой, ненасытный интерес.

– Уютно, – произнёс он, и это не звучало как насмешка. – Я пришёл с мирным визитом. И даже с предложением.

Элеонора скрестила руки, чувствуя, как под тонкой тканью домашнего платья пробежали мурашки. Не от холода.

– Соперники не делают предложений, мистер Блэквуд. Разве что – сдаться.

– О, нет-нет. Я предлагаю временное перемирие. Обмен информацией. К обоюдной выгоде.

Он стоял, ожидая, его поза была расслабленной, но в глубине глаз таился вызов. Элеонора чувствовала, как тиски дилеммы сжимают виски. Выгнать его означало потерять потенциально ценную информацию. Впустить – признать его ход и сделать себя уязвимой.

Её взгляд скользнул к окну, за которым спал ночной Лондон, полный секретов, которые ей так отчаянно нужны. Потом вернулся к нему – к его открытому, но непроницаемому лицу.

«Одна улика, – подумала она. – Всего одна. Узнать, что он знает о Торнтоне. А там – видно будет.»

Молчание затянулось, густое, как лондонский туман. Себастьян не торопил её, лишь слегка покачивался на каблуках, насвистывая что-то беспечное под нос.

– Присаживайтесь, – наконец сказала она, резким жестом указав на единственное приличное кресло у потухшего камина. Его обивка когда-то была бордовой, а теперь напоминала цвет увядшего пиона. – Чай?

– С наслаждением, – Себастьян скользнул в кресло с той же лёгкостью, с какой занимал место в театральной ложе. Но в отличие от театра, его глаза не искали сцену – они изучали декорации её жизни. Элеонора чувствовала, как его взгляд, тёплый и цепкий, скользит по трещине на потолке, задерживается на заваленном бумагами столе, читает заголовки газет в её импровизированном досье. Он не просто смотрел. Он впитывал. Это задевало её за живое – словно он раздевал её душу вместе с грязным чепцом, брошенным на комод.

Пока чайник грелся на крошечной спиртовке, она достала две чашки. Одна – с дурацким узором из незабудок, подарок Мэри на совершеннолетие. Вторая – простая белая, с отбитой ручкой, склеенной аккуратно, но видимо. Лучшее, что у неё было. Она поставила обе на поднос, чувствуя внезапный, острый стыд за эту бедность, и тут же злость на себя за этот стыд.

– Итак, мистер Блэквуд, – произнесла она, опускаясь на табурет напротив и наливая чай, который пах дешёвой индийской пылью, – «Временное перемирие». Довольно громкие слова для человека, чей брат назвал моё расследование самоубийством.

– Себастьян, – мягко поправил он, принимая чашку. – А Доминик имеет привычку драматизировать. Я же предлагаю нечто более практичное: улику на улику.

– И что могло быть у вас такого ценного, чтобы я рисковала? – парировала Элеонора, пряча лицо за паром.

– Информацию, которой нет в светских хрониках. Я видел вас сегодня. У особняка Хартфорда.

Элеонора не дрогнула, но чашка в её руках стала вдруг невыносимо горячей.

– Вы ошибаетесь.

– О, нет. Краем глаза, когда мы выходили из экипажа. Вы прятались в арке чёрного хода, – его голос стал тише, интимнее. – Вы стояли так, словно растворились в тени. Очень профессионально. Доминик ничего не заметил. Но я – да.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Она сделала глоток чая, который обжёг язык, но дал секунду на сбор мыслей.

– Наблюдательность – полезный навык для детектива. Поздравляю.

– Благодарю. Но восхищаюсь-то я не своей наблюдательностью, а вашей, – он наклонился вперёд, и в его серо-голубых глазах плясали не только искры веселья, но и искреннее, неподдельное уважение. – Вы проникли в дом до нас. Общались со слугами. Осматривали место преступления. И ушли, не оставив следов. Это блестяще, Элеонора. Глупо было бы это отрицать.

Имя, произнесённое его голосом, прозвучало как ласка и как вызов одновременно. Тёплый комок подступил к горлу – смесь гордости и раздражения.

– Спасибо, – выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Но комплименты не раскрывают дела. Вы говорили «улика на улику». Начинайте. И пусть это будет что-то, что я не могу узнать, пролистав утреннюю газету.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от кота, наблюдающего за птичкой у открытой клетки.

– Справедливо. Итак, мой первый ход, в знак доброй воли: капитан Торнтон курит «Партагас». Сигары, что вы могли обнаружить – «Монтекристо». И тратит состояние на новую спутницу, чьи меха стоят больше, чем его годовая пенсия. Теперь ваш ход. Если моя информация ложь – вы всё поймёте, когда проверите, и наше перемирие рассыплется. А если правда… значит, я только что дал вам ключ.

Сердце Элеоноры ёкнуло. «Монтекристо». Он не просто знал, на кого она вышла – он догадался, с чем она могла столкнуться. Этот намёк был точным выстрелом.

– Вы… почти угадали, – осторожно сказала она, изучая его лицо. – Но это не доказательство честности. Это доказательство вашей проницательности. Вы могли подбросить мне красивую теорию, чтобы запутать.

– Мог бы, – легко согласился Себастьян. – Но это было бы некрасиво. А я, при всех своих недостатках, стараюсь быть красивым. По крайней мере, в глазах умных женщин, чьё мнение для меня внезапно начало что-то значить.

Он подмигнул, и Элеонора не смогла сдержать короткий, сдавленный смешок.

– Вы невыносимы.

– Это часть моего обаяния. Итак, ваша очередь. Что вы нашли в будуаре, что заставило вас так уверенно улыбаться, выходя из-за угла? Физическую улику? Давайте, мисс Вестбрук. Риск минимальный. Выгода… – он сделал паузу, и его взгляд стал тёплым и одобряющим, – возможность работать с умом, равным вашему, хотя бы на одну проверку гипотезы.

Она колебалась, её пальцы теребили скол на ручке чашки. Он загнал её в угол, но сделал это изящно, щедро поделившись информацией первым. Молчать теперь было бы по-хамски и глупо.

– У меня не только окурок – выдохнула она. – У меня есть запонка. С инициалами «A.T.». Найдена в щели между половицей и ножкой столика в будуаре леди Хартфорд.

Себастьян присвистнул, и в его глазах вспыхнул азарт охотника.

– Физическая улика. Отлично. Но вы понимаете, что это значит? Либо Торнтон – небрежный вор, который теряет запонки и курит чужие сигары, либо…

– Либо в будуаре были двое, – закончила за него Элеонора. – Один – Торнтон, теряющий запонки. Другой – неизвестный, курящий «Монтекристо» и, возможно, забравшийся через окно. Или…

– Или всё это гениальная постановка, чтобы запутать таких блестящих детективов, как мы с вами, – закончил он, и его улыбка стала шире. – Видите? Вместе мы уже продвинулись дальше, чем по отдельности. Официального партнёрства я не предлагаю – Доминик меня прибьёт. Но что, если мы проверим одну версию вместе?

– Какую? – спросила Элеонора, чувствуя, как её захватывает этот безумный азарт.

– Дом баронессы Уинтерборн. Второе ограбление. Если вор использовал один метод, почему бы не использовать его снова? Осмотрим место, поговорим со слугами. Я обеспечу доступ… А вы обеспечите свежий взгляд, который не замылен полицейскими протоколами.

– И что, мы просто пойдём туда, как… сочувствующие родственники? – съязвила она, но в её тоне уже чувствовался интерес к головоломке, а не только протест.

– Куда более изящно, – парировал он, и в его глазах мелькнула искра азарта, будто он раскрывал карты в выигрышной комбинации. – Я нанесу визит как детектив, выражающий обеспокоенность. Скажу, что расследую серию краж для графини Монтгомери и, узнав, что баронесса тоже пострадала, хочу предложить консультацию по безопасности для её будущих приёмов. Лесть, участие и профессиональный интерес – беспроигрышная комбинация.

Элеонора медленно кивнула, мысленно примеряя этот план. Это было умно. Легитимно. И давало доступ.

—А я? – спросила она. – Будем притворяться, что мы незнакомы, и я случайно забреду в её сад?

– Боже, нет. Это уровень дилетантского романа, – он отмахнулся, и его улыбка стала хитрой. – Вы войдёте со мной. Как моя ассистентка. Секретарь, делающая заметки. Скромное платье, блокнот, деловой вид. Это даст вам повод осматривать комнаты, запоминать планировку, «оценивать уязвимости»… пока я буду отвлекать хозяйку дома разговорами о сейфах и расписании слуг.

Мысль была настолько очевидной и блестящей, что Элеонора на секунду выдохнула. Это было в тысячу раз лучше переодевания в горничную. Это давало ей власть, а не унижение.

– Ассистентка, – повторила она, пробуя роль на вкус. – И что, я должна буду делать вид, что восхищаюсь вашим умом и беспрекословно записываю каждое слово?

– Я был бы польщён, но не стану настаивать. Достаточно того, что вы будете выглядеть так, словно терпите моё общество исключительно из профессионального долга. Вы ведь в этом мастер, – он сделал паузу, давая ей насладиться колкостью. – Завтра, в два. Я заеду за вами. Мы должны прибыть вместе.

– Я могу…

– Можете добраться сама, – перебил он, и в его голосе впервые прозвучала не флиртующая мягкость, а стальная, деловая нота. – Но тогда как я объясню появление незнакомой женщины в доме баронессы Уинтерборн, которая начинает ходить по комнатам без моего сопровождения? Наш успех зависит от того, насколько безупречно мы сыграем свои роли. А это начинается с того, что мы приедем в одной карете, как партнёры. Или, на худой конец, – он снова позволил себе улыбнуться, – как детектив и его не в меру самостоятельная ассистентка.

Элеонора стиснула зубы. Он был прав. Чертовски прав. Этот план был хорош именно своей цельностью.

—Хорошо, – сквозь зубы согласилась она. – В два. Но не здесь. Я встречу вас на углу, у книжной лавки на Молл. Без кареты. Мы дойдём пешком.

Себастьян покачал головой, но в его глазах светилось одобрение.

– Пешком. Принято. Значит, завтра вы получите шанс оценить мои манеры, а я – вашу выдержку. И, Элеонора, – его голос снова стал тихим и серьёзным, – одевайтесь… скромно, но безупречно. Вы должны выглядеть так, будто работаете на самого требовательного джентльмена в Лондоне. Что, впрочем, недалеко от истины.

Он поднялся с кресла, его визит подходил к концу, но в воздухе теперь витала не просто интрига, а чёткий, рискованный план. Элеонора смотрела, как он поправляет манжеты, и понимала, что завтрашний день будет проверкой не только на детективные способности, но и на её умение играть в чужие игры, не теряя себя. И что самое опасное – эта перспектива заставляла её сердце биться чаще не только от страха.

И он ушёл, оставив после себя запах сандала, дорогого табака и неразрешённого напряжения.

Дверь закрылась. Элеонора осталась сидеть в тишине, слушая, как его шаги затихают на лестнице. Потом медленно поднялась и подошла к окну. Через минуту она увидела его выходящим на улицу. Он шёл легко, насвистывая какую-то весёлую арию, не оглядываясь. Уверенный в себе. Уверенный в том, что она сыграет свою роль.

И она знала, что сыграет.

Мысли путались, накладываясь одна на другую. Себастьян. Его лёгкость, его умение превращать расследование в авантюру, тот способ, каким он смотрел на неё – не как на диковинку или помеху, а как на соучастницу. С ним было… страшно. Потому что просто. Потому что он предлагал не просто улику, а роль в своём спектакле. Роль ассистентки. Скромное платье, блокнот, деловой вид. Это было в тысячу раз умнее, чем переодевание в горничную, и в тысячу раз опаснее.

А потом в памяти всплыло другое лицо. Строгое, с тёмными глазами, в которых читался холодный скепсис и что-то ещё, чего она не могла понять. Доминик. Его слова жгли: «Вы играете в детектива… пахнущая нищетой и отчаянием…» Но именно его неприятие задевало какую-то глубокую, непокорную струну в ней. Ей хотелось доказать ему. Не только что она может, а что она лучше. Его ледяной контроль был вызовом, который манил сильнее, чем дружеская улыбка его брата. И теперь она шла на сговор с этим самым братом за его спиной.

– Боже, – прошептала она в темноту комнаты, прижимая ладони к горящим щекам. – Я сошла с ума. У меня вор, который, возможно, двойной, соревнование на пять тысяч фунтов, и я разрываюсь между двумя братьями, один из которых презирает меня, а другой… а другой втягивает меня в изящный, прекрасно разыгранный обман. И я соглашаюсь.»

Она погасила лампу и упала на узкую кровать, уставившись в потолок. В ушах звенели его фразы: «Вы должны выглядеть так, будто работаете на самого требовательного джентльмена в Лондона». И тут же – ледяной голос Доминика: «Ваше "расследование" – это самоубийство.»

Она перевернулась на бок, сжав подушку. Завтра. Угол у книжной лавки. Дом баронессы Уинтерборн. Роль ассистентки. И он. Себастьян. Опасный, обаятельный, непредсказуемый режиссёр этого безумного представления.

А где-то в другом конце Лондона, в своём безупречно упорядоченном кабинете, Доминик Блэквуд, вероятно, втыкал очередную булавку в карту, даже не подозревая, что его младший брат только что завербовал их главную конкурентку для совместной операции под самым изощрённым прикрытием.

И от этой мысли по спине у Элеоноры пробежал странный, виноватый холодок. Не от страха. От предвкушения игры, в которой у неё наконец-то появился партнёр, пусть и ненадёжный, пусть и временный.

Соперничество только что превратилось в нечто куда более сложное и увлекательное.

Глава 4. Шахматная доска

Бейкер-стрит, 47

Офис агентства "Блэквуд и Блэквуд"

07:47

Рассвет застал Доминика Блэквуда за его столом. Не спать всю ночь было нерационально, но сон – это капитуляция перед хаосом, а хаос был тем, что он ненавидел больше всего на свете.

Напротив него, на пробковой доске, красные булавки отмечали три особняка, словно капли крови на карте Лондона. Рядом – три аккуратных досье, собранных вчера вечером после визита к Хартфордам и визитов в Скотланд-Ярд и несколько частных справочных контор. Он заплатил за скорость, и информация лежала перед ним, холодная, безэмоциональная, как и он сам.

Он открыл первое досье.

Лорд РЕДМОНД ЭШФОРД.

Состояние: под вопросом. Известные долги перед игорным домом «Клуба Фараона» – 15 000 фунтов. Срок выплаты истекает через две недели.

Привычки: курит сигары «Монтекристо». Частый гость во всех трёх домах.

Алиби на ночи краж: слабые. На балу у Хартфорда был замечен уходящим в сад на продолжительное время. На вечере у Уинтерборн – отсутствовал в главном зале около получаса. В салоне Монтгомери – утверждает, что был в курительной комнате, но свидетелей нет.

Вывод: сильный мотив, подозрительное поведение, но улик нет. Требует наблюдения.

Доминик отложил лист и взял следующий. Этот был тоньше.

Капитан АРЧИБАЛЬД ТОРНТОН.

Состояние: скромная пенсия, наследство жены исчерпано. В последнее время – непонятный приток средств (новый экипаж, внешние траты).

Привычки: курит сигары «Партагас». Военная выправка, связи в аристократических кругах.

Алиби: на первом балу поднимался наверх, отсутствовал 20 минут. На втором и третьем мероприятиях – в толпе, подтверждений нет.

Вывод: мотив есть (необходимость средств). Доступ есть. Поведение подозрительное. Вероятность средняя.

Третье досье пахло дешёвыми духами и тайной.

Мадам СЕЛИНА ДЮБУА.

Прошлое: Париж, театр «Варьете», играла в кордебалете. Уволена за кражу кошелька у коллеги (доказано не было, но подозрения остались). С тех пор подобных инцидентов не зафиксировано.

Текущее положение: гувернантка в доме баронессы Уинтерборн. Рекомендации хорошие, но проверить первоисточники не удалось.

Поведение: по словам служанок, нервная, скрытная. В ночь кражи в доме Уинтерборн была замечена выходящей из личных покоев баронессы без видимой причины.

Вывод: возможная воровка? Мотив неясен. Доступ – полный. Но масштаб краж… Слишком крупно для воришки-одиночки? Или она завязала со старыми привычками? Или стала осторожнее?

Доминик откинулся на спинку кресла, потирая переносицу. Головная боль, тупая и настойчивая, начиналась за глазами. Три подозреваемых. Три разных мотива. И ни одной неоспоримой улики. Только окурок «Монтекристо», который вёл к Эшфорду, но мог быть и подброшен.

И где-то в этом уравнении была она. Элеонора Вестбрук.

Его пальцы непроизвольно сжали ручку. Мысль о ней была как песчинка в глазу – мелкая, но постоянно напоминающая о себе. Девчонка с острым языком и глазами, полными вызова. «Вы играете в детектива… пахнущая нищетой и отчаянием…» Его собственные слова вернулись к нему бумерангом. Они были правдой. Но почему они теперь казались ему такими… грубыми?

Он видел, как она смотрела на него после этих слов. Не со слезами, нет. С холодной, стальной яростью, которую он не ожидал увидеть в столь юном лице. В ней была сила. Глупая, безрассудная, опасная сила, но сила. И если у неё хватило духу вломиться в библиотеку и атаковать нас с книгой, то что мешает ей действовать дальше?

Она – переменная, которую я не могу просчитать, – подумал он с досадой. И поэтому она опасна.

Дверь в кабинет распахнулась без стука, впустив вместе с потоком утреннего света и жизнерадостное насвистывание.

– Брат! Ты уже в работе? Я восхищён, но не удивлён, – Себастьян вплыл в комнату, скинув на вешалку мокрое от лондонской измороси пальто. От него пахло свежим воздухом, дорогим одеколоном и едва уловимым запахом жареного бекона – он явно уже успел позавтракать где-то вне дома.

– Ты опоздал на сорок семь минут, – холодно констатировал Доминик, не глядя на часы.

– Я задерживался, чтобы вдохнуть красоту нового дня! А также проверить кое-какие слухи в «Эксельсиоре». – Себастьян развалился в кресле напротив, закинув ногу на ногу. – И, должен сказать, слухи были сочными.

Доминик закрыл досье на Торнтоне, давая брату понять, что он слушает.

– Говори.

– Наш доблестный капитан Торнтон, – начал Себастьян с театральным придыханием, – курит отнюдь не «Монтекристо», а хорошие, но вполне себе заурядные «Партагас». Источник – полковник Уэзерби, который, как ты знаешь, разбирается в табаке лучше, чем в тактике.

Доминик кивнул, мысленно ставя галочку рядом со своей информацией. Данные сходились.

– Это подтверждает мои сведения. У него есть мотив. Но нет улик. И сигары – не «Монтекристо». Что наводит на мысль, что окурок в будуаре либо не его, либо это ложный след.

– Именно, – тут же подхватил Себастьян. – Кстати, а что насчёт нашего лакея? Ты же копал в эту сторону.

Доминик потёр переносицу.

– Пока продолжаю копать, есть одна… Но это всё косвенно. Ни имени, ни лица. Призрак.

– А что наша… третья сторона? Вестбрук? – Он произнёс фамилию с лёгкой паузой, будто пробуя на вкус что-то горькое.

Себастьян сделал удивлённое лицо, но в его глазах мелькнула осторожность.

– А что с ней? После того представления в библиотеке тишина. Думаю, она поняла, что игра не для неё, и ретировалась. Жаль, было забавно.

– Не думаю, – отрезал Доминик. Его голос прозвучал твёрже, чем он планировал. – Она не из тех, кто отступает. Она голодна. И у неё есть азарт. Глупый, но азарт. Я бы не стал её сбрасывать со счетов. Она может действовать самостоятельно и наткнуться на что-то.

В его собственных ушах это прозвучало почти как… предупреждение. Себастьян приподнял бровь.

– О? Неожиданная озабоченность, брат. После твоей пламенной речи в библиотеке я думал, ты возьмёшь на себя труд забыть о её существовании.

– Я не могу игнорировать фактор, который может испортить всё расследование, – жёстко парировал Доминик. – Она импульсивна и непредсказуема. Может спугнуть вора или сама угодить в беду. И тогда на нашей совести будет… – он запнулся, – будет лишняя проблема.

«Лишняя проблема». Да, именно так. Не больше, – убеждал он себя.

Себастьян смотрел на него долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказал. Потом развеял напряжение своей обычной лёгкой улыбкой.

– Ну, будем надеяться, она проявит благоразумие. А нам тем временем нужно действовать. У нас есть три главных подозреваемых: Эшфорд, Торнтон, Дюбуа. И тень в виде лакея-призрака. Время идёт.

– Да, – Доминик встал и подошёл к карте. – Нужно разделиться. Охватить больше территорий. Я займусь Эшфордом. Прослежу за ним, проверю его контакты, долги. Если он наш человек, рано или поздно он сделает ошибку или попытается сбыть украденное.

– Логично, – кивнул Себастьян. – А я… я думаю, займусь домом баронессы Уинтерборн. Поговорю со слугами ещё раз, особенно с теми, кто видел этого «грума». И присмотрюсь к мадам Дюбуа. Если она что-то скрывает, у неё могут сдать нервы.

Доминик обернулся, глядя на брата. План был разумен. Слишком разумен для обычно импульсивного Себастьяна.

– Ты пойдёшь туда один?

– А есть причины не идти одному? – Себастьян пожал плечами с невинным видом. – Я могу прикинуться старым знакомым её племянника, выразить беспокойство. Лесть и участие, как ты знаешь, – мои коньки.

В словах брата не было ни одной лжи. Но была недоговорённость. Доминик почувствовал её кожей, как изменение атмосферного давления перед бурей. Но что он мог сказать? «Я подозреваю, что ты что-то затеял»? Без доказательств это было бы паранойей.

– Хорошо, – согласился он, скрепив решение коротким кивком. – Действуй. Но будь осторожен. Не ввязывайся в авантюры.

– Я? Авантюры? – Себастьян прижал руку к сердцу с комичным видом оскорблённой невинности. – Доминик, ты меня ранишь. Я – сама рассудительность.

Доминик лишь фыркнул в ответ. Он наблюдал, как брат поднимается, насвистывая, и направляется к двери. На пороге Себастьян обернулся.

—Удачи с Эшфордом. Надеюсь, он подарит тебе захватывающий день, полный слежки за тем, как богатый бездельник проигрывает состояние в карты.

– Удачи и тебе, – сухо ответил Доминик.

Дверь закрылась. Доминик остался один в тишине кабинета, нарушаемой лишь тиканьем часов на камине. Он подошёл к окну, глядя на мокрые крыши Лондона. Где-то там был Эшфорд. Где-то там был таинственный лакей. Где-то там была мадам Дюбуа.

И где-то там была Элеонора Вестбрук. Одна. Без подготовки, без защиты, без понятия о том, во что она ввязалась.

Он с силой стиснул руку на подоконнике. Это не его забота. Её безопасность не входила в его обязанности. Напротив, она была помехой, которую следовало устранить, выиграв это дело.

Но почему-то образ её лица – не насмешливого, а того, ошеломлённого и яростного после его слов в библиотеке – не давал ему покоя.

Ваше "расследование" – это самоубийство.

Возможно, он был прав. Но если что-то случится с ней из-за этой её авантюры… мысль, острая и неприятная, вонзилась ему в бок, как шпага.

Он резко отшатнулся от окна, вернулся к столу и снова взял досье на Эшфорда. Ему нужно было сосредоточиться на фактах. На логике. На том, что он мог контролировать.

А всё остальное – включая настойчивую, тёмноволосую помеху, которая вторглась в его жизнь, – следовало выбросить из головы.

Кофейня у клуба «Карфаген»

10:45

Слежка была наукой о тишине, терпении и предвидении. Доминик Блэквуд считал себя её адептом, а лорда Редмонда Эшфорда – живым, дышащим учебником по тревожному поведению. К одиннадцати утра, после бессонной ночи за досье, Доминик уже знал расписание своей цели с точностью, которой мог бы позавидовать личный камердинер лорда.

Он занял позицию в скромной кофейне напротив клуба «Карфаген», заказав чёрный кофе, который стоял нетронутым, постепенно превращаясь в тёмную, холодную лужу. Газета «Таймс» в его руках была не чтением, а ширмой. Его взгляд, острый и неспешный, фиксировал каждую деталь.

Ровно в 10:45 дверь клуба распахнулась, выпустив Эшфорда. Доминик мысленно составил каталог:

Внешний вид: Безупречный, но с налётом ветхости на манжетах и локтях. Игра красиво одевает, но не обновляет гардероб.

Поведение: Взгляд, скользящий по толпе не как у человека, ищущего знакомых, а как у того, кто проверяет, не следят ли. Пальцы нервно постукивают по карману, где угадывался контур портсигара.

Походка: Лёгкая, пружинистая неуверенность – классический признак долгой ночи за зелёным сукном и неопределённого баланса в банке.

«Играл до утра, – констатировал про себя Доминик. – И не выиграл. Идеальная почва для отчаяния. Или для очень странных побочных занятий».

Слежка началась. Эшфорд направился не в сторону игорных домов Сохо, а на восток, в Сити. Это уже было интересно. Доминик растворился в утренней толпе, становясь частью городского пейзажа – тенью, отбрасываемой высокими зданиями.

Помехи, как и положено в Лондоне, были живописны и абсурдны.

Помеха первая, ботаническая: у лотка с цветами дородная торговка с лицом, напоминавшим добродушную, но настойчивую булку, загородила ему путь.

– Для особой леди, сэр? Хризантемы говорят о преданности! – просияла она, тыча ему под нос охапку жёлтых соцветий, пахнущих осенью и надеждой.

Доминик, не отрывая глаз от спины Эшфорда, скрывавшейся за спиной водоноса, отрезал ледяным тоном, не предназначенным для дискуссий:

—Я ботаник. Изучаю сорняки. Ваши – культивированы. Неинтересно.

Он обошёл её,оставив торговку с разинутым ртом и чувством, что её жизненное призвание только что было хладнокровно растоптано.

Помеха вторая, фаунистическая: Рыжий кот аристократических кровей и подозрительно пушистого вида, греющийся на солнцепёке низкой ограды, решил, что движущаяся мимо тёмная фигура – либо угроза его владениям, либо потенциальный источник ласки. Он шлёпнулся Доминику прямо на ботинок и принялся тереться мордой о голенище, издавая звук, похожий на работу маленькой, довольной паровой машины.

Остановиться было равносильно провалу. Доминик, не сбавляя шага, аккуратно, но с недвусмысленной твёрдостью поддел животное носком сапога и водрузил обратно на камень, продолжив движение. Кот, оскорблённый до глубины своей пушистой души, фыркнул ему вслед струйкой пара в холодном воздухе.

Поведение Эшфорда складывалось в странную, нелогичную мозаику. Он зашёл в солидный банк «Ллойдс» и вышел через двадцать минут с пустыми руками и ещё более напряжённым лицом. Затем последовало томительное сидение на скамейке в сквере, где он выкурил одну «Монтекристо» за другой, а его взгляд беспокойно метался между часами и входящими в здание суда людьми. Ни намёка на скупщика краденого. Ни тени сделки. Только нервное, выжидательное напряжение.

«Он не продаёт, – анализировал Доминик, притворяясь, что разглядывает витрину магазина гравюр. – Он ждёт. Или боится. Это не поведение преступника. Это поведение человека на крючке».

Кульминация, лишённая всякой криминальной романтики, наступила в узком, пахнущем сыростью и мочой переулке у собора Святого Павла. Эшфорд, наконец, оглянулся с жестом, в котором было больше привычной паранойи, чем настоящей осторожности, и юркнул в арку.

Доминик дал ему тридцать секунд, затем бесшумно двинулся вслед, прижимаясь к шершавой кирпичной стене. В глубине, в колодце тусклого света, Эшфорд говорил с невзрачным мужчиной в очках и потёртом пальто. Обмен был быстрым, тихим, лишённым театральности: конверт из внутреннего кармана Эшфорда на аналогичный конверт из портфеля незнакомца. Ни блеска драгоценностей, ни намёка на торг. Только бумага. Только информация.

И тут науку Доминика чуть не предал её главный враг – человеческая непредсказуемость в лице уличного мальчишки-чистильщика.

– Блеск гарантирую, сэр! Вижу, вы человек серьёзный! – голос, звонкий и нахальный, разрезал тишину переулка прямо у его уха.

В глубине арки разговор оборвался. Два силуэта резко обернулись, застыв. Время сжалось в тугую пружину.

Доминик не повернул головы. Он медленно, с преувеличенной casual-невозмутимостью, поправил шляпу, закрывая лицо полями, и склонился к мальчишке. Его голос, низкий и без единой дрожи, выдохнул слова так тихо, что их услышал только адресат:

– Секретная служба. Исчезни. Если хочешь, чтобы твои ноги продолжали носить тебя.

Глаза мальчишки, быстрые и испуганные, как у загнанного зверька, метнулись от его ледяного взгляда к ящику с щётками. Он не сказал ни слова. Просто схватил свою скамейку и умчался, его босые ноги зашлёпали по мокрому камню, звук быстро растворился в городском гуле.

Когда Доминик рискнул взглянуть из-под полей шляпы, переулок был пуст. Две тени растворились, как и не было. Но вывод, холодный, тяжёлый и окончательный, уже сформировался в его сознании, отчеканиваясь с каждой удаляющейся секундой.

Лорд Редмонд Эшфорд. Игрок. Должник. Курильщик «Монтекристо». И – идеальная ширма. Его нервозность – не от совести вора, а от груза иной тайны. Его долги, возможно, плата за молчание или ширма для доходов из иного источника. Его «странное поведение» на балах – не поиск добычи, а наблюдение. Слежка. Шпионаж.

Он не был вором. Он был красной селёдкой, выкрашенной в столь яркий цвет, что на неё невозможно было не клюнуть. Чувство, осевшее в груди Доминика, не было разочарованием. Это было холодное, безжалостное раздражение. Он потратил драгоценный день, силы, безсонную ночь на призрак, на ложный след, в то время как настоящий преступник, вероятно, готовил следующий ход. А его брат… где был в это время Себастьян? Добился ли он большего?

Кафе «У Беранже»

18:00

Вечерний Лондон встретил его сырым, пронизывающим ветром с Темзы. Усталость, тяжёлая и липкая, оседала на плечах, но она была ничто по сравнению с гложущим чувством потраченного впустую времени. Возвращаться в пустой, тихий офис, где на столе ждали нераскрытые досье, не хотелось. Ему нужно было топливо. И минута тишины, не отягощённой анализом улик.

Он зашёл в кафе «У Беранже» – непритязательное место недалеко от Трафальгарской площади, где кофе был крепким, а клиенты слишком усталыми, чтобы интересоваться соседями. Запах свежемолотых зёбер и тёплого, подрумяненного хлеба на мгновение смягчил железную хватку напряжения. Он направился к прилавку, намереваясь взять кофе с собой, и…

Услышал.

Смех. Звонкий, сдавленный, вырвавшийся наружу, несмотря на попытку его сдержать. В этом смехе было столько жизни, столько искреннего, безоружного веселья, что он резанул по слуху Доминика, привыкшему к приглушённым тонам лжи, нервозности и сдержанных разговоров.

Но дело было не только в смехе. Дело было в его отзвуке. В едва уловимом тембре, который врезался в память всего двое суток назад – когда его владелица орала на него в библиотеке, размахивая книгой.

Доминик замер, чашка в руке бармена внезапно показалась ему слишком хрупкой, слишком громкой. Он повернул голову. Медленно. Будто против собственной воли.

И увидел.

В дальнем углу, в тёплом круге света от газовой лампы, за маленьким столиком у окна, сидели двое.

Себастьян. Его брат. Откинувшись на спинку стула, он жестикулировал вилкой, на которой был нанизан кусок пирога, его лицо было озарено той самой настоящей, непринуждённой улыбкой, которую Доминик видел так редко и которая всегда предвещала неприятности.

И она.

Элеонора Вестбрук. В том самом «скромном, но безупречном» платье, которое, как он теперь понимал, было частью какого-то их общего, его неведомого плана. Она прикрывала рот ладонью, но её карие глаза – те самые, что метали в него молнии ярости, – теперь светились искрящимся смехом и тем неподдельным интересом, который нельзя подделать. Они выглядели… довольными. Расслабленными. Как союзники, делящиеся успехами удачного дня. Как партнёры, между которыми нет места ледяным стенам и ядовитым репликам.

Всё внутри Доминика – его усталость, его раздражение от проваленной слежки, его сдержанная, но настойчивая тревога за ход расследования и, да, чёрт побери, за её безрассудную безопасность – всё это схлопнулось в одну точку. Потом взорвалось.

Взрыв был бесшумным и абсолютно внутренним. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Но мир вокруг преобразился. Весёлый гул кафе, запах кофе, тёплый свет – всё отступило, поблёкло, как плохая акварель под дождём. Остались только они. Двое за столом. И холодная, ясная, всепоглощающая ярость.

Ярость не кричащая, а та, что замораживает кровь и оттачивает каждую мысль до состояния бритвы. Себастьян солгал. Прямо, глядя в глаза. Он не пошёл «присмотреться к мадам Дюбуа». Он привёл ЕЁ с собой. Вступил в сговор с их конкуренткой, с этой… этой опасной, непредсказуемой девчонкой, которая сейчас смеялась над его шутками.

И она… она не «ретировалась». Она не действовала в одиночку, рискуя своей шеей. Она вписалась в его игру. Приняла его правила. Доверилась ему.

Мысль обожгла, как раскалённое железо.

Доминик забыл про кофе. Забыл про усталость. Он положил непонятно как оказавшуюся у него в руке монету на стойку и развернулся. Его движения были лишены всякой спешки – это были точные, отмеренные шаги хищника, вышедшего на охоту. Он пересек зал, и его тень, длинная и холодная, легла сначала на скатерть, а потом на её руку, лежавшую на столе.

Смех у их стола оборвался на полуслове. Резко. Как если бы кто-то перерезал горло веселью.

Себастьян замолчал. Улыбка сползла с его лица, уступив место мгновенной настороженности, а затем – редкому для него выражению: виноватой готовности к удару. Элеонора вздрогнула и подняла глаза.

Её взгляд, ещё секунду назад тёплый и смеющийся, столкнулся с его. Смех в её глазах погас, утонув в волне чистого, животного шока. Потом шок сменился вызовом, но вызовом ослабевшим, неуверенным – как у ребёнка, застигнутого за шалостью всевидящим, строгим отцом. Она побледнела так, что веснушки на её носу проступили, как тёмные пятна на снегу.

– Доминик, – произнёс Себастьян. Его голос звучал ровно, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, но в нём не было и тени прежней лёгкости. – Неожиданно. Присоединишься?

Доминик проигнорировал его. Весь его фокус, всё его ледяное, сконцентрированное бешенство было приковано к Элеоноре. Он смотрел на неё, пока тягостная тишина не стала невыносимой для всех в радиусе трёх столиков.

Когда он наконец заговорил, его голос был тихим, ровным, отполированным до опасного блеска. В нём не слышалось ни крика, ни упрёка. Только абсолютная, бездонная холодность.

– Мисс Вестбрук, – произнёс он, и каждое слово падало, как отточенная сосулька. – Какая… поучительная картина.

В этих трёх словах заключался приговор. И буря, которая уже стояла на пороге, готовая обрушиться на них всех.