# Основы социальной коммуникации. Лабиринты понимания

Оксана Олеговна Зинченко

В своей книге автор детально анализирует причины, по которым мы стремимся быть частью общества, разъясняет механизмы восприятия и обработки информации, природу социальных связей и их влияние на наше эмоциональное состояние. Книга помогает понять, каким образом коммуникационные барьеры влияют на качество взаимоотношений, а также показывает, насколько важно для психического здоровья чувство принадлежности каждого индивида к той или иной группе. Уникальное авторское исследование будет интересно не только специалистам в области психологии и социологии, но и широкому кругу читателей, стремящихся глубже разобраться в природе человеческих взаимоотношений и повысить свои коммуникационные навыки.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

Серия «Культурная матрица»


Автор предисловия – Анна Николаевна Шестакова, PhD, руководитель Центра нейроэкономики и когнитивных исследований Института когнитивных нейронаук НИУ ВШЭ


© Зинченко, О. О., текст, фотографии, 2023

© А. Н. Шестакова, предисловие, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

## Предисловие

Оксана Зинченко – молодой талантливый нейроученый из Высшей школы экономики. В своей диссертации, которую Оксана защитила несколько лет назад, на соискание степени доктора философии в области когнитивных нейронаук (PhD или philosophy doctor) она выявила специальные нейронные сети, лежащие в основе реакции на несправедливость по отношению к третьему лицу и желания наказать обидчика. После защиты Оксана продолжает вести активную научную деятельность в Институте когнитивных нейронаук НИУ ВШЭ в области нейробиологии просоциального поведения. Обширный преподавательский и популяризаторский опыт позволил Оксане Зинченко выявить наиболее интересные и горячие вопросы нейробиологических основ социального взаимодействия людей, вызывающие интерес у широкой аудитории. Ответы на них вы найдете в первой научно-популярной книге Оксаны Зинченко «Основы социальной коммуникации. Лабиринты понимания».

Исследования мозга человека, которые в последние несколько десятилетий проводятся исключительно на стыке наук, способствуют появлению все новых отраслей науки: психофизиологии, социальной нейробиологии, вычислительной психиатрии, нейроэкономики и даже нейроюриспруденции. С самыми выдающимися и популярными открытиями, полученными учеными в новых областях, мы и познакомимся на страницах книги.

К примеру, мы узнаем, что социальная нейробиология объясняет природу социально-психологических явлений или, другими словами, нейрокогнитивные механизмы, лежащие в основе нашего поведения в обществе. Исследовательские подходы социальной нейробиологии перекликаются с наукой о мозговых механизмах принятия решений, в иностранной литературе называемой нейроэкономикой, т. к. некоторые исследовательские подходы, например, стратегические игры для изучения кооперации, справедливости, нормативного поведения и многих других особенностей социального поведения человека, были заимствованы исследователями из поведенческой экономики.

На протяжении всего текста можно встретить отсылки к истории нейробиологии социального поведения и к тому, как формировался интерес к этой области. До середины XX века в биологии превалировали исследования общественного (или социального) поведения животных. В 1973 г. получили нобелевские премии сразу три выдающихся этолога – Нико Тимберген, изучавший инстинктивное поведения, Карл Фриш, разгадавший смысл танца пчел, и Конрад Лоренц, известный ученый, описавший особенную форму научения у животных с рождения, которую он назвал импринтингом. В моем детстве многие зачитывались прекрасным изданием захватывающей книги Конрада Лоренца про общественное и семейное поведение гусей «Год Серого Гуся». Наблюдая за животными и изучая их инстинкты, Конрад Лоренц описал биологические причины агрессии и выявил основополагающую роль морали, помогающей сдерживать агрессивное поведение, которые обобщил в знаменитой работе «Агрессия, или Так называемое зло».

Практически в то же самое время великие мыслители, философы и психологи, которых интересовало многообразие проявлений человеческой натуры, включая социальное взаимодействие, – Вильям Джеймс, Зигмунд Фрейд и Эрих Фромм – создали новую науку – социальную психологию. В 90-х гг. на русском языке впервые был издан учебник выдающегося социального психолога своего времени Элиота Аронсона «Общественное животное. Введение в социальную психологию». В нем был, пожалуй, впервые обобщен обширный материал, правда, в основу его легла североамериканская научная теория о природе возникновения предубеждений и социального влияния, агрессии и любви, зависти и эмпатии. Многие читатели и рецензенты отмечали, что Аронсону удалось стереть границу между фундаментальными и прикладными подходами практикующих психологов, что сделало книгу бестселлером. Мне кажется, что Оксане Зинченко также удалось выстроить повествование о мозговых механизмах социальной природы человека таким образом, чтобы помочь читателю не утонуть в океане нейробиологических и биомедицинских терминов, но сохранить интерес к повествованию до последней главы, создав четкий ориентир в виде примеров, демонстрирующих преимущества или недостатки существования в обществе, которые, в свою очередь, связаны с различными особенностями организации нашего мозга.

В течение многих лет этологи продолжали знакомить широкую общественность с удивительными открытиями о социальном взаимодействии животных. Высочайшей социальной организации достигли пчелы и муравьи, жизнь которых с самого рождения подчинена служению общему благу. Исследования их социального поведения позволили выявить генетические детерминанты альтруизма и кооперации. Непопулярная прежде, но получившая в последнее десятилетие широкое распространение многоуровневая теория эволюционного отбора Вильсона и Вильсона [1] отмечает не менее важную роль группового (или родственного) отбора в дополнение к индивидуальному, описанному Чарльзом Дарвиным в знаменитом труде «Происхождение видов путем естественного отбора». Помните, в школе нас учили, что «особи, более приспособленные к окружающей среде, с большей вероятностью выживают, размножаются и передают свои гены будущим поколениям, что и приводит к процессу естественного отбора». У пчел или муравьев большинство популяции заботится не о передаче своих генов потомству – рабочие особи не размножаются вовсе, – но о передаче генов всей популяции. Вот где мы можем наблюдать высочайшее проявление просоциального поведения!

Однако с недавних пор в авангарде научных исследований социальной нейробиологии оказались исследования механизмов социального поведения человека. Как же это произошло? Ведь методы, которые традиционно использовали нейробиологии в лаборатории, к примеру, наблюдение за нейронной активностью мыши во время взаимодействия с кошкой с помощью вживленных в мозг грызуна электродов, совершенно невозможно применить к работе с венцом природы, т. е. человеком. Ответ кроется в развитии так называемых неинвазивных, или безвредных технологий нейрокартирования, при помощи которых можно в реальном времени наблюдать за работой мозга, сканируя его, используя компьютерную томографию у рентгенолога.

Глава 9 книги посвящена размышлениям о будущем социальной нейробиологии в свете развития нейротехнологий. Оксана и многие другие нейроученые отмечают необходимость разрешить социально-психологические вопросы мозгового обеспечения, столь актуальных для поколения миллениалов и Х, альфа и зуммеров, т. е. тех, кто привык больше времени проводить в социальных сетях, чем с себе подобными, с разных позиций: кто-то предлагает использовать переносные устройства, такие как спектроскопы ближнего инфракрасного света, для постоянного наблюдения за испытуемыми во время их коммуникации, кто-то выделяет роль так называемого гиперсканирования – когда одновременно регистрируется активность двух испытуемых, которые находятся в контакте. В Институте когнитивных нейронаук НИУ ВШЭ используются сразу несколько подходов. Первый состоит в проведении исследований с использованием натуралистических стимулов виртуальной или дополненной реальности, к примеру, динамических или видеостимулов, вместо отдельных образов или фотографий. Этим подходом особенно активно пользуются в Лаборатории социальных нейронаук Института, которую возглавляет выдающийся нейроэкономист, автор первого курса по нейробиологии принятия решений и социального влияния на платформе Coursera, профессор Василий Ключарев.

Второй подход заключается в кратковременном и неинвазивном отключении или обратимом подавлении работы определенных областей мозга, например, методом транскраниальной магнитной стимуляции, которую в своих исследованиях нейробиологии просоциального поведения активно использовала Оксана Зинченко, что позволило ей выявить причинно-следственные связи в нейросетях, обеспечивающих работу социального мозга. Еще раньше Василий Ключарев с соавторами [2] в своей работе, применяя стимуляцию мозга, показали, как можно уменьшать конформность у испытуемых, исследуя социальное влияние при оценивании привлекательности лиц. Для того чтобы на время превратить конформистов нонконформистов было достаточно подавить работу задней части ростральной поясной извилины.

Помимо доказательств, полученных методом так называемого активного нейрокартирования, к которому можно отнести ТМС и ТЭС, на протяжении всей книги мы знакомимся с результатами нейросканирования с помощью функциональной магнитно-резонансной томографии или фМРТ, которое напоминает рентгеновское сканирование сломанной ноги, но в динамике.

Появление и распространение в 90-х гг. прошлого века фМРТ и других подобных технологий (например, позитронно-эмиссионной томографии) позволило наблюдать за активностью любой области мозга независимо от того, как глубоко она находится. Это стало революцией в области нейрокартирования познавательных способностей человека, благодаря чему ученым удалось получить и обобщить новые знания о том, какие общие закономерности в работе мозга человека лежат в основе морали, эмпатии, любви, агрессии, альтруизма и многих других социально-обусловленных форм поведения.

Долгие годы наслаждаясь книгами знаменитого этолога, посвятившего огромную часть жизни изучению морали, эмпатии и кооперации у животных, Франса де Вааля, с чьим недавним уходом из жизни невозможно смириться, я часто задавалась вопросом, предпримет ли он попытку объяснить мозговые механизмы просоциального поведения у животных, за которыми он долгое время наблюдал и чье поведение исследовал. Вспомним хотя бы исследование справедливости у капуцинов, которое до сих пор «вирусится» на просторах интернета: обезьянка бросает в экспериментатора кусочком огурца, предложенного ей в качестве вознаграждения, расстроившись, что за ту же самую работу другая обезьяна получает вкусный виноград. В 2017 г., когда Франс де Вааль (Университет Эмори) опубликовал обзор в журнале Nature [3] совместно со Стефани Престон (Университет Мичигана) о своем взгляде на эмпатию у человека и других животных, согласно которому человек (или обезьянка, или слон) не решает, быть ему эмпатичным или нет; он эмпатичен по определению. Франс де Вааль полагал, что эмпатия носит овеществленный характер, т. е. возникает на основе бессознательных телесных связей, в которых задействовано восприятие лиц, голосов и эмоции. Многоуровневость эмпатии (от эмоционального «заражения» до ментализации), подтвержденную многочисленными фМРТ-исследованиями, проведенными на людях, о чем говорят Франс де Вааль и Стефани Престон, указывает на эволюционную гипотезу происхождения морали, компонентами которой являются альтруизм, эмпатия, кооперация, взаимопомощь и многое другое. В главе 8 Оксана Зинченко приводит множество примеров из исследований знаменитого этолога. Но не только нейрогипотезы приводят в восторг читателя при знакомстве с работами Франса де Вааля, но и сам факт того, что у многих животных мы наблюдаем проявления кооперации, эмпатии и альтруизма. Слоны помогают друг другу переносить тяжести, а молодые шимпанзе приносят воду и еду пожилым сородичам, которые не могут больше заботиться о себе сами. Высокие моральные качества животных и выдающиеся примеры их просоциального поведения, описанного Франсом де Ваалям в «Истоках морали» и других замечательных книгах, заставляют задуматься о природе и происхождении морали и ее исключительности в отношении человека.

Тем не менее интересно, что нейроконцепция морали Франса де Вааля перекликается с теорией соматических маркеров другого не менее знаменитого американского нейроученого, Антонио Дамасио, долгие годы занимающегося изучением мозговых механизмов поведения больных с повреждениями префронтальной коры. Именно Антонио Дамасио представил знаменитый Айова-тест для исследования стратегического мышления и принятия решений при изучении больных с нарушениями префронтальной коры. Согласно теории соматических маркеров, эмоции и их соматические отпечатки, хранящиеся в области медиальной части префронтальной коры, помогают быстро принимать важные решения. Неспособность в полной мере задействовать этот сложный механизм приводит к асоциальному поведению, как, например, в случае Финеаса Гейджа [4], жившего в XIX веке, который после аварии на железной дороге, в результате которой он получил травму головы в области той самой медиальной префронтальной коры, покатился по наклонной, за короткое время превратившись из добропорядочного гражданина в забияку и пьяницу, нарушителя норм морали и асоциального элемента. Любопытно, что только столетие спустя с появлением МРТ-технологии удалось реконструировать мозг Финеаса и установить причину внезапного изменения в его поведении.

Интересно, что в обычной жизни мы почти не задумываемся над тем, какое влияние на нас оказывают социальные нормы. По одной из известных классификаций (Cialdini and Goldstein, 2004), социальные (групповые) нормы принято разделять на иньюктивные, или запретительные нормы (к примеру, «не убий») и дескриптивные, или описательные нормы, определяющие, как большинство людей поступает в данной ситуации независимо от приемлемости данного действия (к примеру, уступать место пожилым или не бросать мусор мимо урны). Несмотря на то что дескриптивные нормы несут скорее информативный характер, они обладают крайне эффективны. Именно они в значительной степени определяют процент недобросовестных налогоплательщиков, уровень преступности, заботу об экологии, частоту семейных измен и многие другие формы поведения (Kenrick et al., 2004). Нейробиологии влияния дескриптивных социальных норм посвящено исследование Василия Ключарева [5], который указал на то, что несоответствие поведения нормам расценивается мозгом как ошибка и ведет к изменению поведения в сторону минимизации этой ошибки, что отражается в активации особых зон мозга, в частности центральной области поясной извилины.

На протяжении всей книги Оксана Зинченко знакомит нас со специализированными нейрональными сетями, которые отвечают за эмпатию, социальные нормы, распознавание эмоций или просто лиц, приучая нас к мысли о том, что есть какая-то особенная сеть, которая обеспечивает существование homo socialis. Некоторых такое разнообразие терминов и названий может сбить с толку: медиальная префронтальная кора, поясная извилина, инсула и теменно-височный узел, стриатум и амигдала. Голова идет кругом, пока автор шаг за шагом приучает нас ориентироваться во всем разнообразии дорог, по которым проходят импульсы, формирующие нашу социальную сущность. И только мы решим, что уже выучили все термины, как Оксана раскрывает нам еще один нейробиологический секрет: оказывается, эти и другие области, которые мы начинаем ассоциировать с «социальным мозгом», также являются частью важной нейросети «пассивной работы мозга», т. е. той, которая активна всегда, даже когда мы ни о чем и ни о ком не думаем. Возможно, мы чувствуем в этот момент растерянность. Как такое может быть! Однако некоторые ученые, такие как автор бестселлера Social. Why our brain are wired to Connect, Мэттью Либерман, считают, что «социальный мозг» вовсе не надстройка над мозгом индивидуалиста и что вся работа мозга настроена на взаимодействие с другими людьми.

В ходе экспериментов Мэттью и его коллеги нашли взаимосвязь между способностью человека догадываться о психическом состоянии другого человека, или ментализации (о ней мы узнаем из главы 5 книги) и уровнем активности мозга в покое – чем выше активность сети пассивной работы мозга, тем выше способность к ментализации [6]. Это наблюдение лишний раз доказывает смелую гипотезу, согласно которой мозг человека устроен особенным образом, а именно так, чтобы всегда быть готовым оказаться на связи с другими людьми, именно из-за нашей необыкновенно высокой социальной организации, которая в прошлом была необходима для выживания. Хотя мнение Мэттью Либермана о том, что необходимость друг в друге может превосходить потребность в еде или крове, может показаться радикальным, но приводимые им экспериментальные доказательства того, что одни и те же области мозга активируются в ответ на физическую и душевную боль [7], захватывают воображение.

> Вы слышали анекдот про аспирин? Врач на приеме. Входит первый пациент:

> – Доктор, у меня болит рука!

> – Одна таблетка аспирина в день, и приходите через неделю.

> Второй пациент:

> – Доктор, у меня болит нога.

> – Две таблетки аспирина, и приходите через две недели.

> Третий пациент:

> – Доктор, девушка разбила мне сердце! Врач задумывается:

> – Три таблетки аспирина, и приходите через месяц.

Мэттью Либерман и его коллеги провели эксперимент [8], в котором они буквально лечили душевную боль обезболивающими (тиленолом, модным в Америке аналогом нурофена). После приема болеутоляющего испытуемые, кому нанесли обратимую душевную травму, кого заставили почувствовать себя отвергнутыми, лишив возможности продолжить интересную игру с другими, меньше расстраивались по сравнению с теми, кто не принимал никаких лекарств. Облегчение неприятных эмоций сопровождалось уменьшением активности мозга в области дорзальной части поясной извилины, той, что отвечает за душевную боль, за чем ученые следили при помощи фМРТ. Вот это да! Получается, что сказка не ложь и у нас в руках доказательства взаимосвязи физической и душевной боли. Т. е. в момент расставания с близкими мы испытываем боль, которая ничем не отличается от физической, как это показывают новейшие исследования с использованием нейросканирования в области дорзальной части поясной или поясной коры, которая, между прочим, отличает млекопитающих от рептилий.

Настройка мозга на социальное взаимодействие воистину впечатляет. Однако способность к социальному взаимодействию, или социальный интеллект неодинаково проявляется у разных людей. От степени развитости социального интеллекта зависит наш успех в обществе, о чем Оксана Зинченко рассказывает в главе 10 на примере особенностей поведения людей с расстройством аутистического спектра (РАС), работа мозга которых организована особенным образом, ограничивая их социальное взаимодействие с другим людьми. Многие читатели моего возраста могут вспомнить трогательную мелодраму «Человек дождя» с Дастином Хоффманом в главной роли, блестяще сыгравшего пациента с РАС с выдающимися интеллектуальными способностями, но испытывавшего трудности при взаимодействии с обыкновенными людьми и особенно, когда требуется проявлять эмоции или чувства. Замечу, что относительно недавно исследования с использованием нейросканирования показали, что разные области мозга – медиальная префронтальная и фронтопариетальная кора [9] – отвечают за социальный интеллект и IQ, соответственно.

Получается, что наша способность к эмпатии, кооперации и альтруизму встроена в нашу ДНК. Тогда почему мы нередко испытываем сложности во взаимодействии с другими людьми? На этот вопрос пытались ответить великие Эрих Фромм и Конрад Лоренц с точки зрения нейробиологии и психологии, соответственно. Лоренц указывал на то, что кооперации и альтруизму оппонируют механизмы врожденной агрессии. Фромма волновали социо-экономические предпосылки возникновения асоциальных и негуманных тенденций. Мне хочется привести элегантный и простой пример из сравнительно недавних исследований австралийских ученых под руководством Паскаля Моленберга [10], который показал, насколько легко объединить или разъединить людей – достаточно предложить им надеть футболки! И вот уже появляются две команды игроков, которые, как показывают результаты нейробиологических исследований, не только быстрее распознают лица своих, чем чужих, но и готовы быстрее прийти на помощь своим, чем чужим. О групповой идентичности на примере знаменитого эксперимента Зимбардо, посвященного динамике расчеловечивания в импровизированной тюрьме, вы можете прочитать в главе 6 книги.

Мне хочется поделиться совсем свежими впечатлениями об эффекте группового фаворитизма, который лично я наблюдала этим летом. Мой сын поехал в спортивный лагерь. В групповом родительском чате, организованном воспитателем, одним из первых появилось сообщение, в котором он говорил о том, что дети не проявили эмпатию, т. е, способность сопереживать, к одному из вожатых, по возрасту не слишком превосходившего самих детей и оказавшемуся в сложной ситуации из-за нарекания от руководства лагеря за излишнюю доброту по отношению к детям. Если бы воспитатель задумался о проблеме «свои-чужие» или если бы ему в руки попалась книга Оксаны Зинченко, то ему сразу стало бы очевидно, что детям не хватило времени, чтобы привыкнуть к вожатому и принять его в свою группу. Он оставался для них вожатым, а не членом команды, и поэтому они постеснялись подойти и выразить свою поддержку. Этим последним примером я хотела бы подчеркнуть важность того, что знание того, как устроены мозговые механизмы социальное взаимодействие между людьми, может быть весьма полезным!

Некоторые читатели, однако, могут возразить, что, опираясь на наблюдения и исследования психологов и социологов, возможно многое понять о морали, кооперации, альтруизме и многих других проявлениях в поведении человека в обществе: просоциальное поведение часто оказывается предпочтительным как для индивидуального, так и для родственного отбора, а высокий социальный интеллект дает преимущества в карьере. И то, и другое верно. Однако благодаря знанию о мозговых механизмах социального поведения стало возможным не только описывать, но и предсказывать особенности поведения людей в обществе. В каждой главе Оксана Зинченко оставляет открытые вопросы, ответы на которые предстоит найти самостоятельно. Судя по тому, как бурно развивается нейронаука в целом и социальная нейробиология и нейроэкономика в частности, ответы на них не заставят себя долго ждать. Хотя мы уже догадываемся, что вместе с ответами появятся и новые вопросы.

С нетерпением ждем продолжения!


Анна Шестакова, PhD, руководитель Центра нейроэкономики и когнитивных исследований Института когнитивных нейронаук НИУ ВШЭ

## От автора

В 50-е годы XX века когнитивные психологи начали исследовать познавательные процессы человека, взяв за основу компьютерную метафору: «мозг как компьютерная система», «мозг как процессор обработки информации». Их модели рассматривали человека как отдельную единицу, в отрыве от коллективных процессов, и изучали его индивидуальные когнитивные способности. Но когда мы говорим о социальных процессах, мозг уже нельзя воспринимать как устройство для обработки информации. Подобно смартфону, который не обрабатывает информацию сам по себе, но служит средством связи с другими, мозговые процессы развились для того, чтобы поддерживать связь человека с другими людьми. Многие достижения Homo sapiens, служат отражением коллективных, а не индивидуальных навыков.

Социальные процессы – способности человека к взаимодействию и переживанию социальных эмоций вроде стыда и вины – имеют под собой такую же жесткую нейрональную систему, как и физиологические процессы, например, чувство голода или боли. Нам так же необходимо ощущать себя частью группы или иметь крепкую связь с другим человеком, как есть, спать или чувствовать себя в безопасности.

Человек – не единственное социальное животное, но, безусловно, самое социальное. Хотя социальные навыки можно обнаружить уже у полевок и птиц, а некоторые из них появились так давно, что на уровне мозга поддерживаются не корой больших полушарий, а более древними подкорковыми структурами мозга, у нас объем вычислительных ресурсов «социального мозга» несравнимо больше. Эволюция коры больших полушарий у приматов развивалась преимущественно за счет увеличения объема социального взаимодействия. Современные исследования показывают, что даже объем серого вещества в определенных областях мозга человека коррелирует с количеством его друзей в социальных сетях.

Для чего нужны стыд и вина? Почему при расстройстве аутистического спектра людям труднее общаться? Как «устроены» эмпатия и ментализация? Почему мы склонны «дружить против» и делить окружающих на «своих» и «чужих»? Что происходит, если наши социальные способности оказываются нарушены?

Эта книга – попытка описать работу «социального мозга» от базовых процессов до сложного группового поведения. Попробуем разобраться, чем отличается восприятие эмоций у разных групп и почему могут возникать конфликты и трудности во взаимодействии.

## Глава 1. Можно ли быть одиноким?

«Я не говорил, что я не сошел с ума», – ответил Роберт Кинг журналистам, пожелавшим узнать, как он провел 29 лет в одиночной камере.

Мартин Иден, герой одноименного романа Джека Лондона, оказался в ситуации, которую называют социальной изоляцией. Несмотря на признание творческих заслуг, он не нашел понимания и поддержки у окружающих людей и испытывал духовное одиночество.

Герой Джека Николсона в «Сиянии» сошел с ума в изоляции.

Доцент Университета Чикаго Стефания Качоппо назвала одиночное заключение «смертной казнью от социальной депривации» [11].

Исследования показывают, что социальная изоляция является одним из основных факторов возникновения суицидальных мыслей и намерений. Почему же она воспринимается так мучительно?

Первые экспериментальные наблюдения за эффектом социальной изоляции были проведены не так давно: в 50-х годах прошлого века. Психолог Гарри Харлоу из Висконсинского Университета помещал макак-резусов поодиночке в специально построенные камеры, которые назвал «бездна отчаяния». Их конструкция не позволяла обезьянам вскарабкаться по стенам и выбраться самостоятельно. Уже через два дня поведение животных радикально менялось: они прекращали попытки вылезти, сидели в позе эмбриона в углу, раскачивались из стороны в сторону или безучастно смотрели в пустоту. Многие из них щипали и кусали себя. После того как период изоляции прекращали, те особи, которые находились взаперти незначительное время (в течение нескольких дней или недель), постепенно восстанавливались и переставали демонстрировать признаки социального стресса в отличие от тех, чье «заключение» продлилось 12 месяцев.

Похожие эксперименты с участием людей проводились крайне редко, однако в истории науки есть исследования, побочным результатом которых стали наблюдения за последствиями социальной изоляции. В 1951 году канадские ученые пригласили студентов, чтобы протестировать эффект сенсорной депривации, поместив их в изолированные комнаты. Всем участникам предложили надеть очки, перчатки и беруши – так создали условия сенсорной депривации, то есть лишили потока ощущений от систем органов.

Человек крайне редко испытывает это состояние в повседневной жизни. Каждую секунду мы подвергаемся бомбардировке информацией из внешней среды, и мозг проделывает огромную работу по фильтрации незначительных и бесполезных сведений. Благодаря этому, например, мы можем слышать голос друга, который обращается к нам в толпе на концерте. При некоторых неврологических изменениях мозг уже не так успешно решает задачу фильтрации и подавления сигналов, и в новой обстановке при множестве незнакомых стимулов человек может буквально впасть в состояние срыва. Однако эксперимент канадских ученых показал, что и крайняя степень изоляции переносится резко негативно: никто из добровольцев не выдержал в такой обстановке больше недели. Участники жаловались, что потеряли счет времени, не могли ясно мыслить, а многие даже жаловались на появление галлюцинаций.

Когда человек долго находится в обстановке, не меняющейся со временем, его внимание, обычно направленное вовне, на анализ наплыва внешних сообщений, обращается к единственному доступному потоку сенсорной информации – внутрь него самого, на телесные ощущения. Это может привести к измененному состоянию сознания и стать источником «материала» для галлюцинаций, которые видели некоторые участники эксперимента с сенсорной депривацией. В этом случае мы оказываемся в состоянии крайней неопределенности, не понимаем, что происходит. А чаще всего, если не знаем, что делать, в обычной жизни смотрим, как себя ведут другие люди (и решаем, повторять ли за ними или нет). Когда мы лишены такой возможности (например, находясь в одиночестве), преодолеть неопределенность становится все сложнее, и верх могут брать самые дурные интерпретации. Так, считается, что это одна из причин, почему люди видят призраков в заброшенных домах.

Наблюдения за поведением заключенных в одиночных камерах также показали, что, как в эксперименте Харлоу и канадских ученых, у тех, чье заключение продолжалось годы, менялось поведение: они становились безынициативными, апатичными, не могли организовать свою деятельность – в какой-то степени практически прекращали проявлять жизненную активность.

Анализ данных о частоте инцидентов в калифорнийских тюрьмах с 1999 по 2004 год показал, что примерно половина всех случаев суицида была ассоциирована с одиночным заключением.

Стефания Качоппо, которой выпала возможность посмотреть, как работает мозг Роберта Кинга после стольких лет социальной изоляции, обнаружила, что в какой-то момент он даже испытывал проблемы с тем, чтобы узнавать лица других людей. Те области мозга, которые отвечали за обработку социальной информации, как будто бы атрофировались за долгий период.

Когда человек оказывается вне группы, вне общества, в его мозге возникает тревожный сигнал: активируется область, которая отвечает за выявление ошибок. Этот сигнал передается в систему, отвечающую за наше ощущение боли. Быть в изоляции оказывается больно, это противоречит базовым ожиданиям, и человек непроизвольно ищет способы вернуться в группу, чтобы избежать социальной изоляции. У такого стремления есть и генетические предпосылки: в древних сообществах поодиночке люди не имели возможности выжить и противостоять угрозам внешней среды, поэтому сигнал, стимулирующий человека вернуться в группу, основан на ключевой потребности поддерживать наше существование.

Желание быть частью общества имеет недостатки (например, мы вынуждены конкурировать за ограниченные ресурсы, за партнеров), но также несет выгоды (в виде взаимной защиты и помощи, обучения и передачи навыков друг другу).

Восприятие изоляции – пребывание на социальном периметре – зачастую было предвестником опасности не только у людей, но и у других биологических видов. Рыбы научились заплывать в середину косяка, когда замечают приближение хищников, у мышей, содержащихся поодиночке, а не парами, наблюдались нарушения сна и сокращение стадии медленноволнового сна, а степные полёвки при изоляции от своего партнера переставали активно исследовать окружающую среду. Все эти примеры поведения животных отражают акцент на самосохранении при взаимодействии с группой, чтобы увеличить вероятность выживания. Больше риска, что рыбы с края косяка будут атакованы хищниками, и не потому, что они самые медленные или слабые, а потому, что их легче изолировать и после – напасть.

Структуры и модели поведения, которые имеют отношение к уменьшению издержек социальности (например, иерархия и доминирование, остракизм), и те, что обеспечивают получение преимуществ социальности (например, привязанность матери к ребенку), тоже способствуют нашему выживанию и, как увидим далее, зачастую поддерживаются разными системами мозга.

Исследования моногамных степных полёвок показывают, что однократная острая (например, один час) или повторяющаяся острая (например, один час в день в течение четырех недель) социальная изоляция от группы повышает уровень гормона надпочечников – кортикостерона. У крыс из-за повторяющейся острой социальной изоляции наблюдается нелинейная динамика выброса кортикостерона: его уровень достигает максимума через 5–15 минут с начала изоляции, затем выходит на плато в течение 30 минут и, наконец, возвращается к исходному уровню через 90 минут. Такую же динамику острой социальной изоляции на еще один гормон той же группы – кортизол – обнаружили в лабораторных условиях у коров и овец.

Продолжительная социальная изоляция оказывает сильное влияние на поведение и эмоциональное состояние. В 2018 году калифорнийские ученые провели поведенческий эксперимент на мышах, изолировав их друг от друга на короткий (24 часа) и на долгий срок (2 недели). Через 2 недели грызуны стали более агрессивными, испытывали повышенную тревогу и гиперчувствительность к угрожающим стимулам: если в норме мышь при появлении кошки стремится убежать, то после долговременной изоляции буквально замирала, будучи не в силах сдвинуться с места, парализованная страхом при виде хищника.

Однако социальная изоляция – более сложный феномен, чем физическое исключение из группы или одиночное заключение. Можно общаться с коллегами в офисе, созваниваться раз в неделю с родителями, но все равно испытывать чувство одиночества, то есть находиться в состоянии воспринимаемой социальной изоляции. В период пандемии коронавируса в 2020 году жители разных стран столкнулись с этим состоянием, даже несмотря на возможность общаться с близкими и родными онлайн. Воспринимаемая социальная изоляция возникает, например, и в случае, когда человек теряет супруга, живет один, переезжает в незнакомую страну, выходит на пенсию, когда резко меняется его положение в обществе и следствием этого становится разрыв социальных связей.

Воспринимаемая социальная изоляция влияет на психику: повышается частота депрессии и тревожных расстройств. Чувство одиночества сказывается и на личностных особенностях человека: он становится более застенчивым, склонным к враждебности, испытывает больше затруднений в поддержании регулярных контактов, у него может даже снижаться самооценка. Однако влияние этого состояния не ограничивается нашими эмоциями или психическим здоровьем: исследования показывают, что при долговременной воспринимаемой социальной изоляции нарушается работа сердечно-сосудистой и нейроэндокринной систем и даже ухудшается когнитивное функционирование, особенно у лиц пожилого возраста. Атеросклероз прогрессирует быстрее, увеличивается риск инсульта и инфаркта миокарда, повышается уровень кортизола.

Есть связь между переживанием социальной изоляции и нарушением работы эндокринной системы (гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси, ключевой в формировании стрессовой реакции). Неопределенность ведет к возрастанию напряжения, повышению тревоги, а потеря привычного ритма жизни, монотония провоцируют сбой продуктивности (прокрастинацию или переработки). Мы также чувствуем сильную усталость, не связанную с объемом учебных или рабочих нагрузок. Эта усталость возникает из-за тревоги и стресса, и монотония является одним из ключевых факторов.

Технологии – социальные сети и видеосвязь – во многих случаях, скорее, усиливают изоляцию, чем помогают поддерживать связи в обществе. Мы можем активно обмениваться сообщениями в сети «ВКонтакте» или планировать встречи через другие социальные медиа, но, если мы только наблюдаем со стороны за потоком фотографий и постов многочисленных «виртуальных друзей», чувство отвержения может стать сильнее. Очень многие в период пандемии коронавируса и вынужденной самоизоляции писали, что «устали от Zoom», чувствовали себя измотанными от пары встреч, хотя раньше проводили очно гораздо больше времени на собраниях. «Zoom-вечеринки» и «Skype-встречи» не приносили желанного чувства воссоединения или теплоты. Это происходило в том числе из-за того, что «социальный мозг» человека «не привык» обрабатывать информацию во время общения, опираясь только на видеосвязь. Даже когда молчим, мы продолжаем взаимодействовать с другим человеком, а наш мозг обрабатывает огромное количество невербальной информации от собеседника: позу, жесты, мимику. И эти сигналы для нас даже более важны, чем то, что визави говорит. Видеозвонок резко сокращает объем невербального взаимодействия. Нам приходится больше анализировать речь собеседника (особенно при нестабильной связи), чем при обычном общении. Мы не видим того, с кем говорим, в полный рост – в лучшем случае наблюдаем образ по плечи, ничего не зная о положении тела и движениях рук. А если качество изображения низкое, то мы не сможем полноценно анализировать и мимику. Подобное истощает наши ресурсы и не дает возможности для полноценного эмоционального контакта. Примечательно, даже совершая видеозвонок, мы активно повторяем социальные сигналы другого человека, как бы мимикрируя его поведение. Исследователи называют это «эффектом хамелеона», потому что мы приспосабливаемся к поведению друг друга при социальном взаимодействии, иногда полностью без нашего сознательного контроля. С эволюционной точки зрения, синхронизация с окружающими людьми очень важна для выживания. Мимикрия помогает регулировать социальное взаимодействие, потому что так мы будем чувствовать себя защищеннее. Это также может быть инструментом для более глубокого понимания окружающего мира или прогнозирования поведения других людей. Специалисты из Лейденского университета в 2023 году провели исследование, чтобы тщательно изучить мимикрию при личном взаимодействии и во время видеозвонков. Они пригласили 27 участников, каждому из которых дали в пару помощника. Помощники должны были выполнять определенные действия в конкретное время, например, чесать нос или зевать. Затем участники контактировали в трех разных условиях: сидели лицом к лицу; встречались по видеосвязи в режиме онлайн; смотрели запись с другим человеком, не подозревая, что она была сделана заранее. При этом никакое общение не допускалось: задача участников сводилась только к наблюдению за действиями помощников. Оказалось, что пока длился видеозвонок и происходило личное общение, собеседники имитировали поведение друг друга с одинаковой частотой, в то время как просматривая предварительно записанное видео, они мимикрировали значительно реже. Таким образом, можно предположить, что онлайн-образование как вынужденная мера в условиях COVID-19 и как способ получения знаний с использованием информационных технологий окажется более эффективным (хотя и более изнурительным), если взаимодействие с преподавателем и учениками происходит в реальном времени, а не посредством просмотра предварительно записанного материала.

# Примечания

1

Wilson D. S.[35], Wilson E. O.[36] Rethinking the Theoretical Foundation of Sociobiology.

2

Klucharev V., Munneke M. A., Smidts A., Fernández G. Downregulation of the posterior medial frontal cortex prevents social conformity. Journal of Neuroscience. – 2011. Aug 17; 31(33):11934–40. doi: 10.1523/JNEUROSCI. 1869–11.2011. PMID: 21849554; PMCID: PMC6623179.

3

DeWaal F., Preston F. Mammalian empathy: behavioural manifestations and neural basis. Nature Reviews Neuroscience 18. – 2017. Pp. 498–509

4

https://ru.wikipedia.org/wiki/Гейдж, _Финеас

5

Klucharev V., Hytönen K., Rijpkema M., Smidts A., Fernández G. Reinforcement learning signal predicts social conformity. Neuron. – 2009. Jan 15; 61(1):140–51. doi: 10.1016/j.neuron.2008.11.027. PMID: 19146819.

6

Spunt R. P., Satpute A. B., Lieberman M. D. Identifying the What, Why, and How of an Observed Action: An fMRI Study of Mentalizing and Mechanizing during Action Observation. Journal of Cognitive Neuroscience. – 2011; 23 (1): 63–74.

7

Eisenberger N. I. The neural bases of social pain: evidence for shared representations with physical pain. Psychosomatic Medicine. – 2012. Feb-Mar; 74(2):126–35. doi: 10.1097/PSY.0b013e3182464dd1. Epub 2012. Jan 27. PMID: 22286852; PMCID: PMC3273616.

8

De Wall F., Nathan C. et al. Acetaminophen Reduces Social Pain: Behavioral and Neural Evidence. Psychological Science. – 2010. – Vol. 21, no. 7 – Pp. 931–37. JSTOR, http://www.jstor.org/stable/41062448. Accessed 3 Sept. 2024.

9

Coricelli G., Nagel R. Neural correlates of depth of strategic reasoning in medial prefrontal cortex. Proceedings of the National Academy of Sciences. USA. – 2009. Jun 9; 106(23):9163–8. doi: 10.1073/pnas.0807721106. Epub 2009. May 22. PMID: 19470476; PMCID: PMC2685737.

10

Molenberghs P. et al. Human Brain Mapping. 34:2055–2068 (2013).

11

Социальная депривация (от лат. deprivatio – потеря, лишение) – снижение или отсутствие у индивида возможности общаться с другими людьми, – жить, функционально и культурно взаимодействуя с социумом.

35

Departments of Biology and Anthropology, Binghamton University, Binghamton, New York, 13903.

36

Museum of Comparative Zoology, Harvard University, 26 Oxford Street, Cambridge, MA 02138.