Юма Буши
Мы познаем мир

Эталон

Идея была, без сомнения, идиотской. В голове у Натки должен был царить строгий порядок формул и теорем сопротивления материалов, а вместо этого звучал назойливый голос подруги:

– Нать, ну ты чего? Он же красавец! Прямой потомок викингов! Из параллельной группы! Все девчонки с ума сходят, а он лично тебя пригласил! Это ж не свидание, это исторический шанс!

Дашка, ее подруга и главный катализатор всех опрометчивых решений в ее жизни, вилась вокруг, как ракета-носитель, запускающая Натку прямиком в ад сессионной неуспеваемости.

– Дашь, ну серьёзно, – Натка смотрела на подругу с отчаянием. – У меня экзамен! Я не могу себе позволить гулять до утра и приходить на экзамен с похмелья.

– Нать, ты слишком правильная, – Дашка закатила глаза. – Тебе двадцать один год! Когда ты собираешься начать жить? В сорок? Когда выйдешь замуж за бухгалтера Василия Петровича и родишь троих детей?

– Заткнись, – фыркнула Натка.

– Ты знаешь, что все девчонки из нашей группы уже с ним переспали? – Дашка наклонилась ближе, понизив голос до заговорщицкого шёпота. – Все! И все говорят, что он… невероятный.

– Все? – усомнилась Натка.

– Ну, почти все. Лена говорила, что он – как скандинавский бог. Высокий, сильный, и… – Дашка многозначительно замолчала, – ты понимаешь.

Натка вздохнула. Конечно, она понимала. Она была студенткой архитектурного факультета, где на двадцать парней приходилось три девушки, и все эти парни были либо занудами, либо ботаниками, либо и тем, и другим одновременно. А тут – живой викинг, да ещё с репутацией.

– Ладно, – сдалась она. – Два часа. Максимум.

– Отлично! Развеемся! Получим новый опыт! Дашка подмигнула так многозначительно, что стало ясно: “опыт” подразумевает вовсе не игру в шахматы.

Стойкость Натки дала трещину. Что может пойти не так? Выпить вкусный коктейль, повеселиться, посмотреть на этого “викинга” – и домой, к конспектам. Безупречный план… До того момента, пока она не увидела Сергея.

Кафе называлось "Фрида" – модное студенческое место с кирпичными стенами, увешанными постерами инди-групп, и официантами в клетчатых рубашках. Пахло кофе, корицей и молодостью. За соседним столиком девушки обсуждали экзамен по высшей математике, ругая препода-садиста. Где-то играла тихая музыка – что-то акустическое, меланхоличное.

Он сидел за столиком в углу кафе, развалившись на стуле с видом норманнского конунга, покорившего Британию. Высокий, плечистый, с волосами цвета спелой пшеницы и насмешливыми голубыми глазами. Его улыбка была таким же мощным оружием, как и топор его предка.

Натка сидела напротив Сергея и пыталась не пялиться. Он был из тех парней, которые выглядят так, будто только что сошли с обложки журнала. Идеальная кожа, идеальная улыбка, идеальная небрежность в одежде – джинсы, белая футболка, кожаная куртка. Даже то, как он держал бокал с коктейлем, было фотогенично.

Натка от увиденного почувствовала предательскую дрожь в ногах и громко сглотнула слюну. Мысли о моментах инерции испарились, как спирт с поверхности стола. Вместо этого в ее мозгу начала прокручиваться кинолента весьма фривольного содержания, в которой она неизменно оказывалась в объятиях этого нордического красавчика… причем его “мужское достоинство” было изрядно большим и привлекательным. Сладкая дрожь прошла по спине и сделала ее трусики влажными.

"Боже, какой он красивый, – думала Натка, потягивая свой мохито. – Может, он ещё и умный? Может, мы поговорим о Достоевском или квантовой физике?"

– А ты знаешь, что викинги открыли Америку раньше Колумба? – сказал Сергей, наклонившись ближе.

– Правда? – Натка попыталась изобразить восхищение.

– Ага. Мой прадед был викингом. Ну, наверное. У нас в роду все высокие и светловолосые.

"Окей, – подумала Натка. – Не Достоевский. Но красивый. Очень красивый".

Вечер понесся в вихре сладких коктейлей, дурацких шуток и все более смелых прикосновений. Рука Сергея то и дело находила ее колено, ее талию, ее плечо. Каждое прикосновение оставляло на коже горячий след.

Натка таяла, как мороженое на июльском солнце. Дашка сияла, как новогодняя елка, безмолвно крича: “Я же говорила! Смотри какой красавчик”.

Натка чувствовала себя героиней любовного романа. Его рука на её колене, его взгляд, полный обещаний, его голос, низкий и бархатистый. Всё было идеально. Слишком идеально.

"Может, это судьба? – думала она, допивая третий коктейль. – Может, он тот самый? Красивый, уверенный, взрослый. Не то что эти прыщавые мальчишки с факультета, которые краснеют, если девушка на них посмотрит".

Она представила, как расскажет подругам: "Да, мы встречаемся. Он из параллельной группы. Сергей. Да, тот самый". И они будут завидовать. И она, наконец, перестанет быть "той девчонкой, которая всегда с книжками".

Но где-то на задворках сознания пищал тоненький голосок разума:

"Натка, ты что делаешь? У тебя экзамен! Ты даже не начала готовиться! Ты вообще помнишь, что такое момент инерции?"

Она заглушила этот голос ещё одним глотком коктейля.

– О чём задумалась? – Сергей улыбнулся, обнажив идеально белые зубы.

– Ни о чём, – соврала Натка. – Просто… хорошо с тобой.

И это было правдой. До того момента, пока они не оказались в общаге.

– Слушайте, а давайте махнем к нам? – невинно предложил спутник Дашки, когда кафе начало закрываться. – У нас в общаге комната свободная. Музыка. Есть, что выпить.

Комната в общаге была памятником мужскому быту: две кровати-трансформера, готовые сложиться под весом грехов, стол, заваленный пустыми пивными банками и учебниками, и стойкий запах носков, дешевого одеколона и свободы.

На стене висел плакат с полуобнажённой девушкой в купальнике, рекламирующей энергетический напиток. Рядом – расписание тренировок в спортзале, которое явно никто не соблюдал. На полу валялись кроссовки, учебники, пустые пачки из-под лапши быстрого приготовления.

"Боже, – подумала Натка, оглядываясь. – Это же свалка. Как они тут живут?"

Но Дашка, похоже, была в своей стихии. Она уже сидела на кровати, обнимаясь со своим Витей, и они хихикали над чем-то, совершенно не обращая внимания на окружающий хаос.

Сергей включил музыку – что-то рокерское, громкое. Достал бутылку текилы.

– За новые знакомства! – провозгласил он, разливая по стопкам.

Натка выпила. Алкоголь обжёг горло, но согрел изнутри. "Ладно, – решила она. – Один раз живём. Потом выучу всё за одну ночь. Справлюсь".

Танцы начались сами собой. Плавные движения быстро перешли в тесные объятия. Дашка и ее кавалер почти сразу слились в одно целое и рухнули на ближайшую кровать, утонув в скрипе пружин и одобрительных возгласах.

Сергей прижал Натку к себе так, что она почувствовала каждую пуговицу его рубашки. – Кажется, нас тоже ждет ложе любви, – прошептал он ей в губы. Его дыхание пахло мятой и чем-то запретно-алкогольным.

Разум Натки попытался было вставить последнее слово: “Момент инерции! Формула! Эпюры!” Но тело уже капитулировало. Оно с готовностью последовало за ним на вторую кровать, которая издала протестующий, предостерегающий скрип.

Все начиналось как в прекрасном старом кино. Его поцелуи были умелыми и настойчивыми. Руки скользили по ее спине, развязывая узел тесемки, который она считала достаточно хитрым. Он справился с ним за пару секунд, словно разгадывая детскую головоломку. Его пальцы провели по ее животу, заставив вздрогнуть, и медленно поползли вниз, к резинке юбки.

"О, боги, – ликовало что-то в Натке. – Он эксперт. Сейчас будет потрясающе". Она помогала ему, приподнимая бедра, чтобы он стянул с нее колготки. Ей уже мерещились жаркие ласки, его опытные пальцы, его язык… Она лежала на его застиранном постельном белье, полностью обнаженная, готовая к подвигам, а он, не сводя с нее голубых глаз, встал с кровати, чтобы скинуть джинсы.

Он избавился от них с той же небрежной грацией, с какой пил коктейль в баре. И затем… Затем случилось это.

Натка, воспитанная в строгих правилах приличия, никогда не позволяла себе пристально разглядывать мужскую анатомию. Но тут ее взгляд, против воли, уперся в нечто, что заставило ее мозг, привыкший к точным измерениям и расчетам, ощутить жесточайший сбой.

Там, в зарослях светлых волос, скромно располагался… объект. Маленький. Аккуратный. Похожий на испуганного моллюска, неожиданно попавшего под свет софитов.

Мысленный диалог пронесся в ее голове со скоростью света: "Визуальная оценка. Объект: мужской половой орган. Вид: Мicroscopium eroticum. Диаметр: неудовлетворительный. Длина… О, господи. Длина…"

Она машинально взглянула на свой мизинец, потом обратно на объект исследования. Мозг, не привыкший врать, выдал безжалостный вердикт: “Мой мизинец длиннее. Серьезно. Анатомически длиннее и, черт побери, увереннее смотрится. Я пренебрегла законом Гука для этого? Я могла бы уже выучить все виды деформаций балок!”

И тут же, по всем законам жанра, включился режим чудовищной, леденящей вежливости, вперемешку с диким, истерическим желанием рассмеяться. “ТИШЕ! Ни звука! Ни единой гримасы! Он хороший парень. Милый. У него красивые глаза. Надо продержаться. Минут десять. Сделать хорошее, бодрое лицо. Изобразить вагинальный оргазм, желательно множественный. И потом вежливо сказать “спасибо”. Спасибо за что? За… попытку. Да, за попытку”.

Сергей, сияя голливудской улыбкой и абсолютно уверенный в своей неотразимости, приблизился к ней. Натка закусила губу так, что почувствовала вкус крови. В горле встал ком истерического смеха. Она отчаянно пыталась думать о самом несмешном, что знала: о таблице производных, о лекторе по сопромату с вечными пятнами на пиджаке, о том, как ее мама спрашивает, хорошо ли она кушает.

Он пристроился между ее ног, и Натка с ужасом осознала, что он пытается найти рукой вход, словно пытаясь вставить USB-штекер с третьей попытки. Она, движимая чисто спортивным интересом, приподняла бедра, чтобы помочь.

И началось.

То, что последовало, было меньше похоже на страстное соитие и больше на попытку заткнуть дырявую плотину рисовым зернышком. Натка закрыла глаза, приняв вид томной вакханки, и издала первый искусственный стон. – О, да, Сергей… – просипела она, глядя в потолок, усыпанный звездами из светящихся наклеек. – Я знал, что ты… такая… – прохрипел он в ответ, усердно работая… чем-то, что она почти не ощущала.

Ее внутренний монолог не умолкал ни на секунду: “Так, десять толчков. Похоже, он считает. Отлично. Мой клитор где-то тут, он явно промахивается. Может, сама? Нет, это будет выглядеть странно. О, боже, он хрюкает. Милый хрюкающий викинг. Сосредоточься на чем-то! Напряжение сжатия! Предел текучести! Ааа, он целует меня в шею, это мило… и абсолютно не компенсирует происходящего там, внизу!”

Она изображала неистовство, впивалась ногтями ему в спину, издавала душераздирающие стоны, думая только об одном: “Главное – не рассмеяться. Не рассмеяться. Не фыркнуть. О, нет, он сменил ритм! Теперь он как дятел! Стойкий оловянный дятел…”

Процесс занял ровно те самые десять минут, которые она мысленно себе отвела.

Пока Сергей усердно трудился (или думал, что трудится), Натка мысленно составляла список:

"Что я могла бы делать прямо сейчас вместо этого:

Учить формулы.Спать.Смотреть сериал.Есть пиццу.Чистить зубы.Считать овец.Изучать карту звёздного неба (кстати, вон та наклейка – точно Большая Медведица?).Решать судоку.Планировать свою жизнь.Буквально что угодно, кроме этого."

Она издала очередной стон, который должен был звучать страстно, но получился скорее как хрип раненого оленя.

– Тебе хорошо? – спросил Сергей, не прерывая процесс.

– Ммм, да! – выдавила Натка. – Очень! Продолжай!

"Боже, я лгунья. Я ужасная лгунья. Но что я могу сказать? 'Слушай, Серёжа, я, честно говоря, ничего не чувствую. Ты мог бы просто полежать рядом, и эффект был бы тот же'?"

Нет, это было бы жестоко. Он так старался. Его лицо было красным от усилий, лоб блестел от пота. Он действительно думал, что творит чудеса.

И тут Натка вспомнила анекдот, который рассказывала Дашка: "Мужчины делятся на два типа: те, кто думает, что они – боги в постели, и те, кто знает, что нет".

Сергей явно относился к первому типу.

"Ладно, – решила Натка. – Ещё минут пять. Я выдержу. Я сдам экзамен по сопромату – я выдержу и это".

Потомок викингов, тем временем, конвульсивно задергался, сдавленно застонал и обмяк на ней. Натка лежала, глядя в потолок, и чувствовала лишь легкое недоумение и щемящее чувство вины перед своими учебниками.

Он откатился на бок, сияя от самодовольства. – Ну что? – спросил он с той самой убойной улыбкой. – Как ты? Сколько раз кончила?

Натка сделала глубокий вдох, собрала всю свою актерскую волю в кулак и посмотрела ему в глаза. – Сергей, это было… нечто, – выдохнула она с наигранной страстью. – Такой напор… такая мощь… Спасибо. Правда.

Она имела в виду бесценный опыт актерского мастерства и самоконтроля. Он, понятное дело, понял иначе и потянулся к ней для поцелуя.

Уходя домой, Натка поймала себя на мысли, что сессия – это на самом деле прекрасно. Учебники не разочаровывают. Формулы честны. А ее мизинец – это не просто палец. Это эталон. Выверенный, точный и беспристрастный измерительный прибор, который она теперь будет ценить как зеницу ока…

На следующее утро в дверь, без стука, ворвалась Дашка с двумя стаканчиками кофе в руках, сияющая и довольная.

– Ну что? – бухнулась она на кровать. – Как твой викинг? В бою не оплошал? – и подмигнула так, что Натка, не сдержавшись, начала хохотать, запрокинув голову.

– Даш… – Натка села, пытаясь сделать скорбное лицо. – Ты просто не представляешь.

– Я все отлично представлю. Рассказывай в деталях! – Машка устроилась поудобнее, как в театре. – Давай, с самого начала! Он как? Нежный? Страстный? Ну и… главное… оргазм был?

Натка вздохнула.

– Представь, идешь ты на свидание с красавчиком. Ждешь, ну… мужчину. С солидным… хозяйством. А тебе показывают… – она замялась, подбирая сравнение, – детский конструктор. Из трех деталек. И самая главная деталька размером… ну, как мой мизинец?

Дашка замерла на секунду, переваривая.

– Что?! – выдавила она.

– Так вот, – Натка уже не сдерживала улыбку, – эта деталька была меньше моего мизинца! Честно! Я чуть не рассмеялась этому викингу прямо в лицо!

Дашка сначала молчала, а потом фыркнула, потом захихикала, и наконец, залилась таким гоготом, что сосед начал стучать по батарее.

– Не может быть! – всхлипывала она. – Этот Аполлон… этот красавец, от которого все девчонки без ума… а у него… конструктор «Лего» для начинающих?!

– Он был очень милый! – пыталась оправдать его Натка, но ее тоже уже разбирал смех. – И так старался! Я думала, челюсть сломаю, пытаясь не засмеяться в процессе. Он же так старается, сопит и дрыгается. Вспоминала твою бабушку, таблицу умножения – все, лишь бы не заржать!

– А я-то тебе завидовала, думала вот повезло такого Аполлона отхватить! – выдохнула Дашка, утирая слезы. – Мой Витя без изысков – как паровоз: пыхтит, свистит и несется без оглядки. А у тебя, выходит, был… игрушечный паровозик? Который еле-еле по рельсам ползет?

Они снова захохотали.

– А знаешь, что самое смешное? – Натка вытерла слёзы. – Он потом ещё спросил: "Ты хочешь повторить?"

Дашка чуть не подавилась кофе.

– Нет! Серьёзно?!

– Серьёзно! Я сказала, что очень устала и мне завтра рано вставать. Он такой: "Ну ладно, но я тебе позвоню". И подмигнул! Подмигнул, Дашь! Как будто мы только что пережили невероятное приключение!

– Боже, – Дашка хихикнула. – И что ты ему ответила?

– Я сказала: "Конечно, позвони". А сама думаю: "Нужно заблокировать его номер".

Они засмеялись снова.

– Знаешь, – сказала Дашка задумчиво, – а ведь он действительно красивый. Может, стоит дать ему второй шанс?

Натка посмотрела на неё так, как смотрят на человека, предложившего прыгнуть с крыши.

– Даш, ты серьёзно? Я лучше повторю курс сопромата, чем переживу это снова.

– Ладно, ладно, – Дашка подняла руки в примирительном жесте. – Просто он такой милый. Жаль, что природа с ним так жестоко пошутила.

– Да уж, – согласилась Натка. – Красота – страшная сила. Но только снаружи.

Дашка вздохнула.

– Ну что ж. Урок усвоен: не всё золото, что блестит. Иногда это просто фольга.

– А иногда, – добавила Натка, – это вообще микроскопический кусочек фольги.

Они снова заржали, и Дашка плюхнулась на спину рядом с Наткой.

– Слушай, а как ты вообще держалась? Я бы точно рассмеялась.

– Я думала о сопромате, – честно призналась Натка. – Формулы – это спасение. И ещё я представляла, как рассказываю тебе эту историю. Это помогло.

– А самое главное, – продолжала Натка, – потом он спросил: «Ну как я?». А я, глядя ему в его красивые глаза, честно сказала, что он лучший любовник на свете. И благодарила, честно глядя в глаза.

– И что он?

– Сиял, как лампочка! – Натка снова залилась смехом. – Я имела в виду, что он научил меня отлично имитировать и притворяться! А он, ясное дело, решил, что он – бог секса!

Дашка вздохнула, окончательно успокоившись.

– Ну что ж, Нать. Зато теперь ты знаешь. Встретишь викинга – сначала проверь, не игрушечный ли у него топор.

– Ага, – кивнула Натка. – Но, остался ряд вопросов: как он натянул презик на свою микроскопическую штучку? Там же практически не за что зацепиться. И как заранее узнать Его размер? Потому, что второго, такого, “бога секса” я не вынесу. Это же психологическое насилие. Терпеть такие неудобства, а потом еще и благодарить.

Но, есть в этом и плюсы – я теперь знаю, что сессия – это не так уж страшно. Страшно – это десять минут изображать бурный оргазм, когда единственное, что ты чувствуешь, – это щекотку.

Они допили кофе, и Натка, наконец, открыла учебник и уставилась на формулы. Они были честными, логичными, предсказуемыми. В отличие от мужчин.

"Может, – подумала она, – стоит влюбиться в сопромат? Он никогда не разочарует. Он всегда будет одинаковым. Формулы не изменятся. Эпюры не соврут".

Она усмехнулась сама себе.

Где-то далеко, в параллельной группе, Сергей рассказывал друзьям, какой он невероятный любовник. А Натка учила момент инерции и думала, что это был самый ценный урок в её жизни: внешность обманчива, размер имеет значение, и иногда лучший оргазм – это тот, который ты не испытала, но зато получила отличную историю для подруг.

Мои университеты

Степь под солнцем плавилась, раскалённая и вечная, как сама история. Над асфальтом колыхалось марево, искажая контуры пятиэтажек и ржавых гаражей. А в полуподвале панельной коробки, в длинном коридоре с рядом дверей по сторонам, царил особый мирок – запах пыли, сырой подвальной прохлады и остывшего чая. Стук печатной машинки в бухгалтерии и громкий разговор по телефону из кабинета Василия Павловича, директора охранного кооператива с говорящим названием "Щит".

Я отложил зачитанный до дыр учебник по истории Средних веков. На столе рядом с рацией лежали конспекты, аккуратно исписанные моим почерком, и словарь английского языка. Это был мой островок, оазис смысла в бескрайнем море бытовой рутины девяносто второго года.

За стеной гремели голоса коллег-охранников, играющих в домино на тумбочке. Слышался хриплый смех, звон граненых стаканов. Они были своими парнями. Но их мир ограничивался сегодняшней ночной сменой, очередной бутылкой водки и байками о женщинах. Мой же мир был там, за горизонтом, в большом городе, за стенами университета, куда я должен был любой ценой поступить.

Внезапно рация захрипела: "Вова, на выходе какие-то шлюхи Сашкины, открой решётку". Я вздохнул, с сожалением, отложил книгу и потянулся к кнопке открытия двери.

Работа "сутки через двое" была не просто графиком – это был ритм моей жизни: день – для отбывания настоящего, ночь – для подготовки к будущему. Я ещё не знал, что самые важные испытания преподнесет мне эта ночная смена в офисе. Это будут уроки, за которые не ставят оценок, но которые меняют тебя навсегда.

Урок границ

Девяносто второй год за окном пах пылью, разрухой и надеждой, которая уже начала отдавать горечью. А я пах потом – горьким, мужским, трудовым потом. Мои кулаки гудели, отдаваясь эхом в пустом зале, а по спине струились горячие ручьи. Я лупил по старой кожаной груше, представляя на её месте все свои страхи: вступительные экзамены, вечную нехватку денег, этот душный городок, из которого нужно было выбираться, как можно скорее.

Но сегодня боксерская груша оказалась не единственным зрителем.

Дверь скрипнула. Я замер в полуприседе, занеся руку для удара, и увидел их – две женские фигуры в дверном проеме, с любопытством заглядывающие в зал. Из коридора доносился зычный голос Александра Николаевича, нашего зама, он сердито инструктировал идущих в ночную смену охранников.

– Вот это гости. – Недовольно пробормотал я про себя.

Любопытных женщин звали Рита и Лана. Именно их, дежурный, назвал "Сашкины шлюхи". В офисе все знали о любовных похождениях зама. Его сексуальная ненасытность была анекдотом и местным фольклором. При этом он был женат, имел детей, но всё равно не пропускал ни одной юбки.

Александр Николаевич был "свой в доску", где-то возрастом немного за сорок. Любил выпить и погулять. Однако страшно боялся своей законной супруги. Поговаривали, что у неё была "тяжёлая рука", которую она незамедлительно пускала в ход при малейшем подозрении на очередную измену мужа. Он пил и боялся, что жена узнает. Изменял и боялся. Но остановиться не мог.

В этот раз он привёл с собой двух дам – Риту с Ланой. Рита была его давней пассией, и её здесь хорошо знали. Крупная женщина, 38–40 лет, с внушительной грудью, стройная и меланхоличная, под стать Александру. Кстати, она была подругой его жены. Ходил слух, что жена, отчаявшись отучить его от гулянок и измен, сама санкционировала эту связь, чтобы держать ситуацию под контролем и чтобы Александр не принёс венерическую заразу в семью.

А вот, вторая, была новичком в этой компании. По крайней мере, я её раньше не видел. Звали ее Лана.

Она была ходячим воплощением тех самых запретных глянцевых картинок, которые в недавние времена передавались строго из рук в руки и под большим секретом. Среднего роста, в коротеньком платье, облегающем ее формы так, будто оно боялось что-то потерять. Блондинка с волосами до лопаток, каждый локон словно жил своей дерзкой жизнью.

Особенно поражала её фигура – стройная, с соблазнительной грудью, словно вызов гравитации. Талия утонченная, а попа пышная и округлая, переходящая в длинные ноги на высоких каблуках. Она знала, что прекрасна, и наслаждалась вниманием.

– Ой, Саш, смотри-ка, какой у тебя охранник! – звонко рассмеялась Лана, оглядывая меня снизу доверху. – Прямо как из кино про ниндзя.

Александр буркнул что-то под нос и махнул рукой, закрывшись в кабинете с директором.

Девушки, посмеиваясь, зашли в зал. Рита, тут же, потеряла ко мне интерес, а Лана устроилась на скамейке, поджав под себя ноги. Её взгляд, скользнувший по моему торсу, был словно приправлен азартом и желанием – взгляд гурмана, который собирается насладиться изысканным блюдом.

Я попытался вернуться к своим тренировкам, но пристальное внимание Ланы мешало – все движения казались деревянными и не впечатляющими. Я чувствовал оценивающий взгляд, словно прикосновение – щекотку глубоко внизу живота, которая отвлекала и заставляла терять концентрацию.

Это немного заводило – мужское эго, обычно подавляемое учебниками и волевым усилием, пробудилось и заурчало, словно кот после долгого сна.

– Научи меня кунфу! – неожиданно вырвалось у Ланы, когда я закончил комплекс шаолиньских монахов. В глубине её больших, наивных глаз плясали веселые чертики. – Ну пожааалуйста! Я способная!

Я скептически улыбнулся: – Ладно, начинаем, – и пригласил ее подойти к боксерской груше.

Она, босиком, в короткой юбке с удовольствием била грушу, поднимая ноги так высоко, что были видны ее черные кружевные трусики и даже то, что они должны были скрывать. Лана смеялась и подшучивала, становясь всё более раскованной. Я пытался оставаться серьёзным, но мое, едва скрываемое, возбуждение увеличивалось одновременно с ее раскованностью.

Почувствовав, что помеха в штанах начала мешать бить грушу. Я буркнул, что на сегодня хватит, схватил полотенце и вытер свое потное тело, одновременно прикрываясь от ее жадного взгляда. Пора было заканчивать этот спектакль – или он зайдёт слишком далеко.

Объявив о завершении занятия, прошел в раздевалку, где стояла старая эмалированная раковина. Нужно было смыть с себя липкий пот после тренировки. Я с наслаждением подставил спину под прохладную воду.

Вода шумела, заглушая звуки, и я не сразу услышал шаги. Но, легкое дуновение воздуха, густой, сладкий запах духов, и вот Лана уже стоит за моей спиной.

– А дверь-то не запер, – пропела она. – Жарко, да? – ее голос прозвучал прямо у уха, заставив меня вздрогнуть. – Дай-ка, помогу. Потру тебе спинку.

Прежде чем я успел что-то ответить, ее руки легли на мою мокрую спину. Ладони были удивительно прохладными и скользкими – она намылила их куском хозяйственного мыла.

– Не надо, Лана, я сам, – попытался я возразить, но звук воды заглушил мои слова.

– Молчи, – она приказала мягко, но непререкаемо, и принялась водить по моей коже, смывая пену и рисуя замысловатые узоры. Она мыла мне плечи, спину, ее движения были уверенными, почти профессиональными, но в них сквозила такая откровенная сладострастность, что у меня перехватило дыхание.

Потом ее руки скользнули вперед, на мою грудь. Она терла напряженные мышцы, прошлась большими пальцами по соскам, от чего по телу пробежала электрическая волна. Я замер, упершись руками в края раковины, не в силах пошевелиться. Мое тело предательски реагировало на каждое прикосновение.

– Вот ты какой, крепкий, – прошептала она, и я почувствовал, как ее тело плотно прижимается к моей спине. Через тонкую ткань мокрого платья я ощутил каждую линию ее тела: упругие округлости груди, твердые соски, мягкость живота. Она двигалась в такт своим же ласкам, слегка покачивая бедрами, терлась о меня. От этого в голове мутилось.

– Александр… он же… ждет, – с трудом выдавил я, пытаясь найти хоть какую-то соломинку здравого смысла в этом нарастающем безумии.

– Пусть ждет, – ее губы снова коснулись моего уха, а язык обжег мочку на долю секунды. – Ему лишь бы бухать. А мы тут с тобой… настоящим делом займемся. Ты же хочешь?

Ее руки поползли вниз, по моему животу, к поясу штанов. Я затаил дыхание. Весь мой мир сузился до ее скользящих пальцев и бешеного стука сердца в ушах. Внутри бушевала война: молодое, жаждущее ласки тело кричало "да", а разум, холодный и испуганный, твердил свое: "Это же шлюха. Еще подхватить заразу – не хватало. Позора не оберешься".

И вдруг её ладонь, мокрая и наглая, легла на мой пах. Я резко дернулся, но было поздно – она явно ощутила твердую, напряженную выпуклость под грубой тканью камуфляжа.

– Ой-ой-ой, – притворно удивилась она, и в голосе прозвучала торжествующая усмешка. Ее пальцы сжали меня через штаны – уверенно, оценивающе, демонстративно. – А что это у нас тут такое, боец? Готов к рукопашной? Значит, мои уроки кунфу тоже действуют…

Стыд и злость взорвались у меня в голове. Я резко выпрямился и отшатнулся, сбросив ее со спины. Вода из крана продолжала шумно разбрызгиваться по раковине.

– Прекрати! – прорычал я, и голос прозвучал хрипло и чуждо. – Я сказал – нет!

Она отступила на шаг, оценивая меня с ног до головы насмешливым, колючим взглядом. Мокрое платье прилипло к её телу, вырисовывая каждый изгиб. Она была прекрасна, как дьявол воплоти, и так же опасна.

– Ну что ты, как маленький, – надула она губки, в глазах у нее плясали злые искорки обиды. – Тебя, что не учили – игрушками нужно делиться, особенно с девочками? А не прятать их в… штанах.

В этот момент, с другого конца коридора, донесся голос Александра, злой и нетерпеливый:

– Ланка! Ты где, черт возьми? Едем уже! Ресторан заказан.

Она поморщилась, будто от неприятного звука, бросила на меня последний, обещающий взгляд. – Ладно… Сегодня повезло тебе, ниндзя. Но игра ещё не окончена.

Лана, обиженно ткнув меня ногтем в грудь, будто ставя клеймо, вышла, хлопнув дверью. Оставила за собой шлейф тяжёлых духов, влажные следы на полу и меня – разгорячённого, с бешено колотящимся сердцем и пустотой внутри, где только что бушевала буря.

Я закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в коленях. Рука невольно потянулась к тому самому возбуждению, что она вызвала. Стыд и злость на себя смешались с облегчением. Я устоял. В этот момент я понял, что значит настоящее искушение: когда всё тело кричит "да", а разум, сжавшись в комок, шепчет одинокое, испуганное "нет".

И это "нет" далось мне дороже любой победы на ринге.

Вдруг дверь снова тихо приоткрылась. Я вздрогнул, ожидая нового нападения.

Это была снова она. Без ухмылки, без вызова. Простая и серьезная.

– Слушай, … ниндзя – ее голос звучал хрипло и устало, без недавнего надрыва. – Ты там не думай ничего такого. Я не монстр какой-то.

Она сделала паузу, глядя мне прямо в глаза.

– Мой-то, муж… он дальнобойщик. Хороший мужик, работящий. Но он полгода в рейсах, а я вечно одна. Скука… зеленая тоска. В голову лезут дурацкие мысли. Вот и ищу, кого бы в свой омут затянуть, чтобы не сойти с ума от одиночества. А ты… ты хороший парень. Умный. Я поняла, не твое это все.

Она бросила на меня последний, странный взгляд – в нем было что-то похожее на жалость, может, даже к себе самой.

– Так что не парься. Твой поступок правильный. Сиди со своими книжками… студент.

И дверь закрылась, на этот раз почти бесшумно.

Через несколько дней, глубокой ночью, у офиса с визгом тормозов замерла "Волга" Александра Николаевича. Он ввалился первым, звеня бутылками в пакетах. За ним, покачиваясь на высоких каблуках, вошла, как королева, грудастая, Рита. А завершала процессию Лана – в коротком черном платье, с привычной готовностью к веселью на лице. Зыркнула на меня исподлобья и задрав нос прошла не поздоровавшись.

– Охрана, никуда не отлучаться, стоять на шухере. Жену мою не пускать! – пошутил Александр, и они, громко смеясь, скрылись в кабинете директора, захлопнув за собой дверь.

Я попытался вернуться к латыни, но из-за двери глухо донеслись приглушенные взрывы хохота, звон рюмок, а затем – громкая музыка. Мой пост превратился в прихожую какого-то безумного ночного банкета.

Спустя час, дверь кабинета хлопнула. В комнату охраны заглянула Лана. Она была заметно пьяна: макияж слегка поплыл, но глаза горели знакомым азартным огоньком. Шатаясь подошла к столу.

– Опять зубришь? – её голос был замедленным, вязким от выпитого.

– Учусь, – улыбнулся я, откладывая учебник. – Хочешь чаю? Для протрезвления. Она на мгновение задумалась и кивнула головой:

– Давай.

На столе появились две керамические чашки с крепким ароматным чаем и пачка "Юбилейного" печенья – из запасов сменщика. Мы сидели рядышком, словно участники нелепого чаепития, под аккомпанемент приглушенных стонов и хохота из кабинета начальника. Лана смотрела на меня задумчиво, томно потягивая чай.

– Лан, ты прости меня за прошлый раз, – начал я, ловя ее взгляд. – Грубовато получилось. Я просто… не ожидал.

Лана пьяно рассмеялась, и этот смех был горьким: – Да ничего. Я сама, почему-то, завелась от твоего кунфу. Мужики вокруг – как вареные овощи, а ты… весь такой, живчик, вертушки крутишь.

Они замолчали, прислушались. Стоны Риты стали громче, настойчивее к ним прибавился стук стола о стену.

– Лан, зачем ты с ним? – тихо спросил Владимир. – Ты же не… ну. Не проститутка.

– Сашка – веселый и простой, – пожала она плечами, смотря в чашку. – И при бабках. С ним не скучно. И трахает он хорошо, что уж там. – Она сказала это без вызова, с какой-то удивительной, обыденной откровенностью.

– Сейчас он Ритку "оприходует", потом моя очередь удовольствие получать будет. Так что, – она подняла на меня взгляд, в котором играли вызов и жажда, – если хочешь, можем прямо сейчас, по быстрому. Прямо здесь, на твоем столе. Нравишься ты мне, Вовка, черт возьми. Прямо не могу ничего с собой поделать.

Я растерялся. Её слова, её открытая прямота жгли изнутри. Было лестно, дико заманчиво, но…

– Спасибо, Лана, за предложение, но… нет.

– Ах, ты ж, редиска! – возмутилась она, голос её был игривым, а не злым.

– А ну-ка, снимай штаны! Хватит ломаться, как институтка!

До того, как я успел что-то сделать, она резко встала, перекинула ногу через мои колени и села на бедра, лицом ко мне. Короткая юбка задралась, открыв загорелые бедра и белоснежные, до неприличия кружевные трусики. От нее пахло дорогими духами, дешевым коньяком и женским возбуждением.

Я замер, парализованный ее напором. Руки повисли в воздухе, я не знал, куда их деть.

– Я же чувствую, что ты меня хочешь, – она прошипела, прижимаясь всем телом. – У тебя в штанах прямо… каменный штырь. – Ее пальцы потянулись к пряжке ремня.

– Лана, прекрати… – пытался мягко оттолкнуть, но она была сильна и настойчива. – Не надо…

– Да, что ты, как маленький! – она уже расстегнула пряжку и теперь пыталась нащупать молнию. – Ну дай хоть… я тебе отсосу… так, что ты на небо вознесешься!

Я пытался ухватить её запястья, но боялся причинить боль, боялся, что это выглядит как грубая игра. Мысли путались: "Господи, она же любовница начальника! Александр… с Ритой за стеной… Я сейчас потеряю всё…"

Неловкую, абсурдную и накаленную до предела ситуацию разрешила Рита. Дверь распахнулась, и на пороге возникла ее мощная фигура. Волосы были растрепаны, на лице – румянец и удовлетворенная усталость. Она обвела взглядом открывшуюся сцену: Я, красный как рак, пытается привстать, а Лана, сидя на моих коленях с бесстыже задранной юбкой, пытается залезть в штаны рукой.

– О-о-о, – протянула Рита с томной, понимающей ухмылкой. – У вас тут, я смотрю, свои развлечения. А там Сашенька уже скучает по тебе, ласточка. Беги, не задерживай.

Лана с досадой выдохнула, как ребенок, у которого отняли игрушку. Она медленно, с вызовом поднялась, одернула юбку. – Никуда не уходи, Вовка, – бросила она мне на прощание, поправляя волосы. – Я быстренько, и мы продолжим с того же места.

Я молча застегивал брюки, руки слегка дрожали. Я только, что либо опять избежал искушения, либо упустил шанс. Не мог понять, что именно. Знал лишь одно – мой "степной университет" преподавал самые странные и трудные уроки.

Дверь захлопнулась, но Рита не ушла вслед за подружкой. С томным, довольным вздохом она тяжело опустилась на стул, напротив, от которого еще исходило тепло тела Ланы.

– Ну, давай, парень, налей и мне этого своего чудо-чая, – сказала она хрипловатым, прокуренным голосом, протягивая пустую чашку. – Разогрелась там, пить захотелось.

Я, все еще не оправившись от возбуждающей возни с Ланой, молча налил ей. Рита сделала большой глоток, обжигаясь, и удовлетворенно ахнула.

– Эх ты, хороший мальчик, но дурак, – покачала головой, смотря с жалостью и удивлением. – Ты бы трахнул ее, чего уж там. Девка-то она неплохая, бойкая. А что на передок слаба… – Рита мотнула головой в сторону кабинета, откуда доносились приглушенные стоны, – так это от скуки. Понравился ты ей, зараза. Только и слышу от нее все эти дни: "ах, ниндзя", "ой, ниндзя", "ниндзя у вас мускулистый". Прямо заболела тобой.

Я смутился, уставившись в чашку, чувствуя, как горит лицо. Мне было неловко и странно слушать это от нее.

– Лана – то тебе – не шлюха, какая-нибудь, – продолжала Рита, ловя мое смущение и словно пытаясь его развеять. – На заводе она работает, в доменном, представь себе. С Сашкой только изредка – для развлекухи. Жалко мне ее, вроде и замужем, а муж – дальнобойщик – вечно в рейсах. Фактически, одинока, как перст. Баба молодая, кровь играет. Если боишься, что чем-нибудь заразишься, – Рита откровенно подмигнула ему, – то зря. Ничем она не больна. У нашего Сашки, – она снова кивнула в сторону кабинета, где стоны стали громче и отчаяннее, – безопасность на первом месте. У него всегда с собой этот… арсенал. Никогда без резинок на тебя не залезет.

Я невольно прислушивался к тому, что происходило за стеной. Узнал ее стоны – хриплые, надрывные. К ним добавлялся скрип кожаного дивана, тяжёлое прерывистое дыхание Александра. В воображении возникала яркая, неприличная, отталкивающая и в то же время дико возбуждающая картина.

Смотрел на Риту, спокойно допивавшую чай, словно говорили о погоде, а не о их оргиях. И вдруг всё это – её усталая откровенность, звуки, память о Лане на моих коленях – показалось мне грязным, убогим и тоскливым.

– Нет, Рита, – сказал тихо, но очень четко, поднимаясь с места. – Прости. Я не брезгую, просто не могу так, когда она с ним, там…. Нет.

И, не дожидаясь ответа, вышел на темную улицу, жадно глотая прохладный ночной воздух, пахнущий заводской пылью и степной полынью.

Стоял в тени дома, прислонившись к прохладной стене, и смотрел на звездное небо. Ждал, пока пьяная, спотыкающаяся троица не покинет офис. Александр, громко споря о чем-то с Ритой, упаковывал их в машину. Лана, пошатываясь, шла последней. На секунду она задержалась у машины, обернулась, будто почувствовав мой взгляд на себе. Но ничего не увидела, в темноте, и, махнув рукой, скрылась в салоне автомобиля.

Волга рванула с места, разрезая ночную тишину ярким светом фар.

Я запер дверь, погасил свет в комнате охраны и сидел в полной темноте, прислушиваясь к биению собственного сердца.

Спустя два часа, снаружи, послышался шорох, а затем – тихий, настойчивый стук в железную дверь.

– Вовка! – Донесся пьяный, заплетающийся голос Ланы. – Открой…. Я одна.… Сашка уехал…. Давай теперь по-настоящему…

Затаив дыхание, я стоял в полуметре от двери. Слышал, как она скребется, ногтями, по металлу, как бессильно толкается в проем.

– Ниндзя! Ну, пожалуйста.… Я тебе такой отсос устрою…

Ее голос стал тише, обиженнее, потом превратился в пьяное, бессвязное бормотание. Потом наступила тишина. И через несколько минут я услышал, ее неуверенные удаляющиеся шаги. Она ушла в предрассветную мглу.

Я так и простоял до рассвета – не герой, не праведник, а просто молодой парень, который, пройдя через самое настоящее искушение, сделал свой выбор. И этот выбор пах не победой, а одинокой, горькой тоской и щемящей жалостью ко всему этому пьяному, заблудшему миру, частью которого я так боялся стать…

Но, она вернулась, уже трезвая и, как будто, искавшая примирения.

Через несколько дней, вечером, когда в офисе уже никого не было. Сказала, что зашла "просто попить чаю".

Чайник кипел, заварка в стеклянной кружке густым, тёмным облаком расплывалась по воде. Она сидела слишком близко, её колено всё время натыкалось на моё, а запах духов – тяжелый, цветочный, навязчивый – смешивался с ароматом чая.

– Ну что, боец, – томно протянула она, – опять ты от меня убежал? Я же не кусаюсь.

Я пытался шутить, показывая, будто такой же бывалый, как и она. Но внутри всё сжималось. Я был девственником. Мои знания о любви ограничивались расплывчатыми рассказами сослуживцев и порножурналами, которыми они обменивались под полой. А она? Она была из другого мира – мира взрослых, уверенных в себе людей, которые берут то, что хотят.

И она явно хотела меня…

Внезапно она встала и, не говоря ни слова, села мне на колени. Обвила шею руками. Я замер, как кролик перед удавом.

– Смотри, – прошептала она, ее пальцы начали расстегивать пуговицы на блузке. – Какой лифчик! Кружевной, из Турции. Тебе нравится?

Перед глазами мелькнула ослепительно белая кожа, черное кружево, упругая округлость груди. Кровь ударила в голову, затуманивая разум. Руки потянулись к ней сами, но в горле застыл ком – смесь страха, возбуждения и волнения.

"Трофей… Я стану для Александра ещё одним трофеем в ящике стола. Только не трусами, а анекдотом. "А помнишь, того охранника-ботаника, которого Лана…" Они будут смеяться на всех пьянках. А потом… конца этому не будет".

– Лана, не надо, – хрипло выдавил я, пытаясь аккуратно отодвинуть её. – Я… на дежурстве. Нельзя.

– Что тут такого? – она надула губки и прижалась сильнее, её попа жгла мои колени. – Мы взрослые люди. Мне скучно, Вовчик. Развлеки меня.

Ее губы. Мягкие, влажные, сладкие от помады. Это был мой первый поцелуй. Он не был киношным – нежным и трепетным. Он был жадным, опытным, требовательным. В нём не было ничего от той тихой, чистой любви, о которой я читал в книгах. Это был акт потребления.

В этот миг я понял, что не могу. Не от трусости – а потому, что не хочу, чтобы первый мой раз было именно таким – наскоро, в пыльном офисе, с девушкой, для которой я не больше, чем диковинка, "ниндзя" на одну ночь.

Я мягко, но твердо отстранил её.

– Я не могу. Прости.

В её глазах вспыхнула обида, затем презрение.

– Да ты же… – не договорила, уничтожающим взглядом смерила меня. – Ну и сиди тут со своими книжками, ботаник.

Она встала, поправила юбку, с силой хлопнула дверью и вышла. В воздухе остался лишь тяжёлый запах духов и горький осадок – унижения и неопределённости. Я не знал, радоваться ли ее уходу или корить себя за слабость.

Утром сдал смену напарнику. Солнце только поднималось над степью, заливая розовым светом унылые панельные дома. Я вышел на улицу, вдыхая свежий, еще прохладный воздух.

Мимо меня медленно выезжал, из переулка, мощный Камаз. И я увидел ее. Лана сидела в кабине, рядом с широкоплечим мужиком в турецком свитере – ее мужем, как я сразу догадался. Она смотрела прямо на меня. И вдруг улыбнулась. Не той хищной, соблазняющей улыбкой, а какой-то усталой, простой и даже, показалось мне, немного печальной. И помахала мне рукой. Легкий, почти невесомый взмах.

Грузовик рванул с места, из выхлопной трубы вырвался клуб черного дыма и поднялся к небу. А я остался стоять на тротуаре, со странным ощущением, какой то печали и облегчения на душе. Я выиграл эту битву, но в ушах еще стоял хриплый смех Ланы, а на коже – призрачное ощущение ее навязчивых горячих ладоней.

Помотал головой, отгоняя наваждение. Кривые, пахнущие табаком и перегаром лица коллег и похотливая ухмылка Александра, казались теперь частью другого, отсталого мира. Мира, который я должен обязательно покинуть. Провел пальцем по гладкой обложке конспекта. Вот он, настоящий, чистый мир. Все остальное – суета и грязь. Я в этом убежден.

Урок нежности

Прошла неделя. Рутина вновь затянула своим однообразием: дежурства, тренировки, учебники, редкие визиты Александра с его бахвальством коллекцией "трофеев-трусов", оставшихся от любовниц. Мысль о Лане, по-прежнему, вызывала неприятный, колкий осадок. После недолгих раздумий я пришел к выводу, что все женщины – либо расчетливые шкуры, как подруги зама, либо уставшие, преждевременно постаревшие тетки, как наш главбух, Клара Борисовна. И на этом успокоился.

Я вновь заступил на суточное дежурство. В полдень принял, по телефону, доклады с охраняемых объектов и снова засел за учебники, изредка отвлекаясь на посетителей. Сегодня, по учебному плану, был мой любимый предмет – история. Я с интересом углубился в разбор сражения на Калке, 1223 года, когда решетка на входе громко звякнула. Не глядя, я протянул руку и нажал кнопку открывания замка.

– Спасибо, Вовочка, – раздался мягкий, бархатный голос.

Мастер из ЖЭКа, Наташа. Невысокая девушка, в скромном светлом платьице и накинутой на плечи спецовке, с большими, чуть настороженными глазами. Она держала в руках папку с бумагами и застенчиво улыбалась. Мне показалось, что от ее улыбки в помещении стало светлее.

Мое ожесточившееся, было, после истории с Ланой, сердце радостно дрогнуло. Кажется, в мой “степной университет” пришел новый преподаватель.

Мы уже сталкивались с ней несколько раз, но обратилась она ко мне, по имени, впервые.

– Ты все учишься? – осторожно спросила Наташа, заглядывая в дежурку.

– Да, собираюсь поступать в университет – на исторический, – ответил я, чуть смущаясь ее внимания.

– Ну, учись. Я в бухгалтерию. И скрылась за дверью.

Немного позже, она опять остановилась поболтать со мной. Попросила приглядывать за ЖЕКовским складом, находящимся прямо напротив нашего офиса. Потому, что недавно, кто-то пытался взломать там замок.

– Конечно, пригляну. А ты часто заходишь сюда? Поинтересовался я.

– Иногда, – скромно опустив глаза, улыбнулась она. – Клара Борисовна приглашает меня на чай и поговорить, за жизнь. Они дружат с моей мамой.

После Ланы с ее липким соблазном и личной трагедией, Наташа была, как глоток родниковой воды. Чистая, ясная, с внимательным взглядом карих глаз, она ощущалась, как свежий морской бриз, как ласковое солнышко разгоняющее своим присутствием унылую серость бытия.

В ней я, интуитивно, почувствовал близкую душу – словно мы были схожи в своем непонимании этого жестокого мира.

Наши встречи становились всё чаще и насыщеннее. Наташа, всё так же, появлялась с папкой бумаг под мышкой, иногда с чашкой чая, иногда просто так – чтобы посидеть вместе в тишине пустого офиса, освещенного тусклым светом единственной лампы. Я ждал этих моментов, как глотка свежего ветра после суровой зимы.

Она рассказывала о своей работе в ЖЭКе, о соседях, о маленьких радостях и обидах жизни. Я рассказывал о книгах, которые читал, о своих тренировках, а также об увлечении экстрасенсорикой – которая стала популярной в последние годы.

Однажды Наташа подняла тему будущего:

– Ты когда-нибудь думал о том, что нас всех ждет дальше? – спросила однажды она, задумчиво глядя в окно. – Я много думаю, боюсь, но верю, что оно может быть лучше. Даже если пока не совсем видно как.

Я посмотрел на неё и увидел в её глазах отражение собственных сомнений и надежд.

– Да, – сказал я тихо, – я столько хочу изменить. Но не знаю, осилю ли. Иногда кажется, что весь мир против.

Она улыбнулась, легко коснувшись моей руки, словно подавая тихую поддержку.

– Не один ты такой. Я тоже не понимаю эту жизнь, но пытаюсь жить по-своему.

Ее слова обожгли моё сердце. В её взгляде блестело что-то большее, чем просто дружеская симпатия – тепло, понимание, нежность. Было сложно не почувствовать, как между нами начинает пробуждаться что-то глубокое и очень личное.

Вечером, моего следующего дежурства, мы опять остались вдвоем, в пустом офисе. Наташа принесла с собой несколько книг из своей домашней библиотеки. Вместе листали страницы, обсуждали идеи, читали вслух отрывки.

Мы могли говорить обо всем. О том, куда катится страна, о книгах Коэльо, которые она тайком читала в ЖЭКе, о моей мечте поступить в университет. Она была единственным человеком, кто не потешался над моим желанием учиться, а с интересом слушала о скифах и норманнской теории.

Наши вечерние разговоры были словно музыка, которая заставляла моё сердце успокаиваться.

– Почему ты так много читаешь? – спрашивала она.

– Потому, что хочу понимать этот мир. Не хочу застрять в болоте обыденности.

Наташа внимательно смотрела мне в глаза, словно пытаясь постичь мою душу.

– Тогда мы с тобой похожи. Я тоже хочу большего. Не просто выживать, как родители – а жить и радоваться.

Я потянулся к ней, обнял за плечи. Тёплое, нежное прикосновение усилило чувства доверия и близости.

– Знаешь, – прошептала Наташа, – иногда мне кажется, что мы всё можем. Что стоит только захотеть.

– Это точно, – ответил я.

Мы сидели в тишине, наслаждаясь прикосновением наших тел. Я чувствовал как доверие и надежда, расправляют свои крылья в наших душах.

Наступила осень. Все чаще шли дожди, желтая листва осыпалась с тополей. Мы, все так же, засиживались до позднего вечера, дружба незаметно переросла, во что-то иное, более интимное. Беседы стали откровеннее. Однажды Наташа, смущаясь и искательно заглядывая мне в глаза, призналась, что родилась со стопой, повернутой в другую сторону. Все детство родители возили ее по профессорам и, что, в конце концов, была сделана операция устранившая это. Остался только шрам.

Движимый чувством жалости и сострадания я спросил можно ли посмотреть этот шрам. Наташа села на столешницу стола, сняла сапог и закатала штанину брюк. Шрам был белой тонкой полоской, практически незаметной. Я кончиками пальцев провел по нему.

– Болит?

– Нет, уже не болит, – ответила она. – Больно было учиться ходить, после операции.

Эта трагедия заставила меня смотреть на девушку другими глазами. Такая, казалось бы, хрупкая, но сумела стойко перенести боль. И выйти из этой трагедии победителем.

В восхищении ее мужеством, я поднес Наташину стопу к своим губам и стал нежно целовать шрам. У девушки перехватило дыхание, она зарделась от смущения и попросила поставить еще чаю.

Наташина история стала для меня примером, который показал, что не нужно бояться трудностей, а нужно двигаться вперёд к выбранной цели.

Потом она стала мне звонить вечерами, вне моих дежурств, на домашний телефон. Обычно мы долго беседовали не в силах положить трубку. Несколько раз сходили в кино и много гуляли, под дождем, в заросшем городском парке, среди ржавых каруселей и мокрых деревьев.

Я видел в ней девушку нежную, ищущую любви, но на работе, в ЖЕКе, ей приходилось быть жесткой начальницей. Так как заставить слесарей, качественно, выполнить свою работу могла только железная глотка и набор матов. В Наташе все это удивительным образом сочеталось. Она сумела завоевать авторитет и уважение у суровых мужиков, всю жизнь посылавших начальство на три буквы…

И, хотя, пока, что мы были в самом начале нашей дружбы, я понял, что в мире, где так много обмана и боли, эта нежность и искренность были настоящим спасением для нас обоих.

Однажды, в офисе, я рассказывал ей о точечном массаже, водил массажной палочкой по ее ладони, объясняя, где точка от головной боли, а где – от тревоги. Ее ладонь была маленькой и удивительно доверчивой в моих руках. Я говорил что-то умное о циркуляции энергии "ци", но сам уже плохо соображал, потому что все мое внимание было приковано к ней.

Я поднял глаза и увидел, что она не смотрит на свою ладонь. Она смотрела на меня. Ее темные глаза были огромными, в них плясали отблески лампы дневного света и что-то еще – дикое, непонятное, пугающее. Щеки ее пылали румянцем, губы были чуть приоткрыты.

И мир перевернулся.

Мы сорвались друг к другу одновременно, как два магнита, долго сопротивлявшихся и наконец-то отпущенных. Наш первый поцелуй был неловким, сладким от ее помады и соленым от внезапно выступивших у меня на губах капель пота. Мы не умели целоваться. Мы просто впивались друг в друга, задыхаясь, цепляясь носами, дрожа, сбиваясь с ритма и находя его снова…

А потом был день рождения Наташи, 21 год. Она позвонила мне домой и пригласила на вечер. Ехать пришлось к ней на дачу, впрочем, это было всего в получасе пешей ходьбы. Да, я шел на праздник пешком, в сгущающихся сумерках осеннего вечера. Автобус, так поздно, не ходил, а на такси у меня, банально, не было денег, на работе задерживали зарплату уже третий месяц. Как, впрочем, и по всей стране. Дом меня впечатлил – современный двухэтажный коттедж с ухоженной лужайкой, звездное небо, музыка и тосты. Небольшая компания ее друзей и подружек.

Вручая ей свой скромный букет, я чувствовал себя неловко, из-за того, что она оказалась из богатой семьи. Но она, весело смеясь, сказала:

– Забей. Мои друзья нормальные ребята, хоть и при бабках. Ты мой самый близкий друг и… особенный гость. Побудь сегодня со мной. Это вечеринка только для своих.

Она была прекрасна, в простом, но красивом платье. От нее пахло вином и нежностью. Взяв меня за руку, она подвела меня к столу и посадила рядом с собой.

Весь вечер я существовал в двух измерениях. Внешне – я кивал, улыбался ее друзьям, пробовал непривычно вкусную еду, чувствуя на себе любопытные, но доброжелательные взгляды. Но внутренне – я любовался Наташей. Мне безумно нравилось, как она, смеясь, запрокидывает голову, открывая нежную шею моему взгляду. Мне хотелось прикоснуться к ней губами, чтобы почувствовать биение ее жизни. Наши колени периодически прикасались под столом и каждый раз, на мой удивленный взгляд, именинница весело подмигивала. Только через некоторое время до меня дошло, что она так меня подбадривала. Потом были танцы и какие-то необязательные разговоры с ее друзьями.

Музыка сменилась. Резкие, быстрые ритмы уступили место чему-то томному и текучему, с медными саксофонными пассажами, которые вились в воздухе, как дым от сигареты. Гости разбились на уютные кучки, смех стал тише, а свет – мягче. Несколько пар медленно кружились на свободном от мебели пятачке.

Наташа толкнула меня локтем в бок.

– Пойдем танцевать.

– Я не очень-то… – я мотнул головой на свои рабочие руки, на дешевые туфли, которые вдруг показались мне невыносимо тяжелыми и неуклюжими.

– Ничего. Просто будь со мной, – ее пальцы сомкнулись вокруг моего запястья, и она потащила меня на танцпол.

Мы оказались в центре комнаты, и на секунду мне показалось, что все взгляды обратились на нас. Но Наташа положила мою руку себе на талию, а свою – мне на плечо, прижалась щекой к моей груди, и весь мир сузился до точки соприкосновения.

Мы почти не двигались с места. Просто покачивались, в ритме мелодии. Это не было танцем в классическом понимании. Скорее, это было слияние. Я чувствовал тепло ее тела через тонкую ткань платья, упругость ее груди, прижатой ко мне. От нее пахло дорогим вином и духами.

Мои пальцы на ее спине скользили по тончайшему шелку платья, явственно ощущали ее горячее тело, будто она была обнажена. Учащенный пульс, гулом отдавался в моей голове. Наташино дыхание было ровным и горячим. Ее ладонь путешествовала по моему плечу, по спине, одеревеневший от напряжения, и будто разминала, снимая всю мою неуверенность.

– Расслабься, – прошептала она. Горячие губы чуть коснулись моего уха. По спине пробежали мурашки. – Мы просто качаемся на волнах. Слышишь? Как океан.

Я прислушался. И правда, саксофон звучал как прибой, а наш медленный шаг – как покачивание лодки на морской волне. Я закрыл глаза и позволил себе обнять ее чуть крепче, притянуть к себе. Девушка ответила, просунув руки мне за спину и сцепив пальцы в замок.

Мы, как две птицы, медленно кружащиеся в небе. Я не видел больше никого. Только макушку ее волос, только отсвет хрустальной люстры в ее серьгах, только наши тени. Мы говорили без слов. Наташино тело рассказывало мне истории о тоске по простому человеческому теплу, о желании быть не дочкой богатых родителей, а просто любимой женщиной. А мое – о преданности, о трепете и о том, что я готов ради нее на все.

Песня плавно перешла в тихий, затухающий аккорд. Но наш танец не прервался. Мы продолжали качаться в такт своей собственной, внутренней мелодии, в такт нашему общему сердцебиению. Кто-то из гостей одобрительно хлопнул в ладоши, кто-то тихо засмеялся, но для нас это было просто фоном.

Она, наконец, оторвала щеку от моей груди, посмотрела мне в глаза. Ее зрачки были огромными, темными, и в них плавало что-то серьезное и бездонное.

– Спасибо, – сказала она просто.

– Это я тебе благодарен, – галантно склонил голову я.

И в этом медленном танце, в этом молчаливом диалоге тел, родилась та самая уверенность, что позволила ей, потом сказать: "Останься со мной".

Гости разъезжались, шумно и с неохотой. Воздух в доме, еще недавно звонкий от смеха и музыки, стал тихим и густым, наполненным ароматом вина, яблочного пирога и вечерней прохлады. Я поднялся, чтобы попрощаться, чувствуя странную пустоту в груди.

– Ты куда? – тихо спросила Наташа, задерживая меня за локоть. Ее пальцы чуть сжали рукав моей куртки. В ее глазах плескалось то же самое одиночество, что внезапно охватило и меня, стоило лишь представить дорогу домой.

– Пешком, пойду в город. Автобусы, кажется, уже не ходят.

– Останься. Я сегодня одна. Ты ведь охранник. Будь моим телохранителем. Здесь много места, – она произнесла это просто, но в глубине взгляда читалась мольба.

Я посмотрел на нее, на опустевший дом, на огромное, черное окно, в котором отражались мы вдвоем, и просто кивнул.

Тишина, наступившая после ухода последнего гостя, была оглушительной. Мы молча принялись убирать со столов, и это совместное действие, это притворство занятостью было наполнено таким напряженным ожиданием, что у меня перехватывало дыхание. Наши руки касались случайно, и каждый раз от этого прикосновения по коже бежали мурашки возбуждения.

– Пойдем наверх, – наконец сказала она, и ее голос прозвучал чуть хрипло. – Я покажу тебе свою комнату.

Комната была такой же, как и она сама – светлой, уютной, без вычурной роскоши, но с ощущением добротности и вкуса. Пахло жасмином и чем-то еще, неуловимо-нежным.

Мы стояли друг напротив друга, внезапно ослепленные и оглушенные шагнувшей между нами реальностью происходящего. Внезапная робость сковала меня. Но она сделала шаг первой, подошла вплотную и, не поднимая глаз, прильнула щекой к моей груди, прямо к тому месту, где сердце билось, готовое вырваться наружу.

– Слышишь? – прошептал я, обнимая ее. – Ага, – она тихо рассмеялась, ее дыхание обжигало кожу через тонкую ткань рубашки. – Оно кричит "Наташа, Наташа"… Я рада, что ты остался.

Наши губы слились в поцелуе. Этот поцелуй был глубоким, жаждущим, безвозвратно стирающим границы. Мои руки скользнули к ее спине, нащупывая застежку-молнию на платье. Пальцы дрожали, отказывались слушаться. Она сама помогла мне, проведя рукой вниз, и замок сдался с тихим шелковым шуршанием.

Платье сползло с ее плеч и упало на пол. Наташа предстала передо мной только в кружевном лифчике и шелковых трусиках, и я замер, завороженный. Лунный свет лепил из ее тела скульптуру – хрупкие ключицы, упругие груди, тонкую талию, нежный изгиб бедер. Я боялся дотронуться, чтобы не спугнуть это видение.

Но Наташа сама взяла мои руки и прижала их к тугой застежке бюстгальтера и последняя преграда упала. Ее грудь оказалась тяжелой, упругой, с темными, налившимися ареолами. Я прикоснулся губами к одной, потом к другой, чувствуя, как под ними закипает кровь и как вздрагивает ее тело, а пальцы впиваются в мои волосы.

Теперь была ее очередь. Она медленно расстегнула мою рубашку, с любопытством, ладонями, скользя по моей груди, животу, спине. Ее прикосновения заставляли кожу гореть. Каждый новый оголенный участок был для нее открытием. Потом щелкнула пряжка ремня, брюки упали.

Лунный свет, в полумраке, подсвечивал наши почти обнаженные тела на белых простынях. Только шелк ее трусиков и мои боксеры отделяли нас друг от друга. Я провел ладонью по ее бедру, задержался на шелковой ткани трусиков, чувствуя под ней жар и влажность. Она, смущенно улыбнувшись, приподняла бедра, помогая мне снять их.

Сумрак делал ее кожу фарфоровой, а тени ложились в таинственные углубления на ее теле.

– Ты такая красивая, – выдохнул я, и голос сорвался на шепот.

– Я… я никогда… раньше – смутилась она, – ты первый…

– И я никогда.– Можно… можно посмотреть? – вопросительно шептал я, пальцы слегка дрожали, выдавая волнение.

Наташа кивнула, не в силах, от волнения, вымолвить и слова. Преодолевая свое смущение и одновременно, борясь с любопытством, она согнула колени и широко развела ноги в стороны, открывая себя, всю.

Я стоял перед Наташей на коленях, как перед алтарем, и не мог наглядеться. Ее влагалище казалось мне нежным цветком, с тонкими, девичьими складками, прикрывающими вход.

Моя ладонь, едва касаясь, прошлась по внутренней части ее бедра. Прошлась по нежному пушку на лобке. Опустилась на горячее влагалище.

– Ой! – вздрогнула Наташа и в смущении попыталась свести ноги, но я мягко удержал ее за колени.

– Тихо, тихо… Я здесь, – мой голос прозвучал низко и, надеюсь, успокаивающе. Я не убирал руки, давая ей привыкнуть к прикосновению, но и не двигался дальше. – Все хорошо. Просто дыши.

Она зажмурилась, ее лицо залила алая краска. Дыхание было частым и прерывистым.

– Прости… Я не ожидала, что будет так… Я не знала, что это так чувствительно. Мне странно. И страшно немножко.

– Мне тоже страшно, – признался я, согревая ладонями ее колени. – Ты же первая. Первая, кого я вижу… и кого трогаю. Для меня ты тоже неизведанная планета.

Она приоткрыла один глаз, потом второй. Смущение в ее взгляде стало понемногу отступать, уступая место любопытству.

– Правда?

– Честное слово. Я как будто нахожусь в самом красивом и запретном месте на свете. И боюсь сделать неверный шаг.

Моя искренность, кажется, помогла ей. Напряжение в ее ногах ослабло, они разомкнулись чуть шире.

– И… и что ты там видишь? – она прошептала, сгорая от стыдливого любопытства.

– Вижу самое нежное и прекрасное, что только может быть. Как будто красивый цветок, который вот-вот распустится. Ты совершенна, Наташ.

Я видел, как ее губы тронула улыбка – робкая, смущенная, но самая что ни на есть настоящая.

– Говоришь такое… неприличное – она потупилась, – но, приятное…

– Это не просто слова. Это правда.

Я снова коснулся ее, на этот раз всего одним пальцем, едва-едва проведя по самому краю влагалища, обрисовывая его контур, но избегая самого чувствительного центра.

– Вот видишь? Ничего страшного. Я просто знакомлюсь с тобой. Со всей тобой…. И хочу пообещать, что, со мной, тебе никогда и ничего не нужно опасаться. С тобой будет только то, чего ты сама захочешь и так, как сама решишь.

Она облегченно вздохнула.

– Ладно. Я доверяю тебе – она расслабилась, отдаваясь на волю ощущений. – Знакомься.

Тем временем Наташин взгляд упал на мой устремленный к потолку, возбужденный член. От этого зрелища она аж, села на кровати, прервав мое исследование. Глаза округлились от неподдельного страха, смешанного с любопытством.

– Вов… а он… он всегда такой… большой? – ее голос дрогнул.

Я смущенно улыбнулся: – Только когда ты рядом.

– Он выглядит… таким сильным. И немного опасным, – призналась девушка, непроизвольно сжимая и разжимая пальцы, подобно кошке выпускающей когти.

– Вовсе он не опасный. Он твой, – я взял ее руку и медленно, давая время отпрянуть, поднес к себе. – Он тоже хочет познакомиться. Хочешь… потрогать?

Ее пальцы, холодные и неуверенные, сначала просто коснулись его поверхности, едва-едва. Потом, почувствовав ответный трепет, она обхватила его целиком, ладонью. Ее бровь удивленно поползла вверх.

– Ой… Он же совсем не мягкий… Он как сталь, обтянутая кожей… – она проговорила это с оттенком детского удивления, заставляя меня смеяться – от счастья.

– Это ты так на него действуешь. Ты его заколдовала.

Она водила ладонью, изучая, привыкая, и страх в ее глазах постепенно сменился любопытством и волнением. Ее дыхание участилось.

– И горячий, – хихикнула Наташа, – хоть руки погрею. – Он… большой, – прошептала она с легкой паникой. – Будет больно?

– Не знаю, – честно ответил я. – Я постараюсь быть нежным.

Теперь мы оба исследовали друг друга, завороженные и увлеченные. Я, осторожно раздвинул ее нежные складки, изучая тайную влажную теплоту, а ее ладонь массировала мой напряженный член, привыкая к новой для себя текстуре, к пульсации, которую чувствовала под пальцами.

– Мне кажется, я сейчас умру от любопытства, – призналась Наташа, и в ее голосе уже почти не было страха, только азарт.

– Давай умрем вместе, – прошептал Вова в ответ, наклоняясь к ней для поцелуя.

Наши губы встретились в тот момент, когда ее пальцы сжали меня уже увереннее, а мой большой палец нежно коснулся самого чувствительного места ее тела. Это было больше, чем физическое прикосновение. Это было знакомство двух вселенных, доверчивое, робкое и бесконечно прекрасное в своей искренности.

Страх был. Мой – что я сделаю что-то не так, причиню ей боль, обижу. Ее – перед неизвестностью, перед болью, перед этим новым, пугающим этапом в отношениях. Но над страхом витала эйфория, головокружительная и пьянящая. Мы были двумя одинокими космонавтами, выброшенными в открытый космос страсти, и чтобы преодолеть страх, нам нужно быть вместе.

Она тихо вскрикнула и прижалась ко мне, пряча лицо на моей груди. Я ласкал ее осторожно, чувствуя, как все ее тело напрягается в ожидании, а потом отдается волне удовольствия, заставляя ее выгибаться и тихо стонать.

– Я готова, – прошептала она, и ее глаза в полумраке горели решимостью.

Она сама надела на меня презерватив, и ее прикосновения, такие медленные и сосредоточенные, свели меня с ума. Потом она легла на спину, и я оказался над ней, поддерживая себя на локтях, чтобы не раздавить ее хрупкость.

Самое главное было не быстрым. Это было медленное, неотвратимое погружение в самую суть ее естества. Я чувствовал каждым нервом сопротивление ее тела, ее сдавленный вздох, ее ногти, вонзившиеся мне в плечи. Было тесно, горячо, невыносимо плотно. Я видел, как ее глаза наполняются слезами от короткого острого всплеска боли.

– Прости, – зашептал, замирая. – Ничего… Просто жди… – она дышала часто-часто, и постепенно ее тело расслабилось, приняв меня, приспособившись к новой для себя полноте.

И тогда началось другое действие. Робкие движения стали увереннее. Стоны смешались с учащенным дыханием. Я видел, как на белой простыне под ней проступает алое пятнышко – свидетельство ее невинности, которую она доверила мне. Это зрелище вызвало во мне не только страсть, но и щемящую нежность. Я покрывал ее лицо, шею, грудь поцелуями, шепча самые нежные слова.

Мы нашли наш ритм – неумелый, но страстный, настоящий наш ритм. Ее ноги сплелись на моей спине, притягивая меня ближе, помогая входить глубже. Мир сузился до звуков нашего интимного соединения – влажных и сдавленных. До запахов ее кожи, пота и любви.

А потом ее тело вдруг затряслось в судороге наслаждения, из груди вырвался тихий, страстный вскрик. И это стало сигналом для меня – я перестал сдерживаться, и волна накрыла меня с такой силой, что звезды вспыхнули в глазах. Я рухнул на нее, стараясь удержать вес на руках, и мы лежали, сплетенные, пытаясь отдышаться, слушая, как бьются наши сердца, постепенно замедляя свой безумный ритм.

Она тихо плакала. – Прости, мне больно не было… почти, – она улыбнулась сквозь слезы. – Это просто… так сильно и хорошо. Так много чувств.

Я притянул ее к себе, поцелуями убрал слезы с лица, и мы уснули, укрытые одним одеялом и одним чувством, которое наконец-то обрело свою плоть и стало настоящим…

Первым проснулся я. В отличном настроении с чувством свершившегося важного события. Сразу вспомнил, где нахожусь. Мягкость кровати была непривычной, простыни пахли чужим, цветочным запахом. И тишина… Не привычная тишина родительской квартиры, пронизанная звуками просыпающегося города, а глубокая, бархатная тишина, поля и леса, солнца и ветра – экологически чистая, тишина, дома за городской чертой, нарушаемая лишь щебетом птиц за окном.

Наташа спала, уткнувшись в мое плечо. Луч утреннего солнца, пробившийся сквозь плотные шторы, золотил ее щеку, ресницы, прядь волос, выбившуюся на подушку. Она дышала ровно и глубоко, губы были чуть приоткрыты. Я замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это совершенное мгновение. Любовался спящей девушкой и чувствовал не гордость, а глубочайшее, почти благоговейное умиротворение. Так можно смотреть на рассвет после долгой ночи.

Я осторожно, кончиками пальцев, отодвинул с ее лица непослушную прядь. Наташа вздохнула во сне и прижалась, ища тепла. Ее рука легла мне на грудь. Я почувствовал на своей коже тепло ее ладони и уловил запах – ее собственной, уникальной нежности, который теперь будет навсегда ассоциироваться со счастьем.

Я просто наслаждался, глядя на нее и слушая ее дыхание. Время потеряло свою власть над нами.

Будто, почувствовав мой взгляд, девушка открыла глаза, моргнула сонными ресницами, в ее глазах не было ни капли смущения или сожаления – только такая же бездонная нежность и узнавание, как и у меня. – Доброе утро, мой телохранитель – чуть хрипловатым со сна голосом прошептала она. – Доброе утро, именинница, – улыбнулся я и наклонился, чтобы коснуться губами ее лба, век и кончика носа.

Мы лежали, обнявшись, не говоря ни слова. За нас говорили наши тела: ее нога, закинутая на мой живот; моя рука, рисующая круги на ее спине; наши, соприкасающиеся лбы. При свете дня мы вновь открывали друг друга, и это было, как новое, волнующее открытие.

Потом она потянулась, как кошка, и решительно сбросила одеяло. – Я голодная как волк! Пойдем, найдем что-нибудь на кухне.

Мы натянули на себя, что попало – я свои брюки, она мою рубашку, которая смешно болталась на ней, доходя до середины бедер. И босиком, как дети, пошли по прохладному паркету огромного дома.

На кухне царил легкий беспорядок после вчерашнего праздника. Мы действовали молча, в прекрасном, слаженном тандеме. Наташа нашла кофе в зернах и ручную мельницу. Я, чувствуя приятную усталость в мышцах, принялся крутить ручку, наполняя кухню ароматом кофейных зерен. Наташа, тем временем, достала из огромного холодильника яйца, сыр, ветчину и остатки вчерашнего торта.

– Ты умеешь готовить? – удивилась она, наблюдая, как я разбиваю яйца на сковороду. – Выживать-то нужно, в этом не гостеприимном мире, – усмехнулся я.

Она сидела на столе, болтая босыми ногами, и смотрела на меня. В этом детском действии было столько интимности, что сердце сжималось от нежности. Мы ели эту яичницу прямо из сковороды, стоя у окна, за которым разворачивался золотой осенний день, и запивали ее свежезаваренным кофе. Наши плечи соприкасались.

– Знаешь, что я сейчас чувствую? – сказала Наташа вдруг, отставив кружку. – Что? – Что мы с тобой… взрослые. По-настоящему. Не потому что нам по двадцать один, а потому что… это было по-взрослому. Ты понимаешь?

Я понимал. Для меня это тоже было не просто интимное приключение, а серьезное и глубокое и преображение. Мы оба перешли некую грань, и чувствовали себя обновленными и изменившимися. Это было прекрасное утро новой жизни.

Я обнял Наташу за талию и притянул к себе. Мы стояли, среди остывающих тарелок и чашек, в лучах утреннего солнца, просто дыша друг другом. Двое молодых, сильных, немного испуганных и бесконечно счастливых людей, которые только что открыли для себя целую вселенную под названием "МЫ".

Потом я собрался уходить. Нужно была сменять напарника. Мы стояли у калитки. Осенний воздух был холодным и колким, после тепла дома. – Спасибо тебе за все, – сказала Наташа, поправляя воротник его куртки. – За то, что пришел. За то, что ты есть. – Это взаимно, – я взял ее лицо в свои ладони и посмотрел с нежностью в бездонные, карие глаза. Посмотрел взглядом, в котором было всё: и благодарность за доверие, и ослепление ее красотой, и решимость мужчины, который еще не знает как, но обязательно найдет способ быть рядом.

– Наташа, то, что было… это не просто одна ночь. Для меня. – Вовка, да перестань, – Наташа смущенно потупилась, но ее губы расплылись в счастливой улыбке. – Я позвоню. Сегодня вечером.– Пообещал я.

– Я буду ждать. Просто ответила она.

И я ушел. Не оборачиваясь, но чувствуя ее взгляд на своей спине. Шел по осенней улице, и внутри звучала какая-то радостная мелодия. Да, я знал о пропасти между нашими мирами. Да, я слышал сдержанную холодность в голосе ее отца, когда тот позвонил Наташе утром, узнав, что в их доме ночевал незнакомый парень. Но в тот момент это не имело значения. Потому что у меня теперь была тайна. Сладкая тайна по имени Наташа. Ее тепло, ее стоны, ее доверчивые глаза.

Наша история только начиналась. Впереди были тайные встречи в офисе, где я, чувствовал себя королем в своем замке, когда Наташа, его принцесса, пробиралась к в дежурку. Впереди были поцелуи в затемненной кабине служебной машины, украденные минуты в ее кабинете, в конторе ЖЕКа, бесконечные ночные часы телефонных разговоров, когда мы могли говорить обо всем на свете, кроме одного – того, что ее родители были против этих встреч.

Но для нас это не было трагедией. Это была игра, наша общая тайна, которая только сильнее сближала. Мы были молоды, влюблены и верили, что сила наших чувств однажды сможет перешагнуть через любые условности.

Уроки страсти

Наступила весна, мир снова обрел краски. Осуществилась мечта, я стал студентом заочного отделения университета. Заочного потому, что на учебу нужны были деньги, а для этого нужно работать. Тихие вечера с Наташей, разговоры обо всем на свете, ее доверчивый взгляд – все это лечило душу, и давало смысл. Я снова поверил в чистоту, в нежность, в то, что будущее с этой хрупкой, но сильной девушкой может быть светлым.

Но однажды, как иногда случатся в парах, мы поссорились. Из-за ерунды. Из-за того, что я, уставший после ночной смены, был слишком резок, а она – слишком обидчива. Она ушла, бросив на прощание: "Ты меня совсем не понимаешь!"

Я остался один в опустевшем офисе, чувствуя себя непонятым глупым мальчишкой. Мой максимализм бунтовал против несправедливости. Я хотел быть мужчиной, сильным и правым, а она видела во мне ребенка.

И в этот момент, словно притянутая моими злостью и обидой, появилась Таня. Жена начальника охраны. Влетела в офис, как ураган, вся в слезах, в гневе на мужа. И она не видела во мне мальчишку. Она говорила, как с мужчиной. И ее отчаяние нашло в моей обиде самую благодатную почву…

Таня ворвалась в мой ночной офис, как порыв шального степного ветра – внезапно, сметая все на своем пути. Дверь распахнулась с грохотом, и на пороге замерла она, вся взъерошенная, с заплаканными глазами.

– Он здесь? – выдохнула она, и голос ее срывался на высокой, истеричной ноте. Ее взгляд метнулся по пустому коридору, не видя меня. – Где этот козел?! Опять со своим Сашкой на даче?! Дети одни дома, а он…

Она не договорила, ее плечи содрогнулись, и она разрыдалась – не тихо и горько, как Наташа, а громко, безнадежно, захлебываясь слезами обиды и беспомощности.

Я растерялся. Раньше я много раз видел ее – всегда собранную, властную, с задорной искоркой в глазах, жену моего начальника, Левона. Она всегда шутила, приносила нам, охранникам, пирожки, могла легко и непринужденно потрепать по плечу и обсудить последние сплетни. Она была, классическая, женщина-друг. Но, сейчас, передо мной заливалась слезами отчаяния, затравленная женщина.

– А Левона нет, Таня, – тихо сказал я, подходя ближе. – Он с утра уехал в область, с шефом. На планерку, кажется.

– Врешь! – она ткнула пальцем мне в грудь. Ее палец был острым и холодным. – Все вы заодно! Мужики! Они там пьянствуют, а я тут с ума схожу!

Она опустилась на стул у поста охраны, уронила голову на сложенные на столе руки и продолжала рыдать. Я стоял над ней, беспомощный, не зная, куда деть руки. Потом налил ей воды в пластиковый стаканчик.

– Выпей, Таня.

Она отпила глоток, потом еще. Дрожащей рукой смяла пустой стаканчик, даже не заметив этого. Я отдал ей свой носовой платок, благо он был чистый.

Я потянул Таню за руку. – Пойдем я тебя умою. – Все еще рыдая, она подчинилась.

В умывальнике я наклонил ее над раковиной и, поглаживая одной ладонью по спине, второй – смывал слезы, безжалостно размазывая по лицу косметику. Приговаривая успокаивающим тоном, какие то глупости.

Слезы постепенно иссякли, осталась лишь пустая, изможденная тишина.

В дежурке я сделал ей чай. И пока он настаивался, Таня приводила свое лицо в порядок, смотрясь в маленькое зеркальце?

– Извини, Вовка, – говорила она, не глядя на меня. – Ты не виноват. Просто… сил больше нет. Он меня не видит, понимаешь? Я для него – как эта тумбочка. Пришел, поел, поспал, ушел. А мне,… а мне ведь всего тридцать. Мне жить хочется.

Она подняла на меня глаза. Они были промыты слезами и теперь казались огромными, бездонными и невероятно одинокими. В них было столько тоски, что мне стало физически больно за нее.

– Ты же мужчина, ты должен понимать, – ее голос стал тише, интимнее. – Неужели тебе не бывает одиноко? Не хочется тепла? Не просто… ну, как с теми девками Сашкиными, а вот так, по-человечески?

Я молчал. Мое одиночество было другого свойства – молодым, устремленным в будущее. Ее – было отчаянием застоя, осознанием того, что лучшие годы уходят в пустоту.

– Я не хочу быть для тебя просто Танькой, женой начальника, – она встала и подошла ко мне вплотную. От нее пахло дешевым цветочным одеколоном и горьким женским горем. – Я хочу быть женщиной. Хоть для кого-то. Хоть ненадолго. Поможешь? Только никому. Это будет наш секрет.

Ее рука легла мне на предплечье. Ладонь была горячей. Это был не вопрос. Это была мольба, приговор и предложение, от которого перехватывало дух.

Таня поволокла меня в спортзал. Свет она не включила. Лунный свет, пробивавшийся сквозь пыльное оконное стекло, рассекал темноту и ложился на маты холодными серебристыми полосами. Воздух здесь был спертым и густым, пах потом, пылью и старым поролоном.

Она отпустила мою руку и, не говоря ни слова, повернулась ко мне. В ее глазах не осталось и следа от слёз – только мрачная, хищная решимость. Испуганно-возбужденный комок застрял у меня в горле. Я был сильнее ее, спортивнее, но в тот момент чувствовал себя загнанным зверьком перед лицом голодной, опытной хищницы.

– Таня, я не думаю, что это хорошая идея… – начал я, но она резко приложила палец к моим губам.

– Молчи. Ты ничего не думай, – ее голос был низким, хриплым, не терпящим возражений. – Сегодня думать буду я. А ты просто расслабься и получай удовольствие. Обещаю, тебе понравится. Я сделаю все сама.

Ее пальцы впились в мою форменную рубашку. Рванула в стороны. Пуговицы, с треском отлетая, зазвенели, покатившись по бетонному полу. Я замер, ошеломленный этим диким напором. Танины ладони, шершавые от домашней работы, уперлись в мою оголенную грудь, и по коже побежали мурашки – не от желания, а от паники перед тем, что сейчас произойдет.

– Не бойся, Вовка, – прошептала она уже совсем близко, ее горячее дыхание обжигало кожу. – Я не укушу. Ну, разве что чуть-чуть.

Таня заметила мою нерешительность. Приблизилась и стала шептать на ухо. Ее губы. Горячие, мягкие, требовательные губы опытной женщины. Быстро шептали:

– Ты, пожалуйста, помоги мне сейчас. Я на грани. Мне нужно успокоиться, а потом… обещаю, я тебе еще отсосу… так, что никогда этого не забудешь.

– Поцелуй меня, – приказала она, отрываясь на секунду, и я послушался.

Ее язык вторгся в мое пространство, лишая воли, заставляя отвечать. Я почувствовал вкус ее помады – приторно-сладкий, и чего-то горького, возможно, слез или кофе. Поцелуй был ошеломителен.

Она оторвалась, тяжело дыша, руки скользнули вниз, к пряжке моего ремня. Пальцы дрожали, но были удивительно сильными и цепкими. Я стоял, не в силах пошевелиться, глядя, как она, не отрывая от меня горящего взгляда, спускает мои брюки. Собственное платье она сбросила одним движением. Следом полетел лифчик и трусики. Она стояла передо мной голая, возбужденно дыша.

Луна освещала ее тело – не идеальное, живое, настоящее. Полная, тяжелая грудь с темными, крупными ареолами, мягкий живот с белой полоской растяжек, как шрам от материнства, мощные, сильные бедра, лобок покрывали жесткие темные волосы. Это не было похоже на холеные тела девушек из журналов. Это было тело молодой женщины, матери двоих детей. И в своем отчаянном желании ласки оно было прекраснее любого идеала.

– Ложись, – приказала Таня, тоном не терпящим возражений.

Я рухнул на прохладный мат. Таня наклонилась надо мной, оседлав мои бедра. Мой вздыбившийся член упирался в темный треугольник ее лобка. Она ладонями прижала мои руки к мату. Ее шикарные волосы, пахнущие шампунем и сигаретами, упали мне на лицо.

– Лежи. Не двигайся. Дай мне все сделать самой. Я хочу насладиться тобой.

Ее губы, рот, руки были повсюду. Она настойчиво искала мои чувствительные места. Возбуждала, чтобы использовать для своего собственного удовольствия.

Я видел, что эта женщина сейчас отчаянно хочет только одного, сбросить невыносимое сексуальное напряжение.

Она воспринимает меня только, как средство для удовлетворения своей жгучей страсти.

Подумал: “Хорошо, пусть разрядится. Помогу подруге”. И отдался во власть ее бурной страсти.

– О, Боже, какой ты крепкий… – ее шепот был горячим и прерывистым у моего уха. – Вот здесь… все мышцы играют.… Чувствуешь, меня? – Ее бедра размеренно двигались, Таня терлась о мой член своей горячей влагой. Не в силах сдержаться, я застонал от удовольствия.

– Да-да, вот так.… Стони, не сдерживайся. Я хочу слышать, как тебе хорошо. – Горячо шептала она.

Потом она привстала выше, взяла член в руку, направляя вглубь себя. При этом возбужденно, шептала, – Вова, ты не бойся, я пью противозачаточные, все будет хорошо. Сейчас.… Сейчас будет тебе хорошо.… Расслабься…

Она опустилась на меня, медленно, давая мне почувствовать каждый миллиметр своего влажного, обжигающе-горячего пути. Меня ошеломила неожиданность и интенсивность ощущений.

Таня, внутри, была обжигающе горячей и довольно тесной. Она не просто приняла меня – она сжала, обвила, затянула в себя с силой, от которой у меня потемнело в глазах. Это была не пассивная податливость Наташи, а активное, требовательное поглощение. Таня двигалась сверху с какой-то древней, животной грацией, ее бедра работали в четком, неистовом ритме. Она знала чего хочет и делала для этого все. Не стонала, а глухо, отрывисто рычала, запрокинув голову в крике наслаждения.

Я держал ее за полные бедра, пытаясь найти точку опоры в этом бушующем море. Каждое движение отзывалось в нас обоих глухим, влажным звуком, который, казалось, оглушительно громко гремел в тишине зала. Я чувствовал каждую ее мышцу, каждое напряжение, каждую судорожную волну, бегущую по телу навстречу кульминации.

– Видишь? – она тяжело дышала, уже полностью приняв меня. – Я же говорила. Тебе нравится?

Я мог только кивнуть, потеряв дар речи. Она начала двигаться – сначала медленно, покачивая бедрами, прислушиваясь к своим ощущениям, потом все быстрее и увереннее.

И там, на куче жестких матов в комнате пахнущей пылью и мужским потом, она преподала мне урок, по сравнению с которым все мои робкие опыты с Наташей казались детскими играми.

Она руководила процессом с властностью опытной женщины, знающей чего она хочет. Ее тело, зрелое, стройное, с полной, упругой грудью и горячим влагалищем, было мастерским инструментом по добыче удовольствия, а моё – всего лишь податливым материалом.

Но я был молод. И ее отчаяние, и жадность, ее неистовство – все это подхватило меня, как ураган. Я перестал быть робким юношей. Во мне проснулся тот самый самец, сила которого только и ждала своего часа. Я отвечал ей той же монетой – силой, напором, почти грубостью. И она принимала это с восторженными стонами, закусывая губу, чтобы не кричать слишком громко, впиваясь ногтями мне в спину.

Это был акт взаимного спасения. Она спасалась от одиночества, я – от юношеской неуверенности. Мы вымещали друг на друге все свои обиды на этот мир.

– Ласкай меня, – прошептала она, и я понял, о чем она. Мои руки потянулись к ее груди, тяжелой и упругой, раскачивающейся прямо перед моими глазами. Я сжимал и ласкал ее, чувствуя, как под пальцами твердеют ее соски.

– Да… вот так.… О, Господи, да… – Забывшись в удовольствии, стонала Таня, уже не заботясь о соблюдении тайны.

Она полностью отдалась ритму, ее глаза были закрыты. Лицо выражало высшую степень женского удовольствия. Я лежал под ней, с удовольствием, глядя, как ее тело пляшет, в лунном свете, древний танец наслаждения, и слушал влажные, неприличные звуки нашего соития.

Вдруг она замерла на мгновение, будто что-то вспомнила. Ее тело напряглось как струна, глаза широко распахнулись.

– Нет, не так… ты кончишь слишком быстро… – выдохнула Таня и резко соскользнула с меня. – Давай сзади. Быстро.

Я, ошеломленный, послушался. Она повернулась ко мне своей соблазнительной попой, встала на колени и оперлась локтями в маты. Я сжал ее ягодицы и резко притянул к себе. Засаживая на всю длину в истекающую смазкой “киску”.

– Вот так… хорошо – Танин голос дрожал от вожделения. – Теперь… теперь двигайся…

И я двинулся. Сначала неуверенно, потом, почувствовав ее ответную волну, все смелее. Вид ее спины и ягодиц, подрагивающих от каждого моего толчка, сводил с ума. Я входил в нее сзади, и это было совершенно иначе, чем прежде – получалось более ощутимо, более дико, по-звериному.

– Да! Да, вот так! Сильнее! – Таня кричала уже не стесняясь, ее требовательные крики отражались от стен в пустом зале. – О, да, Вовка, еще! Не останавливайся!

Мне, вдруг, отчаянно захотелось шлепнуть ее по попе. Не удержавшись, я с размахом впечатал свою ладонь в ее упругую ягодицу, оставив на белой коже розовый отпечаток пятерни. Звонкий шлепок эхом пронесся по помещению. Таня громко и, как-то, удивленно вскрикнула, при этом я четко ощутил, как ее вагина резко сократилась внутри.

Она радостно прошептала, – Вова, еще! Отшлепай меня…

Не прекращая входить в нее, я шлепал по попе, каждый раз оказываясь на вершине удовольствия от тесно сжимающих меня мышц вагины. Таня возбужденная новыми ощущениями с энтузиазмом двигалась мне навстречу, ловя волну кайфа…

Внезапно ее тело затряслось в мощнейшей судороге. Она закричала – не своим голосом, высоко и пронзительно, и меня сжало с такой невероятной силой, что я едва удержался, чтобы не кончить. Мы рухнула вперед, на маты. Таня вся дрожала, тяжело и часто дыша.

Я замер, чувствуя, как ее спазмы постепенно стихают. Через минуту она обернулась ко мне. Лицо ее было мокрым от слез, но она улыбалась – усталой, счастливой, довольной улыбкой.

– Ну вот… Спасибо, Вова… – с благодарностью выдохнула она. – Я… я теперь могу жить.

Она сделала движение, чтобы подняться, но что-то во мне вдруг включилось. Ее оргазм, ее крик, ее благодарность – все это всколыхнуло во мне какую-то дикую, мужскую уверенность. Я не дал ей встать.

– Подожди, еще не все – сказал я, и мой голос прозвучал незнакомо низко и твердо. – Еще не сейчас.

Я толчком перевернул ее на спину. Танины глаза округлились от удивления.

– Вовка, что ты? Хочешь ещё? – попыталась она возразить, но в ее голосе уже слышалась не готовность остановиться, а любопытство и новая волна желания.

– Молчи, – сказал я, цитируя ее же, и вошел в нее снова, уже сверху, глядя ей прямо в глаза.

Она ахнула, ее ноги обвились вокруг моей спины. Теперь я задавал ритм. Яркий, напористый, уверенный. Я видел, как ее глаза снова затуманиваются страстью, как губы приоткрываются в беззвучном стоне.

– Да… – прошептала она, уже почти плача от нахлынувших ощущений. – О, да… вот так…

Я чувствовал каждое ее движение, каждое сокращение, и это придавало мне сил. Я накрыл ее собой, целуя шею, грудь, губы, и мы двигались вместе, в унисон, навстречу новой волне.

Танины руки скользили по моей спине, сжимали плечи, впивались в них. Она смотрела на меня, но не видела – ее взгляд был затуманен, устремлен внутрь себя, в те глубины, откуда поднималась эта долгожданная, выстраданная буря. На ее лбу выступили капельки пота, и я почувствовал их соленый вкус на своих губах, когда она приникла ко мне, уже не целуя, а просто передавая через прикосновение губ все свое наслаждение и благодарность.

А потом ее тело вдруг затряслось. Оно сжалось вокруг меня с такой силой, что я взвыл от нестерпимого, ослепляющего блаженства. Ее крик был сдавленным, хриплым, вырвавшимся из самой глубины души. И это стало сигналом. Я больше не мог сдерживаться. Волна за волной, судорожно, отчаянно, я отдавал ей все, что у меня было – свою молодость, свою силу, свою нерастраченную страсть.

Мы замерли, сплетенные в один комок, дрожащие, мокрые, абсолютно опустошенные. Ее, потное тело обмякло подо мной, дыхание было горячим и неровным у моего уха. Я лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как бешено, стучат наши сердца, пытаясь слиться в один ритм. Она первая засмеялась – тихо, счастливо.

– Ну, ты даешь, студент… – прошептала она, проводя рукой по моей мокрой спине. – Научился быстро. Я такого напора не ожидала.

Я не ответил. Я просто лежал, прислушиваясь к бешеному вихрю наслаждения, и понимал, что только что прошел еще один, куда более важный экзамен. И сдал его на отлично.

Осталось только оглушительное удивление от мощи того, что только что произошло. Это не было любовью. Это было потрясение. И я, впервые в жизни, почувствовал себя по-настоящему сильным – потому что смог выдержать этот натиск и дать этой изголодавшейся по ласке женщине то, в чем она так отчаянно нуждалась…

А потом начались ее "благодарности". Таня приходила в офис днем, под предлогом – то документ мужу передать, то ключи от дома забыла. Левон сидел в своем кабинете, за стеной, и громко флиртовал с молоденькой второй бухгалтершей, Леночкой. А в тесной душевой, под шипение протекающего крана, Таня опускалась передо мной на колени.

В ее умелых ласках не было ни капли унижения. Было только жадное желание взять, поглотить, ощутить власть над молодым, сильным мужчиной. Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее темных от желания глазах читалось торжество и удовольствие. Торжество женщины, которая, наконец, получила то, чего давно не получала в браке. А я, стоял со спущенными брюками, закинув голову и глядя в потолок, по которому змеилась сырая трещина, пытался не издавать звуков и думал о том, что мир сошел с ума окончательно.

А по вечерам, в мою смену, она врывалась в дежурку для более серьезных развлечений. Ареной ее ненасытной страсти становился стол в бухгалтерии, диван в кабинете директора, офисный душ и даже наша оружейная комната.

Кстати именно после оружейной комнаты я стал побаиваться ее страсти. Таня была в восторге от наших встреч. Ее пробужденная способность получать оргазм с каждым разом становилась все сильнее. Во время страстных ласк, она, запыхавшись, клялась, что раньше у нее такого никогда не было. Что в браке секс был скучен, крайне уныл и непостоянен. Муж был старше ее и часто страдал от приступов язвы, что, впрочем, не мешало ему пьянствовать и клеиться к молодым сотрудницам.

Таня с увлечением экспериментировала в сексе, пробудившееся в ней животное начало, требовало все больших оргазмов.

Как-то, в оружейке, я развешивал на стенды резиновые дубинки и рации, сданные предыдущей сменой. Она неожиданно вошла и застыла, восторженно разглядывая ровный ряд черных, блестящих резиновых дубинок. Не знаю, что там она себе нафантазировала, но огонек в ее глазах мне не понравился.

– Таня. Нет! – строго сказал я, – это мы использовать не будем. Успокойся.

В ответ раздался горестный вздох.

Но в эту ночь мы, все же, опять оказались в оружейной комнате. Таня попросилась посмотреть еще разок.

– Просто посмотреть, ничего такого. Невинно моргая глазками, сказала она.

Попав в вожделенную комнатку, оно сильно возбудилась. Сняла юбку и футболку, оставшись в лифчике и трусиках. Я понял, что сейчас случится и побежал закрывать входную дверь на замок. Не хватало, чтобы нас застукали.

Вернувшись, я опешил. Таня стояла, прижавшись спиной к решетке, которой были укреплены стены. Нужно пояснить, что такое оружейка. По сути, это большая клетка, сваренная из прочных железных прутьев. Она прикреплена к стенам внутри обычной комнаты. Так вот, Таня успела привязать одну свою руку чулком к решетке. Когда я вошел, она стояла, широко расставив ноги и подняв руки над головой. Это выглядело, как какое-то садо-мазо.

– Блин, Таня, что ты творишь? – возмутился я.

– Вова, это тебе сюрприз, привяжи мне вторую руку, – протягивая мне чулок, сказала она. – Сегодня будет ночь сюрпризов.

Конечно же, я снова пошел на поводу ее желаний. Ну не могу я обидеть женщину, которая мне настолько доверяет. С внутренним вздохом я привязал ее вторую руку к холодной железной решетке. Теперь она стояла в центре этой импровизированной клетки, вся выгнувшись, беззащитная и пышущая жаром.

– Ну вот… – прошептала она, и в ее голосе звучало торжество. – Я вся в твоей власти. Делай со мной что хочешь.

"Что хочу" в данный момент сводилось к одному – поскорее сделать ей хорошо и с минимальным для нас обоих ущербом. Обстановка, мягко говоря, не располагала к романтике: пахло машинным маслом, резиной и пылью. А ее поза, скопированная, должно быть, из какого-нибудь сомнительного фильма, была неудобной до крайности.

Я потянулся, чтобы поцеловать ее, но мне пришлось встать на носочки, так как она стала выше, из-за поднятых рук. Получилось как-то угловато. Потом попытался снять ее лифчик, но застежка никак не поддавалась, а ее руки были бесполезно закинуты за голову.

– Э-э-э, Вов? – позвала она, и в ее голосе послышалась первая тревога. – Руки уже затекают. И спине холодно.

"Ночь сюрпризов" начиналась с классического провала. Я фыркнул. – Ну, я же говорил. Кино – это кино. Держись.

Быстро расстегнул штаны, я приподнял ее попу на руки, став между ее разведенных ног. Сдвинул трусики в сторону, освобождая вход во влагалище. Она была уже мокрая. Ахнула, когда я вошел в нее, но на этот раз не от страсти, а от неловкости нашего положения. Ее тело напряглось, пытаясь найти опору на скользкой металлической решетке.

Мои движения были резкими, угловатыми. Я то и дело задевал плечом за какой-то крюк на стене, а ее спина билась о прутья решётки. Стоны Тани смешивались с моим тяжелым дыханием и противным скрипом металла. Это было далеко от томных голливудских сцен. Это было по-настоящему, смешно и нелепо.

Вдруг Таня захихикала прямо мне на ухо. – Вова, я, кажется, поняла… что это полный бред! – Ага, – выдохнул я, тоже не сдерживая улыбки. – Надоело?

– Да уж! Отвяжи меня, пожалуйста. Руки отваливаются.

Я, не прекращая движений, одной рукой принялся развязывать узел на чулке. Получилось не сразу. Наконец, одна ее рука рухнула мне на плечо, потом вторая. Она тут же обвила меня ими, прижалась всем телом, и мы, хоть нормально поцеловались. Через время, с трудом, оторвавшись друг от друга, отступили от решетки, к столу с рациями.

– Вова я хочу, чтобы ты меня пошлепал… Как в прошлый раз. Я даже принесла кое-что… – она мотнула головой в сторону своей сумки, откуда торчала какая-то рукоятка.

Я заглянул и ахнул: там лежала наглая, черная кожаная плетка с крошечным хлыстиком. – Таня, нет! – мой голос прозвучал твердо. – Это мы использовать не будем. Я тебя не буду стегать.

На ее лице мелькнуло разочарование, но я не дал ему разрастись в обиду. Подойдя вплотную, я провел ладонью по ее округлым, упругим ягодицам, уже предвкушающим удар. Кожа под тонкой тканью трусиков была горячей.

– Но я могу сделать это по-своему. По-честному.

Я повернул ее спиной к себе, наклонил к столу, заставив выставить попу мне навстречу. Таня оперлась на стол локтями и прогнула в ожидании спину.

Я снова отодвинул её трусики немного в сторону и на этот раз медленно, с натугой протиснулся в ее горячую глубину.

И вот тут все изменилось. Без дурацких условностей, в простом и крепком объятии, мы нашли наш ритм. Ее стоны стали глубокими и искренними, а не наигранными. Она стояла, широко расставив ноги, и сама вела наш танец, забыв о глупых фантазиях.

Таня стонала и цеплялась за стол, чтобы не упасть от моих толчков. Стол каждый раз ударялся о решетку, и комната наполнилась низким звуком гудящего металла. Это было необычно и как-то мистически оглушающе. Не прекращая двигаться, в ней, я размахнулся и звонко шлепнул ладонью ее по попе.

Ладонь плашмя легла на ее плоть, оставив легкий розовый отпечаток. Таня ахнула – от неожиданности и удовольствия, тело вздрогнуло, но не отпрянуло, а, наоборот, подалось навстречу.

– Да… – выдохнула она. – Еще…

Второй шлепок был чуть сильнее. Третий. Я видел, как ее спина выгибается, как пальцы сжимают столешницу. По ее мягкому месту пополз румянец, а дыхание стало частым и прерывистым. Она поскуливала, как щенок, и это было невероятно возбуждающе.

Ее реакция была поразительной. Вместо того чтобы съежиться от боли, ее тело, напротив, раскрывалось и тянулось навстречу каждому новому прикосновению, словно цветок к солнцу. Скулеж, вырывавшийся из ее горла, был полон не страдания, а нетерпеливого, жадного ожидания.

– Вова, я… я не могу… я… я сейчас… – забормотала она, и в ее голосе уже не было игривого вызова, а лишь чистое, неподдельное удовольствие и нарастающая буря внутри.

Я почувствовал, как все ее существо напряглось в ожидании кульминации. И ускорил темп своих движений. Проникая глубоко и сильно. Ее внутренние мышцы сжимали меня все сильнее, теснота и влажность увеличивались.

Я нанес еще несколько шлепков, уже не считая, просто следуя ее ритму, ее телесным реакциям. Каждый удар моей ладони отзывался в ней волной, заставляя ее все сильнее сжимать бедра и ягодицы. Стоны стали громче и отчаяннее.

И тогда случилось то, чего я не ожидал. Ее тело вдруг затряслось в мощной судороге, она громко вскрикнула, закусив губу, и ноги подкосились. Если бы не стол и мои удерживающие руки, она бы рухнула на пол. Она кончила. Бурно и неоднократно. Оросив меня своей влагой.

Глаза Тани были широко раскрыты и смотрели в никуда, полные изумления перед силой собственных ощущений.

Несколько секунд она просто висела на моих руках, тяжело дыша, вся розовая, сияющая и совершенно обессиленная. Я не спешил выходить из нее, ждал когда судороги удовольствия прекратятся, и, похоже, Тане это нравилось.

– Боже… – выдохнула она, уткнувшись лицом в мою шею. – Вот это да… Я и не знала, что так бывает.

В ее голосе была не просто физическая разрядка, а настоящее открытие, удивление от того, на что способна ее плоть, когда ею управляет доверие, а не боль.

Когда все закончилось, мы, тяжело дыша, рухнули на старый стул. Таня сидела у меня на коленях, прижавшись головой к моей груди, я слышал, как бешено, бьется ее сердце – Извини, – выдохнула она. – Больше не буду выдумывать. – Да ничего, – я успокаивающе гладил ее по спине. – Полезный опыт. Поняли, что наши фантазии всегда лучше, чем кино.

Она подняла на меня сияющее, раскрасневшееся лицо. – А знаешь, что было самым крутым? – Что? – Не тогда, когда я была привязана. А потом. Когда ты просто держал меня. Это было… по-настоящему. Спасибо.

И в этом была ее главная удовлетворенность. Не в дешевом эротическом спектакле, а в простой, грубоватой и искренней близости, которую мы нашли вопреки всем неудобствам.

Кульминацией нашего секс-марафона стали две ночи в ее квартире. Два дня командировки мужа. Она встретила меня на пороге в одном лишь шелковом халатике, который тут же распахнулся, открыв моему взору подтянутую соблазнительную женщину в кружевном белье. В квартире пахло жареной курицей, домашним уютом и ожиданием чудес.

На этот раз мы не торопились. Исследовали друг друга, как будто впервые. Без спешки, без страха быть услышанными. Она показывала мне свои альбомы с фотографиями, и мы занимались любовью прямо на ковре в гостиной. Это было одновременно мило и невероятно возбуждающе.

Таня была учителем, а я – прилежным, способным учеником. Она открывала мне двери в мир взрослой, ничем не сдерживаемой чувственности. И я шел за ней, ошеломленный, пьяный от открывающихся горизонтов.

Но когда все заканчивалось, наступала тишина. Мы лежали рядом в ее постели, и я видел, как ее лицо, расслабленное после удовлетворения, снова становится обычным, усталым лицом замужней женщины с двумя детьми. И в ее глазах снова появлялась та самая тоска, которую не могли затмить никакие объятия.

Я уходил от нее рано утром, до рассвета. Она провожала меня до двери, и мы не говорили "до свидания". Потому что знали – это не любовь. Это был побег. Временный, яростный, прекрасный и обреченный побег от реальности для нее и стремительный, головокружительный прыжок во взрослую жизнь для меня.

И каждый раз, выходя на пустынную улицу, я вдыхал холодный воздух и чувствовал, что становлюсь старше. Не на год, а сразу на несколько лет. И в этом взрослении была не только гордость, но и горьковатый привкус чего-то украденного и безвозвратно потерянного.

Последний день перед моим отъездом на очередную сессию выдался на удивление тихим. Левон, мой непосредственный начальник и муж Тани, был на планерке. Александр, зам директора, заглянул в комнату охраны, хмурый и не выспавшийся.

– Ну что, студент, завтра в большую жизнь? – хрипло спросил он, развалившись на стуле. – Небось, быстро нас забудешь, в своей столице.

– Да куда там, я же на заочном учусь, скоро опять увидимся – улыбнулся я.

– То-то же, – Александр зевнул и вдруг с натужной ухмылкой потянулся к своему знаменитому ящику. – Возьми на память о наших ночных приключениях. Выбирай любой трофей. – Он вытащил ящик, и оттуда вывалилась пестрая груда шелка, кружев и атласа.

– Саш, тебе уже можно открывать магазин женского белья. – Засмеялся я, – получается, все твои бабы без трусов по городу разгуливают.

Я посмотрел на эту кучу гламура. Память услужливо подсказала: эти – розовые, с бантиком, та самая Сашкина первая, те – черные, кружевные, от той рыжей, что орала как резаная…

И среди этого пестрого каталога промелькнул образ – не образ, а скорее ощущение: влажные ладони на моей спине возле умывальника, тяжелое дыхание у уха, торжествующая усмешка.

Я молча сгреб всю кучу в ящик, и с грохотом задвинул.

– Нет, – сказал я твердо, глядя Александру прямо в глаза. – Спасибо. Я свои трофеи сам заработаю.

Тот недоуменно хмыкнул, пожал плечами и ушел, бормоча что-то про заумных ботаников.

Час спустя, я вышел из офиса. На улице ждала Наташа. Она взяла отгул, чтобы проводить меня на автовокзал. Она стояла, прикрыв глаза от солнца, и улыбалась своей тихой, светлой улыбкой.

Автобус тронулся, набирая скорость, увозя меня в большой город. Я смотрел в запыленное окно на уходящие назад улочки, на выцветшие от солнца вывески, на знакомый до боли пейзаж степного городка.

Я уже больше не чувствовал себя мальчишкой, потому, что прошел свой "степной университет". Факультет Искушения, где научился говорить "нет". Факультет Нежности, где научился беречь хрупкое доверие. И безумный, но необходимый Факультет Страсти, где познал силу и мощь женского желания.

Я ехал стать человеком, кое-что понимающим в жизни. Моим дипломом была не зачетка, а эта твердая уверенность внутри. И главный трофей – не в пыльном ящике стола, а здесь, в моем сердце. Это был бесценный опыт, выстраданная мудрость и тихая радость от своего выбора.

Автобус сделал последний поворот, и степь развернулась во всю ширь – бескрайняя, многообещающая, как и моя жизнь, которая только начиналась.