Dante OUR
Свидетель Пустоты. Книга 2. Эхо Алого Пламени

Вы хотели порядка? Получите порох и сталь!

Пока вы спали, я переписывал правила…

Глава 1
Старый охотник

Этот мир. Это шов. Гниющая, разошедшаяся нитка на ткани мироздания, куда сочится гной из незаживающих ран реальности. Место, лишённое имени, сотканное из эха и забвения.

Мир Пустоты.

Здесь не было солнца. Не было луны. Не было неба в привычном понимании. Над всем существовал лишь бесконечный, удушающий купол тьмы, пульсирующий с ленивой частотой гигантского спящего сердца. Свет – или его жалкая, больная пародия – исходил от самих предметов: тусклое свечение старых обоев, мерцание треснувшей плитки, словно изнутри подёрнутой плесенью, болезненный отсвет от искажённых и покрытых липкой плёнкой хромированных поверхностей. Этот бледный свет не рассеивал мрак, а лишь подчёркивал его густоту, отбрасывая неверные, пляшущие тени, которые жили своей собственной, зловещей жизнью.

Воздух был густым и спёртым, пах, как улица после бури, что бушевала неизвестно где и неизвестно когда, пылью заброшенных чердаков, хранящих память о давно умерших жильцах, и сладковато-приторным, тошнотворным запахом разложения, источник которого невозможно было найти. Он не двигался, не колыхал призрачные шторы в пустых окнах. Он висел неподвижной, тяжёлой пеленой, обволакивая всё и вся саваном вечного затхлого угара.

Пространство насмехалось над законами физики. Длинные коридоры закольцовывались сами на себя, приводя путника к той же самой, узнаваемой по царапинам двери, от которой он ушёл, казалось, час назад. Лестницы вели в немую, беззвёздную пропасть или упирались в глухие потолки, с которых сочилась чёрная смола.

Комнаты, казавшиеся безопасными, на глазах превращались в ловушки, медленно сжимаясь, их стены начинали дышать, источая зловоние. Здания были лишь декорациями, жалкими фасадами без наполнения, за которыми зияла абсолютная, всепоглощающая пустота, манящая и ужасающая одновременно. Всё здесь было кривым зеркалом, уродливой и злобной карикатурой на реальный мир.

Это место не для живых.

Сюда попадали те, кто застрял навеки. Грешники, чьи души слишком черны для покоя, но слишком жалки для окончательного уничтожения. Призраки, не нашедшие пути к успокоению. Монстры, изгнанные из всех миров. И очень, очень редко – обычные люди, случайно прикоснувшиеся к иному и занёсшие его частицу в своё сердце, как заносят смертельный вирус.

Их здесь ждал не палач с топором, а бесконечно длящаяся, изощрённая пытка. Пустота не убивала быстро. Она вскрывала душу. Она находила самое тёмное, самое спрятанное воспоминание, самый невыносимый страх, самый чудовищный поступок – и делала его единственной реальностью. Заставляла переживать снова и снова, каждый раз добавляя новые, шлифующие боль детали. Она шептала голосами любимых людей, показывала искажённые образы былых ошибок, материализовывала самые глубинные кошмары, придавая им плоть и дыхание.

Для тех, чей разум слаб, это заканчивалось быстро. Они ломались, их сознание растворялось в общем хоре безумного шёпота, что наполнял Пустоту – вечный, рвущий душу фон из стонов, бессильного плача и бессвязного лепета. Они становились частью декораций, вечными, безликими страдальцами в этом аду без дьявола, где мучителем было само пространство.

Сильные духом держались дольше. Их личный ад был более изощрён и точен. Пустота скрупулёзно копировала их дома, их улицы, их прошлое, подменяя ключевые детали, выворачивая всё наизнанку. Она заставляла их сомневаться в реальности собственных воспоминаний, в своей невиновности, в своём рассудке. Она была идеальным следователем и палачом в одном лице, и её приговор – вечное, безжалостное повторение самого ужасного момента жизни.

И где-то в этой бесконечной, изломанной бездне, за зеркальными стенами, которые отражали лишь боль, теперь блуждали двое. Одна – древняя Кицунэ, чьи грехи и милости исчислялись веками. Другой – человек, Свидетель, чья виза в этот ад была оплачена самой сильной из возможных валют – готовностью к самопожертвованию.

Но Пустоте было всё равно. Для неё они были просто новым питательным веществом. Ещё одним клейким слоем краски на её бесконечных, шепчущих стенах.

Ли Джехён не понимал, сколько он уже здесь находился. Границы времени стёрлись, расплылись, как чёрные чернила на мокрой от слёз бумаге. Сначала он пытался вести счёт – отмерял промежутки между приступами леденящего, животного страха, и редкими, тревожными провалами в нечто, лишь отдалённо напоминающее сон. Но вскоре сбился, запутался в собственных подсчётах. Дни? Недели? Внутренние часы, опираясь на истощение тела и души, упрямо твердили, что проходили именно дни.

Он спал урывками, в странных, не предназначенных для этого местах: в ванной брошенной квартиры с разбитой сантехникой, откуда доносилось навязчивое капанье. За прилавком пустующего магазина, где с полок на него смотрели пустые глазницы пыльных манекенов. В лифте, застрявшем между этажами, в металлической утробе которого слышался далёкий скрежет шестерёнок.

Сон не приносил отдыха – лишь короткие, обманчивые передышки, после которых он просыпался с ещё более тяжёлой, туманной головой и ощущением, что за его спиной кто-то только что стоял.

Основное, что оставалось от времени, он использовал для поисков. Поисков Юкари. Это была единственная цель, якорь, не дававший его сознанию уплыть в безумный, многоголосый шёпот Пустоты. Он блуждал по окрестностям, которые до жути, до тошнотворного головокружения напоминали ему Инчхон – его Инчхон, но пропущенный через мясорубку безумия и отчаяния. Узнаваемые очертания домов искажались кривыми перспективами, улицы замыкались в петли, ведущие в никуда, а знакомые вывески были испещрены нечитаемыми, словно извивающимися червями, символами.

Он был методичен, движимый отчаянием, превращавшимся в упрямую решимость. Он шёл от здания к зданию, пытаясь помечать в памяти уже проверенные места, чтобы не сбиться. Но мир Пустоты сопротивлялся – иногда он отворачивался всего на минуту, чтобы заглянуть в соседний подъезд, а оборачивался назад и видел, что предыдущий дом будто испарился, и на его месте зияла бездонная пропасть, из которой доносился ветер, пахнущий остывшим пеплом.

Или же на знакомом месте стояло совсем иное, чуждое строение, которого раньше не было, с окнами, похожими на слепые глаза. Это сводило с ума, рождало в горле ком паники, но Джехён заставлял себя дышать глубже, сжимать кулаки до боли и идти вперёд. Он вспоминал тренировки с Юкари, её жёсткие, почти безжалостные уроки. «Глазами смотри, щеночек, но не забывай про инстинкт, – говорила она, поправляя его неуклюжую стойку своим изящным пальцем. – Разум обманет, а нутро – никогда».

Он искал не только глазами. Он пытался почувствовать её – ту самую тонкую, невидимую нить, что связала их после передачи энергии, после того как он отдал ей часть своей души. Иногда, в редкие секунды предельной концентрации, когда ему удавалось заглушить внутренний ужас, ему чудился слабый, далёкий отголосок – всплеск чужого страха, отзвук ярости, доносившийся будто сквозь толстую, мутную стену стекла. Этого было мучительно мало, капля воды в пустыне, но это давало надежду.

Она была жива…

Она боролась…

Где-то здесь…

И вот, обойдя очередной искажённый квартал, он добрался до последнего здания, которое ещё не осматривал – небоскрёб Торговой башни. В мире людей это было высокое, стремительное здание из стекла и стали, символ делового, неспящего Инчхона. Здесь же оно выглядело как гигантская надгробная плита, вонзённая в самое сердце и без того мёртвого города. Его стеклянный фасад не отражал унылое, больное свечение Пустоты, а поглощал свет, будучи матовым и угольно-тёмным, словно покрытым слоем вулканического пепла или окаменевшей сажи. Башня уходила ввысь, её вершина терялась в пульсирующей черноте, и от неё веяло таким холодным, безжизненным величием, что Джехён почувствовал, как по его спине пробежали мурашки.

Это было чьё-то логово. Он чувствовал это так же уверенно, как то, что его собственное сердце бьётся в груди. Не обязательно логово Ногицунэ, но точно место силы, тёмный узел в этой гниющей ткани мироздания. Если Юкари и была где-то поблизости, то её могли удерживать в таком месте. Или она сама, израненная, пришла сюда как в последнее убежище, в самое пекло, чтобы спрятаться у всех на виду.

Подойдя ближе, он увидел, что парадные стеклянные двери были разбиты. Осколки, похожие на обломки обсидиана, валялись на земле, неестественно чёрные и не отражающие ничего. Внутри зияла непроглядная тьма, более густая и плотная, чем в окружающем мире, словно башня пожирала сам свет. Джехён замедлил шаг, инстинктивно пригнувшись, его слух напрягся до предела. Шёпот Пустоты здесь был громче, навязчивее, он складывался в подобие фраз. Он различал обрывки на языках, которых не знал – надрывный плач ребёнка, хриплые проклятия старика, бессвязный, безумный лепет. Воздух у входа был ещё более спёртым, им было тяжело дышать, словно он состоял из праха.

Джехён переступил порог.

Темнота сгустилась вокруг него, физически давя на глаза и кожу. Через несколько секунд, которые показались вечностью, его зрение начало медленно, нехотя адаптироваться. Он стоял в огромном, просторном холле. В реальном мире здесь должны были сиять блестящие полы, стоять стойки ресепшен из полированного дерева, мягко гудеть лифты.

Здесь же пол был покрыт толстым, упругим слоем грязи и какого-то тёмного, отслаивающегося налёта. С потолка свисали похожие на корни чёрных деревьев, жилистые образования, слабо шевелящиеся в неподвижном воздухе. Стойка ресепшен была опрокинута и разломана пополам, а вместо лифтов зияли чёрные, бездонные шахты, откуда доносился глухой, мерный гул, похожий на скрежет шестерней какого-то гигантского, подземного механизма.

Джехён двинулся вглубь холла, стараясь ступать как можно тише, на цыпочках. Каждый его шаг отдавался глухим шлепком, эхо которого, однако, быстро поглощалось зловещей тишиной. Он осмотрелся. Кроме входа, из холла вели несколько тёмных, словно зевающих пастей, коридоров и единственная, полуоткрытая дверь в лестничную клетку. Лестница, несмотря на свою мрачность, казалась ему наиболее надёжным и предсказуемым вариантом. Лифты в этом месте были верной дорогой в преисподнюю.

Дверь в лестничную клетку была тяжёлой, металлической, покрытой ржавыми подтёками. Она с низким, скрипучим стоном поддалась его усилиям, и Джехёна окутал едкий запах ржавчины и влажного бетона. Лестница была узкой, крутой, уходящей вверх и вниз в абсолютную, непроглядную тьму. Свет, исходящий от стен, здесь был почти незаметен. Джехён, подавив сжимавший горло страх, решил подниматься. Идти вниз, в подземные уровни, где тьма была ещё гуще, а запах тления – сильнее, казалось ему чистым самоубийством.

Подъём давался мучительно тяжело. Ступени были неровными, некоторые проваливались под ногой с тихим хрустом, другие были липкими из-за неизвестной субстанции. Перила, за которые он инстинктивно пытался схватиться, были холодными и склизкими, словно покрытыми плёнкой разложившейся органики. Он шёл медленно, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому шороху. Скрип его собственных шагов, его же учащённое, сдавленное дыхание – больше ничего. Казалось, он поднялся уже на пятый или шестой этаж, его ноги горели, а в груди колотилось сердце, когда он услышал нечто, от чего кровь застыла в жилах.

Сверху, из-за поворота лестничного марша, донёсся тихий, жалобный плач.

Это был детский плач – высокий, прерывистый, полный настоящего, неподдельного горя и страха. Джехён замер, вжавшись в стену. Весь его разум, всё его существо кричало ему, что это ловушка, обман, что в этом месте скорби и смерти не может быть ничего живого и настоящего. Но звук был настолько живым, настолько пронзительным и одиноким, что что-то в самой глубине его души, в том месте, где жила память о собственном детстве, сжалось от боли. Он вспомнил Юкари, её раненую гордость, её скрытую нежность. А если это какая-то другая душа, застрявшая здесь? Невинный ребёнок, затянутый в этот кошмар? Он просто не мог, не имел права пройти мимо.

Осторожно, почти не дыша, он поднялся ещё на несколько ступеней, каждая из которых казалась ему горой, и медленно, с опаской, заглянул за поворот.

На площадке между этажами, подогнув ножки, сидела маленькая девочка в белом, когда-то нарядном платьице, теперь запачканном и порванном. Она уткнулась лицом в колени, и её тонкие плечики отчаянно вздрагивали в такт рыданиям. Рядом с ней, на сером бетоне, лежала потрёпанная, когда-то мягкая плюшевая собака с одним стеклянным глазом.

– Эй, – тихо, почти шёпотом позвал Джехён, не решаясь сделать ни шага вперёд. Его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в давящей тишине. – Ты… Ты в порядке?

Девочка медленно подняла голову. Её лицо было бледным, испачкано слезами и грязью, но совершенно нормальным, человеческим. Большие тёмные глаза, подёрнутые влажной пеленой, смотрели на него с таким доверчивым отчаянием, что в его душе что-то ёкнуло. В них не было и тени безумия или обмана, лишь чистое, детское, всепоглощающее горе.

– Я потерялась, – прошептала она, и её голосок дрожал. – Не могу найти маму. Здесь так темно и страшно… Я боюсь.

– Я тоже потерялся, – честно признался Джехён, и его собственный голос на мгновение дрогнул. – Как тебя зовут?

– Сохэ, – ответила девочка, всхлипывая.

Лёд, острый и безжалостный, пробежал по жилам Джехёна. Сохэ. Имя девушки в красном шарфе. Имя-призрак, которое он искал с самого начала, имя, связанное с легендой о «Ткачихе теней». Но та Сохэ была взрослой, она погибла, по всем легендам, давно. Это… Это было невозможно. Это была иллюзия. Грубая, жестокая, расчетливая ловушка, вытащенная из самых потаённых уголков его памяти.

– Парень! Отойди от неё! Немедленно! – раздался резкий, прорезающий тишину крик, идущий откуда-то снизу, из темноты лестничного пролёта. Голос был старческим, не лишённым хрипоты, но в нём звучала такая непререкаемая власть и сила, что Джехён инстинктивно отпрянул.

Лицо девочки исказилось мгновенно, с пугающей, неестественной скоростью, будто на него плеснули кислотой. Нежная кожа на её щеках поползла вниз, как тающий на жаре воск, обнажая нечто серое, жилистое и бесформенное. Милые, детские черты расплылись, слились в невыразительную, злобную маску, на которой не осталось ничего человеческого. Глаза превратились в две узкие, светящиеся жёлтым светом щели.

– Старик! – её голос превратился в громкий, пронзительный, визгливый скрежет, в котором слышались нотки, никогда не принадлежавшие ребёнку. – Вечно ты всё портишь! Вечно суешь свой нос, где не надо!

Существо поднялось на ноги. Его форма колебалась, менялась, пульсировала, будто не в силах удержать выбранный облик. То это была ещё подобие девочки, то её силуэт вытягивался, неестественно скрючивался, превращаясь в высокую, худую, сгорбленную фигуру с длинными, костлявыми руками, достающими почти до пола. Белое платье сползло, превратившись в грязные, истрёпанные лохмотья, от которых исходил тяжёлый запах тления и старой крови.

– Ты же знаешь, Бактуль-гви, у меня такая работа, – произнёс тот же старческий голос, но теперь уже с места, и в его интонациях слышалась не усталость, а скорее, привычная, давно наскучившая досада. И это имя – «Бактуль-гви», Дух-Прилипала, – прозвучало как отвратительное, сухое щёлканье хитиновых крыльев. Оно идеально подходило для этой отвратительной сущности, питавшейся привязанностью, состраданием и страхом потерявшихся душ.

Джехён почувствовал, как знакомый, ледяной холодок страха, гораздо более сильный, чем прежде, пополз по его спине, сковывая мышцы. Он был абсолютно безоружен. Его «Меч Против Духов», тот самый, что он получил по совету Юкари, остался где-то там, за пределами этой иллюзии, в том слое Пустоты, где он впервые столкнулся с Ногицунэ. Мысли метались, бессвязные и панические, как перепуганные птицы в клетке: «Что делать? Бежать? Куда? Атаковать? Чем? Руками? Глупо!» Он замер, парализованный неопределённостью и леденящим душу ужасом.

Но Бактуль-гви, отвлечённое и раздражённое появлением старика, зашипело, издавая звук, похожий на кипение смолы. Его контуры задрожали, стали прозрачными, как дым, теряя плотность. Оно питалось испуганным состраданием Джехёна, его готовностью помочь, но теперь, столкнувшись с кем-то, кто его не боялся и видел насквозь, лишилось этой подпитки и начало стремительно таять на глазах, словно кусок сахара в стакане.

– Ещё увидимся, Свидетель… – прошипело оно, и этот шёпот был полон бездонной, древней злобы и обещания новой встречи, прежде чем существо окончательно распалось на клубы серого, зловонного, жирного тумана. Тут же тьма лестничной клетки с жадностью поглотила их, не оставив и следа.

Только тогда Джехён, всё ещё дрожа, смог полностью повернуться к своему неожиданному спасителю.

На ступенях чуть ниже, в полусотне шагов, стоял мужчина. Лет пятидесяти, возможно, шестидесяти – в этом месте возраст мог быть таким же обманчивым, как и всё остальное. Его лицо было изрезано глубокими морщинами – не столько от старости, сколько от постоянного напряжения, от взгляда в самые тёмные бездны. Но в глазах, глубоко посаженных под нависающими седыми бровями, горел ясный, проницательный и, что самое поразительное, живой и добрый огонёк.

Он был одет в какие-то серые, потрёпанные, многослойные одежды, больше похожие на лохмотья, но сидели они на нём с неким странным достоинством, словно это были боевые доспехи. Во всей его позе, в твёрдом взгляде и спокойно сложенных руках чувствовалась непоколебимая уверенность человека, давно и навсегда привыкшего к окружающему его ужасу и научившегося в нём выживать.

– Свидетель, значит?! – произнёс старик, больше констатируя факт, чем задавая вопрос. Его взгляд, быстрый и цепкий, как у хищной птицы, скользнул по Джехёну с головы до ног, оценивающе и безжалостно.

– Кто вы? – выдохнул Джехён, всё ещё не пришедший в себя от скоротечного, но оставившего глубокий шрам столкновения. Его голос звучал сдавленно и слабо.

На что старик лишь рассмеялся. Смех его был неожиданно лёгким, почти беззаботным и удивительно тёплым, он странно контрастировал с мрачным, давящим окружением лестничной клетки.

– Пойдём, парень, найдём безопасное место для начала. А там и поговорим, – сказал он, уже поворачиваясь к спуску и делая короткий, уверенный знак рукой Джехёну следовать за собой. – Здесь долго оставаться не стоит. Запах твоей крови и страха уже разнесли.

Они вышли обратно на улицу, в вечные, безвременные сумерки Пустоты. Джехён, не говоря ни слова, покорно пошёл следом, его разум лихорадочно работал, анализируя каждую деталь. Он наблюдал за стариком, за его движениями. Тот шёл не спеша, с какой-то почти ленивой неторопливостью, но при этом удивительно уверенно и плавно.

Он точно знал не только куда, но и «как» идти. Старик обходил определённые, ничем не примечательные трещины в асфальте, делал необъяснимые, на первый взгляд, крюки по, казалось бы, чистой территории, но при этом ни разу не вызвал ни малейшего шороха или внимания из тёмных, подозрительных углов. Он не оглядывался, не проверял, идёт ли Джехён, но тот чувствовал – старик полностью контролирует ситуацию, он видел и слышал всё вокруг.

Эта проворность, это осознанное, экономичное движение заставляли усомниться в первом впечатлении о возрасте. Если бы Джехён не видел его лица, а только наблюдал за походкой и осанкой, он бы ни за что не назвал его стариком.

– Давненько сюда не попадал кто-то из наших, – подметил мужчина, не оборачиваясь, его голос был ровным и спокойным, будто они прогуливались по мирному, солнечному парку.

– Из наших? – переспросил Джехён, насторожившись, его пальцы инстинктивно сжались в кулаки.

– Из охотников, – так же спокойно ответил старик. – Существо назвало тебя Свидетелем. Так в моё время называли особый, очень редкий тип охотников. Настолько редкий, что даже я, прожив долгую жизнь, только и слышал о них в легендах. Тип охотников, опасный для самих себя, по большей части.

У Джехёна в голове роилась целая туча вопросов, жужжащих и требующих немедленных ответов. Кто этот человек? Что он знает о Свидетелях? Кто такие эти «охотники»? Как он оказался здесь, в этом аду, и почему всё выглядит… Как дома? Но он сжал зубы и силой воли заставил себя подождать. Инстинкт, тот самый, о котором говорила Юкари, настойчиво подсказывал, что сейчас главное – молча и послушно следовать за этим проводником. Разговоры, громкие вопросы в этом гиблом месте могли привлечь внимание существ куда более страшнее, чем Бактуль-гви.

– Нам осталось пройти пару кварталов, и мы будем на месте, – констатировал старик, словно угадав его нетерпение и внутреннюю борьбу.

Путь их был недолог, но Джехён заметил, что они шли по какой-то невидимой, извилистой тропе, известной только его проводнику. Местные духи – бледные, бесформенные тени, издающие тихие стоны, – бродили буквально в десятке метров, иногда почти касаясь их своими размытыми контурами, но ни один не обратил на них ни малейшего внимания. Они проходили сквозь них, будто те были частью пейзажа, или же сами путники были защищены невидимым, но непробиваемым барьером.

Вскоре они подошли к невзрачному скальному выходу, больше похожему на груду булыжников, хаотично нагромождённых между искажёнными, кривыми стенами зданий. Снаружи это выглядело как обычная, ничем не примечательная расщелина, чёрный провал в основании мира, куда вряд ли кто-то добровольно сунулся бы.

– Ну вот и добрались. Добро пожаловать, – довольно произнёс старик и, не раздумывая, первым юркнул внутрь, словно в свою собственную квартиру.

Джехён, на мгновение замешкавшись, сжался в комок и последовал за ним, ожидая худшего. И то, что он увидел внутри, заставило его замереть на пороге в немом изумлении. Снаружи – убогая, тесная пещера, внушающая лишь отвращение и страх. Внутри же… Удивительно уютное, обжитое убежище.

Небольшое, но высокое пространство было тщательно очищено и обустроено с поразительной для этого места аккуратностью и даже неким изяществом. Воздух здесь был чище, в нём почти не чувствовалось того запаха разложения, вместо него пахло сухим мхом, дымком и чем-то травяным.

В углу лежала аккуратная, толстая подстилка из чего-то, напоминающего высохший, но мягкий мох и сложенные в стопку тряпки. На своеобразной полке, искусно выдолбленной в стене, стояли несколько глиняных кружек и деревянная миска. Но главное – здесь горел слабый, но настоящий, живой огонёк. Маленькая, самодельная лампада, в которой тлело какое-то масло, отгоняя мрак и наполняя пространство тёплым, дрожащим светом.

Это был островок.

Островок порядка, тепла и спокойствия в бескрайнем, бушующем море хаоса и отчаяния. Место, где можно было, наконец, выдохнуть, отдохнуть, поесть, собраться с силами. Джехён почувствовал, как напряжение последних часов, дней, недель – он сам не знал, сколько – начало понемногу отступать, сменяясь щемящей, почти болезненной благодарностью.

– Садись, – Старик указал жестом на плоский, гладкий камень у стены, служивший сиденьем и застеленный куском грубой, но чистой ткани. – Сейчас принесу поесть, а там и буду готов ответить на твои вопросы. Наверняка, их у тебя накопилось, как пыли в старой библиотеке.

Джехён молча, почти машинально опустился на указанное место, чувствуя, как его уставшие мышцы наконец-то расслабляются. Он сидел и просто смотрел на огонёк лампы, позволяя его теплу согревать своё онемевшее сердце.

Через несколько минут старик вернулся с двумя глиняными кружками с чистой, прохладной водой и плоской, поджаренной лепёшкой из какого-то зерна, от которой исходил лёгкий, питательный запах. Еда была простой, даже аскетичной, но Джехён с жадностью, которую давно не испытывал, отломил кусок – он не помнил, когда ел в последний раз. Вкус был грубым, земляным, но для него он показался пиром богов.

Мужчина уселся напротив, на подобный же камень-сиденье, отпил глоток воды из своей кружки и внимательно, изучающе посмотрел на юношу. Его взгляд был тёплым, но проницательным, видящим насквозь.

– Начнём с простого. Меня зовут Пэк Ин Хёк. А как тебя зовут, парень?

– Меня зовут Ли Джехён, – ответил он, отложив недоеденную лепёшку.

– Ли Джехён… – старик медленно, вдумчиво повторил его имя, словно пробуя его на вкус, сверяя с чем-то в своей памяти. – Ну, Джехён, теперь задавай свой вопрос. Тот, что тебя больше всего жжёт изнутри. Самый главный.

– Кто вы? – почти выпалил Джехён, подчиняясь приказу. – Вы сказали «охотник». Что это значит? И как вы здесь оказались? Вы… Вы мертвы?

Ин Хёк с лёгкой, тоскливой улыбкой покачал головой, в его глазах мелькнула тень давней, привычной боли.

– Сразу к делу, без предисловий? Прям как мой ученик… Вечно он торопился… Шёл напролом… Ну ладно. – Он отпил ещё один глоток воды, словно собираясь с мыслями. – Да, я охотник. Или, точнее, был им. Очень, очень давно. Умер… Был убит, если точнее, в девятнадцатом веке. Собственно, поэтому я здесь и оказался. Это место – Мир Пустоты. Мир, куда попадают в основном монстры, да духи, отвергнутые всеми мирами. Но и люди могут здесь оказаться. Правда, не все. Только те, кто так или иначе был связан с потусторонним, кто оставил в нём часть своей души. Но и это не единственное условие. Такие люди, если попали сюда, значит, у них остались незаконченные дела. Сильные, нерешённые проблемы, не отпущенные грехи. Или же их души были настолько искалечены, разорваны на части, что не нашли дороги ни в один из иных миров, ни в свет, ни во тьму. Каждый, кто попал сюда, несёт с собой что-то из своего мира, из своей эпохи. Так Пустота, как хамелеон, более-менее принимает форму того времени, что сейчас идёт на самом деле. Она – вечный отзвук, эхо реальности.

– Но… Я ведь не умер… – тихо, почти шёпотом, глядя на свои руки, произнёс Джехён, сжимая прохладную кружку в ладонях. – Я жив. По крайней мере, был жив, когда сюда попал. Я это чувствую.

– А как тогда ты здесь оказался? – спокойно, без осуждения спросил Ин Хёк, его взгляд стал ещё более пристальным, изучающим, будто он пытался разглядеть саму душу юноши.

– Я… – Джехён сорвался на полуслове. Рассказать незнакомцу, пусть и спасшему ему жизнь, о Юкари? О Ногицунэ? О Системе, что навеки изменила его жизнь? Это было рискованно. Но внутри, тот самый инстинкт, настойчиво и уверенно подсказывал ему, что этому старому охотнику можно доверять. В его глазах не было лжи, ни капли. Лишь глубокая, вековая усталость и та самая, едва уловимая искра надежды, что вспыхнула при виде живого человека в этом царстве мёртвых.

– Моя подруга… Очень хорошая и близкая… Она – Кицунэ. Лиса. Она очень сильно пострадала, была почти убита Ногицунэ, падшей лисой. И чтобы ей помочь, чтобы спасти её, я передал ей свою энергию, свою жизненную силу, почти всю. Мы оба оказались здесь, в Пустоте. Но мы были разделены иллюзиями, которые создала Ногицунэ. Я не знаю, где она сейчас. Возможно, та лиса как-то удерживает её, мучает. Но я чувствую, что она где-то здесь. Я должен её найти.

Ин Хёк слушал внимательно, не перебивая, не выражая ни удивления, ни осуждения. Его лицо было непроницаемой маской старого воина, видавшего виды. Когда Джехён закончил, старик снова тихо рассмеялся, но на этот раз в его смехе слышалось не веселье, а скорее, горькое изумление и отголосок какой-то давней иронии.

– Надо же… Охотник, подружившийся с монстром… Да ещё и с Кицунэ, одной из сильнейших… Это либо очень сильный союз, рождённый вопреки всему. Либо – большая, неминуемая беда для обоих. Третьего, увы, не дано.

– Она не монстр! – твёрдо, с внезапной, вспыхнувшей горячностью сказал Джехён, и в его голосе зазвучали стальные ноты, которых он сам от себя не ожидал. – Она… Она лучше многих людей. Она защищала меня. Учила. Она…

– Тише, парень, тише, – Ин Хёк поднял руку в умиротворяющем, успокаивающем жесте. – Я не со зла. Не хотел задеть. Я знаю, я сам видел, что есть лисы, которые помогают человеку, которые способны на чувства, куда более глубокие, чем у смертных. Просто… Это такая редкость. Небывалая редкость. Но чему я, собственно, удивляюсь после всего, что увидел и пережил за свою долгую и не очень счастливую жизнь? – Он покачал седой головой, и в его глазах мелькнула тень воспоминаний. – Значит, не умер… Это очень, очень хорошо. Это значит, у тебя есть реальный шанс выбраться отсюда. Твоя нить, что связывает тебя с миром живых, не обрезана. Она всего лишь ослабла, истончилась.

На лице Джехёна впервые за всё время пребывания в Пустоте появилась не просто мимолётная надежда, а слабая, но настоящая, живая улыбка. Она была робкой, уставшей, но она была. Он почувствовал, как огромный, давивший на плечи камень наконец-то сваливается с души, освобождая место для чего-то светлого.

Ин Хёк наблюдал за этой переменой, и его собственное, суровое лицо неожиданно смягчилось, морщины вокруг глаз разгладились.

– Надо же, улыбаешься… Прям как он. Выражение один в один.

– Как кто? – спросил Джехён, приходя в себя от нахлынувших чувств.

– Данте… Самый могучий, самый безрассудный и самый несчастный охотник на моей памяти. Мой ученик когда-то. Упрямый, как бык, импульсивный, вечно что-то устраивал, что выводило из себя всех вокруг. Но когда он улыбался… У него была фирменная, заразительная улыбка, способная растопить лёд в самом холодном сердце.

– Данте? – переспросил Джехён, и это имя прозвучало для него совершенно чуждо, пусто, не вызывая в памяти никаких образов.

Лицо Ин Хёка выразило крайнее, неподдельное изумление. Его брови поползли вверх, а глаза расширились.

– Как? Ты не знаешь Данте из Сакурая? Легендарного охотника с прозвищем – Алое Пламя?

– Я скажу вам больше, – честно, почти с извиняющейся интонацией признался Джехён, – я даже не знаю, что такое Сакурай. Я никогда о нём не слышал.

На лице старого охотника промелькнула целая гамма чувств: сначала недоверие, словно он подумал, что Джехён шутит, затем – полная растерянность, а следом – глубокая, тяжёлая задумчивость. Он смотрел на Джехёна, словно видел перед собой не человека, а какую-то сложную, неразрешимую загадку.

– Что же ты натворил там? – прошептал он почти себе под нос, но тут же поправился, посмотрев прямо на Джехёна. Его взгляд стал серьёзным, почти торжественным, тяжелым от знания. – Тогда, Джехён, я сделаю нам чай. У меня есть немного особой заварки, которую я берегу только для самых важных, судьбоносных разговоров. – Он медленно поднялся с каменного сиденья. – И расскажу тебе, наверное, самую невероятную и самую печальную легенду за всю твою жизнь. Историю о великом городе Сакурай, о падшем охотнике Данте, и о том, почему появление здесь такого, как ты – живого Свидетеля, – может означать, что грядёт нечто гораздо более страшное и неотвратимое, чем эта вечная, бесконечная Пустота.

Он встал и направился к своей импровизированной полке, чтобы достать оттуда небольшую, тщательно завёрнутую в ткань коробочку с заветным чаем. Воздух в маленькой, тёплой пещере внезапно сгустился, наполнившись тяжёлым, почти осязаемым ожиданием древней, кровавой тайны.

Глава 2
Легенда об Алом Пламени

– Данте? – Джехён нахмурился. Имя было чужим, ничего не значащим для него, вырванным из иного времени, из чужой эпохи. – Кто это? Охотник, как вы?

Пэк Ин Хёк замер. Казалось, сам воздух в тесном убежище окаменел от этого простого, невинного вопроса. Он медленно, с почти церемонной, похоронной точностью, поставил свою кружку с остатками горьковатого отвара на грубо сколоченный стол. Дерево глухо стукнуло, и этот звук прозвучал в звенящей тишине как выстрел. Затем он поднял на Джехёна тяжёлый взгляд – взгляд человека, десятилетиями хранившего молчание и вот теперь решившего разомкнуть уста, чтобы излить накопившуюся боль.

– Данте… – он произнёс это имя с придыханием, словно пробуя на вкус давно забытое, терпкое вино, от которого щемит сердце. – Данте был не просто охотником. Он был легендой. Грозой и надеждой. Или, как считали некоторые, предвестником конца, ходячим апокалипсисом. Его история – это история о том, как одна-единственная капля любви, попав в море ярости, может породить цунами, способное перевернуть миры. И то, что её не знают в мире живых… – Старик медленно, с бесконечной усталостью покачал головой, и в глубине его потухших глаз мелькнула бездонная, вселенская грусть. – Это страшный знак, юнец. Знак того, что тени не просто сгущаются снова.

Ин Хёк сложил руки на коленях, его пальцы, покрытые паутиной старых шрамов и прожилок, сплелись в тугой, нервный узел. Свет коптящей лампы выхватывал из полумрака убежища его суровое, испещрённое морщинами лицо, делая каждую черту резче, почти зловещей. Тени плясали на стенах, изгибаясь в причудливых, пугающих формах.

– Ты ищешь свою Кицунэ, да? – спросил он, и его голос прозвучал вдруг ясно и громко, прорезая гнетущую атмосферу. – Готов пройти через ад, чтобы вернуть её, чувствуешь её отсутствие как открытую, кровоточащую рану. Так вот, Данте сделал то же самое для своей возлюбленной. И он сжёг в собственном аду половину собственной души, а другую – опалил до неузнаваемости. Послушай. Эту историю я не рассказывал никому… За очень, очень долгое время. Возможно, сама Пустота привела тебя сюда, чтобы ты её услышал.

Джехён почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он инстинктивно притих, всем существом, каждой клеткой ощущая важность момента. Это был не просто рассказ у костра, не сказка на ночь. Это было завещание, послание через время, бутылка, брошенная в океан небытия в надежде, что её кто-то найдёт. Тишина в комнате стала звенящей, физически давящей, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля лампы и громким, предательски громким стуком его собственного сердца где-то в ушах.

– Забавно, что вы упомянули «тени», – проговорил Джехён, заставляя себя говорить, чтобы разрядить нарастающее, невыносимое напряжение. Он чувствовал, что это важная информация, которую не следует упускать, последний клочок реальности в этом безумном месте. – Нашего врага… Того, кто охотится за мной и Юкари, его называют Тенью.

Пэк Ин Хёк нахмурился ещё сильнее, его густые брови сдвинулись, отбрасывая глубокую, чёрную тень на глаза, скрывая их выражение.

– Не удивлён. Имена имеют силу. А сущности… Сущности часто носят одни и те же имена в разных эпохах, являясь лишь разными ликами одного и того же ужаса. Но не спеши с выводами. Выслушай сначала. Всё началось в городе Сакурай, – начал старик, и его голос приобрёл повествовательные, почти былинные, печальные нотки. Он словно выглянул за пределы этой комнаты, за пределы Пустоты, увидев в памяти очертания другого мира, другого времени. – Много лет назад. Тогда наш мир был тесно переплетён с миром духов, границы были тонки, как паутина, и охотники стояли на страже, не давая хаосу поглотить покой обычных людей. Данте был… Особенным. Безрассудным, дерзким, порой невыносимым, но с сердцем, способным на великую любовь и, увы, на столь же великую ярость. Его второй половинкой, его самой яркой звездой во тьме, была Хэ Ин. Девушка-бродяжка, которая хитростью, упрямством и дикой волей пробралась на вступительный экзамен в Академию охотников и поднялась до ранга S. Вместе они были грозным, несокрушимым дуэтом. Но их связывало нечто большее, чем просто боевое братство. Это была связь на уровне душ.

Ин Хёк сделал паузу, давая Джехёну впитать эти образы: два юных, сильных воина, чья слава гремела по всему Сакураю, чья любовь была таким же оружием, как и их клинки. Джехён кивнул, пытаясь нарисовать в воображении эти картины, но они получались размытыми, призрачными, как старый выцветший свиток. Его собственный опыт ограничивался бледным светом мониторов, стерильными офисными кабинками и неоновыми, бездушными улицами Сеула, а не академиями, пропитанными дымом благовоний и древними клятвами.

– Я расскажу тебе о том вечере, – продолжил старик, и его голос понизился, становясь шёпотом, полным трагического предзнаменования. – О вечере на Тихом Холме, под старой алой вишней. Это было их место. Их святилище. Они сидели у костра, Данте и Хэ Ин. Охотники S-ранга, наслаждавшиеся редкими, украденными у судьбы мгновениями покоя. Возле валуна с вырезанными инициалами… «D» и «H». Символ их связи, их клятвы, высеченной в камне.

Джехён слушал, затаив дыхание. Он представлял себе эту невозможную, хрупкую идиллию: багряный закат, алые лепестки, тихо опадающие на землю, тёплый свет костра, озаряющий их лица, тишину, нарушаемую лишь потрескиванием поленьев и тихим смехом. Это была картина совершенного, невозможного счастья, столь хрупкого, что дух захватывало.

– И в этот самый миг, когда их сердца были беззащитны, небо разверзлось, – голос Ин Хёка стал жёстким, металлическим, как звон клинка. – Появилась чудовищная, пульсирующая тёмной энергией трещина, и из неё явился воин. В чёрных, поглощающих свет доспехах, покрытых багровыми, пульсирующими, как живые, рунами. Его целью была Хэ Ин. Только она.

Джехён невольно сжал кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Его собственный опыт столкновения с неизвестным – первая встреча с Вонгви в его офисе – мерк, становился жалким, ничтожным фарсом перед масштабом этой космической катастрофы.

– Данте попытался встать на пути. Без раздумий, без тени страха. Но воин… Он отбросил его одним движением, словно назойливую мошку. Он схватил Хэ Ин и объяснил… Объяснил жестокую, бесчеловечную истину. Её существование, её душа, её любовь – всё это питало скрытый потенциал Данте. Её исчезновение должно было разорвать эту связь, лишив его будущей, невероятной силы, которая могла бы стать угрозой. И затем… Затем он создал пространственную воронку, уродливую, искривлённую пасть в самой реальности, и швырнул её туда. – Старик замолчал, его взгляд уставился в пустоту, словно он видел это перед собой здесь и сейчас, в потрескавшейся штукатурке стены. – Последним, что он услышал, был её крик. Его имя. «Данте!». И затем тишина. Глухая, всепоглощающая. Воин исчез. Остался лишь расколотый пополам валун, навеки разделивший их инициалы, и Данте… Сломленный. Один под равнодушными, холодными звёздами, среди безмолвно опадающих алых лепестков.

«Юкари…» – пронеслось в голове у Джехёна, как спасительная молитва. Он снова увидел её, свою Кицунэ, её гордую осанку, её взгляд, полный скрытой боли, нежности и древней силы. Он представил, что чувствовал Данте в тот миг. Леденящий, парализующий ужас, боль, разрывающую грудь изнутри, невыносимое чувство беспомощности. «Нет. Это ужасно. Это неправильно. Такого не должно быть».

– Данте обратился за помощью к Гильдии, – продолжил старик, и в его голосе зазвучала неприкрытая, горькая, как желчь, горечь. – К нам. Ко мне. Но мы… Мы оказались слепы и глухи. Трусливы. Спрятались за бюрократией, протоколами и ложной, лицемерной мудростью. Объявили, что то, что он видел, – это лишь плод его травмы, галлюцинации на почве горя, помутнение рассудка. Мы предали его. Отвернулись от него в самый трудный, в самый чёрный час его жизни. И это была наша величайшая, непростительная, роковая ошибка. Ошибка, которая аукнулась не только ему, но и всему Сакураю…

История разворачивалась, как древний, окровавленный свиток, открывая всё новые и новые бездны отчаяния, боли и предательства. Старик рассказывал о том, как Данте, движимый всепоглощающей болью и слепой яростью, пустился в отчаянные, безумные поиски. Как он искал любой намёк, любой артефакт, способный указать путь к любимой, вернуть её. Его рассказ привёл их к алхимику Ли Хан – женщине с умными, холодными, как лёд, глазами, чьи амбиции и жажда запретных знаний в конечном счёте затмили последние проблески человечности.

– Их союз был хрупким… Ядовитым коктейлем из отчаяния и расчёта, – с горькой, беззвучной усмешкой произнёс Ин Хёк. – Он привёл их на проклятый остров «Чёрные Пики». Место, где сама реальность гнила и разлагалась, где звук искажался в кошмарные симфонии, а земля трескалась под ногами, обнажая пустоту. И в сердце этого кошмара, в зловонном чреве пещеры, находился «Глаз Судьбы».

Джехён слушал, заворожённый и подавленный. Его собственное проникновение в «тонкое место» – мрачный, пропахший смертью заброшенный текстильный цех – казалось теперь детской, нелепой прогулкой по сравнению с этим путешествием в самое сердце безумия и отчаяния.

– И там, в самый решающий, роковой момент, алчность и страх разрушили всё, – голос старика стал сухим, безжизненным, как пепел. – Когда Данте уже почти достиг цели, когда артефакт был в его руках, и он видел, видел Хэ Ин в мерцающем, зыбком портале, словно призрака за туманным стеклом… Ли Хан попыталась отнять «Глаз». Она боялась, что его ярость, его отчаяние уничтожат её единственный шанс. Шанс на славу, на бессмертие в истории алхимии. В борьбе, в этой жалкой, судорожной схватке двух сломленных людей, кристалл треснул.

Джехён представил этот звук – тонкий, высокий, как звон разбитого хрусталя, но несущий в себе гул надвигающейся вселенской катастрофы.

– Вырвавшаяся энергия была чудовищна. Она отбросила Ли Хан, как тряпичную куклу, вогнав осколок кристалла прямо в грудь, пригвоздив её к камням. А Данте… – Ин Хёк посмотрел прямо на Джехёна, и его глаза, казалось, горели тем самым отражённым пламенем. – Данте, охваченный всепоглощающей яростью и болью, каким-то непостижимым образом активировал остатки артефакта, впитал их в себя. Его глаза… Его прежде спокойные, серые глаза загорелись адски-красным, алым светом. Сила «Глаза Судьбы», пропитанная его болью, его ненавистью, его любовью, впиталась в него, в его плоть, в его душу. Она изменила его навсегда, на клеточном уровне. Внутри него родилось пламя. Алый, яростный, неконтролируемый огонь, который он не мог обуздать.

Джехён невольно посмотрел на свои собственные, беспомощно лежащие на коленях руки. Он вспомнил тот чудовищный, слепой, дикий выброс энергии у лавки Мадам Мун, который оставил его полностью опустошённым, беспомощным, почти мёртвым. Это было ничто, детский лепет, по сравнению с силой, о которой говорил старик, силой, которая не просто приходила и уходила, а становилась частью человека, сжигая его изнутри. «Алый огонь…» – мысленно, с ужасом повторил он. Он представлял себе не просто огонь, а нечто живое, мыслящее, яростное, пожирающее всё на своём пути.

– И это пламя впервые показало свою истинную, ужасающую цену в деревне Солнечный Ручей, – голос Ин Хёка дрогнул, и в его глазах мелькнула тень давней, незаживающей, как ржавая рана, боли. Он отвёл взгляд, уставившись на стену, но видел не её, а далёкое, страшное прошлое, которое было для него реальнее, чем эта комната. – Данте, измученный, едва живой, с душой, разорванной в клочья после острова, нашёл там пристанище. Последний оазис нормальности у подножия своего личного кошмара. Люди были добры к нему. Простые, наивные, не знающие ужаса. Одна девочка… Девочка с куклой… Он починил ей эту куклу…

Старик замолк, с трудом подбирая слова, словно каждое из них причиняло ему физическую боль. Джехён почувствовал, как в горле встаёт холодный, тяжёлый ком. Он уже догадывался, чувствовал нутром, к чему идёт дело. Его сердце сжалось в предчувствии неотвратимого.

– Но за ним пришла месть. Изменённая, чудовищная Ли Хан. Она была жива, но осколок в её груди превратил её в нечто иное. В отместку за то, что он бросил её умирать в той пещере, она призвала подобных тени, с головой дракона монстров из разломов самой реальности. Данте попытался бороться… И обнаружил ужасающую природу своей новой силы. Каждый убитый им монстр взрывался. Взрывался с чудовищной, всесокрушающей силой, уничтожая всё вокруг. Дома, заборы, деревья… Людей. Он пытался спасти их, отчаянно, безумно, но каждое его действие, каждый взмах руки, покрытой алым пламенем, приносил только новую смерть, новые руины.

Джехён закрыл глаза, пытаясь спрятаться от накатывающего ужаса, но жуткие, рождённые рассказом образы не исчезали, а становились только ярче. Он представил себе эти слепящие алые вспышки, оглушительные взрывы, крики ужаса и боли, обломки, летящие в запылённом воздухе, и всепоглощающий, ненасытный огонь, пожирающий всё живое. Его собственная борьба с духами на тёмных улицах Сеула, его первые, робкие победы и животный страх – всё это померкло, стало незначительным, почти постыдным перед лицом такой трагедии.

– Он увидел ту самую девочку, – продолжил старик, и его слова падали, как тяжёлые, окровавленные камни, в гробовую тишину комнаты. – Девочку с куклой, которую он только что чинил. Он кинулся к ней, пытаясь заслонить её своим телом от надвигающейся угрозы. Но монстр, которого он поразил, взорвался… И девочка… Девочка просто обратилась в прах. Рассеялась, как дым. Осталась лишь её обугленная, почерневшая кукла. Это сломало его окончательно. Вся боль, вся ярость, всё отчаяние, всё горе, копившиеся все эти долгие месяцы, вырвались наружу единой, слепой, неконтролируемой волной. Волной чистого, всепоглощающего алого пламени.

Ин Хёк сделал паузу, чтобы перевести дыхание, но воздух в убежище казался густым и тяжёлым, как сироп, им невозможно было надышаться.

– Волна ослепительно-алого пламени. Она не оставила ничего. Буквально ничего. Испепелила деревню, монстров, жителей… Всё, до последнего камня, до последней пылинки. Превратила цветущий, мирный оазис в безжизненное море пепла и чёрного стекла. Выжгла землю на много лет вперёд, отравив саму почву. Данте уничтожил не только угрозу. Он уничтожил и невинных, тех, кого пытался защитить. И сам рухнул без сознания в центре, созданного им самим апокалипсиса. И позже… Он оказался в аду.

– Ад? – переспросил Джехён хриплым, сдавленным шёпотом. Его горло пересохло, словно он сам наглотался того едкого, горького пепла, встал на колени и вдохнул прах невинных.

– Его личный ад, – кивнул Ин Хёк. – Пустыня, созданная его собственной виной, его раскаянием, его болью. Место, где его терзали призраки прошлого, где он снова и снова переживал самые страшные моменты своей жизни. Где иллюзии были для него больнее любой физической пытки. Он блуждал там, сломленный, почти уничтоженный, пытаясь заглушить голоса в своей голове, шепчущие ему, что он – монстр, убийца, что он недостоин жить. Но именно там, на самом дне, в полном одиночестве и отчаянии, он нашёл в себе силы не сгореть дотла, не позволить пламени полностью поглотить его. Он понял, что его сила – это не только орудие разрушения. Она может быть и инструментом спасения, если найти в себе силы научиться её контролировать. Он провёл в той пустыне, казалось, целую вечность, сражаясь с самим собой, со своим отражением в озёрах из пепла. И научился. Научился направлять пламя, концентрировать его, сжимать в тугой, раскалённый шар. Он смог прожечь дыру в реальности, в наш мир. Создать врата.

– Он вернулся? – с надеждой, которую сам же считал глупой и наивной, выдохнул Джехён. Ему отчаянно, до боли хотелось услышать, что после всего этого кошмара, после такой цены герой всё же нашёл своё счастье, что его жертвы, его страдания были не напрасны, что в конце этого тёмного туннеля всё-таки был свет.

– Он вернулся, – подтвердил Ин Хёк. Но в его голосе не было ни облегчения, ни радости. – Но мир, в который он вернулся, был для него чужим. В его аду, в пустыне его разума, время текло иначе, подчиняясь лишь законам его страдания. Для него прошли дни, может, недели. Для нас, для живых, пролетело шесть долгих лет.

От этой фразы, такой простой и такой чудовищной, у Джехёна похолодела кровь. Шесть лет. Он с ужасом, граничащим с паникой, представил, что может найти способ вернуться к Юкари, пробиться сквозь все слои Пустоты, преодолеть все преграды, и обнаружить, что для неё, для всего знакомого мира, прошли десятилетия. Что она состарилась, забыла его, нашла другого, или… Что её уже давно нет в живых. Тяжесть, холодная и липкая, разверзлась у него в груди. «Нет. Нет, только не это. Я не переживу этого». Он не мог даже додумать эту мысль до конца, она была слишком страшной.

– И самое страшное ждало его впереди, – продолжил старик, и его голос вновь стал безжалостно-ровным, как лезвие гильотины. – Он нашёл Хэ Ин. Живую и, казалось бы, невредимую. Она дышала, ходила, говорила. Но… Она смотрела на него как на абсолютно чужого, как на подозрительного незнакомца с пугающими алыми глазами. Её память о нём, об их любви, обо всём, что было между ними, – всё было тщательно, методично стёрто. А тем, кто стёр её, оказался их друг. Человек, которого они считали братом, частью их легендарного «Трио Пустоты» – Хен Су.

Джехён слушал, не веря своим ушам, ощущая, как реальность колеблется. Предательство за предательством, удар за ударом. Казалось, сама судьба, какой-то злобный, демон, издевалась над Данте с какой-то особой, изощрённой жестокостью.

– Однажды, Хен Су увидел видение. Кошмарное, апокалиптическое видение будущего, в котором Данте, с седыми волосами и алыми глазами, уничтожает мир, а Хэ Ин умирает у него на руках. И чтобы «спасти» мир, предотвратить этот кошмар, Хен Су принял чудовищное, безумное решение, продиктованное холодным расчётом. Он решил уничтожить их связь, устранить причину будущей ярости Данте. Он стёр память Хэ Ин, а самого Данте объявил вне закона, вычеркнув его из истории, из архивов, из памяти людей.

Старик тяжело, с хрипом вздохнул, словно на его груди лежала каменная плита.

– И ты должен знать ещё кое-что. Ты упомянул «Тень». – Ин Хёк пристально, почти гипнотизирующе посмотрел на Джехёна. – Таким прозвищем – Тень – стали называть Хен Су после того, как он обрёл невероятную силу Абсолюта Теней и возглавил Совет Гильдии. Он – та самая Тень, что нависла над миром в той истории. Та, что действовала из холодного, бездушного расчёта, считая свои чудовищные поступки благом для всех, высшей необходимостью. Я почти не сомневаюсь, что он и есть тот, о ком ты говорил. Тот, кто охотится за тобой и твоей лисой.

Пэк Ин Хёк замолчал. Окончательно. Словно выдохнул всё, что копилось в нём долгие годы. В убежище воцарилась гнетущая, мёртвая тишина, в которой ясно слышалось эхо только что произнесённой трагедии. Джехён сидел, не двигаясь, переполненный услышанным, раздавленный тяжестью этой истории. Она отозвалась в нём эхом его собственных, самых глубоких страхов, придала им форму и имя.

– Зачем… Зачем вы мне это рассказали? – наконец выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло и сломлено.

Ин Хёк внимательно посмотрел на него. Его взгляд был бездонным, тёмным, как сама Пустота за стенами убежища.

– Потому что ты ищешь здесь свою Кицунэ, как Данте искал свою Хэ Ин. Ваши пути, хоть и разделённые веками, могут оказаться пугающе параллельными. Ногицунэ, та, что охотится на твою лису, что заточила её в иллюзии… Её природа, её ненависть к сородичам, её гнилостная сущность… Она отдаёт той же тьмой, что в конечном счёте породила и Ли Хан. История повторяется, юнец. Прошлое протягивает свои щупальца в настоящее, его раны кровоточат в наших душах. Ты должен понять, кем ты хочешь стать. Свидетелем, который лишь наблюдает за круговоротом ужаса? Или Охотником, который действует, пытаясь разорвать этот порочный круг? И готов ли ты заплатить ту ужасающую цену, которую заплатил Данте? Своей душой…

Джехён опустил голову. Внутри него бушевала буря. Страх за Юкари, за её жизнь, за её страдания, смешивался с холодным ужасом перед силой, описанной в легенде. Он не хотел становиться монстром. Он не хотел, чтобы его руки покрывались алым пламенем, несущим смерть невинным. Он не хотел разрушать миры. Он просто хотел вернуть её. Обнять, услышать её насмешливый, ласковый голос, увидеть, как в её глазах вспыхивают золотые, лисьи искорки, почувствовать тепло её руки.

Но легенда о Данте ясно, недвусмысленно давала понять: в Пустоте, в этой войне, нет места полумерам, нет места сомнениям. Либо ты подчинишь себе силу, либо она сожжёт тебя дотла и всё, что тебе дорого.

– Я… Я не он, – тихо, больше для себя, чем для старика, сказал Джехён. – Я не охотник S-ранга. Я не легенда. Я всего лишь офисный работник, который оказался не в том месте и не в то время. Я слаб.

Пэк Ин Хёк мягко, с бесконечной печалью улыбнулся. В его улыбке были понимание и сострадание.

– Данте тоже когда-то был просто мальчишкой, который прятался за своими шутками и бравадой от собственных страхов. Сила не спрашивает, готов ли ты к ней, достоин ли ты её. Она просто приходит, как болезнь, как стихийное бедствие. А вот что ты с ней сделаешь… Как распорядишься этим проклятым даром… Это уже твой выбор. Твой крест. Запомни историю Алого Пламени, Джехён. Помни о цене ярости, о дьяволе, что прячется в гневе. Но и не забывай о силе любви. Именно она, как ни парадоксально, вела Данте сквозь все круги его ада. И именно она, возможно, в самый последний момент, не дала ему окончательно превратиться в чудовище, в бездушного демона разрушения.

Он встал, его кости затрещали, и подошёл к закопчённой полке, достал ещё немного сушёных трав для отвара.

– А теперь отдыхай. Тебе понадобятся силы. Все силы, какие только есть. Завтра мы продолжим путь. След твоей Кицунэ ещё не остыл. И если легенда о Данте чему-то и учит, так это тому, что даже в самой непроглядной, абсолютной тьме всегда, всегда есть шанс на луч света. Пусть и оплаченный невероятной, чудовищной ценой.

– А чем закончилась история Данте? – вдруг, не сдержавшись, выпалил Джехён, и его вопросы, полные наивной, почти детской, отчаянной надежды, повисли в спёртом воздухе. Он жаждал, он нуждался услышать, что боль и ярость Данте не были напрасны, что после всех мучений, после всего этого кошмара он всё же обрёл то, что искал, что нашёл своё счастье, свою Хэ Ин. – Он смог вернуть память Хэ Ин? Победить Хен Су? Что стало с Ли Хан?

Но Пэк Ин Хёк замер. Он снова отвёл взгляд, уставившись на стену, где по-прежнему плясали беспокойные, уродливые тени. Его пальцы, державшие пучок трав, слегка, почти незаметно задрожали. Казалось, эти простые, прямые вопросы вскрыли старую, плохо зажившую, гноящуюся рану, из которой хлынула боль, которую он десятилетиями пытался забыть, похоронить в самых тёмных уголках своей души.

– Не знаю, Джехён… – его голос сорвался на хриплый, прерывистый шёпот, в котором слышалось столько сожаления, вины и неподдельной муки, что у Джехёна ёкнуло сердце. – Я умер.

Эти два слова прозвучали в тишине с предельной, пугающей ясностью. Простые, страшные, неопровержимые, как удар молота по крышке гроба.

– Умер, когда попытался спасти Хэ Ин, когда попытался хоть что-то исправить, – старик с силой, с болью выдохнул, словно дав себе обет никогда не произносить этих слов вслух, и теперь нарушил его. – Хоть так… Хоть так, ценой своей жизни, я попытался загладить свою вину перед Данте, за то, что когда-то не поверил ему, не поддержал, бросил его одного в агонии.

Джехён сидел, не двигаясь, ощущая, как пол под ним уходит куда-то вниз, в бездну. Старик, этот человек, чья история, чья память была единственной нитью, связывающей его с тем прошлым, с той реальностью… Оказался таким же призраком, таким же потерянным духом, как и всё в этом проклятом месте. Он был мёртв. И он умер, пытаясь исправить ошибку своей жизни, искупить свою вину. Эта мысль была одновременно трагичной, пугающей и… Очищающей.

– Но… – Ин Хёк с силой сглотнул ком в горле, заставляя себя продолжить, его пальцы бессильно разжались, и травы упали на стол. – Когда я оказался здесь, в Пустоте, прошло какое-то время, и тут появились ещё несколько охотников. Души, как и я. Они… Они были из моего времени. Из Сакурая. Они сказали, что последнее, что они увидели в мире живых – это ослепительно яркую, слепящую вспышку. Алую… Кроваво-алую. И в её эпицентре, в самом сердце этого света, были двое: Данте и Хен Су. После… После этого все они почти одновременно оказались здесь.

Он развёл руками, и в этом жесте была вся безысходность, вся беспомощность его положения.

– Больше я ничего не знаю. Вспышка. И тишина. Что это было? Их взаимное уничтожение? Финал битвы титанов? Победа Данте? Или, страшно подумать, триумф Хен Су? Смог ли Данте пробиться к Хэ Ин? Осталась ли она жива? Вернул ли он ей память? История не имеет конца. У неё нет морали, нет вывода. Она просто… Обрывается. На самом интересном месте.

Реакция Джехёна была медленной, тяжёлой. Сначала – ледяное, парализующее оцепенение. История, которая казалась ему эпическим, законченным повествованием, внезапно превратилась в незавершённый, оборванный свиток. Это был ужас не только от самой истории, но и от её незавершённости. Если даже такой титан, такая сила, как Данте, исчез в безвестности, растворился во вспышке, что может сделать он, Джехён? Ничтожный офисный работник, затерявшийся между мирами, не имеющий ни его силы, ни его опыта?

Затем оцепенение медленно, как лава, стало сменяться волной густого отчаяния. Эта неопределённость, это «не знаю» были хуже любого, самого трагичного, но ясного и понятного финала. Юкари могла быть где угодно. Её могли пытать, как пытала Ногицунэ, её дух мог быть сломлен. Она могла быть в ловушке, как Хэ Ин, её память могла быть стёрта. И он, как и Пэк Ин Хёк, мог умереть здесь, в этой Пустоте, так и не узнав, что с ней сталось. Стать ещё одной забытой, никому не нужной душой в этом вечном лабиринте, чья история никого не волнует, чья боль не имеет значения.

– Значит… Никакого ответа? – прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим, доносящимся из-под земли. – Никакой надежды? Он боролся, страдал, прошёл через ад, переродился в пламени… И всё просто закончилось? Вспышкой?

– Надежда есть всегда, Джехён, – тихо, но с внезапной, железной твёрдостью сказал Ин Хёк, снова глядя на него. В его глазах, несмотря на боль, на века отчаяния, горел крошечный, но упрямый, несгибаемый огонёк. – Сам факт того, что я не знаю конца, и есть надежда. Если бы Данте и Хен Су окончательно уничтожили друг друга, их души, их сущности, скорее всего, тоже оказались бы здесь. Таких сильных охотников Пустота не отпустит легко, она впитает их, как губка. Но их здесь нет. Ни Данте, ни Хен Су. Никто никогда не видел их здесь. Значит, что-то произошло. Что-то, что вышло за рамки нашего понимания, за пределы обычного уничтожения. Возможно, Данте нашёл способ. Возможно, он прорвался куда-то, куда мы не можем заглянуть, в иную реальность, к своей Хэ Ин.

Он ободряюще, почти по-отечески посмотрел на юношу, сидевшего перед ним с поникшей головой.

– Ты сейчас ищешь свою Кицунэ. И у тебя есть то, чего не было у Данте в самом начале его пути, в тот вечер на Тихом Холме.

– Что? – с искоркой той самой надежды, которую он уже почти похоронил, спросил Джехён.

– Знание. Ты услышал его историю, прошёл по его следу, увидел его ошибки, его падение и его боль. Ты знаешь цену ярости, ты видел, к чему ведёт слепая, неконтролируемая сила. Данте шёл вслепую, ведомый лишь болью и гневом, не зная, что ждёт его в конце. Ты же можешь идти, помня о его падении. Ты можешь выбрать другой путь. Путь, где любовь будет не топливом для ярости, а светильником в темноте.

Эти слова, простые и мудрые, словно влили в Джехёна новую, незнакомую ему доселе силу. Да, он был слабее. Да, он был менее опытен, всего лишь пылинка в вихре сверхъестественных сил. Но у него был урок. Урок, оплаченный кровью, огнём и слезами легендарного охотника. Он не должен, он не имеет права повторить его судьбу. Он не должен дать ярости и отчаянию затмить ту самую любовь, что ведёт его вперёд.

Он глубоко, с усилием вздохнул, расправляя плечи, ощущая, как каждый мускул в его теле ноет от усталости и напряжения, но разум при этом прояснился, стал острее.

– Вы правы, – сказал он твёрже, и в его голосе впервые зазвучала взрослая, взвешенная решимость. – Я не могу позволить себе сгореть, как он. Я не могу позволить этой тьме, этой Пустоте поглотить меня. Я должен быть умнее. Сильнее. Не в плане магии… А сильнее духом. Чтобы найти её. И вывести нас отсюда. Живыми. Не оставив здесь ни капли своего сердца.

Пэк Ин Хёк с тихим, одобрительным облегчением кивнул. В его позе читалась усталость, но и странное умиротворение.

– Вот и хорошо. Вот это и есть единственно правильный вывод из легенды об Алом Пламени. Теперь отдыхай. По-настоящему. Потом двинемся по твоему следу. Твоя лиса ждёт тебя. И, в отличие от истории Данте, твоя история ещё не дописана. Последнюю главу напишешь ты сам. Постарайся написать её так, чтобы потом, оглядываясь назад, не пришлось жалеть.

Джехён кивнул и лёг на грубые доски пола, закрыл глаза, но образы алого пламени, ослепительной вспышки и одинокой фигуры на пепелище не уходили. Теперь они были не просто страшной сказкой, не абстрактным предупреждением. Они стали картой. Картой его собственного возможного будущего, на которой было отмечено: «Здесь не ходить. Опасно для души». И с этой картой в сердце, с этим знанием, его решимость найти Юкари стала только крепче. Его история не закончится простой вспышкой. Он сделает всё… Всё, что в его силах, чтобы она закончилась тёплыми, живыми объятиями.

Глава 3
Бремя Свидетеля

Холод уже казался состоянием души. Джехён бродил по Инчхону, который больше не был похож на город – он был саркофагом из стали и стекла, продуваемым ледяным ветром, пришедшим из самого сердца ничто. Глубокая ночь поглотила всё, выцедив из улиц последние капли жизни, звука, надежды.

Мир оглох.

Ни рёва моторов, ни приглушённого гула ночных заведений, ни даже отдалённого эха чьих-то шагов. Лишь гулкая, давящая тишина, обволакивающая сознание, проникающая в кости. Она звенела в ушах нарастающим, невыносимым гулом, предвещающим беду.

Неоновые вывески. Эти разноцветные шрамы на лице города, мерцали с надрывом, словно в предсмертной агонии. Их свет калечил пространство, отбрасывая на асфальт нервные, прыгающие тени. Они дёргались, как в эпилептическом припадке, и от этого мерцания, от этой гнетущей пустоты, по спине Джехёна ползли мурашки.

Его охватило сильное чувство неуютности, будто он – букашка на ладони у незримого великана, который уже начал медленно, неотвратимо смыкать пальцы.

Его пронзило стойкое, леденящее душу ощущение – за ним следят. Не просто смотрят украдкой, а изучают каждый его вздох, каждое непроизвольное движение век, каждое вздрагивание подкожных мышц от испуга.

Он резко обернулся, впиваясь взглядом в непроглядный мрак узких переулков, зажатых между безликими бетонными коробками. Ничего. Лишь отсветы неона на поверхности луж, похожие на размытые, потусторонние знаки, на послания, которые он не в силах был расшифровать.

Сжав кулаки, он заставил себя сделать шаг вперёд. Асфальт под ногами казался зыбким, ненадёжным, готовым в любой миг обернуться паутиной. Затем другой шаг. И снова оглянулся, чтобы окончательно убедиться: он совершенно один в этом безнадёжном городе-призраке, в этом склепе.

Но когда он развернулся обратно, чтобы продолжить свой бесцельный путь, его сердце на мгновение остановилось, замерло в ледяной пустоте. Из груди вырвался резкий, непроизвольный вскрик, затерявшийся в гнетущей тишине, будто его поглотила вата.

Прямо перед ним, в сантиметрах от лица, стоял мужчина. Его высокая фигура была скрыта длинным, потрёпанным плащом, тёмная ткань которого, казалось, поглощала не только свет, но и сам воздух вокруг.

На плаще, словно чёрные язвы, зияли обугленные пятна. Лица не было видно – его скрывала бездонная, живая тень нависающего капюшона. Он стоял недвижимо, будто был частью пейзажа, его самым древним и мрачным элементом.

– Кто ты? – выдавил из себя Джехён, инстинктивно отшатываясь и чувствуя, как почва уходит из-под ног, а мир превращается в зыбкий мираж.

Незнакомец не ответил сразу. Он сделал шаг вперёд, плавный и неумолимый, как движение лезвия, выходящего из ножен. Джехён, в панике, отступил назад. Незнакомец в плаще неотступно следовал за ним, не позволяя создавать ни сантиметра дистанции. Его молчаливое присутствие было физически тяжёлым, давило на грудь, вытесняя воздух из лёгких, наполняя их страхом.

– Тень, – прошипел он наконец, и его голос звучал как скрежет камней под землёй, как трение древних надгробий, сдвигаемых кем-то изнутри. – Лишил меня всего… – Джехён продолжал пятиться, пока его спина не упёрлась в холодную, шершавую стену здания. Бежать было некуда. Тупик. – Для тебя он приготовил ту же судьбу.

– О чём ты… Я не понимаю, – голос Джехёна дрожал, предательски срываясь на фальцет. Он был напуган до глубины души, до тошноты, подкатывающей к горлу.

– Придёт время… Ты поймёшь…

– Что пойму? – почти взмолился Джехён, и в его тоне была отчаянная, детская мольба о простом, человеческом объяснении.

В ответ незнакомец совершил одно резкое, стремительное движение. Он поднял руку – длинную, до неестественности бледную, испещрённую причудливой паутиной шрамов, похожих на древние, забытые руны, – и направил раскрытую ладонь прямо в лицо Джехёну.

– Какую цену мы заплатили за нашу силу!

Из его ладони, шипящим, как раскалённый металл в воде, звуком вырвалось пламя. Ослепительное, алое, яростное. Оно не светило, а пожирало свет, пожирало воздух, пожирало саму реальность вокруг. Выжигало саму душу.

И всё, что успел заметить Джехён перед тем, как всепоглощающий огонь охватил его, – это два пылающих угля в глубине капюшона. Алые глаза. Как будто врата в ад, полные всепоглощающей муки и всесокрушающей ярости, от которой дух захватывало и сердце разрывалось на части.

Джехён проснулся. Резко, с одышкой, как будто пробежал марафон, приподнявшись на своей лежанке из мха. Грудь ходила ходуном, сердце бешено колотилось, а лоб и виски были покрыты липким, холодным потом. В ушах стоял оглушительный звон, отголосок того шипящего рёва, что сжёг его сон дотла.

В тусклом, призрачном свете их убежища, отбрасываемом самодельной лампой, он тут же встретился со взглядом Ин Хёка. Старик не спал. Он сидел напротив, скрестив ноги, и смотрел на Джехёна.

Широко открытые, напряжённые глаза старика, в которых отражался тот же немой ужас, что и в его собственных, говорили красноречивее любых слов. Ин Хёк был напуган. Напуган до глубины души, и это осознание било по Джехёну сильнее, чем любой кошмар.

– Что ты увидел? – спросил его старик, и в его голосе не было и тени сна, только хлипкая, натянутая как струна реальность.

– Данте… – едва отдышавшись, выдохнул Джехён, сжимая руками виски, пытаясь вдавить обратно жуткие, обжигающие образы. – Он был… Прямо передо мной. Он сказал… Что придёт время и я пойму… Цену нашей силы. Что это значит, Ин Хёк? Что это за цена? – его голос сорвался в шёпот, полный отчаяния и смятения.

Старый охотник медленно, будто каждое движение причиняло боль, перевёл взгляд в центр комнаты, в пустоту, где плясали пылинки в тусклом свете. Минута тягостного, густого молчания повисла между ними, наполненная лишь прерывистым, хриплым дыханием Джехёна.

– Это значит… – наконец произнёс Ин Хёк, и каждое слово давалось ему с невероятным трудом, будто он вытаскивал его из глубины своей израненной памяти, со дна векового колодца, полного скорби, – что мне не показалось то, что ты похож на него… Не просто внешне. Чем-то глубинным.

Джехён вскочил на ноги. Сон как рукой сняло, сметённое новой, леденящей волной осознания. Его будто окатили водой с головы до ног. Сначала кошмары, преследующие его и наяву, и во сне, а теперь и старик, единственный проводник в этом аду, говорит с ним полунамёками, за которыми скрывается нечто чудовищное, нечто, что имеет к нему прямое отношение.

– Я не понимаю. Объясните, – старался звучать ровно Джехён, но голос срывался, предательски выдавая его страх, сковывающий горло, сжимающий лёгкие.

Он был напуган, и теперь этот страх был направлен на этого старого, загадочного охотника, сидящего перед ним, чьи глаза всё ещё хранили отблеск недавнего ужаса.

Ин Хёк тяжело, с хрипом вздохнул и поднялся. Его движения были лишены прежней неторопливой, почти затворнической манеры. Теперь в них читалась собранность, деловитая и тревожная спешка человека, у которого не осталось времени на раскачку, на долгие, пространные объяснения.

– Здесь… В Пустоте… Сны имеют куда большее значение, чем в реальном мире, – сказал он, уже отворачиваясь и начиная быстро, почти судорожно, совать в свой потрёпанный, видавший виды ранец свёртки с едой и странные предметы, отливавшие в полумраке тусклым, матовым металлом. – Это не просто картины, рождённые уставшим разумом. Это… Связь. Или, скорее, место встречи. Души, которые связаны между собой сильной нитью – общей судьбой, общей силой, общей болью, – могут общаться через сны. Может быть, неосознанно, не умея этим управлять, но могут. Сновидение становится мостом. – Он резко затянул ремень ранца. – Собирайся, – бросил он через плечо, и в его голосе прозвучала сталь. – Расскажу по дороге. Здесь оставаться нельзя. Его появление даже во сне – как сигнальная ракета. Он мог привлечь… Что-то страшное.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и зловещие, как гильотина. Джехён, не находя возражений, повиновался. Чувство опасности, исходящее теперь от самого Ин Хёка, было более явным, осязаемым и пугающим, чем абстрактный ужас Пустоты.

Они вышли из относительного уюта убежища в давящий, статичный мрак вечного города. Воздух, как всегда, был неподвижен и холоден, словно в гробнице.

Сначала Джехён думал, что они снова пойдут к тому зловещему небоскрёбу Торговой башни, маячившему на горизонте тёмным зубом, но старик, не колеблясь, выбрал иное направление, свернув в узкий, тёмный проулок, который Джехён раньше не замечал, – будто он возник только что, специально для них.

– Куда мы идём? – нервно спросил он, поспевая за уверенным, быстрым шагом старого охотника. Его собственные ноги были ватными, а сердце всё ещё отстукивало частую, тревожную дробь.

– Помнишь, я говорил тебе, что «Свидетели Пустоты» – это редкий, особый тип охотников? – начал старик, не замедляя хода. Его голос звучал приглушённо, в такт их шагам, заглушаемый поглощающей всё Пустотой. Джехён, стараясь не споткнуться о неровности под ногами, лишь кивнул. – Они особенные, потому что получили свои силы извне, не от рождения, не через долгие годы тренировок и пробуждения духа. Это дар, или проклятие, ниспосланное свыше. Данте… Его тоже можно было бы отнести к «Свидетелям», но артефакт, который он нашёл, лишь усилил, то, что в нём и так дремало, клокотало, ждало своего часа. Он был могучим охотником, легендой, ещё до тех событий. Кристалл же лишь дал выход его внутреннему огню, его ярости, усилил его могущество. Ты же, судя по всему, – Ин Хёк на мгновение оглянулся на него, и его взгляд в полумраке был подобным взмаху лезвия, – получил свою силу внезапно. Чистый лист. Глина, в которую оттиснули печать.

– Это так… – подтвердил Джехён, с горечью и тоской вспоминая свою прошлую, такую далёкую и такую бессмысленную жизнь. – Я был простым офисным работником. Ворочал бумаги, ходил на совещания, строил планы на отпуск. В моём мире об охотниках, о духах, обо всём этом… Никто и не слышал. Это было из области фантастики, дешёвых романов и фильмов.

– Вот видишь. Из всего, что ты сказал, я могу предположить, что та вспышка, о которой говорили охотники перед тем, как попасть сюда, стёрла всё, что связывало мир духов с нашим. Данте… Возможно, это был его последний, отчаянный поступок. Он возвёл границы, наглухо отделив людей от сверхъестественного. Создал иллюзию обыденности, хрупкий покров, наброшенный на бездну.

– Но зачем? – не унимался Джехён, чувствуя, как в его сознании по кусочкам, как в страшной мозаике, складывается картина чужой, но страшно близкой ему трагедии.

– Возможно, он увидел в этом способ остановить Тень, то есть Хен Су, не убивая его при этом, – голос Ин Хёка стал глубже, задумчивее, он говорил, будто размышляя вслух, пробуя на вкус старые, покрытые пылью догадки. – А лишь заточив в ловушку из его же амбиций. Лишив его игры, цели, смысла. Голодный тигр в пустой клетке.

– Почему он не хотел убивать его? – удивился Джехён. – После всего, что тот сделал? После предательства?

– Как я говорил, Данте, при всей своей импульсивности, был человеком с весьма… Большим сердцем. Преданным. До фанатизма. Кроме Хэ Ин и Хен Су у него в этом мире никого не было. Они были его семьёй. Его опорой. Убийство собственного друга, пусть и предавшего, значило бы для него окончательное и бесповоротное уничтожение собственных принципов, всего, что он считал правильным, всего, ради чего он жил. Данте из тех людей, кто скорее мир уничтожит, чем предаст тех, кем дорожит. Даже если те, кем он дорожит, уже давно стали его злейшими врагами.

– Получается, в чём-то, Хен Су был прав насчёт него? – осторожно предположил Джехён, чувствуя, как в голове у него всё путается. – Что он одержим, нестабилен? Что его сила опасна?

– На счёт Данте, – усмехнулся старик, и в его усмешке не было радости, – никогда нельзя быть уверенным. Его и Хэ Ин считали несокрушимым дуэтом, потому что он рвался в бой, не раздумывая, импровизируя в процессе, полагаясь на инстинкты и грубую, неукротимую силу. А Хэ Ин… Она была его якорем. Его совестью и рассудком. Она страховала его, если что-то шло не так, её холодный, отточенный как бритва рассудок выправлял его безумные, хаотичные атаки. И наоборот, там, где Хэ Ин, с её аналитическим умом, не решалась, перебирая варианты, взвешивая риски, он подталкивал её к действиям, прикрывая собой, давая ей пространство для манёвра.

– Они были удивительными, – тихо, с невольным восхищением, выдохнул Джехён, стараясь поспевать за быстрым шагом старика и одновременно представляя себе эту идеальную, дополняющую друг друга пару. – Но, Ин Хёк, куда мы направляемся? – снова спросил он, возвращаясь к главному, к тому, что гнало их вперёд по этому мёртвому городу.

– Раз Данте пришёл к тебе во сне, да так явно, с таким посланием, – старик сделал резкий поворот, выводя их на широкую, но не менее безлюдную и мрачную улицу, где ветер гулял свободнее, завывая в акустических ловушках между небоскрёбов, – значит, он тоже здесь. В Пустоте. Законы её суровы и неумолимы: души не могут общаться друг с другом, если находятся в разных мирах, в разных слоях реальности. Его душа, или её часть, заточена здесь. В этом аду.

– Мы будем искать Его? – в голосе Джехёна прозвучала смесь надежды и страха, ведь образ пылающего человека в плаще был ещё так свеж в его памяти.

– Ох, парень, – Ин Хёк покачал головой, и его плечи слегка сгорбились. – Если бы Данте было так легко найти, я бы уже давно сделал это, поверь мне. Мы идём не к нему. Это было бы самоубийством. Мы идём в место, где может усилиться, проявиться, очиститься твоя собственная энергия. Энергия Свидетеля. Возможно, там ты сможешь… Настроить «приёмник», чтобы понять его послание, или хоть что-нибудь, какой-нибудь намёк, обрывок мысли. Сейчас ты как радио, включенное на всю громкость, но ловящее одни лишь помехи.

– Такое место есть? – удивился Джехён, с трудом веря, что в этом царстве смерти и тлена может найтись что-то, способное помочь.

– Разумеется, – старый охотник снова усмехнулся, на сей раз с оттенком горькой, скептической иронии. – В любом, даже самом мёртвом и искажённом мире, есть свои точки силы… Свои «нервные узлы», места концентрации энергии. Даже в загробном. Особенно в загробном. Но работает это лишь с живыми, с теми, в ком ещё течёт кровь и бьётся сердце. Для таких, как я, это просто ещё одна аномалия.

Их путь лежал через район, который, казалось, состоял из одних теней и намёков. Очертания зданий расплывались, будто нарисованные водой на мокрой бумаге, готовые исчезнуть, если на них слишком пристально смотреть.

Джехён чувствовал, как нарастает тревога, смешанная с необходимостью высказать что-то важное, что всё это время давило на него, мешая дышать.

– Ин Хёк, я должен кое-что рассказать! Вдруг это важно… – его голос прозвучал громче, чем он планировал, резко нарушив зыбкое, давящее безмолвие улицы.

Старик наконец остановился и обернулся. Его пронзительный, выцветший, но невероятно острый взгляд впился в Джехёна, заставляя того замереть на месте.

– Что? – Голос Ин Хёка не был громким. Он был пустым, как эхо в пещере.

– Перед тем, как я оказался здесь, я… Узнал, что должен стать… Охотником за Тьмой, – Джехён выдохнул эти слова, чувствуя, как они обжигают губы, как раскалённый уголёк, оставляющий горький привкус судьбы на языке. – Как только у меня будет достаточно для этого сил.

Он намеренно, инстинктивно, упустил факт о безликой, всезнающей Системе. Говорить о ней сейчас значило распахнуть дверь в безумие, в хаос, который он и сам не мог осмыслить. Эта тайна была его единственным якорем в реальности, которую он когда-то знал, и он цеплялся за неё с упрямством утопающего.

Ин Хёк замер. Он не шевелился так долго, что Джехён начал слышать, как его собственная кровь течёт по венам. Казалось, даже застывший воздух Пустоты вокруг них перестал вибрировать, затаив дыхание. Тени вокруг сгустились, будто прислушиваясь.

– Так вот оно что… – наконец прошептал старик, и его шёпот был полон глубочайшего потрясения, что Джехёну стало не по себе, словно его обнажили перед всем миром. – Теперь-то всё сходится… Все кусочки…

– Что сходится? – не понимал Джехён, чувствуя, как знакомый лёд страха, только что отступивший, снова сковывает его изнутри, сжимая горло. – О чём вы говорите?

– Данте… – Ин Хёк произнёс это имя как титул, как явление. – Он не просто пришёл предупредить тебя. Он… Намечает путь. Указывает направление. Тот сон, который ты видел, место, где всё происходило… Это был твой город? Точная его копия?

– Да, – кивнул Джехён, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. – Одна из улиц в центре. Я узнал её. Каждый кирпич, каждую трещину в асфальте.

Ин Хёк резко, почти стремительно, развернулся. В нём была только стальная, отточенная годами отчаяния решимость. Его глаза горели холодным огнём.

– Тогда нам срочно нужно туда. Сейчас же. Пока не поздно. Пока след не остыл.

Старик не стал ждать ответа. Он просто зашагал вперёд, и его походка, всегда такая уверенная, теперь обрела тревожную, неумолимую спешку. Это был шаг солдата, идущего на последний бой.

Джехён, едва успев кивнуть, поспешил за ним, чувствуя, как в горле нарастает ком тревоги. Они оставили позади относительно знакомый, пусть и мёртвый, район и углубились в лабиринт улиц, которых Джехён не помнил даже из своего кошмара. Эти улочки не были нанесены ни на какие карты, они были шрамами на теле Пустоты.

Путь занял около часа, но ощущался как вечность, растянутая в мучительной паузе. С каждым шагом окружающий мир становился всё более враждебным, всё менее напоминающим хоть что-то человеческое.

Сначала они шли по широким, безжизненным проспектам, где ветер, которого раньше не было, теперь гулял свободно, поднимая с асфальта вихри серой, едкой пыли и мусора, шуршавшего как нашёптывания, как голоса усопших, позабывших свой язык. Воздух звенел от этого шороха, наполняя пространство тревожной, нервирующей симфонией.

Затем их маршрут пролёг через зону, где сама архитектура сошла с ума. Строения больше не подчинялись законам физики – стены зданий плавно перетекали друг в друга, образуя неестественные, пугающие складки плоти города. Окна, словно слепые глаза, оказывались на уровне пола, заглядывая в никуда, а двери висели в метре от земли, ведущие в бетонные стены или в чёрные, бездонные провалы.

Воздух здесь был густым, обволакивающим, как смесь запаха гари, старой крови и сладковатого разложения, которое щекотало ноздри и вызывало тошноту.

Ин Хёк вёл их через этот хаос без малейших колебаний, его взгляд был прикован к невидимой цели, внутреннему компасу, стрелка которого бешено дрожала, но упрямо указывала направление.

Джехён чувствовал на себе взгляды. Не просто слежку, а изучающее, холодное, безразличное любопытство, исходящее из самых тёмных провалов между искажёнными зданиями, из-за углов, которых не должно было быть.

Один раз тень на стене впереди них ненадолго приняла форму высокого, сутулого человека в длинном плаще, прежде чем рассыпаться в клубящийся дым. Ин Хёк, заметив это, лишь стиснул челюсти и ускорил шаг, его пальцы бессознательно сжались в кулаки.

Последние двадцать минут пути они почти бежали. Ноги Джехёна горели от усталости, мышцы кричали от перенапряжения, а лёгкие разрывались от едкого, ядовитого воздуха.

Он уже просто механически следовал за тёмной спиной старого охотника, ставшей его единственным ориентиром в этом безумии.

Наконец, они вырвались из лабиринта искажённой архитектуры, словно прорвавшись сквозь невидимую плёнку, и вышли на знакомую широкую дорогу. Здесь было чуть светлее, тусклый, больной свет лился с неба, но от этого лишь чётче, с большей жестокостью проступали очертания знакомого кошмара.

И тогда Джехён увидел её. Ту самую стену, шершавую и холодную, в которую он упёрся спиной во сне, чувствуя неизбежность гибели. Ту самую узкую улочку, с мерцающими, как в предсмертной агонии, неоновыми вывесками.

Всё было точь-в-точь как в его видении, до мельчайших, пугающих деталей, только теперь это была не иллюзия, порождённая разумом, а осязаемая, давящая, неоспоримая реальность Пустоты. Это место было шрамом, перенесённым из сна в явь.

– Вот! – выдохнул он, останавливаясь и с трудом переводя дыхание, опираясь руками о колени. – Это здесь. Здесь он стоял. Здесь он выпустил на меня то пламя из своей руки.

Воздух вокруг стены звенел, будто наполненный невидимой, густой статикой, искрящейся на грани восприятия. Казалось, сама реальность здесь была тоньше. Джехён, преодолевая внутреннее сопротивление, вытянул дрожащую руку по направлению к холодному бетону.

– Вот… Здесь, – его голос сорвался, превратившись в прерывистый, сиплый шёпот. – Именно здесь это было.

Они шагнули ближе, и оба замерли, поражённые открывшейся картиной. На серой, шершавой поверхности бетона, словно выжженный калёным железом, клеймом ярости, чётко и неумолимо проступал тёмный, почти чёрный силуэт.

Это был отпечаток тела Джехёна в полный рост, идеально, до миллиметра, повторяющий его позу из кошмара – позу загнанного в угол. След испепеляющей ярости, навсегда впаянный в стену этого места, словно фотография момента ужаса.

Мурашки пробежали по спине Джехёна. Это было доказательство. Неопровержимое и пугающее.

– Как… Как такое возможно? – вырвалось у него, и в голосе зазвучал уже чистый, неподдельный страх, сковывающий горло, заставляющий деревенеть пальцы. – Это же был сон…

Ин Хёк медленно, с благоговейным ужасом, приблизил свою старческую, иссечённую морщинами ладонь к опалённому контуру, не касаясь его. Его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, теперь слегка, почти незаметно дрожали.

– Место силы, – прошептал он, и его слова повисли в гнетущей тишине, впитываясь в самые стены. – Оно… Впитывает всё. Самые сильные эмоции, самые яркие всплески энергии… Они отпечатываются здесь. Это оно и есть.

– И что… Что теперь делать? – Джехён сглотнул комок в горле, чувствуя, как почва уходит из-под ног, а мир начинает медленно плыть. Его взгляд, полный растерянности и последней, слабой надежды, уткнулся в лицо старика, ища в нём спасения, ответа, якоря.

Ответом был резкий, сухой звук расстёгиваемых пряжек, громкий, как выстрел. Ин Хёк сбросил с плеча свой потрёпанный, видавший виды ранец, и тот с тяжёлым, глухим стуком, полным окончательности, приземлился к его ногам.

Не говоря ни слова, он извлёк из его глубин два коротких, почти одинаковых меча в простых, но прочных ножнах. Лезвия, тусклые, без бликов, холодно блеснули в угасающих неоновых огнях, жадно впитав в себя весь скудный свет.

– Теперь… – голос старика стал твёрдым, как закалённая сталь в его руках, лишённым всяких сомнений, – Ты должен сконцентрироваться. Почувствовать вибрацию этой энергии, попытаться настроиться на её частоту. – Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на окружающие их тени, которые, казалось, сгустились и придвинулись ближе. – А я… Я буду стоять на страже. Готовься, парень. Это привлечёт внимание. Такое всегда привлекает внимание.

Джехён кивнул, сжав влажные от пота, холодные ладони в кулаки. Он сделал неуверенный, колеблющийся шаг к стене, к тому тёмному, пугающему двойнику, своему собственному отпечатку в вечности, и кончиками дрожащих пальцев коснулся холодного, шершавого бетона.

Ни вспышки, ни озарения, ни голосов из прошлого – лишь грубая, безразличная поверхность под кожей. Он обернулся, вопросительно, почти умоляюще глядя на старика.

– Пробуй, парень, – в голосе Ин Хёка прозвучала неожиданная, хриплая теплота, прикрывающая бездну его собственной тревоги. – Пробуй снова. Время пока ещё есть. Но оно на исходе.

Собрав всю свою волю в кулак, впитав в себя это напутствие, Джехён снова приложил ладонь к стене, всей поверхностью. Он закрыл глаза, отсекая давящий, враждебный мрак Пустоты, и погрузился в себя, в ту тишину, что царила за грохотом собственного страха.

Он искал то же смутное, едва уловимое чувство, что когда-то, как тончайшая нить, вело его к Юкари, – внутренний компас, шепчущий подсказки в самой глубине его существа.

Он выровнял дыхание, заставил его стать медленным и глубоким, замедлил бег мыслей, отогнав прочь панику. Он вызвал из памяти обжигающие, словно живые, образы: пылающие угли в глубине капюшона, искажённые всепоглощающей яростью, сухой, шипящий звук, с которым рождалось алое пламя, огонь, что выжигал душу. Он пропустил этот ужас через себя, не сопротивляясь, позволил ему заполнить каждую клеточку.

И тогда что-то дрогнуло. В нём самом. Где-то на самой грани восприятия. Мир вокруг поплыл, заколебался, уступая место чему-то иному, зыбкому и призрачному. Очертания стены растворились, неоновые огни растеклись в размытые пятна…

И проступили другие очертания. Синие, потёртые джинсы. Тёмное, мешковатое худи. Глубокий капюшон, намеренно скрывающий лицо. И единственный яркий акцент – ярко-красный, алеющий, как свежая кровь, шарф, трепещущий на невидимом, но ощутимом ветру.

– Сохэ? – его шёпот прозвучал оглушительно громко, как выстрел, в этой новой, рвущейся реальности, нарушив её хрупкое равновесие.

Фигура дёрнулась, резко, почти с угрозой обернулась. И хотя черт не было видно, Джехён физически, кожей, ощутил, как всё её внимание, острое, живое, сфокусировалось на нём, пронзило его насквозь.

Девушка одним стремительным, порывистым движением, полным нетерпения, скинула капюшон. Из-под него вырвалась короткая, беспорядочная стрижка с волосами цвета серебра, кончики которых были неестественно чёрными, как сажа, как сама ночь. Её глаза, широко распахнутые, сияли тем же странным, металлическим блеском, что и волосы.

– Ты? – в её голосе смешались шок, недоверие и щемящая надежда, прорвавшаяся сквозь все барьеры. Она ринулась вперёд, и прежде, чем он успел среагировать, её пальцы, цепкие и сильные, вцепились в его плечи с такой силой, что боль, острая и безжалостно реальная, пронзила ткань иллюзии, связав их воедино. – Ты должен отыскать меня! Слушай внимательно! Иди туда, где тени сгущаются сильнее всего! Где сама тьма начинает шептать!

– Но мне нужно найти свою подругу! – отчаяние, старый, знакомый спутник, заставило его голос дрогнуть, сорваться. – Юкари! Она где-то здесь, в опасности! Я не могу её бросить! Не могу!

– Найди меня, и мы спасём её! Обещаю! – её серебряные глаза горели решимостью, в них было что-то древнее, чем она сама. – Ты должен опередить Тень! Должен! Иначе… Иначе всё будет напрасно! Все жертвы, вся боль, всё это… Всё!

– Он… Он здесь? – Холодный, пронизывающий ужас сковал его, заставив похолодеть пальцы. Имя Хен Су не было произнесено, но оно витало между ними.

– Нет. Пока нет. Но если он почувствует мой след, если поймает хоть намёк на моё присутствие… Он явится в мгновение ока. Поторопись, прошу тебя! Времени нет!

Едва последнее, обрывающееся слово покинуло её уста, видение задрожало, затрещало по швам и рассыпалось, как разбитое зеркало, на тысячи осколков-ощущений.

Джехён дёрнулся, его веки резко распахнулись, впуская обратно давящую, тяжёлую реальность Пустоты, показавшуюся после того света вдвойне мрачной.

Первое, что он увидел, – несколько низкорослых, искорёженных, лишённых внятной формы фигур. Они медленно, с мерзкой, неторопливой уверенностью, сжимали кольцо вокруг них. Их контуры плавали, сливались с тенями, и от них веяло запахом тления и старых костей.

Ин Хёк, неподвижный и грозный, как скала посреди бушующего моря, стоял в центре этого адского хоровода, его мечи описывали в воздухе мерные, неторопливые, но готовые в любой миг взорваться кровавой жатвой, дуги.

– Сколько меня не было? – голос Джехёна был хриплым, горло пересохло и саднило, словно он наглотался пепла.

Ин Хёк, не отводя хищного взгляда от ползущих тварей, коротким, отточенным движением, лишённым всякого излишества, отсёк бледное, костлявое щупальце, тянувшееся к его ноге из сгустка мрака.

– Не знаю. Минут двадцать, не больше, – его ответ был краток, деловит и полон концентрации. – Но то, что ты проделал, сработало, как маяк в ночи. Привлекло всю эту… Нечисть. – Разобравшись с последним, с визгом отползающим призраком, он наконец повернулся к Джехёну, и в его усталых глазах читался немой, но огненный вопрос.

– Я видел её. Сохэ. Ту девушку, – Джехён выдохнул, всё ещё пытаясь вернуться в своё тело, отделить воспоминание от реальности. – Она сказала… Что я должен найти её до того, как это сделает Тень. Что только так мы сможем спасти мою подругу.

– Сохэ? – Ин Хёк нахмурился, его густые, седые брови поползли вниз, смыкаясь в суровую складку. – Ты не упоминал о ней раньше. Ни разу.

– Честно? – Джехён смущённо, почти по-детски, потёр ладонью затылок, чувствуя внезапный, нелепый прилив вины, как школьник, уличённый во лжи. – Я… Я не думал, что это важно. Она была просто… Частью того хаоса, что случился со мной до этого места.

– Но теперь это важно, – мягко, но с железной, не допускающей возражений настойчивостью парировал старик. – Она сказала, где её искать? Конкретное место?

– Там, где тени сгущаются сильнее всего… – повторил слова девушки Джехён, и эти слова прозвучали как приговор, как клеймо, обрекающее их на новый, ещё более опасный путь.

Лицо Ин Хёка окончательно окаменело. Все морщины на нём, эти карты прожитых лет и вынесенных битв, стали глубже, резче, черты заострились, вылепив маску из гранита и льда.

– Этого я и боялся, – прошептал он, и в его шёпоте была бездна усталости, копившейся десятилетиями, и горькое осознание неминуемо надвигающихся, ещё более страшных бед.

– Почему? Что там? – Сердце Джехёна упало, провалилось куда-то в ледяную пустоту. Он ненавидел этот тон, эту манеру старика говорить намёками, за которыми скрывались пропасти.

Старик медленно, будто его шея была из чугуна, поднял на него взгляд, и в его глазах, в этих выцветших, но не сломленных глазах, Джехён прочитал нечто, от чего кровь начала медленно, неотвратимо стыть в жилах.

– Там? – горькая, безрадостная усмешка, больше похожая на оскал, исказила его тонкие губы. – Там я очнулся, когда умер. Там начинается и заканчивается всё для таких, как мы. Это значит… Что наш путь лежит в Сакурай.

– Как долго до него идти? – в голосе Джехёна зазвучала тревожная, надрывная нота, смешанная с отчаянием и усталостью. Он не был готов к новым странствиям, его силы были на исходе.

Ин Хёк тяжело, с хрипом, как у человека, тащившего на спине неподъёмный груз, вздохнул, и его плечи сгорбились под невидимой, но ощутимой тяжестью этого известия.

– Вопрос не в том, как долго, мальчик, – его голос стал тихим и усталым. – Вопрос в том, как там уцелеть… – Он потянулся к своему ранцу, валявшемуся на земле, и его движения стали вдруг медленными, обдуманными, полными мрачной, безрадостной решимости. – Что ж… Чем раньше тронемся, тем быстрее найдём твою загадочную незнакомку. И тем больше у нас будет шансов на то, чтобы выбраться оттуда живыми.

Глава 4
Между двух огней…

Пустота.

Это место не было ни адом, ни чистилищем в привычном понимании этих слов. Оно было братской могилой для душ, недостойных покоя, и кладбищем надежд для тех, кто ещё помнил, что такое жизнь. Здесь время текло иными реками, вязкими и безвозвратными, унося с собой обломки воспоминаний, крупицы личности, саму суть того, кем ты был когда-то.

Души, обречённые на это вечное заточение, медленно, но неотвратимо разлагались. Они гнили заживо, их сознание разъедала безысходность, пока от их собственного «Я» не оставалась лишь неумолимая пустота. Они сходили с ума, шепча имена, которые уже забыли, и плача о мире, который стёрся из памяти, как старый рисунок на песке. Сильные духи – а такие здесь всё же встречались – могли продержаться дольше.

Они отчаянно цеплялись за свою боль, за свою ярость, за последние обрывки любви, потому что даже самое мучительное воспоминание было доказательством того, что они существовали. Но исход для всех был одинаковым. Разница заключалась лишь в том, насколько долгим и мучительным будет это падение.

Был ли у Кицунэ, шанс побороться? Этот вопрос, острый и навязчивый, как заноза в сердце, возникал в сознании Юкари снова и снова. В минуты редкого затишья, когда адреналин схватки отступал и накатывала леденящая усталость, она ловила себя на этой мысли.

Глубоко в душе, в самом её нутре, теплилась крошечная, но неукротимая искра. Искра отрицания. Она не была мертва. Её тело, пусть и повреждённое, пусть и находящееся в подвешенном состоянии между мирами, всё ещё дышало где-то там, в мире людей, под защитой Чанмина.

Она не была призраком, не была падшим духом. Она была Кицунэ, древней лисицей, и пока в её жилах текла сила, пока её когти могли рвать плоть, а воля – противостоять хаосу, всё ещё оставалась возможность. Возможность вырваться.

Увидеть его.

Её дни в Пустоте обрели свой собственный, извращённый ритм, похожий на дьявольский танец. Первым и главным актом всегда была битва с Ногицунэ. Гниющая лиса находила её с неумолимой точностью голодного хищника, чуя её светлую энергию сквозь слои иллюзорной реальности. Их стычки были яростными, безмолвными, если не считать свиста когтей, треск искажённой материи и тихого, прерывистого дыхания Юкари.

Ногицунэ не стремилась убить её сразу – нет, она растягивала удовольствие, изобретая новые способы причинить боль, оставить на её теле и душе новый шрам. Она говорила сквозь оскал, её голос, некогда маскировавшийся под вкрадчивые речи Мадам Мун, теперь был полон гнили и ненависти:

– Сколько ещё продержишься, сестрица? Твоя чистота лишь подчёркивает моё тление. Я сделаю тебя такой же, как я сама.

Но сломить Кицунэ ей не удавалось. Каждый раз, отступая после схватки, истекая энергией вместо крови, Юкари находила в себе силы не сдаваться. И тогда начиналась вторая часть её дня – поиск.

Она бродила по безумным кварталам этого искажённого Инчхона, где здания изгибались как в лихорадочном бреду, а тени шевелились как живые.

Её тонкие пальцы с изящными ногтями скользили по стенам, которые могли быть миражом, её глаза с золотым отсветом, обычно холодные и уверенные, теперь лихорадочно выискивали хоть намёк, хоть малейшую зацепку. Она искала слабое место в ткани иллюзии, брешь, через которую можно было бы протиснуться к нему.

К Джехёну.

Он был её якорем.

Вспоминая о нём, она чувствовала что-то тёплое и живое внутри, что-то, что противостояло всепоглощающему холоду Пустоты. Этот человек, обычный с виду офисный работник, вдохнул в её многовековое, уставшее существование новый огонь.

Его человечность, его упрямая, почти глупая отвага, его готовность бросить вызов самой судьбе ради неё – всё это растапливало лёд, веками обволакивающий её сердце. И она чувствовала его.

Чувствовала далёкие, но настойчивые толчки его воли, его попытки пробиться сквозь барьеры, разделяющие их. Его энергия, некогда слабая и неоформленная, теперь обладала направленностью и силой. Он искал её. И это знание придавало ей сил больше, чем любая древняя магия.

Однако вместе с его присутствием, едва уловимым, как дуновение ветра из другого мира, она ощущала и нечто иное. Нечто тяжёлое, давящее, полное нескрываемой угрозы. За ней следили. Это не была простая паранойя, порождённая этим местом. Это было конкретное, пристальное внимание, исходящее от кого-то невероятно мощного. Чей-то взгляд, тяжёлый и пронизывающий, буквально прожигал её насквозь, следя за каждым шагом, за каждым вздохом.

Он исходил не из конкретной точки, а будто из самой ткани этого мира, из сгустившейся тьмы в переулках, из искажённых окон пустующих зданий. В какие-то моменты Юкари пыталась убедить себя, что это просто атмосфера Пустоты – будто она сама по себе была живым, враждебным существом.

Зачем столь могущественной сущности прятаться в тени и просто наблюдать? Разве у кого-то с силой такого калибра не должно быть более весомых занятий? Эти наивные попытки самоуспокоения разбились в прах одним-единственным случаем, навсегда врезавшимся в её память.

Она плутала в районе, который когда-то в мире людей был шумным рынком, а здесь представлял собой лабиринт из пустых прилавков, заваленных гниющими товарами.

Воздух был густым и пахнущим разложением. Юкари шла, стараясь слиться с тенями, её слух был напряжён до предела, улавливая малейший шорох. Она искала след – царапину на стене, выжженный след энергии, хоть что-то, что могло бы указать на присутствие Свидетеля.

Именно тогда из-за груды развалин, с тихим, похожим на шелест сухих листьев шорохом, появились они. Падшие. Души, окончательно утратившие себя. Их формы были размытыми, нестабильными, глаза – пустыми впадинами, в которых плясали лишь отблески безумия и голода. Они двигались нестройной, но единой массой, привлечённые сиянием её ещё не сломленной души. Их было много, слишком много.

Юкари встала в стойку. Она расправила пальцы на руках, и из ногтей выросли длинные когти-лезвия. Первую атаку она парировала с привычной ловкостью, вскрыв призрачную плоть одного из падших. Второго отбросила ударом ноги с насыщенной энергией. Но они накатывали волна за волной, безмолвные, нечувствительные к боли, движимые лишь инстинктом поглощения.

Недавнее изматывающее противостояние с Ногицунэ давало о себе знать – её реакция замедлилась, удары потеряли былую силу. Она отступала, но за спиной был тупик.

Именно в этот миг, краем глаза, она увидела это. Один из падших, высокий и тощий, с руками, заканчивающимися настоящими костяными клинками, возник у неё за спиной. Он уже занёс свою уродливую конечность для удара, нацеленного прямо в основание её шеи. Расчёт был безошибочным и смертельным.

Юкари увидела движение, её тело напряглось для прыжка, но она понимала – времени не осталось. Не осталось ни на что. Мысль промелькнула холодная и обидная: «Неужели вот так? Здесь?»

И тогда он появился.

Не из-за угла, не с небес. Он возник буквально из ничего, будто всегда стоял рядом, просто скинув плащ-невидимку.

Но Юкари, с её вековым опытом и обострёнными чувствами, поняла – это не телепортация. Он двигался с такой немыслимой скоростью, что его появление для неё, не успевшей даже моргнуть, выглядело как материализация из пустоты. Он встал между ней и занесённым клинком, спиной к ней.

Незнакомец был высоким, его фигура была скрыта длинным, тёмным плащом с глубоким капюшоном. Плащ не колыхался, будто сшитый из самой неподвижной тьмы.

И всё замерло.

Падшие, секунду назад бывшие воплощением слепой ярости, застыли как вкопанные. Их бездумный гам мгновенно сменился оглушительной, звенящей тишиной. Они не смотрели на Юкари. Все их пустые глазницы были устремлены на незнакомца. И по их застывшим, искажённым позам, по мелкой, предательской дрожи, внезапно пробежавшей по толпе, было ясно одно. Они его боялись.

Испытывали животный, парализующий ужас.

Незнакомец несколько секунд молча созерцал эту сцену. Он не двигался, не издавал звуков. Затем, медленно, почти небрежно, он щёлкнул пальцами. Звук был негромким, сухим, как щелчок разламываемой кости.

И падшие вспыхнули.

Это был не обычный огонь. Он был алым, кроваво-ярким, и возникал не снаружи, а будто изливался изнутри каждого духа, выжигая их сущность дотла. Пламя было сильным, жар от него волной ударил в Юкари, и ей на мгновение показалось, что она сама вот-вот воспламенится лишь от одного взгляда на эту всепоглощающую кару.

Не было ни криков, ни запаха гари – лишь тихое, яростное горение, после которого не осталось ничего. Тишина снова воцарилась над мёртвым рынком, став ещё глубже.

Незнакомец, не оборачиваясь, слегка повернул голову. Глубокий капюшон скрывал его лицо, и Юкари увидела лишь кончик подбородка и скулу, высвеченную отблеском угасающего алого пламени. Кожа казалась бледной.

И тогда он произнёс. Его голос был негромким, слегка хрипловатым, будто повреждённым долгим молчанием или дымом, но в этом хрипе была странная, гипнотическая мелодичность, которая на мгновение успокоила весь мир вокруг.

– Будь осторожней в этом месте.

Больше ничего. Как только слова покинули его уста, он исчез. Так же мгновенно и бесследно, как и появился. Не было вспышки, не было клубов дыма. Он просто перестал быть частью этой реальности.

Юкари ещё несколько минут просто стояла, пытаясь перевести дыхание и осмыслить произошедшее. Кто он? Защитник? Странный страж этого проклятого места, следящий за тем, чтобы правила его игры не нарушались столь грубо?

Или же враг, чьи мотивы были слишком сложны для её понимания? Помог ли он из некоего подобия добрых побуждений, или же у него были свои, тёмные цели, ради которых ему потребовалось сохранить её жизнь именно в этот момент?

Однозначного ответа не было. Лишь леденящая душу мощь, продемонстрированная им, и его предупреждение, прозвучавшее не как забота, а как констатация факта. «Будь осторожней в этом месте». Словно это место было чем-то большим, чем просто точкой на карте. Словно оно было особенным.

И в глубине своего существа, за гранью страха и неопределённости, Юкари почувствовала странную, неуместную в этом аду благодарность. Он спас ей жизнь. По какой бы причине это ни было сделано, она получила ещё один шанс.

Шанс найти Джехёна. Шанс вырваться. И теперь она знала – её преследователь не был абстракцией. Он был реальным, могущественным и, возможно, следующая их встреча будет уже не такой мимолётной.

Но пока она дышала, пока в её груди теплился огонь, зажжённый человеческим сердцем, она будет бороться. Она должна была быть осторожной. И она должна была найти его.

Во что бы то ни стало.

***

Пак Чанмин разрывался на части, и каждая из этих частей требовала немедленного внимания, угрожая вот-вот сорваться в полномасштабную катастрофу.

С одной стороны, его «атаковали» изнутри. Сотрудники «Текстиль Групп», обычно безупречно вежливые и сдержанные, сейчас вели себя как стая перепуганных животных.

Телефон на его столе разрывался от звонков, и голоса в трубках звучали не с привычными вопросами, а с откровенной паникой, переходящей в истерику:

– Чанмин, что происходит? Энергетические скачки! Датчики зашкаливают! Какого чёрта тут делает Свидетель?!

Иногда до него доносился приглушённый, но яростный стук в массивную бронированную дверь, за которой скрывался вход в убежище – кто-то из старших менеджеров, осмелевший от страха, пытался лично выяснить, что творится в святая святых компании.

С другой стороны, его атаковала сама реальность. Убежище, сердце компании Юкари, стало эпицентром непонятных и пугающих явлений.

Резкие всплески невидимой энергии заставляли содрогаться стены и гасили свет, погружая здание в кромешную тьму на несколько долгих секунд, пока аварийные системы с сухим щелчком не возвращали всё в привычное состояние.

Хуже того были внезапные левитации. Беззащитные тела Юкари и Джехёна, вдруг взмывали в воздух, зависая на метр выше своих лож, будто невидимые нити дёргали их вверх, к потолку. Их конечности безвольно повисали, головы запрокидывались, и в эти моменты Чанмину казалось, что он видит не людей, а марионеток, чьи нити оборвала чья-то капризная рука.

Чанмин, человек порядка, логики и безупречно составленных отчётов, чувствовал себя беспомощным. Он знал, кем была Юкари. Он знал, кем становился Джехён. Но знать и понимать – это были две разные вселенные, и сейчас он с ужасом осознавал, что не понимает ровным счётом ничего.

Он был просто человеком, пешкой, слепо доверившейся другому человеку, который пообещал невозможное – спасти его начальницу, древнее могущественное существо, от угрозы, которую он даже не мог представить.

Этот кошмар длился уже около десяти часов, с той самой секунды, как Джехён рухнул на холодный пол, исчерпав до капли свою духовную силу ради Юкари.

– Я так долго не продержусь, – прошептал он в гнетущую тишину убежища, и в его голосе звучала не просто усталость, а полная, беспросветная капитуляция перед необъяснимым.

И тут, как спасательный круг в бушующем море, в его сознании всплыло воспоминание. Парень. Тот самый растерянный, который был с Джехёном, когда они привезли полумёртвую Юкари. Ким Сонхо. Чанмин, движимый тогда сиюминутной практичностью, взял у него номер телефона – «на всякий случай, чтобы обсудить последствия». Теперь этот «всякий случай» настал.

Он лихорадочно схватил свой смартфон, игнорируя десятки тревожных сообщений от сотрудников. Пальцы дрожали, он промахнулся мимо иконки несколько раз, прежде чем нашёл вкладку с контактами. «Ким Сонхо».

Набрал.

Сигналы шли мучительно долго. Наконец, на том конце связи послышался настороженный голос.

– Алло?

– Ким Сонхо? Это Пак Чанмин. Срочно! Повторяю, срочно! – Чанмин почти не дышал, слова вылетали пулемётной очередью. – Идите туда, где мы встретились, когда вы приехали со своим другом, я вас встречу. Немедленно!

Не дожидаясь возражений, он положил трубку. План был прост до безобразия: Сонхо поможет ему удержать фронт здесь, в эпицентре безумия, пока он сам попытается успокоить разбушевавшихся сотрудников наверху.

Чанмин быстро вышел из убежища, защёлкнул массивную дверь и побежал к лифту. Сердце бешено колотилось. Когда он распахнул тяжёлую металлическую входную дверь, Сонхо уже был там. Он стоял, съёжившись от прохлады, в том же помятом пиджаке, с лицом, на котором смешались недоумение, страх и усталость.

Последние сутки выбили из-под него почву, забрав сначала Джехёна в непонятную авантюру, а теперь заставляя его ночью мчаться на зов незнакомого человека из таинственной корпорации.

– Идём! Скорее! – бросил Чанмин, резко жестом указывая внутрь.

– К-куда вы меня ведёте? – заикаясь от нервного напряжения, выдохнул Сонхо. Его взгляд бегал по стерильным стенам коридора, не находя ответа.

– Мне нужна помощь. Один я не справляюсь, – отрезал Чанмин, уже шагая вперёд и не оборачиваясь.

Они молча дошли до лифта. Дорога вниз показалась Сонхо вечностью. Тишина в кабине лифта была звенящей, давящей. Когда двери наконец разъехались, открыв короткий коридор, ведущий к бронированной двери, Сонхо невольно замедлил шаг. Воздух здесь был другим – густым, тяжелым, пахнущим, как улица после грозы.

Чанмин ввёл код, дверь с тихим шипением отъехала в сторону.

И Ким Сонхо замер на пороге.

Его мозг отказался обрабатывать то, что он видел. Это было не офисное помещение и не медицинский кабинет. Это было сердце фантастического фильма. Современная и старая японская реальности столкнулись в одном помещении.

В углу комнаты лежали они. Вернее, не совсем лежали. Джехён и та невероятно красивая девушка, которую он видел лишь мельком пару раз. Но сейчас они выглядели не как живые люди.

Их кожа была мертвенно-бледной, почти фарфоровой, лишённой румянца жизни. Глаза были закрыты, лица – абсолютно неподвижны и безмятежны в своей отрешённости. Они не дышали. Вернее, Сонхо не видел и не слышал привычного движения грудной клетки. От них исходило ощущение глубокого, кататонического покоя, граничащего со смертью.

Но самое жуткое, что заставило кровь стынуть в жилах Сонхо, были не они сами, а пространство вокруг них. Воздух над их телами слегка дрожал, как над раскалённым асфальтом, искрился мельчайшими, едва видимыми частичками света. От Джехёна и девушки исходило слабое, пульсирующее золотистое сияние, создавая призрачный, мерцающий кокон.

– Что… Что с ними? – прошептал Сонхо, не в силах отвести взгляд. Его голос прозвучал глухо и неестественно в этой странной комнате. – Они… Они мертвы?

– Нет, – коротко ответил Чанмин, с тоской глядя на пару. – Они где-то там. И, кажется, там сейчас происходит нечто такое, что отзывается вот этим… – он мотнул головой в сторону дрожащего воздуха. – …этим безумием. А мне нужно, чтобы ты помог мне следить за ними. Если свет начнёт мигать или они… Взлетят… Сразу зови меня.

Сонхо лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Он смотрел на своего бывшего коллегу, который выглядел как изваяние, и понимал, что заглянул в какую-то иную, пугающую реальность, дверь в которую приоткрыл его самый обычный, заурядный знакомый. И теперь ему, Ким Сонхо, предстояло стать стражем у этой двери.

***

Тишина, ставшая её единственной спутницей, была внезапно разорвана. Звук проявился внутри её сознания, знакомый до боли, до мурашек, бегущих по коже.

– Интересного ты друга себе нашла, лисичка…

Голос был лёгким, почти игривым, но в его тембре вибрировали отголоски давно минувших дней, совместных секретов и безмятежного смеха. Голос, которого она не слышала десятилетиями.

Юкари резко вскинула голову, взгляд, отточенный веками, мгновенно пронзил полумрак её временного укрытия. И замер.

Перед ней, словно материализовавшись из самой пустоты, стояла она. Девушка с серебряными волосами, чьи кончики были окрашены в цвет ночи, и глазами – жидким лунным металлом.

Сохэ.

– Ты… – голос Юкари сорвался, став всего лишь шёпотом, в котором смешались неверие, надежда и щемящая боль. – Как… Ты нашла меня?

Девушка печально улыбнулась. Эта улыбка была той же, что и тогда, но теперь в её уголках таилась бездна печали.

– Не совсем… – ответила Сохэ, и в её голосе прозвучала безмерная усталость.

Логика, холодная и неумолимая, мгновенно погасила вспыхнувшее было пламя надежды. Иллюзия. Ловушка Пустоты или Ногицунэ, подстраивающаяся под её самые сокровенные слабости.

– Ясно… – Юкари опустила взгляд, и её собственный голос стал глухим, разочарованным. – Это сон…

Но даже осознавая это, она не могла заглушить тёплый, живой ключ, бившийся в её груди. Подруга. Та самая девочка-ткачиха, ради спасения которой она когда-то чуть не положила свою жизнь, которую они с Джехёном искали по всему Сеулу. Она стояла здесь. Прямо перед ней. Хоть и ненастоящая. Хоть и мираж.

И перед этим миражом, её собственное сердце решило сделать признание, которое она так долго прятала даже от самой себя.

– Он… Не просто друг… Для меня… – слова вышли тихими, но для Юкари они прозвучали громче любого взрыва. Она почувствовала, как по её щекам разливается жар, древняя, могущественная Кицунэ, смущённая, как юная девушка.

Сохэ рассмеялась. Этот звук был таким же, каким он был в старом текстильном цеху – беззаботным и живым.

– А… Я поняла. Моя подруга наконец решила дать слабину. – Её глаза хитро сверкнули. – Но я удивлена, что твой выбор пал на охотника. Я думала, монстр и охотник должны убивать друг друга.

– Как выяснилось, необязательно… – всё так же смущённо, но уже с лёгкой улыбкой ответила Юкари. Однако мгновение спустя её разум, отточенный в бесчисленных битвах, вновь взял верх. Иллюзия или нет, но этот образ мог нести информацию. – Где ты? Мы тебя искали.

Выражение лица Сохэ стало серьёзным.

– Я скажу тебе больше. Он и сейчас ищет меня, я направила его в нужную сторону.

– В нужную… – Повторила Юкари, и мрачное осознание настигло её с быстротой ядовитого клинка. Её взгляд стал острым, цепким. – Куда?

– Подожди. Прежде чем ты разозлишься и ринешься на помощь, тебе нужно сначала выбраться. А чтобы выбраться, тебе нужно победить Ногицунэ…

– Спрашиваю последний раз, Сохэ! – голос Юкари зазвенел сталью, в нём не осталось и следа от былой мягкости. В её позе читалась готовность в любой миг сорваться с места.

Девушка опустила голову, словно ей было стыдно.

– В Сакурай… Там Тень оставил клетку с моим телом. – Она произнесла это быстро, почти шёпотом, а затем снова подняла взгляд, полный решимости. – Юкари, послушай…

– В Сакурай? – имя проклятого города повисло в воздухе ледяной глыбой. Ужас, холодный и пронзительный, сжал её сердце. – Там же… Нет… Джехён…

Она представила его – наивного, всё ещё неопытного, несмотря на весь его потенциал, – бредущего по улицам города-призрака, где сама реальность была искажена злобой и отчаянием.

– Юкари! – резко крикнула Сохэ, и её голос, словно хлыст, вернул Кицунэ к реальности. – Убей Ногицунэ, разрушь иллюзию, только так ты сможешь добраться до него. Это единственный путь!

Отчаяние, которое Юкари так тщательно сдерживала, прорвалось наружу. Оно выступило на её глазах едва заметными, унизительными слезинками, которые она тут же вытерла.

– Как, Сохэ? Я всё перепробовала. – её голос дрогнул, выдавая накопленную усталость и бессилие. – Всё! Понимаешь? Каждый приём, каждую уловку! Она знает меня, знает мой стиль!

– Нет, не всё… – Сохэ покачала головой, и её взгляд стал пронзительным, видящим насквозь. – Ты дерёшься с ней не в полную силу. Я же знаю, на что способна моя Кицунэ. Ты сражаешься с ней как человек. Пытаешься быть той, кем стала рядом с ним. А должна как…

Она сделала паузу, давая Юкари понять самой.

И она поняла. Глубины её древней сущности, те тёмные, первобытные инстинкты, которые она столетиями усмиряла, приручая своей человечностью.

– Лиса… – прошептала она, и в этом слове был и приговор, и освобождение.

Сохэ кивнула, и её фигура начала терять чёткость, растворяться, как рисунок на воде.

– И ещё кое-что, подруга. Будь осторожна в этом месте. «Он» тоже здесь…

– Кто «он»? – успеть, нужно было успеть спросить.

Но Сохэ уже почти исчезла, превратившись в серебристую дымку. Её последний шёпот долетел до Юкари, словно из другого измерения: