# Выход из-под удара, или Новый путь

Тудасюдакл Тудасюдакл

В 1298 году несколько деревень парсов Гуджарата исчезли в ночи и оказались на берегу Тихого океана. Без кораблей. Без путей назад. Только священный огонь, знание железа и вера в Ахурамазду. Как выжить в чужой земле, где даже деревья кажутся восковыми, а почва пахнет иначе? И что делать, когда спустя века на этот берег ступят первые испанские солдаты?

## Глава 1. На новой почве

В конце 13 столетия отряды Делийского султаната шли неостановимо. Весь Гуджарат истоптали копыта их коней. Однако в этом нашествии и сопутствовавшем ему хаосе несколько деревень огнепоклонников уцелели— без крови, бегства и рабского поклона. В одно мгновение селения оказались там, где их просто не могло быть — на берегу залива Гуаякиль.

Всё произошло резко, ночью. Спящие ничего не заметили — только сторожа, да ещё пара не спавших слышали какой-то лёгкий треск, да под ногами вздрогнула земля. С рассветом разошедшиеся было по окрестностям вскоре уже сбегались назад. Они не могли взять в толк, отчего раздулись листья пальм, откуда появился этот чуждый, липкий морской запах...

Служители спешно проверили огонь в святилищах. Он горел ровно, устойчиво, не колыхался и не чадил. Значит, всё в полном порядке. Значит, Ахурамазда не оставил нас — так думали оказавшиеся неизвестно где люди. Хотя многие из них, даже несмотря на отсутствие врагов, оставались изрядно напряжены. Что же произойдёт дальше, и какие ещё козни выстроит Ахриман, чтобы навредить верным и сбить их со своего пути?

Лес вокруг вызывал оторопь. Даже у пальм листья казались пропитанными воском. Глазу не удавалось отыскать ни баньянов с их висячими корнями, ни кислых стручков тамаринда, ни даже кокосов. Однако, стоило посеять просо, как оно начало давать бурную поросль. Сорго, лук и чеснок тоже радовали земледельцев. Кто-то из мобедов даже заявил: «наверное, так, за счёт огненности плодов, сдерживается зловредная влага этой дикой страны».

Коровы чувствовали себя немногим лучше, чем бананы, бананы, которые упрямо не желали плодоносить на этом солёном ветру. Бурёнкам не хватало то воды, то травы. А вот с буйволами… вышло откровенно плохо. Лишь та небольшая часть стад, которую по каким-то прихотям отогнали к подножиям далёких гор, была в приличном состоянии, остальные вымирали. Крестьяне были на грани бешенства: «ну и что теперь, как то же самое просо и сорго возить? На козах или на курах, что ли?». Поистине счастливы оказались только те, у кого были глубоко неприхотливые ослы…

Разумно было бы искать подсказку у местных жителей, но это оказалось невозможно. Обитатели

Подсказку разумно было бы искать у местных жителей. Однако сделать это оказалось невозможно. Население «страшной страны» вымазывалось густой красной глиной, словно на манер крови, украшало свои головы перьями, носило непонятные диадемы… но ни слова не понимало ни на одном из языков, известных парсам. Поначалу пришельцы обрадовались, увидев у местных огненный обряд, но потом пришли к выводу, что это гнусная пародия на священное, придуманная Ахриманом. После нормальных обрядов кашлять не начинаешь… Оттого всё чаще раздавались не только среди мобедов, но и среди обычных жителей нескольких поселений, заброшенных невесть куда, возгласы: — да это же натуральные дэвы!

Желая сдержать зло надёжнее, парсы захотели построить новый крупный храм. Но — даже пальмы годились лишь для коротких столбов. Остальные деревья рубились в щепки, начинали гнить… И тут обратили внимание на величественные горы, которые виднелись на горизонте. Обходя каменную россыпь, мобеды не могли сдержать восклицания:

- Дар светлого бога! На нём наше святилище простоит тысячу лет, а то и больше.

Вскоре сотни молотов загрохотали, раскалывая камень. В кострах пережигали известняк, добывая известь. Работа шла бодро, потому как каждый понимал — нужно скорее основать духовную крепость.

Но худшее ждало на небесах. Солнце, этот незыблемый символ Ахурамазды, восходило то на севере, то на юге, то на востоке… И куда же повернёшь алтари, если оно нарушает божественный порядок?. Луна — то и дело появлялась среди дня. «Наверное, и она тут заблудилась точно так же, как и мы», шептали зороастрийцы. Вдобавок, пропала Полярная звезда.

В лесах то и дело встречались большие и очень яркие птицы, многие из которых издевательски повторяли человеческие слова. Вывод был ясен и неоспорим: то посланцы Ахримана. И это было сочтено явным признаком сотворённости Ахриманом. Тот же злой дух, несомненно, наслал на людей и крохотных пернатых размером с фалангу пальца, и огромнейших стервятников, носившихся в небе.

## Глава 2. Чудеса природы

На земле, впрочем тоже творился лютый ужас. Муравьи не прогрызали дырочки, как положено искони, нет, целые их полчища рвали в клочья всё, оставляя лишь голые стволы, похожие на скелеты. Но если этих насекомых просто возненавидели, то чудовищных скорпионов и раздутых, словно от самомнения, пауков, всякий парс так и норовил убить. Сверчки тоже не пели мелодично, эти порождения искажённой природы издавали пронзительный рёв, словно стремились перемучать всех слушателей. Над всем этим носились чудовищных размеров бабочки, в траве то и дело мелькали ядовитые змеи. Общее мнение было таково: «вроде всё знакомое, но большое до уродства».

Вышедшие на берег моря оказались неприятно удивлены холодной и мутно-зеленоватой водой. Казалось, в ней есть примесь болотной, но запах тины всё же отсутствовал. А вот огромное количество рыб становилось тяжким испытанием — с одной стороны, можно прокормиться, с другой… закон предков блюсти надо. К тому же масса дельфинов и китов сновала у самого берега постоянно. Это было воспринято как доброе знамение Ахурамазды. Значит, мир всё-таки не до конца враждебен, решили мудрецы.

Понаблюдав, парсы заметили, что приливы тут намного меньше, чем в Гуджарате. «Море сонное!» говорили одни. «Нет, оно очень даже бодрое, просто вся его сила почти на животных уходит!» возражали другие.

Однажды ночью в паре селений видели едва мелькнувшую тень. Пумы тогда налетели на стада в нескольких местах сразу, как будто направляемые единой волей. И отбиться от них не было возможности… такую атаку вообще никто не предвидел. Даже самые свирепые псы, не боявшиеся порой тигра, этого нового врага опасались до жути. Но подлинный ужас окутал сердца, когда охотники сообщили об ещё более злобном звере — ягуаре. С тех пор при любой возможности каждое селение опоясывали на ночь огоньками костров.

Вскоре туземцы перестали попадаться на глаза парсам. Встревожившись, сначала они решили, что готовится какая-то засада или завоевание, и стали думать, как вернее дать отпор, если случится набег. Удар оказался едва ли не более жутким, чем любое нападение — в этой земле начался ужасный мор.

Самые обычные для Гуджарата и окрестностей заболевания, которые там уже почти никто не считал грозной опасностью, тут выкашивали сотни, тысячи человек. Между общинами начало сгущаться напряжение. Но именно эта высочайшая смертность и привела в итоге, как ни парадоксально, к их сближению. Мобеды заключили: «те, кто так легко умирают, точно не могут быть дэвами или другими необычными существами». Ведь духи — не болеют, и вообще бессмертны.

## Глава 3. Цена выживания

Сами парсы тоже, разумеется, болели, тоже мучились от лихорадок — тяжело, долго, но лишь изредка эти хвори не отступали. Нет, то, что они справляются и выживают, было бы прекрасно, но… местные. Каждое новое поселение, опустошённое дотла принесённым из Гуджарата недугом, пронзало невыносимым страданием, которое ввинчивалось в мозг, словно раскалённая игла.

Но и горы были сущим наказанием, они словно мстили за тех, кто прежде жил у их подножия. Стоило подняться повыше, как воздух становился густым и уже не наполнял лёгкие. Головы гудели, словно чугунные котлы от удара молотка, и, какие бы травы не давали больным, как бы старательно о них не молились, почти половина умирала всё равно в муках. Но и не идти наверх было никак невозможно. Именно там, на склонах, где настырный туман, наконец, вытеснялся ярким солнечным светом, буйволы чувствовали себя нормально.

Общину раздирал простой, но страшный вопрос. «Если то, что может нас спасти — наш скот — выживает только только там, где нас подстерегают хвори, что же тогда предпочесть?». И ни у кого не находилось ответа…

Искали целебные травы — но ничего понятного не находили. Пытались в отчаянии давать больным всё, что попадётся под руку. Иногда такие снадобья вообще ничего не делали, но зачастую даже те, кто ещё имел бы возможность выздороветь, отравлялись, мучались после этого. Кое-кто попробовал было получить помощь от местных. Но языки друг друга знали они ещё слишком слабо, чтобы можно было объяснить столь сложные вещи: как траву искать, как собирать, на какие части делить, готовить ли из неё отвар или давать жевать в чистом виде. Ошибок стало только больше, и каждая из них уносила всё новые жизни, подрывая доверие, придавливая надежду.

И вместе с тем, было совершенно понятно — никуда от «аборигенов» не деться. Да, они были «Глухими к свету», то есть не ведавшими истин, принесённых Ахурамаздой, но всё же — не истреблять же население целой земли только потому, что оно выглядит непохоже на тебя и поступает как-то не совсем так…

— Если бы Мудрый Господь желал их уничтожить, — провозгласил один из мобедов, — он не дал бы им человеческих сердец.

— К чему Творцу столь причудливое создание, если не ради неведомой нам цели? — вторил ему другой.

Главное же — всё меньше видели в этих людях «заражённых Друджем тварей».

Одновременно мобеды дискутировали и о других, не менее важных для них темах. Например, какое из местных растений всё же считать священным, а какое — проклятым. Мнения, как водится в таких случаях, неизбежно разделились. И только носящиеся в вышине птицы равнодушно смотрели на все эти человеческие заботы…

Прошло около двух месяцев, как явились неведомые чужаки. В зарослях густого кустарника, покрывавших берег реки Чира, несколько воинов чиму нашли надёжное убежище, позволявшее наблюдать незаметно за врагом. Ярость клокотала в них — ведь странные пришельцы принесли с собой хворь, из-за которой лёгкие гнили, как оставленное на жаре мясо. Крепкие бойцы, почтенные старейшины, юные невесты — все как в костре горели. И теперь мерзавцы ещё и дерзнули явиться сюда, на саму землю племени, и начали строить нечто непонятное!

Два дня было ясно только то, что враг таскает камни, но зачем, оставалось неясным. Лишь на третьи сутки горка щебня начала приобретать отчётливые очертания башни. Воины преисполнялись недоумением — для чего строить крепость так далеко от селения. Ведь она не сможет никого защитить! Стало быть, напрашивался вывод, что это очередное колдовство, и, как бы страшно ни было рядом, долг требовал остаться до конца и узнать, что же такое происходит. И — чего ждать от мерзких существ, избегающих честной схватки, предпочитающих наводить заклятья и хворобы.

Наконец, ещё спустя несколько дней башня была готова. И там, наверху, как увидели вскоре дозорные, начали выкладывать трупы. Один из воинов сжал кулаки так, что они даже побелели.

- Осквернители. Они пятнают нашу землю. Каждый, кто в этой мерзости участвует, должен лишиться головы...

Той же ночью, посовещавшись, чиму выступили. Чужеземцы должны понести заслуженное наказание за своё святотатство, стучало в голове у каждого. Отряд шёл тихо и осторожно, пробирался через заросли, чтобы как можно ближе подойти к цели и смести позорных врагов.

Огнепоклонники в это же время по большей частью спали. Всё-таки строительство каменной башни дело весьма утомительное, и за целый день они были измотаны основательно. Только трое воинов полудремали, да ещё один (периодически сменявшийся) расхаживал с луком вокруг башни, силясь что-то разглядеть в тусклом свете луны, едва проникавшем через разрывы облаков. Чиму видели, что на холме поддерживаются костры, но не придали этому особенного значения. Как опытные воины, они знали: двигайся в плотной тени, не шуми — и подойдёшь для броска. И тогда — дротики, ножи и булавы покажут себя, и магия вас не спасёт!

Индейцы не могли знать, конечно, что у парсского отряда имеются и гораздо более чуткие сторожа, чем обычно. Внезапный лай привёл их в замешательство, как и то, что стража, да и сами строители, резко проснулись и забегали. Поняв, что они «открыты», чиму решили компенсировать пропавшую внезапность стремительным натиском. С гиканьем и улюлюканьем они кинулись вперёд из кустов…

Бой шёл с переменным успехом — кханду парсов рассекали, как оказалось, тростниковые щиты нападавших с необыкновенной лёгкостью. Но и не всем оборонявшимся удалось ускользнуть от удара булавой. Правда, парсы уступали числом, и им пришлось отступить внутрь башни. Чиму оказались в замешательстве, они не понимали, что делать дальше. Поджечь каменную постройку, конечно, было нельзя, разобрать её быстро было бы невозможно. Да и просто подойти ко входу не получалось — вражеские лучники были наготове: пока одни целились с верхней площадки, другие притаились за открытой дверью и были готовы пронзить стрелой каждого, кто попробует приблизиться. Более того, одному из захватчиков удалось сбежать, запрыгнув на своего демонического зверя. Ужасное животное, когда один из воинов кинул в него дротиком, зацепившим кожу только на излёте уже, издало крик, отдалённо напоминающий смех, и это звучало по-настоящему жутко. А вскоре явилось и вражеское подкрепление — восседавшее на таких же страшных существах. Прибывшие воины быстро разгромили отряд чиму, а нескольких взяли в плен. Захваченные, хоть и были опустошены до самого дна, осознали, что кожаные ремни удерживают их вполне надёжно — шансов вырваться и сбежать не было. Да и зачем, куда, если племя практически уничтожено. Одно утешение, хотя и слабое, имелось — враждебные соседи сиканы, всегда доставлявшие чиму одни неприятности, тоже почти вымирали сейчас...

Где-то месяцем ранее, на плантации, оставленной бежавшими чиму.

Земледельцы с недоверием качали головами, рассматривая странную помесь банана и пшеницы. Снаружи — зелёные листья, практически такие же, как у привычного сладкого плода. Внутри — зерна, прижатые друг к другу настолько плотно, что даже лезвие ножа не проходило между ними. А в самой середине — твёрдая опора, как будто кость.

Неподалёку нашли нечто не менее удивительное. Плод, величиной как кокос, рос не на пальме, а прямо на земле, точнее, на приземистом кусте. Поверхность — не гладкая, как подобает приличному кокосу, а гранёная, явно мягче ореховой скорлупы, но всё равно плотная. Внутри вместо ожидаемой белой мякоти — жёлто-оранжевая начинка, насыщенная просто огромным количеством семян.

Ещё больше парсов озадачило следующее растение — опять куст. Плод — продолговатый, как всё тот же банан, и окраска светло-зелёная, как у незрелого банана, однако кора весьма твёрдая, даже удары по ней отзывались глухим стуком. Приглядевшись внимательнее, земледельцы заключили — это уже точно не банан, выглядит слишком пузатым. Цветки были жёлтые, а листья — изрезанные, словно дубовые. Мякоть оказалась водянистой, практически безвкусной, и не насыщала.

Наконец, обратили внимание на очередную траву, дававшую овальные висячие бобы, напоминавшие очень длинный гороховый стручок. Некоторые растения ещё цвели, и цветки на них были белыми. Попробовав плоды, крестьяне оказались раздражены: «Что за дрянь совершенно несъедобная, и зачем только пришло в голову это выращивать?».

## Глава 4. Наладка жизни

Неожиданностью стало новое открытие, последовавшее как раз примерно спустя два месяца после Перемещения. Наблюдая внимательно за местными жителями, парсы начали подозревать — это не какое-то одно племя или народ, а сразу несколько разных. И они были вполне правы — там жили не только сами Чиму, но и их «подданные» - вассалы, а также несколько независимых общин. Эти индейцы уже не возводили городов, а занимались обычным земледелием. Последние вызвали у зороастрийцев больше доверия, ведь образ жизни именно этих аборигенов казался более простым и естественным, больше соответствующим Аше. Распашка земли, уход за скотом, почитание дождя — всё это оказалось по вкусу земледельцам.

Постепенно начиналась меновая торговля, сперва ещё вялая и неуверенная. Как оказалось, ткань, вытканная парсами, производит на местных очень хорошее впечатление, идёт буквально нарасхват. От индейцев охотнее всего брали готовые кукурузу и тыкву. Правда, объяснять, что именно им нужно, обе стороны пока вынуждены были жестами и показом образцов. Слова ещё не доходили друг до друга, но руки уже понимали...

Первоначально обменивать стали запасы хлопка, сделанные ещё в Гуджарате. Однако уже через несколько месяцев пришлось переходить на чисто местный продукт. К всеобщему удивлению, нашлась отличная замена — растение, похожее на хлопчатник, давало нить такой длины и крепости, что ткань выходила даже лучше привычной! К тому же этот заморский хлопок уверенно рос на неприветливых солончаках, где гибли прочие посевы, придавая людям уверенности.

Куда печальнее оказалось другое — шелкопряды полностью погибли, и теперь приходилось только бережно хранить небольшой оставшийся запас шёлка — и надеяться, что когда-то всё-таки привезут откуда-то издалека такую же ткань. Хотя… некоторые высказывали осторожное предположение — что тут, в этой удивительной и непонятной земле находятся «какие-то замены обычного», и это явно может быть неспроста.

Однако радость от нового хлопка омрачилась нежданной бедой. Ткать-то белое или серое полотно несложно, а вот окрасить его куда тяжелее. Мастера-красильщики рыскали в поисках индиго, но так и не нашли его. А ведь синий цвет так важен для ритуалов!

Расселяясь на новые земли, парсы начали размышлять, как же всё это назвать. Ведь это явно не Гуджарат или какая-то другая известная земля. Учитывая злоключения, утрату привычных вещей и даже потерю знакомых звёзд, мобеды решили: это «Земля Испытания», или «Азмаеж». Некоторые духовные лица сперва отстаивали варианты «Земля без Зари» (Бе-Собхе) или «Страна Соли и Туманов» (Мар-Намаке), но в итоге согласились, что это слишком узко.

Но в итоге победило иное наименование. Среди местных жителей парсов прозвали нанчи-пенами, или носителями заразы. Такое название установилось в первые месяцы, когда эпидемии шли волной. Постепенно они спадали, выгорая сами по себе, но ощущение опасности никуда не девалось. Особенно после того, как выяснилось, что чужеземцы не только несут болезни, но и сами суть ловкие, хорошо подготовленные воины. Когда же началась меновая торговля — а это произошло примерно спустя 3–4 месяца, — в индейских языках замелькал термин «люди белой ткани». Между тем, сами парсы разделились во мнениях, как называть эту новую страну. Одни говорили, что теперь живут в «Новом Санжане» (в честь первого поселения в Индии), другие возражали: «Мы в Аташ-Абаде, там, где только нам выпал долг поддержать священный огонь».

Общение между переселенцами и местными жителями ограничивалось только жестами и подражанием простейшим звукам. Каждый раз диалог приходилось выстраивать заново, с трудом собирая его по крупицам. Получалось очень плохо, даже когда нужно было узнать самую простую вещь: где тут брать воду, опасна ли тропа, есть ли в лесу змеи.

К осени 1298 года философские споры отступили перед простым делом — нужно было строить.Непривычный характер сезонов смущал, но строительство продолжалось. С глиной и соломой от сорго и проса трудностей не возникло. А вот колючая местная древесина подходила для балок лишь отчасти — она резалась и пилилась с огромным трудом, требуя лучшего металлического инструмента. Пальмовых листьев для крыш нашлось множество, но они оказались слишком крупными и жёсткими, пришлось менять привычные приёмы. А непрекращающиеся влажные туманы внушали опасение: вдруг крыша не выдержит, строение отсыреет и сложится?

Первый же дождь подтвердил опасения строителей. Кровля размокла, и попытки собирать воду внутри домов уже не имели значения. Становилось ясно: нужно переделывать и менять сам подход. Чтобы улучшить защиту, листья уложили в два слоя и дополнительно промазали глиной. Но даже эта мера поначалу казалась недостаточной — некоторые предполагали, что нужна совсем иная конструкция крыши.

Уберечь глинобитные стены от разрушения решили иначе: в них добавляли измельчённую древесину, чтобы сберечь солому, которой следовало кормить ослов, крыть крыши и плести циновки. Сами дома, кстати, стали разворачивать иначе, чем прежде: «Раз Ахурамазде угодно было изменить рассветы и закаты, кто мы такие, чтобы отрицать веление божества?». А для выравнивания глинобитных стен начали использовать раковины моллюсков — правда, сначала их требовалось ритуально очистить огнём.

Кстати, кроме ослов, у парсов оказалось некоторое количество лошадей — буквально считанные единицы, по 1–2 на деревню. Тем ценнее они стали теперь, когда новых взять было неоткуда. Но колёсные повозки, даже если их двигали ослы или буйволы, казались местным жителям чем-то из ряда вон выходящим, лишь усиливая ужас перед чужаками.

Не меньший фурор производили железные орудия. За один парсский топор, обменянный в ноябре 1298 года, чиму отдали десяток мешков кукурузы и ещё сочли сделку выгодной. Правда, кузнецы Аташ-Абада столкнулись с трудностями: болотную руду нашли лишь ближе к предгорьям, и пришлось основывать кузницы там. Каждое поселение нуждалось в защите, поэтому первоначальная мысль опираться на одну-две крепости быстро отступила, сменившись тактикой рассредоточенной обороны. А в предгорьях кузнецам приходилось тщательно собирать любую древесину, чтобы жечь уголь.

Гончары Аташ-Абада не прошли мимо местной посуды. Взяли в руки, повертели, обстучали — и признали: работа добротная. Но одного недоставало — блеска. Ни единого глазурованного черепка не нашли ни в брошенных деревнях, ни на торжищах. «Что ж, — кивнули мастера, — раз им неведома глазурь, будет наш товар сиять, как подобает творению Света». Ткачи тоже нашли повод для гордости: местные поясные станки, хоть и ткали сносно, парсским явно уступали. Эти открытия быстро облетели общину. И там, где раньше был лишь страх перед дикой землёй, теперь крепла совсем иная мысль: мы здесь не случайно. Нам поручено небесами нести свет в эти чуждые тёмные края.

А вот на аташ-абадской верфи — единственной, пришедшей вместе с ними, — царила задумчивость. Два дхова были почти готовы к спуску, но рассчитывать на канаты и конопатку из кокосового волокна больше не приходилось. К тому же компасов на весь Аташ-Абад имелось только два, и пришлось перейти на навигацию по звёздам.

Местных жителей даже простые рыбацкие лодки из дерева приводили в восхищение. До парсов они знали только тростниковые лодчонки — ненадёжные и почти не державшие волну. Правда, сами кораблестроители столкнулись с нехваткой: дерево на корпуса нашлось, а вот на рули и мачты его не хватало. В итоге сошлись на том, что соорудить лодки ещё можно, а вот океанское судно — не выйдет. Но и это стало для них серьёзным достижением.

## Глава 5. Лицо новой страны

Тем временем расчищали всё больше территории под свои угодья. Парсов радовало, что овцы, козы и куры способны пережить местные суровые условия. Постепенно они приспосабливались и в другом: учились хранить продукты и заботиться об одежде, чтобы всё не портилось от постоянного тумана. А когда прошёл ровно год после Великой Перемены, мобеды устроили общее совещание и торжественно провозгласили: теперь ясно, что парсам дана новая земля, и они должны хорошо обустроиться тут, чтобы принести местным жителям свет истины. Столкновения из-за «башен безмолвия», однако, происходили вновь и вновь. Поэтому огнепоклонники были вынуждены переносить их вглубь своих владений, убирая с периметра.

На излёте третьего года мобеды вновь встретились. Жрецы единодушно согласились: произошла не просто Перемена Места, а Великая Перемена. «Неведомы решения Ахурамазды заранее и непонятен смертным их смысл, но тем важнее исполнять свой долг», заключили они. Тот же год принёс и другое чудо: несколько пленников-индейцев, коверкая звуки, заговорили на фарси. До беглой речи было ещё далеко, но первый хрупкий мост между двумя мирами уже был переброшен.

В 1313 году жрецы столкнулись в новом споре. Недавно купцы, побывавшие в высокогорьях, доставили оттуда груз странных клубней. Допустимо ли вкушать их? Не нарушится ли канон веры? И всё-таки соблазнительно казалось, что эти растения настолько питательны и вкусны. Выход нашёл быстро: «Это точно знак свыше. Ни один плод не выжил бы, будучи лишён искры внутреннего света». На рынках и на улицах деревень, тем временем, всё чаще звучала диковинная смесь слов — одни с берегов Ганга, другие с восточного тихоокеанского побережья...

Через 50 лет после Великой Перемены, в 1348 году, сформировалось государство, протянувшееся от залива Гуаякиль до долины Чан-Чан. Его власть распространялась и в горах — на высоте до 2500 метров. Картофель стал если не совершенно обычным блюдом, то во всяком случае вполне массовым; только часть «первоперемещенцев» его отвергала. Письменная традиция, к сожалению, оскудела: бумагу для священных текстов выделывать было трудно, и порой приходилось выбирать, что записывать, а что нет. Ради сохранения наследия пошли на отчаянный шаг — каменотёсы высекали недостающие записи на плитах и стелах. Однако в индейских селениях те, кто принял Огонь в сердце, просили давать им имена из Древней Песни.

В 1354-м даступром впервые стал абориген. В 1357 году умер последний, кто помнил вживую прежнюю жизнь в Гуджарате. И именно тогда отсутствие муссонов — «закрытые небеса», как выражались теперь, — объявили на собрании мобедов не испытанием, а «новой истиной». Приглушённый свет дня стали трактовать как «призыв небес к умеренности и спокойствию».

В 1376 году в башню безмолвия отнесли двоих последних «первопереселенцев» — тех, кто попал в эту землю ещё прежде, чем успел родиться. К этому моменту Аташ-Абад упёрся в естественные пределы. На севере продвижение ограничивали почти непроходимые горы и густые леса. На востоке лежала труднопреодолимая амазонская сельва, на юге — пустыня. Океанских судов построить не могли, лишь обычные лодки. Поэтому продвижение шло неспешно: только при прямой необходимости уходили дальше пастухи, охотники да изредка торговцы.

К 1440 году появились смутные слухи о «земле льдов на крайнем юге» — так купцы передавали устные сведения с дальних рубежей. В течение 1460-х аташ-абадцы уже вели торговлю с Теночтитланом, пусть и через множество посредников.

В 1514 году всё изменилось. Торговые посты на севере столкнулись с потоком беглецов, рассказывавших о «белых людях в шлемах с громовыми луками». Этим слухам не придали значения. Лишь в 1524-м, когда экспедиция Писарро достигла северного побережья, испанцы наткнулись на окраинный аташ-абадский городок — и были потрясены. Храмы огня, тонкие ткани, а главное — железное оружие, инструменты, лошади, ослы, собаки. За годы колонизации они привыкли к совсем иному облику индейских поселений. Здесь было нечто иное.

Парсы и примкнувшие к ним аборигены сразу решили: перед ними испытание, по силе сравнимое с Великим Перемещением. Сюда добрались люди из оставленного мира — но верно и то, что это прислужники Ахримана. Они извращают огонь, обращая его в оружие войны. Не знают знакомых языков. Ведут себя развязно. Принесли новый мор, подобный тому, что косил людей после Перемещения.

Конкистадоры же увидели «наглых и довольно богатых дикарей, которых самое время ощипать на благо короны».

## Глава 6. Серьёзная кровь

Естественно, последующие шаги сторон только укрепляли взаимное мнение. Испанцы пытались пробраться к золоту, а аташ-абадцы отказывались. Как ни велико было отвращение к огнестрельному оружию, осторожность требовала разобраться с ним. Первоначальная мысль скопировать образцы упёрлась в ограничения — высверлить стволы аркебуз было нечем. Поэтому к 1535 году освоили лишь производство пороха да применение трофейных пушек. Мечи, копья и доспехи тоже улучшили благодаря пленным испанцам, освоив некоторые металлургические секреты наступающей эпохи.

Да, именно благодаря пленным. Конкистадоры не оставляли попыток утвердиться, жажда золота затмевала всё. Небольшие отряды авантюристов пробовали проникнуть на чужую территорию — и обычно терпели поражение.

Испанский пехотный капитан Себастьян Перейра уверенно вёл свой отряд в глубину очередного еретического государства. Прежде его жизнь состояла из удалых набегов и успешных грабежей. Индейцы с обсидиановыми топорами ничем не могли противостоять кавалеристам с аркебузами, саблями и пиками. Слухи, что живущие здесь — не дикари, в это верилось с трудом.

Поэтому двигались открыто и спокойно. И когда патруль сделал знак открытой ладонью — «остановиться» — никто из конкистадоров не подумал подчиниться. Загоготали и, уповая на клинки и кольчуги, ринулись в бой...

Однако противник оказался очень серьёзен. Аташ-абадцы выхватили железные кинжалы и орудовали ими умело. А когда конный арьергард патруля зашёл с фланга, стало совсем худо. Испанцев разделили на две части и сжали в кольце, обезоруживая одного за другим. Талвар в умелых руках почти не уступал толедской стали. Когда погибли уже четверо, а Хименес завопил «Всё пропало, бежим!», Перейра нехотя приказал сложить оружие.

Угрюмо ползла в плен группка бывших конкистадоров. И куда только делась недавняя показная доблесть… В головах роились тяжёлые, давящие мысли типа «нас будут приносить в жертву огню»: ведь именно об этом неустанно твердили падре, которые инструктировали отряд перед отправкой в поход.На привале Перейра тихо переговорил с остальными, пока стража не видела:

— Если заставят кланяться огню, надеюсь, вы не станете этого делать, даже под угрозой казни.

— Конечно, сеньор!

Но, как оказалось, никто не собирался заставлять их отрекаться от веры. Пленных не заперли в тюрьме с решётками. Было отдельное здание, и их охраняли — но не мучили.

Аташ-абадцы сначала зорко наблюдали за пленными. Постепенно они убедились: перед ними не духи Ахримана, а обычные люди. Наибольшую ценность представлял бывший моряк, изгнанный из королевского флота за ссору с капитаном. От него со временем узнали об устройстве испанских кораблей, вооружении и морской практике.

Октябрь 1529 года. Первые аташ-абадские торговцы были встречены в испанских владениях с недоверием. Золота не привезли — зато доставили тонкие ткани и качественные металлические изделия. Назад увезли зерно и, к удивлению испанцев, попросили мирт, можжевельник и индиго. Вице-король написал в Мадрид: «Не знаю, зачем им это, но если предоставим, получим достойную цену».

Июль 1530 года. Страсбург, протестантский храм. Верующие обсуждали неожиданные новости из Индий:

— Учитель Ганс, что скажете об Аташ-Абаде, где не чтут ни папу, ни идолов, а единственно огню?

Проповедник поразмыслил и сказал:

— Это страна во тьме. Наш долг — внести туда свет, пока головы наивных дикарей не опутала паутина римских заблуждений!

## Глава 7. Борьба на равных

Но поражения не охладили пыл конкистадоров. Раз на суше победить не удаётся, значит, нужно действовать на море. Аташ-абадский флот ничтожен, и серьёзной помехой не станет. Перережем пути снабжения, и страна задохнётся. Если одиночные суда и прорвутся — на системную торговлю надежды нет. А если повезёт высадиться и захватить порт — тогда и торговые условия продиктуем, и вглубь континента двинемся, к сокровищам, к покорению племён. Со временем удушенное, обескровленное государство, зажатое со всех сторон, не устоит.

Весной 1534 года в порт Тумбеса зачастили испанские торговые суда. Каждое привозило мало товаров — куда меньше, чем могло бы. Это была разведка. В Аташ-Абаде странность заметили, но полагали, что готовится масштабный набег. Меры приняли запоздалые: вывезли небоеспособных, прислали 40 солдат, добавили порох и припасы. К масштабу войны не были готовы.

Мадрид не стал объявлять войну «по-правильному». В Европе церковь уже провозгласила поход богоугодным делом, но до Аташ-Абада доходило лишь эхо. О начале боёв узнали, когда шлюпки начали разведку побережья. В паре мест испанцы попытались высадиться — и получили отпор.

Когда каравеллы вошли в гавань Тумбеса, они обстреляли береговые постройки и высадили десант. Бой был жестоким, несмотря на истощение гарнизона, и только перед лицом полного разгрома он был вынужден отступить.

Парсы осознали, что подверглись масштабной атаке — и проиграли битву, но не войну. Немедленно начали готовиться к реваншу. Первым делом — изолировать захватчиков. Когда на следующий день испанцы попытались провести разведку и закрепиться в окрестностях, их отряды встретили всё усиливающееся сопротивление. Это не была партизанская война — действовали регулярные части. Но там, куда не доставал огонь пушек с каравелл и из Тумбеса, у конкистадоров уже не было решительного преимущества.

Обороняющиеся лучше знали местность и могли рассчитывать на подкрепления, тогда как испанский корпус был ограничен во всём. Командующий аташ-абадской армией принял тяжёлое, но единственно возможное решение:

— Слуг Ахримана надо сокрушить именно теперь. Идти на крепость без подготовки — тяжело. Но каждый час промедления даёт врагу шанс получить подкрепления и закрепиться. Любые потери сейчас означают, что мы избежим больших бед в будущем. Ждём до вечера — и с темнотой идём на штурм.

Конкистадоры в этот день бродили по Тумбесу, считая трофеи. Караулы выставили исправные, но ночной атаки не ждал никто — это противоречило всем канонам войны, известным терции.

Отряды шли на штурм с нескольких сторон. Одна из групп воспользовалась проломами в стенах, оставшимися от вчерашнего обстрела: без камня и с перекрытыми горными путями испанцы заделать их не могли. Перед штурмом командиры провели совещание с моряками. Те предложили высадить дополнительные силы с лодок, создавая впечатление окружения. Один моряк предложил поджечь каравеллы. От поджога отказались — нужна подготовка, а город важнее. Все силы — на Тумбес.

Как только началась атака, испанцы были обескуражены её размахом. Огни в долине создавали впечатление целой армии. Но дрались они жёстко — отступать особо некуда. Если не продержаться до утра — до порта не добраться. Нужно уходить к кораблям до рассвета, чтобы еретики не разбили их поодиночке.

К двум часам ночи подошёл ещё один отряд — форсированным маршем — и с ходу вступил в бой.

То и решило исход столкновения. Удержаться до рассвета гарнизон не сумел — не хватило нескольких минут. Сопротивление было сломлено, возможности исчерпаны. Когда рассвело, с каравелл увидели, что город вновь принадлежит прежним хозяевам. Капитаны приказали уходить. В голове у каждого билась мысль: неудача — не поражение. Ответ будет. Но сначала добраться до порта.

Ушли все суда, кроме одного. Каравелла качалась на волнах. Парры сперва подозревали ловушку, но пленные объяснили: экипаж погиб или в плену, оставшиеся не управятся с кораблём. Через полчаса отправили парламентёров. Через четверть часа королевский стяг пополз вниз.

## Глава 8. Взгляд наружу

Осмотр отбитого Тумбеса вселил в зороастрийцев надежду. Трофеев оказалось больше, чем ожидали. Четыре пушки, 240 ядер, полтонны пороха — частично отсыревшего, но пригодного после сушки. Десятки пик, аркебуз, кольчуги. И океанская каравелла. Но главное — пленные: несколько десятков оружейников, моряков и стрелков.

Тумбес решили срочно укреплять, крепости пересмотрели по опыту войны. Архитекторам поручили создать сооружения, более устойчивые к обстрелу с моря. Трофейную каравеллу перегнали на скрытую верфь и замаскировали забором — не все моряки знали это место.

Пленные рассказали о планах Мадрида — добраться до инков и продвигаться дальше. Нужен союз. Как заметил мобед: «Поодиночке нас перещёлкают, а вместе — попробуй возьми». 1 августа 1534 года соглашение обрело силу.

Среди испанских военных тоже произошла переоценка: одним наскоком Аташ-Абад не взять. В обновлённой стратегии основной упор делался на захват окраинного побережья и навязывание генерального сражения. Предполагалось, что при тщательной подготовке испанцы одержат верх, а дальше — вопрос времени.

Среди мобедов дискуссий не было. Межхристианская рознь в Европе — результат козней дэвов, чьим воплощением признали лидеров всех сторон. Великое Перемещение объявили теперь не испытанием и не миссией, а средством спасения верных Ахурамазде. Так и говорили: «Да, многие не пережили этого, и первые пришельцы, и их дети уже не узнают прежнего. Но тем вернее нам идти путём древней истины».

Знаковым стал 1542 год. Годом ранее из Аташ-Абада послали экспедицию по Амазонке — составить карту и понять, откуда могут подойти франки, а заодно наладить контакты с возможными союзниками. Экспедиция столкнулась с португальцами. Распознать в них не испанцев было непросто. Португальцы же увидели не ближневосточных людей и не индийцев, а странных индейцев. За минувшие десятилетия население Гуджарата во многом утратило свой прежний облик — обычаи и одежда изменились в условиях Южной Америки.

Немалую роль сыграло знание языков. Испанский в Аташ-Абаде изучали многие — особенно военные и моряки, которым это было необходимо. Разницу с прежними франками уловили быстро. Но понадобились десятки торговых встреч и официальных переговоров, прежде чем в 1541 году осознали: Португалия — отдельная от Испании страна.

## Глава 9. Неожиданная встреча и старые враги

О прямой атаке пока речи не было. В Мадриде решили: испанская кровь должна литься в последнюю очередь. На первый план вышло привлечение союзников — караибов, воинственных племён, мешавших колонизации северных островов. К ним отправили иезуитов и подарки вождям. Скоро караибы стали нападать на Тобаго и атаковать аташ-абадские корабли на мелководье. Атаки отбивали, но потери росли. Стало ясно: Испания на пике мощи, бороться с ней даже объединёнными силами крайне сложно, а снабжение Тобаго может быть перерезано в любой момент.

Курляндцы, несмотря на упорные попытки, не сумели закрепиться на Тобаго из-за индейских атак. Пришлось уходить на Тортугу, к буканьерам — французским пиратам. Гостей и хозяев объединяла ненависть к Кастилии. Чтобы не терять Тобаго, заручились поддержкой тортугцев и вместе повели войну. Она шла с переменным успехом: то союзники перехватывали корабли или разоряли городок, то энергичный испанский капитан наносил ответный удар. Решительных боёв почти не было — противники расходились после нескольких залпов. Лишь однажды два испанца загнали курляндца на мель и методично разбили его пушками.

В Тумбес вывозили сахарный тростник и кофе, которые с 1640 года выращивали на Тобаго. Обратно шли инструменты, оружие, лекарства, одежда. Тем временем в 1630–1640-е годы Европа пыталась понять, что за государство Аташ-Абад и кто его жители. То, что они не совсем индейцы, угадывалось смутно — облик не всегда сохранял черты обитателей Гуджарата. В XVII веке миссионеры проникли в настоящий Гуджарат, и сведения о зороастризме стали конкретнее. В 1645 году французский автор отметил сходство традиций индийских огнепоклонников и аташ-абадцев. После этого рассказы о перемещении начали рассматривать не только как миф, но и как отсылку к реальным событиям — хотя буквальному перемещению учёные всё ещё не верили и объясняли его искажённым восприятием переселения неведомым народом.

## Глава 10. Шок и переселение

Приоритетом англичан оставалось испанское серебро и контроль над торговыми маршрутами. От Аташ-Абада им нужны были лишь порты для пиратов и сведения о галеонах. Даже ткань не имела значения — Лондон делал ставку на собственное производство. Этот союз продлился недолго. К началу XVII века аташ-абадцы улучшили металлургию и кораблестроение — англичане держали лучшее при себе, но отставание уменьшилось. А когда Англия усилилась на Карибах, нужда в союзниках отпала — и бывших соратников в Лондоне увидели соперниками.

Но куда более важная перемена произошла в миропонимании Аташ-Абада. Раньше весь мир вне «зоны света» считали царством слуг Ахримана. В 1560–1590-е годы это менялось: сначала поняли, что «франки бывают разные», затем взялись за дипломатию. Всё больше людей изучали не только испанский и английский, но и французский с итальянским. Отдельные купцы из Тумбеса добирались до Голландии, немецких земель, Швеции и даже Турции.

Пережитые испытания не ослабили парсское государство — напротив, оно стало прочнее. Необходимость противостоять врагу сплотила общину. Исчез и недавний негативный эффект — ослабление проповедей. Повторение одних и тех же тезисов о борьбе света и тьмы вызывало у новых поколений иронию. Но испанская агрессия всё переменила. После руин Тумбеса благодушие стало невозможно.

В первой четверти XVII века сформировалось новое поколение политиков и духовных лидеров, которое не искало лишь выживания, а ставило масштабные задачи — менять реальность вокруг себя. Отправка добровольцев на Нидерландскую войну стала лишь первым шагом. На последующие конфликты с Турцией отправляли уже более многочисленные отряды, а нелегальная разведка заработала активнее. К концу 1620-х Амазонская равнина стала прочным щитом обороны — с союзническими отрядами, форпостами и разведподразделениями.

На Карибы пробиться не удавалось — Англия и Испания были там по-прежнему сильны. Мапуче сохраняли независимость, но союзничать с северными соседями отказывались, предпочитая бороться за полную самостоятельность. Игнорировать север, однако, было нельзя. Свои базы там основать не давали — особенно яростно Испания, — но разведку посылали ежегодно. Каждый год военное судно Аташ-Абада приходило к Тобаго, осматривало берега и убеждалось, что новых колоний не появилось.

Всё изменилось в 1637 году. Аташ-абадская эскадра обнаружила на Тобаго поселенцев. Переговоры показали: это не англичане и не французы, а курляндцы — страна, о которой прежде почти не слышали. Многие колонисты тяжело болели — тропики их убивали. Аташ-абадские корабли пришли вовремя: испанцы готовили карательную экспедицию. В иной истории двести человек погибли бы или попали в рабство. Но не теперь.

Испанский отряд рассчитывал на лёгкий набег, а встретил отпор. Аташ-абадские артиллеристы били метко — для нападавших это стало неприятным сюрпризом. Убитые и раненые были с обеих сторон, но бой свёлся к ничьей. Испанцы отступили. Флаг с крабом остался над Тобаго. Но все понимали: Мадрид так просто не отступится.

Опасения оправдались. Командиры галеонов доложили адмиралу: у еретиков появились могущественные союзники. Опрос очевидцев подтвердил — Аташ-Абад. Чиновники и военные были в ярости. Раньше еретики защищали свою землю — с этим ещё можно было смириться. Теперь они вторгались на чужую. Карибы со времён Колумба принадлежали Испании. Государственная машина набирала ход.

## Глава 11. Что не так с миром?

К концу 1650-х в Аташ-Абаде распространились ирландские методы строительства — торф заменили мхом и плотной растительной массой. В предгорьях такие дома ценили: в них было тепло даже холодной ночью. Прижилась и сухая кладка, позволившая строить прочные стены без глины. Ирландских кузнецов оценили по достоинству — у них было чему поучиться. Аташ-абадские мастера спешили перенять секреты гибких и острых клинков. В начале 1660 года пришли вести о Пиренейском мире. Мобеды заключили: «Звезда Испании закатывается, Франция поднимается, но Мадрид ещё способен больно кусаться».

К началу 1660-х ирландский поток переселенцев почти прекратился. Англичане восстановили контроль над островом и никого не выпускали — опустеть колония не должна. Теперь из Ирландии ехали лишь единицы, даже меньше, чем из других стран. Французских купцов в 1662-м прибыло куда больше. Последние беглецы замечали: «Дома почти как в оставленной Эйрин, но пахнут не землёй, а высохшей полынью и морскими ветрами». Новая перемена случилась в 1665 году — Англия отобрала у Голландии Новый Амстердам, ставший Нью-Йорком. В Аташ-Абаде пошли разговоры: «Похоже, голландское счастье тоже в прошлом...»

Генри Морган в этой истории пошёл иным путём. Пиратских набегов не вышло — Испания не имела золота из Потоси, и грабить её было бессмысленно. Пришлось заняться контрабандой и охраной караванов. Англия продолжала теснить Испанию, а скудный колониальный пирог заставлял всех активнее бороться за каждый кусок. Курляндцы благодаря союзу с Аташ-Абадом сохранили Тобаго, но на другие территории пробиться не смогли — остальные державы не позволили.

Англичане спешно заселяли Вирджинию и Новую Англию, торговля пушниной на Гудзоновом заливе шла активнее. Французы проникали в канадские земли, испанцы отчаянно укрепляли Новую Испанию, чтобы не потерять хотя бы её. Попытки выдвинуться к северу от Рио-Гранде тоже были — но сил почти не оставалось. Несколько поселений появилось, однако ни укрепить их, ни обеспечить надёжную торговлю поначалу не удалось.

Из Голландии и Португалии пробирались не только в Малакку и на Цейлон. С середины 1660-х авантюристы пытались закрепиться в Индии. К 1670-м европейцы настойчиво пробивались в Индокитай. Но о колонизации Китая, Кореи или Японии пока не заговаривали — ресурсов мало, баз нет, полгода пути в одну сторону. В Индии чужакам сопротивлялись. Могольская держава в 1660-е была ещё крепка. Но с юга, где набирало силу движение маратхов, пришли колонизаторы — и грабежами показали, что могольские налоги не так уж плохи. Однако без винтовок и пароходов, с логистикой середины XVII века, их господство оказалось непрочным — предотвратить и восстания, и бегство жителей было невозможно.

Соперничество европейцев играло им же во вред. Англичане, французы, португальцы, голландцы рвали куски друг у друга — и дело доходило не только до споров. На море и на суше сталкивались, нападали даже на форты и караваны конкурентов. Противники колонизаторов пользовались этим — хоть и не всегда удачно.

Но последствия существования Аташ-Абада сказались не только в Азии и Западной Европе. Центральная Европа тоже почувствовала разницу. Испанские Габсбурги, лишённые серебра из Потоси, не могли поддержать австрийскую ветвь как прежде. Вена осталась без сильной и быстрой армии. Франция не могла щедро финансировать Швецию. Итог: не Тридцатилетняя, а Двадцатилетняя война — да и 1637–1638 годы прошли почти без боёв, лишь дипломаты изощрялись в речах да случилось несколько мелких стычек. Германия пострадала меньше: вместо трети населения погибло около десяти процентов. А шведы, не добившись решающего превосходства, уже к началу 1660-х уступили лидерство на Балтике голландцам и датчанам.

## Глава 12. Балтийская сумятица

Ещё дальше на восток разворачивалась иная драма. Польша в середине XVII века стояла на пике могущества. Швеция не усилилась — значит, давления с севера не было. Голландцы и датчане крепли, но до них далеко: «за морем как-нибудь». На суше ни один сосед не мог рассчитывать разгромить польскую армию — даже в коалиции. Набеги Крымского ханства отбивали уверенно. Окраинные города росли, земли распахивались, торговля шла ходко.

Но был и обратный эффект. Варшаве не было нужды субсидировать и вооружать казацкие поселения — основной армии хватало, зачем ещё барьер? Казаков стало меньше, оружие у них было похуже. Когда они взбунтовались, паны быстро поняли: от этих людей одни хлопоты, а толку мало. В 1640 году сейм постановил: всем казакам, кто не запишется в реестр за полгода, сдать оружие и переселиться во внутренние земли Речи Посполитой. Возмущение было яростным — но бунт подавили быстро и жёстко.

Казалось, никаких серьёзных проблем у страны нет. Можно жить спокойно, не боясь ни внешнего врага, ни внутреннего. Однако в сверкающей золотом и шёлком стене уже змеились скрытые трещины.

К 1670-м годам Польша могла похвастать двумя мелкими победами над второстепенными османскими отрядами. Это лишь утвердило шляхту в мысли: реформы не нужны, existing модель и так прекрасна. Даже самые дальновидные не смели заикнуться об отмене либерум вето.

А ведь серебра из Южной Америки не поступало — и всё же блеск двора и аристократии не померк. Запросы шляхты были скромнее, чем в другом мире, но сама она расплодилась пуще. Без казацкого противовеса, без возможности уйти в их ряды — паны почувствовали себя всемогущими. И выжали из крестьян всё, что можно, изобретая поборы один хитрее другого.

К тому же Испания ослабла, протестантская угроза со стороны Швеции исчезла — и взоры Святого престола обратились к Речи Посполитой. Католический фанатизм, и без того сильный, получил подпитку из Рима. Крепла уверенность: именно Польше выпала честь стать копьём правильной веры. Нетерпимость ко всему чуждому, жажда ассимилировать или растоптать — всё это достигло невиданных высот.

Катастрофа разразилась внезапно, хотя всё шаг за шагом вело к ней. Варшава решила вытеснить шведов из Прибалтики. Ревель, Дерпт и прочие города казались лёгкой добычей. На сеймах требовали: «Пора забрать финские земли у лютеран!» Швеция спешно укрепляла владения. К 1675 году отношения замёрзли, к 1677-му — прекратились. На помощь шведам шли добровольцы из Англии и Голландии — «последний шанс остановить католическую экспансию». Но поначалу удача была на стороне поляков.

Шведы сопротивлялись отчаянно, но переломить ситуацию не могли. Однако неожиданно открылся второй фронт — под Смоленском. В Варшаве не допускали, что религиозные противники объединятся. Но страх перед польским господством оказался сильнее — и втайне заключили договор. С октября 1677 года поляки воевали на два фронта. Снять полки с севера означало потерять шанс разгромить шведов. Погода мешала манёвру. Решили продолжать наступление на севере, надеясь, что восточные гарнизоны справятся сами.

Крепости гнили, порох и оружие числились на бумаге. Шляхта не платила, чиновники и офицеры воровали. «От короля не убудет!» Осенью 1677-го война сорвала всё прикрытие. Позиция за позицией. На севере — Ревель и почти Дерпт. На востоке — откат к Орше и Могилёву. Местные не могли воевать сами — но помогали всем, чем могли.

В отличие от 1654 года, когда русское наступление остановила чума, теперь у Польши не было такой спасительной эпидемии. Наступление приостановили для отдыха, но к лету война возобновится. Даже победы на севере — Невы, южная Финляндия — не компенсируют потерю стратегических земель на востоке. 20 мая — перемирие со шведами, Стокгольм уступил Ливонию. Варшава праздновала. Но на востоке фронт отодвигался на запад. 10 апреля 1679 — осада Бреста. Войско истощено. И 3 мая — булла Иннокентия XI о крестовом походе.

Формально это был не крестовый поход, а призыв защищать Польшу от схизматиков. Но десятки тысяч откликнулись. Не вера гнала их — нужда. В более бедной Европе лишних людей было больше, и жажда приключений, стремление разбогатеть гнали их вперёд. Большинство не умели воевать, но попадались и опытные бойцы. Приток волонтёров оживил армию. В мае 1680-го отбили Брест. 6 июня — решительная победа. «Высшие силы за нас!» — зазвонили колокола, паны устроили пиры.

Шведы внимательно наблюдали и ждали реванша. Летом 1680 года момент настал: главные польские силы наступали на востоке и одержали ещё две победы. Шляхта заговорила о Смоленске. На севере оставалась лишь часть войск. Магнаты взвинтили цены на вооружение — нажиться и не дать королю усилиться. Шведские пушки шли через посредников и стоили дорого. А в дело вступали новые силы.

В январе 1680 года на Рейне вспыхнула новая война. Людовик XIV решил ударить по Габсбургам, австрийцы не уступали — под угрозой оказалась целостность Империи. Но французское наступление высвободило неожиданные силы. Весной французские и цесарские войска бились за крепости, Польша воевала на два фронта — и тот, кто до поры колебался, решился действовать. 25 апреля в Вену пришла нота об объявлении войны. Австрийцы запросили перемирие у Франции, но не успели. 8 мая гонец из Линца сообщил: к Вене подходят османские колонны в фесках.

## Глава 13. Новый баланс

Известие ударило как молния. Но австрийцы XVII века не были бы собой, если бы сдались без боя. Даже если шансов не было — следовало хотя бы сохранить честь перед лицом гибели. А шансов и вправду не было: без союзников поражение становилось неотвратимым. И всё же именно это придавало венцам волю к борьбе — и гарнизону, и простым горожанам.

Людовик XIV на мольбы Австрии, католических земель и самого Ватикана ответил молчанием. Продвижение войск приостановил — но помогать отказался наотрез. Занятые районы не покинул. А в секретных инструкциях командующему написал: «Провидение само вручает нам возможность сокрушить коварного врага и навсегда водрузить королевское знамя на берегах Рейна и в Южной Германии». Командующий понял намёк правильно — и продолжил вязкую войну, занимая деревню за деревней, когда представлялся случай.

Вена пала 4 июля 1680 года, исчерпав все возможности обороны. Османы не стали двигаться дальше, но отогнали отряды поблизости, доказав: в радиусе 50–70 километров от города европейцам появляться опасно. Падение такого города потрясло католический мир. Но и протестанты забеспокоились: Габсбурги разбиты — однако кто защитит от османов самих?

В Аташ-Абаде новость не вызвала удивления. Там сказали: «Европа разделилась, когда нужно было держаться вместе. Урок для нас. Но европейцы не всегда будут так слабы — в другой раз они могут проявить единство и волю». Леопольд I сначала назначил столицей Зальцбург, но после татарского набега на его предместья перенёс ставку в Прагу. Советники предупреждали: город можно отрезать. Император ответил: «Если я выберу западнее, все решат, что я смирился. Этому не бывать!»

Дальше турки не пошли. Одна Вена стоила им дорого — нужно было закрепиться, прежде чем думать о новых завоеваниях. А город преображался на глазах. Собор Святого Стефана стал мечетью Султан Мехмед-хан-Джами, и с юга к нему уже рос минарет. Османские инженеры осмотрели крепостные стены и решили: не рушить, а восстановить и усилить. Вену объявили санджаком вилайята Буда — подчеркнули, что она всего лишь придаток к давно завоеванной земле.

Немецкие князья и венецианцы пробовали прощупать османские силы — и убедились: завоевателей так просто не выбьешь. Но все понимали: рано или поздно последует настоящий натиск. И к нему нужно готовиться.

Произошло и более значимое событие. 24 августа в Берлине собрались германские князья — без австрийского представителя. Фридрих Вильгельм заявил: «Леопольд — неудачник, ему не место среди нас». Курфюрст напомнил австрийским дипломатам о 1679 годе, когда император бросил Бранденбург. На совещании решили: обороняться от Турции вместе, Австрии помогать лишь в крайнем случае, обязательств не давать.

За океаном тоже происходили важные перемены. Пуэбло в Нуэво-Мехико столкнулись с засухой и набегами апачей, а испанцы не могли их защитить. Миссионеры давили жестче, инквизиция казнила знахарей. 17 августа 1680 года — восстание, колонисты перебиты, провинция потеряна. Вице-король просил помощи — Мадрид отказал: все силы брошены на спасение Австрии.

Восстание пуэбло ударило по Мадриду, но отошло на второй план. Все силы бросили на помощь Австрии — деньги, офицеры, оружие. В сентябре послали военных архитекторов для крепостей. В Варшаве тем временем считали своё положение прочным. Потеряли земли на востоке, шведы что-то готовили — но поляки были уверены в успехе. Победа у Барановичей и донесения разведчиков укрепили эту уверенность.

## Глава 14. "А где здесь наше место"?

В Аташ-Абаде польские новости вызвали тяжёлые раздумья. Мобеды решили: «Беда Польши не в слабых мечах — в разобщённости. Каждый сам за себя. А нам нужно быть едиными, монолитными. Только тогда дадим такой отпор, что с нами не захотят связываться». После поражения Польши и мирных договоров 1684 года налог на оборону приняли легко. Правда, вместо семипроцентного сбора с импорта дали два процента на соль, пряности и парфюмерию, плюс транзит. Испанский посол разгневался — доставка манильской пеньки в Вест-Индию усложнилась.

Возмущение кастильского дипломата ни к чему не привело. Обе стороны знали: есть проблема поважнее. Португалия.

Испанцы мучительно завидовали соседям — те обошли их в торговле и в колониях. В 1675 году армия Кастилии попробовала Португалию на зуб. Надеялись на слабые форты и дряхлые гарнизоны — и просчитались. В 1677-м Мадриду пришлось платить контрибуцию. И то радовались, что свои земли сохранили.

У Аташ-Абада были свои счёты. Португальцы слишком активно осваивали Бразилию — и слишком вольно трактовали её границы. С 1660-х купцы повели контрабанду, не платя пошлин. С 1673-го в амазонские племена хлынули миссионеры. Пока не страшно — но кто знает, что вырастет из этих семян? Дипломатия не работала. Лиссабон не давал гарантий, на переговорах держался надменно. Последней каплей стало перехваченное письмо миссионеру: «Не может христианский мир спокойно взирать на благополучие язычников. Надлежит проникнуть во владения огнепоклонников и отобрать у них монополию на серебро, которая должна принадлежать единственно христианнейшему королю Афонсу».

Эти и другие новости обсуждали не только на улицах и площадях, на рынках и в казармах, в правительственных кабинетах. Жаркие споры полыхали в Домах знания — своеобразном гибриде университета, научного общества и публичной библиотеки. А с 1680 года в Тумбесе открылась первая настоящая библиотека с книгами европейского формата. Правда, доступ туда имели лишь дипломаты, военные и моряки — тем нужно было читать иностранные издания. Да и высшие руководители страны порой заглядывали в этот полузакрытый фонд, чтобы прояснить важный для себя вопрос.

Европейское влияние сказалось и на суде. С середины XVII века в Аташ-Абаде начали составлять протоколы заседаний — прежде весь процесс шёл только устно. Всё это — суды, управление, армия — требовало бумаги. Производство развернули ещё в 1655 году. К 1680-му выпуск вырос вчетверо. К 1690-му удвоился ещё раз. И всё равно едва хватало на самое насущное.

Но настоящий шок принёс 1687 год. В порт Тумбеса пришёл корабль с новыми книгами из Европы. Одна из них привлекла особое внимание — том с невыразительным названием «Математические начала натуральной философии». Прочитавшие её застыли в потрясении. Не только мобеды, но и самые вольнодумные исследователи не могли сразу принять то, что там было написано. Вселенная — не вездесущий храм света, а механизм? Безликая машина, где всё движется по законам числа и силы? Это противоречило всему — и парсийским устоям, и индейским верованиям, унаследованным вместе с землёй.

Но постепенно открылось и другое. Новые законы работали. Моряки точнее прокладывали курс. Артиллеристы били вернее. Астрономы предсказывали движение планет. И голос астрономов оказался решающим. В споре с почтенным седым мобедом один из них сказал: «Если звёзды и планеты движутся так, как написано в этой книге, — значит, Ахурамазде было угодно устроить всё именно таким образом».

## Глава 15. Каждый игрок желает знать...

Крушение Польши перекроило карту Европы. Хрупкий баланс, выстроенный после войны 1618–1638 годов, рухнул — и в этом мире его уже ничто не восстановило.

Больше всех выиграла Россия. Западная граница обезопасена, поляки оттеснены далеко от московского ядра. И мало того — по договору 1684 года Речь Посполитая уступила значительные территории. Но между недавними союзниками уже пробежала трещина. Швеция рассудила здраво: Польша должна остаться — ослабленная, но живая — как барьер. Поэтому Брест, Гродно, Волынь и Подолия остались под бело-красным флагом. И всё же рождалась новая великая держава — с этим уже никто не спорил. Даже шведская ревность не могла этого скрыть: Россия не приблизилась к морю ни на шаг, и о портах не приходилось даже мечтать.

Не меньший эффект произвели события и внутри России. Правительство имело все основания торжествовать: цель, к которой шли десятилетиями, стала наконец достижимой. Западные рубежи в безопасности. Победа над польской армией — пусть и считавшейся сильной лишь по инерции — подняла международный авторитет страны.

Впрочем, не всё ладилось. Попытка заручиться французской поддержкой против Османов провалилась. Париж не собирался терять столь удобного союзника — и ответил вежливым, но твёрдым отказом. И всё же главное было достигнуто: руки развязаны. Польская угроза устранена. Теперь оставалось решить одно — куда ударить: на юг, против турок, или на север, против шведов?

А в Стокгольме ломали голову. Отбить Ливонию — и даже продвинуться на юг — было несомненным выигрышем. Рига, Либава, Клайпеда, Ковно — позиции на Балтике казались крепкими. Но совпадение русских и шведских интересов кончилось в тот же час, когда подписали мир. Теперь их пути расходились всё явственнее. И сомнений не было: даже если Россия сперва ударит на юг, против турок, — рано или поздно она повернёт на север. Конфликт за господство на Балтике неизбежен.

К тому же Франция предупредила прямо: дальнейшее разрушение Польши неприемлемо. Попробуете — и Париж встанет во главе антишведской коалиции. Так что статус главного игрока на Балтике оказался куда шатче, чем казалось. И Стокгольм уже понимал, как именно его можно потерять.

А в Пруссии ждали своего часа. И дождались: удалось не только вырваться из-под Варшавы, но и прихватить часть Померании и Силезии. Среди европейского хаоса Пруссия и Бранденбург становились островом стабильности — и магнитом для других германских государств.

Прямо спорить с Францией пока не смели — сил не хватит. Сначала нужно нарастить вес — политический и военный, — а потом уже замахиваться на большее. Но армейскую реформу уже готовили: к середине 1680-х чертили планы, призванные сделать прусскую армию одной из сильнейших в Европе.

Если Берлин ликовал, а Стокгольм надеялся, то Прага погрузлась в отчаяние. Союзников нет — и в будущем не будет. Вена у турок, отбить её невозможно. Дальнейшая экспансия османов рассечёт империю. Итальянские земли уже шевелятся — сепаратизм растёт. Выхода не видно.

Во Франции же царило блаженство. Габсбурги сокрушены, Польша ослаблена — но не добита, а значит, станет послушным клиентом Парижа. И сменить покровителя ей некуда. На восточных рубежах — никого, кто осмелился бы бросить вызов французской армии. Разве что османы — но тем пришлось бы пробиваться через враждебные земли, и к французским границам они подошли бы обессиленные, с растянутыми тылами.

Настал момент для колониальной экспансии. Франция двинулась на море — и неизбежно столкнулась с Англией. Такова цена амбиций. Но аристократы и купцы только потирали руки, прикидывая барыши от заморских владений. Кораблестроители тоже не жаловались — заказы текли рекой.

Англичане тоже рвались в море. Франция крепнет, Пруссия на подъёме — и даже если они не бросят вызов Лондону прямо, их активность будет тревожить постоянно. Да, нужда поддерживать протестантов на континенте ослабла — католические соперники уже не так страшны. Зато потребность в сильном флоте стала острее прежнего. Только так — достать до любого берега, отбить французские захваты в Новом Свете, дотянуться до Турции и России, чья непредсказуемость пугала больше всего.

Менялся и баланс других сил. Османская империя упёрлась в предел экспансии. Ещё можно рвануться вперёд — но риск растёт с каждым шагом. Оставшиеся на свободе государства могут забыть распри и объединиться против общего врага. А внутри империи — пёстрая мешанина народов и вер, где султан уже не верховный владыка, а арбитр между беями и пашами. И янычары заворочались — громко требуют новых походов, новой добычи. В Топкапы это видят ясно: каждое следующее завоевание — авантюра.

В Тегеране чувства были смешанными. Османы ушли на запад — и давить с той стороны пока не станут. Но если Турция станет чересчур могучей? Аташ-абадское руководство тем временем вдруг осознало: у него появился шанс стать арбитром — той силой, которая направляет ход событий. Даже просто выбирая союзников, решая, кому помочь и как ударить по врагу, можно влиять на мир очень глубоко. Но именно поэтому каждый шаг требовал осторожности: последствия непредсказуемы. А главная головная боль — Португалия. Пользуясь европейской суматохой, она всё глубже лезла в Южную Америку, и остановить её было жизненно необходимо.

## Глава 16. "Смена караула"

В 1685 году в Тумбес пришёл курляндский корабль. На первый взгляд — обычный визит, каких уже было немало. Но на сей раз среди ремесленных товаров лежало герцогское послание.

Фридрих Казимир правил всего четыре года — и уже увяз в долгах по уши. Тобаго приносило кое-какой доход, но держать колонию на плаву стоило дорого: трансатлантические перевозки съедали всё. А теперь ещё и война на севере Европы маячила на горизонте. Даже при деньгах Курляндия не потянула бы гарнизон за тысячи километров. И герцог решил: самое разумное — продать Тобаго Аташ-Абаду. Или хотя бы сдать в аренду. Это даст живые деньги, позволит вернуть солдат и переселенцев домой. А иначе — когда великие державы придут, всё пропадёт даром.

Испания, разумеется, была бы против. Англичане, французы, голландцы — тоже. Действовать следовало быстро, скрытно и так, чтобы не оставить ни единой зацепки для чужих претензий.

Аташ-абадскому кораблю зайти в Тобаго не составило труда. На сей раз под видом помощника капитана плыл один из виднейших мобедов, ведавший дипломатией. В условленном месте он встретился с доверенным человеком герцога и подписал соглашение. Вместе с официальным представителем на остров прибыли ещё несколько человек — назвались купцами. На деле это были чиновники, принимавшие дела у курляндцев, которым предстояло вскоре вернуться домой.

Формально Тобаго оставался курляндским. Законы — те же, присяга — та же. Только разместили аташ-абадский гарнизон, а гавань сдали в аренду под военно-морскую базу. Если случится непредвиденное — жители перейдут под юрисдикцию Аташ-Абада. Но объявлять об этом открыто, пока не грянет гром, никто не собирался.

Даже самые бдительные шпионы чужих держав вряд ли заметили бы подвох. Гарнизон исправно выполнял все распоряжения курляндского губернатора. Суд вершили по курляндским законам. Деньги и гербы — трогать не собирались. Всё выглядело как обычно. Но губернатор и начальник аташ-абадского гарнизона знали: рано или поздно власть на острове переменится. И этот момент настал — куда скорее, чем кто-либо ждал.

Решающий толчок дали англичане и французы. Обе державы решили прибрать к рукам трансатлантическую торговлю: с весны 1687 года пошлины в их портах резко полезли вверх. Льготы — только своим судам, ну а с дозволения властей кое-кого могут и пожалеть. Для чужаков торговля стала разительно менее выгодной.

А на Балтике развернулась настоящая торговая война. Швеция, готовясь к грядущему столкновению, поднимала пошлины — и курляндские ремесленные товары потеряли конкурентоспособность. Россия и Польша последовали тем же путём. Причём Польша — та и вовсе пировала во время чумы: чем сильнее рушилось хозяйство, тем пышнее шиковала шляхта. Китайский фарфор, специи, предметы роскоши — всё летело с прилавков. А вот товары попроще аристократия покупать перестала. Крестьян и горожан выколотили дочиста — и рынок для курляндских изделий скукожился. Добавим бесконечную расточительность самого герцога — и неудивительно, что уже в 1688 году Тобаго пришлось отдать в обмен на кредит.

3 февраля 1689 года неизбежное свершилось. Курляндский губернатор вышел к народу, столпившемуся у резиденции, и объявил: с 1 июня Тобаго переходит под власть Аташ-Абада. Сам губернатор собирался домой — дела передавал мобеду, уже назначенному управлять островом. Но новая администрация тут же объявила: всякий, кто хочет остаться — военный, чиновник, ремесленник — может остаться без всяких помех.

Для Аташ-Абада это были ворота в большую политику. Прежде его считали крепким, упрямым, но всего лишь локальным возмутителем порядка. Теперь великие державы вдруг поняли: появился соперник, способный играть на их собственном поле. Вот только что с этим делать — не представлял никто.

## Глава 17. Караван идёт в туман

Июль 1683 года. Мануэль де Соуза ступил на бразильский берег с явным облегчением. Несколько недель шторма — и вот он, твёрдый пол под ногами. Лицо грубое, сложение крепкое, руки — как у портового драча, а между тем — негоциант, и немалый. Буря позади, а впереди — звонкая монета. Рио-де-Жанейро пока скромен — но именно отсюда начнётся большое дело.

10 сентября 1686 года, долина Укаяли. Де Соуза снова в пути — верхом, во главе каравана с товарами для индейцев. Аташ-Абаду такая торговля не по нраву, но формально запретить нельзя — сельва огромна, за всеми не уследишь. Но в этот раз караван вёз нечто необычное...

Основной груз был прежним — топоры, инструменты, ткани. Но на сей раз в обозе прятались ещё мушкеты и вино. Цель — если не поднять туземцев против Аташ-Абада, то хотя бы расшатать его союзников. Потому де Соуза и чувствовал себя неспокойно, хоть с ним и шли двадцать четыре бойца. Утешало одно: другие уже проходили этими тропами с контрабандой — и возвращались целыми, без хлопот.

На сей раз не повезло. Не потому, что его ждали — просто так вышло. Аташ-абадцы давно знали о контрабанде. Патрули выходили в рейды, уже изучили тропы, которыми ходили дельцы. Хвастуны сами себя выдавали — а патрули учились. Караван Мануэля де Соузы стал очередной добычей пограничного заслона. Навстречу торговцам вышел отряд — в нём были и потомки парсийских переселенцев, и местные индейцы. А возглавлял его — вот она, насмешка судьбы — потомок испанского пленного, попавшего в Аташ-Абад ещё после разгрома под Тумбесом в прошлом веке.

Обоз остановили на проверку. Мануэль поначалу не обеспокоился — за ним Португалия, не какое-то карликовое княжество «четыре шага в ширину». Он даже полез препираться: груз досматривать нельзя, пошлина — произвол! Пограничники в ответ подняли оружие. Стволы смотрели прямо в грудь — и Мануэль осёкся.

Мушкеты и вино нашли сразу. Командир патруля объявил: товар конфискован, все арестованы за контрабанду. Мануэль потянулся к последнему доводу — португальский король! — но офицер лишь ухмыльнулся: «Король с его армией где-то там, а мы здесь. Попробуй не подчинись». И торговец подчинился. Шёл под конвоем, потупив взгляд, и проклинал свою жадность.

Их повели не туда, куда они направлялись — ещё двое суток пути. Времени думать хватало. И мысли Мануэля были мрачны: «Прощайтесь с жизнью. Это варварское государство, какой ещё приговор может вынести нехристианский владыка?» Для европейца его времени любое нехристианское правительство — тирания по определению.

Но форпост встретил их чистотой и тишиной. Никто не орал обвинений, никто не рвал на части. Судья говорил спокойно — и, к изумлению Мануэля, без переводчика: он сам знал португальский.

Приговор оказался строг — но не жесток. Никакого аутодафе, никакой каторги, которых так боялись португальцы. Всем приказали как можно скорее покинуть Аташ-Абад и земли его союзников. И предупредили: вернётесь с дурными намерениями — казнь будет неотвратимой. Протест лиссабонского представителя пропал впустую. Товары не вернули. Оружие и порох пошли в арсенал. Вино — частью в лазарет, частью на уничтожение.

## Глава 18. И вновь о разных делах

1688 год принёс сразу несколько событий — и каждое знаменовало перемену. В Англии рухнул абсолютизм: отныне она навсегда стала конституционной монархией. Франция сразилась с Аугсбургской лигой — но на суше успехов не добыла. Флот тоже пострадал: поражение от англичан. Череда морских потерь перечеркнула амбиции в Канаде. Только-только основали форпосты, только начали продвигаться — и вот всё рухнуло. Из-за неудач пришлось свернуть и проект фортов в Бенгалии.

Это было не просто очередное поражение колониальной державы. Это был первый признак: импульс экспансии иссякает. Тот порыв, который должен был вознести Европу на вершину мировой пирамиды, — выдыхался.

А на землях пуэбло, где с 1680 года не осталось и следа испанской власти, шли перемены ещё глубже. Там рождалось собственное государство — и одной из первых его мыслей было: найти Аташ-Абад. Об этой стране в Новом Свете слышали уже почти все. Для одних она — заноза и вечная головная боль. Для других — странный непостижимый феномен. Но были и третьи — те, кто понемногу задумывался: а нельзя ли перенять хоть что-то из их устройства? И нельзя ли заручиться их поддержкой?

Дорога оказалась долгой и опасной. Посланцы ждали ответа немало времени. Испания уже не та, что прежде — но военная мощь европейцев всё ещё велика. И тревожила мысль: если вмешаться открыто — не объединятся ли они против общего врага?

В итоге доводы за действие победили. Испания девять лет не может вернуть мятежные земли — значит, слаба. А если станет ещё слабее — соперники растерзают её, и нам предложат долю. Этим стоит воспользоваться — не ради добычи, а чтобы распространить свет.

Сперва думали ограничиться продовольствием и официальным признанием нового государства. Испанцы отреагировали яростно — отношения свернули почти до нуля. В Аташ-Абаде встревожились. Но тут Европа снова полезла в драку — и всем стало не до заморских дел.

Франция схлестнулась с Аугсбургской лигой. Людовик рассчитывал, что ослабленная Австрия не устоит — и просчитался. Не только потому, что поднималась Пруссия. В Стамбуле решили сыграть на противоречиях: султан предложил австрийцам двадцать-тридцать тысяч янычар. Удар двумя руками сразу: снабдить янычар добычей — и заодно проредить их ряды, да ещё привязать Австрию к себе. Как выразился великий визирь: «Пока наш ятаган не так силён, чтобы идти вперёд самому, нужно сделать так, чтобы враги сами склонились перед чалмой».

Сперва французы шли легко. Маршалы Люмьер и Люксембург гнали немецкие княжества одного за другим. Те и не ждали такой прыти — каждый заботился только о себе, соседей не выручал, и потому проигрывал. Война шла привычным чередом: медленные манёвры, зависимость от обозов.

Но два обстоятельства всё изменили. Первое — Пруссия-Бранденбург. Французское командование смотрело на неё свысока: кто такие эти пруссы? Даже когда к ним присоединился Гессен, в Париже лишь пожали плечами — послали лишних полка, подвезли пушки, и довольно. Ничего особенного.

Второе — слухи об османо-австрийском союзе. Зимой 1688/1689 года они поползли по Европе — и все сочли их бредом. В крайнем случае, допускали совместный удар по северной Италии, чтобы поживиться Венецией. Но чтобы турки и австрийцы — вместе? Невозможно.

На деле вышло совсем иное. В Италии ударили лишь для отвода глаз — и французы успокоились было. А янычары, жаждущие добычи, столкнулись с яростным — хоть и бестолковым — сопротивлением итальянцев. Кровь лилась. К началу лета 1689 года османо-австрийская армия продвинулась далеко — но дорого за это заплатила. К стенам Венеции вышли быстро. Осаждённые бились стойко: помощи ждать неоткуда, и это придавало сил. А тем временем готовилось нечто куда более грозное.

Удар обрушился 12 июля 1689 года. Сорок восемь тысяч османских воинов с мощной артиллерией двинулись на соединение с южногерманскими княжествами. Слухи об их приближении казались столь невероятными, что французы только начали прикидывать, какой заслон выставить — когда стало уже поздно.

Французская армия к тому времени ушла глубоко вперёд и готовилась к битве под Ульмом. Победа — и откроются Аугсбург и Мюнхен. И вот 19 июля, когда отступать уже нельзя — не потерявши порядок, — французы увидели: издалека подходят красные шапки. Турецкие колонны ударили сходу. Главная беда была не в их силе — а в том, что французам пришлось драться на два фронта: наступать на немцев впереди и отбивать удар во фланг. Кончиться это могло только одним.

В таком положении провалился бы и более талантливый полководец, чем принц Шарль. Но он получил поражение, а не разгром — и спасла его... жадность янычар. Прорвавшись к обозу, те бросились растаскивать добычу, и никакие угрозы визиря, никакая ругань не могли их остановить. Это дало французам шанс отступить, огрызаясь, более или менее стройно — не дать себя окружить и разрубить на части. И всё же сам факт: в войну вступила новая могучая сила. И всё переменилось.

## Глава 19. Последнее десятилетие 17 века

С лета 1689 по осень 1691 года австро-турецкие силы при поддержке немецких княжеств давили Францию. Долго им сопутствовала удача — отвоевали весь юг Германии, взяли несколько крепостей. Крепости Вобана были хороши — но не всесильны, особенно когда к стенам подходили турки, искушённые в штурмах.

И всё же Османская империя уже шла под уклон. Той несокрушимой машиной, что была пятнадцать лет назад, она больше не была. Франция воевала на своей земле — солдаты знали, за что бьются. У противника — растянутые коммуникации, у французов — короткие. Но лёгкой войну не назовёшь.

Шаг за шагом, выжав все силы, французы вытеснили врага за границу — к концу августа 1691 года. В боях выяснилось: южногерманские государства истощены, воевать всерьёз больше не могут. Но и армия Людовика была плоха. Париж, однако, переоценил её силы — и решил: нужно немедленно возвращать Южную Германию, пока турки отступили и между бывшими союзниками пробежала трещина.

Момент сочли подходящим весной 1694 года. Но надежды рухнули. Немцев раздавить не удалось, пруссы подошли быстрее, чем ждали. А вскрылось худшее: французские запасы истощены, за короткую передышку их не восполнить. И ставка на решительное наступление, которое должно было быстро заставить врага сдаться, — оказалась самообманом.

Прусские ядра летели дальше и били сильнее. Дак-Дагон показал себя слабым полководцем. Блазен, окружённый во Фрайбурге, сдался без боя. Шольтке разбил французов по частям. Франция потеряла армию, а Страсбург, Нанси и Бельфор отошли к объединённой Германии.

Для Франции это стало потрясением. Ещё вчера ничтожные противники гнали её войска как хотели. Англию тоже новость не обрадовала. Привыкнув иметь дело с разрозненным континентом, Лондон с тревогой смотрел на объединяющуюся Германию. Франция под угрозой? Это полбеды. А если новая держава бросит вызов морскому владычеству Англии? Османы тоже беспокоили — но меньше. Турки многого добились, однако их звезда уже клонилась к закату.

Аташ-Абад потрясло землетрясение 1692 года. Порт-Рояль — не просто пиратское гнездо, а один из ключевых французских форпостов в Новом Свете — стёрт с лица земли. Удар по колониальным интересам Франции оказался сокрушительным. Англичане получили шанс вырваться вперёд — и это ещё до того, как Франция проиграла войну на континенте. Теперь предстояло решить: как жить в этом новом мире, к чему готовиться, с кем сближаться.

В Стокгольме смирились с потерей господства на Балтике — и радовались, что хотя бы флот уцелел. В проливах усилилась Дания, и шведский голос уже не звучал так твёрдо — таможенные проверки приходилось терпеть.

Россия стояла перед выбором. Два пути: на север — вместе с Польшей пробить шведский барьер и выйти к Балтике. Или на юг — помочь Австрии взять реванш у турок. У каждого пути — свои выгоды и свои риски. Но решение нужно было принимать скоро, и войны не избежать в любом случае. А с каждым годом всё яснее становилось: действовать придётся на севере. Не только потому, что Турция ещё сильна — но и потому, что Австрия слишком долго не поверит в возможность отвоевать Вену.

В Берлине шагали колонны солдат, грозно чеканя шаг. Во дворцах и особняках собирались офицеры Германского союза: нужно было срочно строить единую армию — пока англичане, французы или кто ещё не попытались разрушить то, что создано с таким трудом.

А в 1697 году, по разные стороны океана, два человека независимо друг от друга бились над одной и той же задачей: как заставить пар поднимать воду из шахты. Томас Севери — в Англии. И безымянный пока аташ-абадский мастер — в Южной Америке.

## Глава 20. Среди обыденности

В канун 1700 года в Тумбесе не было ни пылких речей, ни обильных пиров. Чиновники и ремесленники делали своё привычное дело. Земледельцы в полях и садах готовились к январскому урожаю. Всё выглядело обычно. Но если присмотреться — покой был обманчив.

В Канаде — драка за жалкие крохи. Колонизаторский пыл мёртв. Европа в апатии — но нарастает взрыв насилия. Кризис глубже, чем кажется: нет серебра — нет сверхдоходов. Промышленность не родилась. Корабли не строят — лес, парусина и металл не нужны. Железо льют как в 1650-м. Цехи не держат цены — у народа нет денег. Ремесленники нищают. Спрос на пушнину и лес рухнул — для Польши это контрольный выстрел.

За экономической гнилью пришла военная. Армия Нового времени так и не родилась: содержать наёмников оказалось проще, чем вытаскивать деньги на регулярные полки из дырявых бюджетов. Итог — хаос в оружии и снаряжении. Такую военную чересполосицу не найти даже в самых бестолковых крестовых походах.

Сперва кризис даже сыграл на руку: в солдаты повалил народ — там ещё платили. Но к 1660–1680-м годам полководцы заголосили об «измельчании кондотьеров». Наёмники стали хуже и слабее — зато своевольнее. По сути, грань между европейским солдатом и янычаром стёрлась. И вылез самый грозный симптом: регулярные полки и гвардия стали главным орудием в дворцовых переворотах. Уж слишком удобно оказалось рубиться за власть чужими руками.

Добычей войск становились крупные города. Но города перестали расти: смертность остановила урбанизацию. Благотворительность захлёбывалась — нищих было слишком много. В последней четверти века люди бежали из городов в деревню. Но и там было худо: избыток рабочих рук консервировал устарелые орудия. Леса сводились под пашню — сначала давало результат, а потом реки мелели, учащались суховеи и бури. Стоило погоде преподнести сюрприз — и начинался голод, а за ним — эпидемии.

В Аташ-Абаде говорили с горечью: «Они воюют с почвой, как со злейшим врагом. Но это всё равно что рубить столбы, на которых держится дом». К 1700 году европейцы стали ниже ростом — на целый палец ниже, чем сто лет назад.

Падал и авторитет корон. Какой абсолютизм, если любой полковник с отрядом может ворваться в монаршии покои и устроить «досрочную отставку огнестрельным способом»? Дворяне рвали к себе всё больше прав, а городов и торговцев — естественного противовеса — у королей так и не появилось. Политика стала чисто продворянской.

Испания к началу XVIII века держалась лишь на бумаге: Кастилия и Арагон глотки друг другу рвали. Помещики обоих лагерей орали одно: «Они жрут наш хлеб даром!» Королевский нажим ничего не давал. Португальцы отобрали Галисию ещё в 1689-м, итальянские владения Габсбургов отвалились фактически. Только церковь ещё держала — но и она трещала. В голодные годы в вымирающих краях оживала ересь: дохристианские культы, восстановленные по обличительным проповедям и щедро приукрашенные больным воображением.

Даже в победившей Пруссии поняли: победа — пепелище. Добыча лишь окупила войну, казна пуста. «Скоро придётся воевать в долг», — сказал казначей. Генералы тоже роптали: армия сгнила, наёмников нет. Австрия унижена союзом с османами. Венеция доживала: ни оружия, ни денег на кондотьеров. Муранские зеркала хороши — если есть покупатели. А если нет?

Кризис убивал не только армии и государства. Он душил науку и культуру. Содержать учёных и художников стало не по карману. Кому платить — солдатам или музыкантам? В трудные времена выбор очевиден: солдаты хотя бы защитят.

Купцы и фабриканты рассуждали так же. Зачем рисковать деньгами в новых изобретениях — вдруг не сработает? Проще держаться за старое. Вот и паровой насос Севери, хоть и работал, особого интереса у шахтовладельцев не вызвал. Внедрение новинок ползло еле-еле. И пока Европа топталась, Аташ-Абад и другие государства, не знавшие таких бед, получили шанс догнать и перегнать. Развитие на своих ресурсах оказалось куда прочнее в час испытаний.

На море царили пираты. Флоты не строились — казна пуста. Граница между торговцем и разбойником стёрлась. Пираты контролировали пути, государства им подчинялись. Испания уцелела лишь благодаря союзу с главарями — их корабли заменили флот. Иного выхода не было.

А на востоке Европы в те же годы догорало польское государство — окончательно, даже формально. Вместо одного короля в Варшаве появилось двое: один — ставленник Вишневецких, другой — Потоцких. Между их владениями тянулась зыбкая граница, переход через неё смахивал на игру в кости. Сегодня купец вёз товар — и получал барыши. Завтра тот же путь — и он болтался в петле, потому что кому-то его лицо не понравилось. Австрийцы жадно рвали южные земли — и никто не мешал. Оба короля не могли примириться даже ради этого. Более того — они интриговали друг против друга, превращаясь в марионеток чужих держав. И чем меньше оставалось реальной власти, тем яростнее звучали их речи, тем пышнее пиры, тем длиннее титулы — и тем больше раболепия они требовали от окружающих.

Почему Стамбул не контролировал австрийцев? Империя рушилась. Янычары свергли двух султанов — третий, из их среды, хитростью изгнал их из столицы и ввёл сипахи. Но этим он запер сам себя в Топкапы. Паши перестали подчиняться. Контроль ускользал, силовые меры вели к саботажу.

## Глава 21. Далеко на краю

Пока Европа рушилась, в Аташ-Абаде тихо и упорно решали задачи, давно занимавшие лучшие умы. В 1703 году в одном из городов заработала первая паровая мельница. Люди съезжались за десятки вёрст — посмотреть, как зерно мелется само, без ветра, без воды, без рук. Мастера, создавшие чудо, сразу заговорили о том, чтобы заставить пар качать воду в сухих краях. Но за практическими спорами пошли разговоры глубже.

— Если это орудие вытеснит человеческий труд, если руки отступят на второй план — нет ли тут противоречия с миссией, завещанной Ахурамаздой?

— Хватит цепляться за прошлое! У нас есть шанс сделать мир вокруг — и свою страну — немного лучше. Неужели те, кто жил до нас, отказались бы от такого?

Спорили недолго — решили попробовать. Первую машину поставили в шахте на юго-западе. Работала она неважно.

— Ну и прожора! — ругались горняки. — Только успевай топливо кидать!

И всё же качать воду руками больше не приходилось — и это перевешивало. Скоро подобные машины появились на одной шахте за другой. Любопытно, что ставил их потомок пленных конкистадоров — тех самых, что наскочили на Аташ-Абад да так и остались. В Испании ему возвращаться было не к чему: его предок пустил последние гроши на оружие и доспехи перед походом. От былого досталась только фамилия — Иглесиас. Теперь он объезжал шахты, вникал в дело, говорил с рабочими — и брался за работу.

Один из мобедов — из рода, что когда-то служил индейским богам, — уже не помнил об этом. Он знал только Аташ-Абад. И потому спросил Иглесиаса:

— Твои предки пришли на эту землю с ружьями. Теперь ты открываешь людям новую грань огня — мирную. Что ведёт тебя вперёд?

Механик пожал плечами:

— Мысли простые. Ружьё призвано забирать. Машина — умножать. Вот и всё.

С этими словами он забрался в повозку. Впереди ждало ещё немало шахт. Время не ждало.

За стенами одного из Домов мудрости говорили о мире. О турках — прежде всего. Один из собеседников спросил:

— До каких пределов дойдёт османская жадность? Неужели доберётся до Франции с Англией? Поглотит Испанию и Португалию?

Сурош рассмеялся:

— Ну уж нет! Османское владычество — трухлявый дуб. С виду велик, а внутри выеден начисто. Им не о наступлении думать, а о том, как удержать хоть что-то.

Даршан нахмурился:

— Но если эта империя рухнет, как гнилая стена, неужели оставит после себя только прах? И мы станем смотреть равнодушно?

Сурош ответил твёрдо:

— Мы сделаем всё, чтобы сберечь гармонию и покой. Даже там, где о них и слышать не желали. Даже среди яростных последователей Мухаммеда. Да, путь трудный и опасный. Да, многие из тех, кому мы поможем, встретят нас яростью и непониманием. Да, придётся напрягать силы. Но иного пути нет. Если мы отвернёмся от всего, даже от самого далёкого — значит, сбились с дороги, по которой нам надлежит идти. И не должны более уважать сами себя.

## Глава 22. Укрощение пламени

Джек Картрайт происходил из старого купеческого рода. Десять поколений Картрайтов торговали с самыми разными странами, и в Англии их имя кое-что значило. До Медичи было далеко — но и жаловаться повода не находилось. Даже когда настали трудные времена, в Линкольншире, Кенте и Суррее дела Картрайтов цвели. Отец Джека, недавно отошедший от дел по старости, успел ещё подмять под себя конкурентов — Фулбрайтов и Томсонов.

Казалось бы, Картрайту-старшему чем гордиться. Но не всё так просто. Доходы падали, и даже скупленные за бесценок дела конкурентов выгоды не приносили. Стало ясно: соперники разорились не от лени и не от глупости. Спрос просел повсюду — не только в Англии, но и за морем торговля хирела.

И мало того что рынок скукожился — так ещё и чужаки наступали на пятки. Тот же Аташ-Абад. Ещё недавно их товары брали только дешевизной. Теперь завозимые язычниками ткани не просто дешевле английских, французских и испанских — они стали заметно лучше. И их стало больше.

Джек вспомнил Рождество прошлого года. Встретил тогда в соборе железоторговца — тот жаловался, что аташ-абадский металл душит его всё сильнее, и придётся гасить печи, чтобы не разориться. Почему сейчас припомнилось?

И вдруг — ясность. Что ж, раз дела не идут здесь, нужно повернуть голову в другую сторону. Не всё ж жителям той далёкой страны возить к нам свои товары. Почему бы Джеку Картрайту не заняться тем же?

Сразу прояснилось в голове — и пошли другие мысли. Как ехать? Куда именно? Чем торговать? Но поразмыслив, купец решил: лучше присмотреться на месте.

5 мая 1704 года Картрайт взошёл на борт судна, шедшего в далёкий край. Рейс прошёл благополучно — пиратов не встретили. Шторм настиг лишь однажды, но бушевал полдня, и завидовать Джеку никто бы не стал. Только то, что в открытом море не развернёшься, помешало прервать плавание.

В порт в устье Ориноко корабль вошёл около полудня 2 июля. К тому времени территория уже лет двадцать принадлежала аташ-абадцам — отбили у испанцев в небольшой войне. Лишь пять лет назад кончился переходный период, и должности алкальдов упразднили. Большинство католических падре уехало сразу. Остались лишь самые упрямые, решившие во что бы то ни стало продолжать миссию под властью мобедов — или, наоборот, самые робкие, не пожелавшие покидать привычную паству.

Была здесь и ещё одна странная ветвь католичества — потомки ирландских переселенцев. Не все, но многие сохранили веру отцов, даже после того как Рим наложил интердикт. Кардиналов не было, рукополагать новых священников некому — но они держались за обычай предков.

Для Джека Картрайта и испанцы, и ирландцы были еретиками. По сравнению с ними аташ-абадцы казались даже лучше — те хотя бы не рядились в христианские одежды.

Прибыв на место, британец первым делом явился к консулу, заверил паспорт. Затем расспросил дипломата, где живут английские торговцы — и поехал к ним, разузнавать, как тут ведутся дела.

Картрайта радушно встретил торговец сахарным тростником — тот уже в третий раз приезжал в Аташ-Абад за новыми поставками.

— Ну и как тут с торговлей? — спросил Джек.

— Смотря о чём говорить! Поначалу я думал — местные тугодумы. Тянут, прежде чем подписать. А потом понял: они всё продумывают загодя. Подписывают только когда уверены, что отгрузят точно столько, сколько обещали.

— Хм. Думал, будет хуже. А жулики тут бывают?

— Редко, но бывают. Три года назад один попался — сбывал гнилую ткань, расползавшуюся в руках. Ему предъявили измену — умаление достоинства страны за границей. Приговорили к повешению. А перед тем, по индейскому обычаю, вымазали смолой, вываляли в перьях и водили по городу.

В начале сентября Картрайт завершил дела. Он заключил соглашения с тремя аташ-абадскими купцами — теми, что владели не только лавками, но и плантациями, и мастерскими. Джек удивился: здесь явно предпочитали иметь дело с теми, кто сам производит товар.

И неудивительно. Продажа чужого сахара облагалась акцизом в 20% — а своего, с собственной плантации, только 12%. Но и этого мало. Чистые торговцы обязаны были заранее внести в казну треть стоимости товара — и получить деньги обратно лишь через два года, если покупатель не пожалуется. Жалоба? Отсчёт двух лет начинался заново — и лишь после того, как купец докажет свою правоту.

Картрайт решил воспользоваться этим порядком. До весны, когда откроется навигация в Европу, он искал текстильные мастерские, хлопковые плантации, шерстяные стада — и вёл переговоры с владельцами. В конце апреля 1705 года он отплыл на родину уже совладельцем ряда предприятий. Дела требовали присутствия — и Картрайт решил свернуть дела в Британии, чтобы к концу лета вернуться к новым активам.

Обратно он поехал не из английского порта, а из французского — так короче морской путь. Через Ла-Манш в Гавр, оттуда в Ла-Рошель. И там, к изумлению Джека, на судно в Аташ-Абад сел настоящий идальго — Мигель Санчес.

Испанец избегал англичанина — но на корабле не спрячешься. К Азорам Картрайт уже знал: Санчес едет туда, где платят воинам. Дома — хаос, Кастилия и Арагон друг друга режут, наёмникам не платят. Карьера? Только в Аташ-Абаде.

## Глава 23. Новые гости и новые проблемы

Когда Картрайт вернулся насовсем, его ждала проблема, о которой он и не думал: где жить? Сперва хотел остановиться в знакомом порту устья Ориноко. Потом потянуло в Тумбес, где европейская община побольше. А потом и вовсе запутался.

За советом он обратился к новому знакомому — Михран-и-Тумбесу. Тот принял гостя в своём каменном доме, крепком и внушительном. Беседовали в патио, обустроенном по испанскому обычаю — и Картрайт понял: для жаркой страны лучше не придумаешь. Про себя решил: когда будет строить собственный дом, такое же патио поставит обязательно.

Англичанин выбрал для жилья Тринидад. Именно там партнёр посоветовал ему обосноваться:

— Остров давно освоен и устроен. Кораблей много — идут в Европу с тканями и прочим товаром. Жара меньше — море свежесть даёт. И европейцы там есть, правда, не те, к каким вы привыкли. Выходцы с другого края Европы и их дети.

Джек кивнул. Он уже знал историю — как курляндцы пытались заселить Тринидад и как, даже с помощью аташ-абадцев, не удержались. «Что ж, — подумал он. — Протестанты, пусть и из тех, что водой не крещены. Всё лучше, чем паписты или огнепоклонники. А деловому человеку всегда можно переехать, если что не по вкусу».

В октябре 1705 года Картрайт перебрался на Тринидад. Купил двухэтажный дом с эркером и парой балконов — чудесный, чего уж. Но протестантская бережливость тут же столкнулась с местными понятиями о статусе. Без выездной повозки и двух упряжек — основная и запасная — уважения не дождёшься. А где лошади, там и конюшня, и конюх, и кучер.

Подсчитав остаток, Джек похолодел. При скромной жизни едва хватало до следующего хлопкового урожая. Был ещё запас — на торговые и накладные расходы, и только. А если болезнь? Думать не хотелось — но мысли лезли сами.

Спокойнее стало после вечера у губернатора. Там собрался весь деловой Тринидад, и Картрайт не упустил случая завязать связи. Его жалобы выслушала супруга губернатора, Аршани, и сказала просто:

— Знаю нескольких, кто прошёл тем же путём. У вас тоже получится. А если что-то пойдёт не так — идите к нашим чиновникам. Помогут.

А Мигель Санчес в это время осваивался в казарме. Разглядывал непривычную форму, в которой теперь служить. Обошёл помещения и удивился: в коридорах — узкие окна, словно бойницы. Сослуживец объяснил:

— Для безопасности: кому вздумается напасть — не пролезет, а обороняться удобно. И от солнца: так меньше жжёт и слепит.

В первый же день роту выстроили и повели на стрельбище — в другой части городка, под странным для испанца названием Фернаш. Это был Северный Нуэво-Мехико, присоединённый всего пару лет назад. За эту землю тогда пролилась кровь: стычки с испанцами кончились их явным поражением. Колониальное войско откатилось далеко на юг, оставив несколько поселений в «серой зоне».

Испанцы могли вернуться — и аташ-абадцы это понимали. Потому и укрепляли новые рубежи, ввели туда сильный гарнизон. В Европе бурчали: «У нас отнимают последний шанс закрепиться в Новом Свете! Выживают с земель, что были наши!» Но дальше газетных статей и проповедей с амвонов дело не шло. Укусить становилось всё труднее.

## Глава 24. Встречи и новые дела

Свен Турланссон был опытным рыбаком — как и его отцы, и деды, и прадеды на берегах Ботнического залива. Но в последние пятнадцать лет кризис добрался и сюда, где, казалось, ничего не менялось веками. Стокгольм требовал налогов — а платить становилось всё труднее. Свен не понимал, что там с рынками и таможней, — но последствия чувствовал на собственной шкуре.

Пришла очередь платить за 1704 год. Подсчёт добил: после налогов едва хватало до конца сезона. А впереди свадьба, приданое — где брать деньги? Оставалось одно: согласиться на предложение соседа, Густава Эриксона. Уйти в лес. Щипать купцов.

Свен согласился. В самом конце 1704 года появилась новая шайка. Первым делом — налёт на обоз с вином. Груз заказывали все местные богачи, и охрана была серьёзной: два наёмника с ружьями — спереди и сзади, — да два королевских драгуна с ружьями и шпагами. Вино забрали. Но троих новичков ранили.

Свену шпага проткнула бок. Рана воспалилась, загноилась. В глухой провинции помочь некому — да и медицина тех лет вряд ли спасла бы. Вместо приданого родня готовила поминки.

Дело было громкое — вино предназначалось и губернатору. Следствие велось ревностно. Нашли виновников — и «виновников». Выпороли. Кое-кому изувечили носы. Всех сослали на каторгу. Правда, разбойников в окрестностях от этого меньше не стало.

Вскоре появился повод задрать налоги ещё выше. 8 января 1704 года, после безуспешных попыток уломать русских на торговые уступки, объявили войну. Весной, когда сошёл лёд, ударили.

Один из шведских капитанов потом вспоминал:

— Мы были уверены: одного появления наших сил хватит, чтобы разогнать врага и прогнать подальше. А вышло иначе. Засыплешь их ядрами — а они всё равно стреляют. Их канониры не так метки, но под огнём не бегут. Помню: наше ядро разнесло их пушку в щепки — а в тот же миг соседние пушкари пальнули, и в нашей палубе зияла дыра.

Племянник Свена, Олаф, подался в солдаты — там хоть кормили и одевали. Но и тут вышло не гладко. В столичном гарнизоне еда была сносной. При переходе к порту — похуже. На корабле и за морем — совсем плохо. Корона не могла толком снабдить армию так далеко от дома.

Зато Олаф рвался в бой. Добыча — вот что манило. Смерть его не пугала: на войне хоть удача решает, а в рыбной ловле никакое везение уже который год не помогает. Стрелял Олаф неплохо. Дрался тоже — кое-кто из парней в округе мог бы рассказать, каково это.

Поначалу всё шло неплохо. При первом натиске на Ниеншанц летом 1704 года шведы взяли верх: захватили полтора десятка пушек, около тысячи пленных, набили обоз трофеями. Но в начале августа ударили в ответ — и отряд Олафа рассеяли, оттеснили. Лишь в пятнадцати километрах к северу командиры кое-как собрали людей — но было поздно. Ниеншанц окружили, разбомбили, и комендант выбросил белый флаг.

Приказ на выручку запоздал. Шведы пошли в атаку — и обнаружили, что крепость уже пала и бьёт из захваченных орудий. Подошло подкрепление. После короткой жестокой рубки Олаф, его капитан Горн и ещё человек семьсот попали в плен. Потом он мостил дороги — и считал это удачей, когда узнал, что стало со Швецией после войны.

## Глава 25. Далеко на северо-востоке

1 августа 1704 года виднейшие мобеды собрались на совет. Первым взял слово Нишапур Дизам — так он себя называл, псевдонимом, в котором была тяга к истокам, к степям Ирана и старым обычаям парсов. Настоящее имя его знали немногие. Нишапуру было всего двадцать семь — не седобородый старец, а самый яростный голос консерваторов.

Когда кто-то обмолвился о новых военных кораблях: «Они защитят судоходство — и станут средством влияния в мире», — Нишапур вскочил:

— Какое влияние, когда мы себя забывать стали? Скоро кресты везде понаставим, если так пойдёт! Десятки наших людей, позабыв стыд, плодят семьи с чужаками. Страна — проходной двор для иноземных купцов! Доколе терпеть?

Возражать Нишапуру после такого взрыва никто не смел. Но голос нашёлся — Виллем Феруз, сорок лет, сын голландского переселенца и местной женщины. Даже консерваторы не могли придраться к его жизни — разве что к имени, но с этим связываться не хотели. И потому слова его звучали весомо.

Феруз обвёл зал твёрдым взглядом и сказал:

— Чуть больше четырёхсот лет назад часть наших предков выбросило на эту землю. После долгих споров и мук мы поняли: это был замысел Ахурамазды, не происки Ахримана. Небесам было угодно, чтобы парсы укоренились здесь. И не потеряли себя, меняясь, а сберегли главное, что у нас есть. То, что важнее одежд и наречий, важнее благовоний в храмах. Мы по-прежнему несём священный огонь. И если ради этого нужно идти к иным народам, покупать у них товары, воевать, учить их языки и слушать их речи — значит, так угодно небесам!

12 сентября 1704 года Картрайт вошёл в здание торговой палаты — не просто как купец, а как заседатель. Прежде такого не бывало. В 1670-м кто-то уже предлагал ввести иностранца в состав палаты — инициатора с позором выгнали. И теперь предложение пустить переселенца в круг решающих прошло с перевесом в один голос.

На первом же заседании Картрайт увидел: многие и смотреть на него не хотят. Не спорят — игнорируют. Когда он взял слово — обсуждали, сколько груза придёт в порт и нужно ли его расширять — кое-кто демонстративно отвернулся. Другие заговорили между собой, громко и подчеркнуто, будто его не существовало.

10 октября 1704 года Санчес получил письмо от бывшего сослуживца по кастильскому полку. Тот писал: «Скоро наши двинутся на Арагон — отнимем у выскочек всё их золото и вернём Кастилии былое величие. Надеюсь, ты с нами. То, что тебя угораздило уйти к язычникам — помутнение, и оно пройдёт. Короне нужны бойцы вроде тебя. Но не тяни — найдут других, и останешься ни с чем».

Мигель долго смотрел на письмо. Потом смял, бросил в камин, перемешал кочергой пепел — и вернулся в казарму. Не оглядываясь.

2 ноября 1704 года. Полк Санчеса грузился на корабли. Португальцы теряли влияние шаг за шагом — и теперь пытались удержать его силой. Месяц назад генуэзское судно «Сан-Антонио» с венецианской керамикой — одним из немногих товаров, что в Европе всё ещё был лучше аташ-абадского — задержали в открытом море. На окраинные поселения шли набеги; слабые гарнизоны не справлялись. Говорили, что в набегах участвуют разбойники, взятые короной на жалованье. Да и сама португальская армия воевала всё больше разбоем.

Нужно было показать силу — и при необходимости ударить в ответ. Полк Санчеса шёл в форт Сантарен, потерянный пять лет назад в кровавых стычках. Там предстояло закрепиться и построить крепость — строители с инструментами уже грузились на второй корабль. Путь лежал морем до Буэнавентуры, а оттуда — по новому тракту.

На марше нагнал курьер:

— В двух сутках вперёд — миссионерский лагерь. Португальцы пробрались в джунгли неведомо какими тропами и мутят местных. Приказано идти и разогнать смутьянов. А всех, кто поддался их сладким речам — арестовать.

Солдаты подобрались. Теперь перед ними была не абстрактная стройка, а конкретный враг. Пришлось углубиться в чащу — шли медленнее, осторожнее, вглядываясь в каждый куст.

30 декабря впереди показались палатки. Дозорные донесли — и полк разошёлся веером, охватывая лагерь в тишине. Двоим проповедникам удалось ускользнуть — но остальных взяли.

Дальше началась тягучая дипломатия. Почти год стороны обменивались нотами. Лиссабон требовал освободить всех. Аташ-абадцы стояли на своём: они помогают союзным племенам обеспечивать безопасность — и извиняться не намерены.

12 февраля 1705 года.

Паровая машина, установленная на небольшой макет лодки, плавающий в бассейне, задрожала и начала кипятиться, как обычно. Правда, крохотного запаса дров внутри хватило ненадолго. Всего через пять минут с небольшим огонь в топке угас, а судорожно дрыгавшееся весло замерло. На этом испытание сочли завершённым.

Один из наблюдавших за ходом такого импровизированного плавания подошёл поближе, выловил судёнышко из воды, внимательно рассмотрел со всех сторон. Затем спокойно произнёс:

- Какая-то безделица получается. Вы полгода делали эту штуку, и всё ради того, чтобы она поработала всего ничего. Да даже если взять обычную лодку и посадить на вёсла пятилетних детей, и то толку больше выйдет!

Изобретатель закусил губу. В самом деле, весло махало непонятно как во время проверки, и судно плыло куда угодно, но только не туда, куда ему следовало направляться…

6 апреля 1705 года в порт на севере Аташ-Абада пришло судно из Европы. Ничего необычного — если бы не пассажиры. Двое парсов из Индии — из той общины, что осталась за океаном четыреста лет назад. Они приехали не за помощью. Они пришли проверить: правда ли то, что долетело до них смутным эхом — о другой земле, где следуют Аше.

Новости оказались правдой — и это радовало. Но и удручало. Облик двух ветвей одного народа изменился до неузнаваемости. Обычаи тоже — лишь основа угадывалась, да и то с трудом. Священным языком владели лишь немногие служители.

Храм — форма непривычная, камень иной, ароматы благовоний чужие. И только священное пламя — всё то же. Оно не обманывает. Гости постояли, вгляделись — и ушли в отведённые покои. Осмыслить такое можно только наедине с собой.

## Глава 26. Взгляд изнутри

Обратный путь занял почти полгода — на неделю меньше благодаря попутному ветру на одном из участков. Всю дорогу гости почти молчали. Лишь изредка обменивались словами о еде да о погоде. И только когда капитан объявил, что до дома осталось несколько часов, они собрались. Упорядочить впечатления. Решить, что скажут общине.

Прочитав молитвы — настроиться, — начали разговор. Чайки кричали над головой, но голоса звучали твёрдо:

— Эти чудные люди и впрямь следуют Аше. По крайней мере, внешне — да. Благонравие, насколько мы увидели, есть. Но это не повод бросаться в объятия. Нужно смотреть дальше. Потому не зря двое остались там. Если их вести будут добрыми — лет через пять можно отправить сотню-другую человек. Надвигаются тяжёлые времена. Община должна выжить, даже ценой разделения...

Выслушав эти сообщения, старейшины молчали довольно долго. Затем удалились на совет, оставив остальных в смятении. Что они там решат и что именно объявят?

Наконец старейшины вернулись и объявили следующее:

— То, что те, кого мы считали пожранными Ахриманом четыреста лет назад, оказались в землях далёких и необыкновенных, — это яркий знак небес. Нам дана надежда и намёк: нельзя более просто ждать событий и уповать лишь на благость небес. Будем ждать вестей от тех, кто остался там, и готовиться к отправке наших людей. Это будет долгий и трудный путь, и действовать нужно уже сейчас. Каждому из нас придётся внести свой вклад в строительство корабля и создание запасов для дальнего плавания.