# Постельные сцены

Марк Мишин

«Постельные сцены» – это коллекция ночей, каждая из которых рассказывает историю двух человек, оказавшихся рядом, может быть, всего на несколько часов – и того, что успевает произойти между ними в этой краткой и уязвимой близости.

Иногда это разговор, на который никто не решился бы днём.

Иногда – тишина, говорящая громче слов.

Иногда – попытка удержать то, что давно ускользает.

А порой – встреча, способная изменить человека, хотя бы на одно утро.

Каждая глава – отдельная история, не похожая на предыдущую: свои голоса, свои страхи, свои признания, свои неслучайные случайности.

Но всех героев объединяет одно – эти особенные ночи, тихо меняющие многое в их жизнях и головах.

## Сцена первая.

«Последняя настоящая ночь»

– Идея была отличная, – она медленно привстала с барного стула, глаза её скользили по мне. – Мы и правда… вот уже пять часов, как ты и хотел, стараемся быть полностью честными друг с другом, без масок, без защиты.

– Я честно пытался ответить на все твои вопросы, – перебил я, чувствуя, как слова цепляются за горло, – и, на мой взгляд, мы сегодня были максимально честны.

– Ну… попробовать говорить друг с другом без защиты и нападок, как мы задумывали… Конечно, не сказать, что получилось идеально, – её голос был прямолинейным, словно ей было всё равно, – но я не могу сказать, что этот разговор что-то изменил.

Мы сидели друг напротив друга за барной стойкой, в почти полной темноте. Только свет свечей едва освещал лица, отражая каждое колебание эмоций. Свечи… они были случайностью, не романтикой, просто оказались под рукой, когда солнце скрылось за горизонтом, и я машинально их зажёг.

– Разница тут одна, – выпалил я, почувствовав неясную уверенность, – и сколько бы мы ни говорили, я думаю, мы оба понимаем: нам нужно принять решение, которое нам не хочется принимать.

– Разница немаленькая, – голос её стал резче, будто прорезая воздух. – Я не спала с какой-то телкой 35-летней в день, когда у меня была температура. Я не хотела встречаться с тобой, чтобы тебя не заразить… А ты нашёл чем заняться.

Я промолчал.

Внутри меня всё скручивалось. Я уже столько раз извинялся, столько раз пытался понять себя: «Зачем я это сделал? Мне ведь это не нужно. Я не так сильно зависим от секса. Да и он… посредственный получился». Но осознание было жестоким: хоть каждый второй и изменяет, это всё равно плохо. Я поступил скверно.

И это молчание, это пространство, между нами, оно жгло сильнее любых слов.

Моя проницательность, которой я всегда доверял больше, чем собственному разуму, шептала мне: «Она хочет быть с тобой сегодня и всегда. Она простит тебе эти пригрешения с лёгкостью – лишь дай немного времени. Скажи ей, что любишь её, скажи, что хочешь быть с ней. Не обещай всего мира, дай лишь крошечную уверенность в завтрашнем дне. Она будет с тобой сегодня, и эта ночь будет вашей, и все следующие».

Плоть моя жаждала этого единения. Сегодня. Завтра. И всего, что могло бы быть после. До встречи с ней я и представить себе не мог, что такое возможно… но об этом позже.

Мозг же был против. Он понимал. Он знал, что за всё это время – пусть для кого-то это было мгновение, а для меня целая жизнь – мы так и не научились договариваться даже о мелочах. Мы видели мир по-разному, по несовместимым картам. Я – по контурным, она – по дебетовым.

Я ощущал эту странную, болезненную парадоксальность: сексуальная совместимость и привязанность уровня наркотической зависимости. Ради этой дозы мы делали то, что для каждого из нас было ниже достоинства, ниже правил жизни. Но насколько мы были близки в постели, настолько мы были далеки вне неё.

Алиса Фрейндлих сказала: «Любовь состоит из трёх аспектов: влечение ума вызывает уважение, влечение сердца – дружбу, а влечение тела – желание. И только сумма трёх есть любовь».

Так вот… без малейшего уважения, без дружбы, наши тела вызывали такое желание, что сердце и разум в этот момент были заперты в абсолютном вакууме всепоглощающей темноты. Полная тьма, и мы – только тела. И ничто другое не существовало, пока мы были вместе в моей постели.

– Иди в душ, – вставая и направляясь в спальню, мягко и заботливо сказала она.

После этой твердой паузы, вызванной болевым упреком в мою сторону, я как-то даже опешил. Контраст между её словами и тем, что было только что, пробрал меня, и в горле застрял ком.

– Слушай… я не хочу сейчас. Совсем не хочу… Мне кажется, это так не к месту, – еле вымолвил я, сдерживая себя, словно пытался удержать расползающийся по телу прилив слабости.

– Ну что ж… что я грязных членов не сосала, – хабально и дерзко бросила она, не меняя курса.

Я, как марионетка, почти не ощущая своего тела, поплёлся за ней. Всё это было настолько фантасмагорично… За всё время нашего общения мы ни разу не смогли договориться. Но при этом я ни с кем, ни до, ни после, не был настолько обезоружен.

Несмотря на свою утончённость и миниатюрность, она мягко легла по диагонали, заняв большую часть кровати. Я же, почти стокилограммовый, рухнул у её ног, заняв совсем немного места в конце, и в истерике разрыдался.

Она, кажется, даже не пыталась меня остановить. Хотя память об этом эпизоде расплывчата, я чувствую, что в тот момент находился почти в припадке. Если и вылетало какое-то слово из её рта, оно лишь животно отделяло меня от спокойствия и усиливало желание продолжать плакать.

По-моему, она это понимала. Поэтому молчала. Просто смотрела на это зрелище.

Наверное, не каждый день увидишь, как огромный мужик съёживается в комок и бесконтрольно рыдает у твоих ног. Не знаю, что женщины чувствуют в такие моменты. Надеюсь, что она испытывала жалость – не в смысле, что ей должно было стать меня жалко, а что я был для неё жалким.

Это, возможно, помогло бы ей внутри себя желать отдалиться от меня. Это помогло бы нам всё-таки не быть вместе. Ведь каждый из нас в глубине души этого искренне хотел.

Так продолжалось, наверное, минут десять. Я почти не помню, чтобы когда-либо плакал – не то, чтобы я какой-то брутальный тестостероновый мужик, нет. Просто по жизни так сложилось: я плачу редко, почти никогда. Может, поэтому меня так перекрыло.

Она нащупала мою руку своей, и меня начало потихоньку отпускать. Когда дыхание стало ровным, она, как кошка, прошмыгнула в мою часть кровати, в мои объятия. Она смотрела на меня, гладила по голове, целовала. Слова исчезли. Проблемы исчезли. В сознании наступила полная тишина. Время перестало существовать. Мы растворились друг в друге.

Я не буду описывать процесс секса с ней, хотя не исключаю, что где-то такое ещё произойдёт. Но отвечу на вопрос, который слышал не раз: «Что такое классный секс?»

Крутой, запоминающийся секс – это когда вы хотите друг друга здесь и сейчас, с почти маниакальным рвением, и ощущаете себя в иной параллельной реальности. Это состояние похоже на погружение в другой мир: привычные ориентиры перестают действовать, то, что обычно кажется неприятным или даже отвратительным, вдруг притягивает; привычные запреты и табу растворяются. Вкус, запах, тактильные ощущения получают новую окраску.

В этом мире ценности меняются: неприятное становится захватывающим, резкое – волнующим, опасное – манящим. Каждая мелочь, которую обычно игнорируешь или отталкиваешься от неё, приобретает интенсивность и смысл, словно сама жизнь перегружает сенсорные каналы, чтобы показать мир иначе. Ты теряешь привычную линию «нравится – не нравится», границы между удовольствием и отвращением размываются, и сам процесс превращается в проводник в этот трансформированный мир, где нормы обычной жизни перестают действовать. Всё ощущается как одновременно чужое и внутреннее, рискованное и необходимое.

К этому добавляется сексуальная совместимость – и тут разговор не о банальной технике. Как сердца и души соединяются на небесах, так и тела соединяются вселенной. Можно сколько угодно быть «крутым» в постели по отдельности, но, если нет настоящей совместимости, все способности – лишь пустой звук.

И третий пункт – желание абсолютно альтруистически отдавать себя процессу. Этот момент хоть и последний в списке, но не последний по значению. Никогда ничего хорошего не выйдет, если думать о выгоде, если считать, что ты отдаёшь больше, а другой – меньше. Нужно отдавать столько, сколько можешь и хочешь, и надеяться, что второй человек делает то же самое для тебя. Только тогда можно говорить о поистине хорошем сексе.

Многие говорят: «ему нужен только секс» – и если это действительно такой секс, то можно понять и его, и её, и даже самые безумные, разрушительные, глупые и омерзительные поступки, которые люди совершают ради этого состояния. За это их я осудить не смогу.

Но если секс не такой, то я даже не вижу смысла особо шевелиться ради него. В жизни, пожалуй, это случается в 98% случаев – и лишь очень редко всё иначе. А тот, что был у нас с ней… можно умножить на два всё, что я сказал выше. И это понимали мы оба. Оттого грань между рациональностью, невыносимой болью в сердце и всепоглощающей страстью разрушала нас день за днём, от постели к постели.

Тут важная ремарка: мне не хочется, чтобы вы заключили: «А, ну тут всё понятно – они здесь только ради секса, и чего чернила тратить на этот рассказ?» На это я сразу замечу: во-первых, чернилами я давно особо не пользуюсь, печатаю всё на компьютере, а во-вторых – наши печали, разбитые и уставшие сердца настолько сплелись и склеились осколками страсти, что отличить это от болезненной любви невозможно, даже для меня сейчас, спустя пройденное время.

Переживания были и, пожалуй, до сих пор иной раз есть. Они связаны с разбитым сердцем, но не только – о чём я скажу позже. Хотя, может быть, и она об этом скажет.

Следующий фрагмент, который я помню, – я лежу на постели, всё ещё не приведя дыхание в норму, ровно в том же положении, в котором некоторое время назад лежала она, когда я зашёл в комнату.

Лунный свет приглушённо пробивается сквозь привычное для нашего города плотное скопление облаков и просачивается в моё окно. Я вижу, как этот слабый свет оттеняет её тело.

Боже, я никогда не мог насмотреться на её наготу. Столько философов, поэтов, художников, операторов пытались описать, изобразить женскую красоту, разгадать эту магию и секрет притягательности, но ни они, ни я так и не смогли добраться до истины. Нам остаётся только созерцать и не иметь возможности заключить понимание этой силы в своём сознании.

Она встала и пошла в ванную комнату, щёлкнула выключателем – яркий свет озарил её. Она обернулась и почему-то с прищуром, немного строго, посмотрела на меня не больше секунды – и свет поглотил её.

Я замер. И эта секунда превратилась в яркую картинку, которая по сей день живёт в моём сознании.

Она вернулась. Легла. Взяла телефон и закурила одну из своих омерзительно вонючих дуделок. Её лицо освещал холодный свет экрана, она листала какие-то сообщения от подруг, забавные ролики и курила.

Её выражение в эту минуту было настолько отрешённым от всего произошедшего, словно ей в высшей степени всё равно. Всем своим видом, всей позой она твёрдо заявляла: ей всё равно, что я лежу подле неё.

Наконец, насмотревшись на это неприятное для меня зрелище, я попытался что-то сказать:

– Обнимешь меня? – говорить оказалось значительно сложнее, чем десять минут назад управлять всем её телом, забирая всю власть над ним себе.

– Зачем? – сухо отрезала она.

И что на это ответить в такой ситуации? В каких-то лучших университетах мира или на курсах по развитию личности, наверное, учат быть готовым к подобным моментам, но я ни там, ни там не был.

– Тогда я сам тебя обниму, – постарался я сказать хоть сколько-то по-мужски и уверенно, чтобы хотя бы как-то не потерять остатки своего неприкрытого мужского достоинства.

Она молча, никак не отреагировав, позволила.

Представьте это зрелище: на большой кровати здоровый, почти двухметровый мужик сбоку наклоняется и обнимает маленькую, едва пятидесятикилограммовую, хрупкую девушку. Она курит свой айкос, задумчиво смотрит в телефон и не обращает даже толики внимания на действие, которое он только что совершил.

Так мы и пролежали – бесчисленное количество рилсов, которые она листала один за другим. Мозг, уставший от этого действия и от всей сюрреалистичности происходящего, понемногу превращался в желе, в котором каждая мысль сначала застревала, а потом тонула.

Но я всё-таки собрался с мыслями и тихо, не убирая головы с её плеча, сказал:

– Зачем эта напускная демонстрация холодности?

Она будто в один миг вышла из своего транса: привстала, повернулась ко мне, лежащему рядом, и резко выпалила:

– А что ты от меня хочешь? Мы этот бесконечный бессмысленный разговор несколько часов вели. Потом ты начал рыдать, как девчонка, потом трахнул меня – и теперь думаешь, что заслуживаешь какого-то тепла? Позвони своей этой, которая тебе фотки слала и по звонку приезжает – вот у неё тепла и требуй, – отрезала она.

В своём исступлении она никогда не видела никаких границ: ни логических, ни чувственных, ни моральных. И уж точно – не моих.

– Я надеялась от тебя услышать… – сказала она, и в горле у неё будто встал тот же самый ком, что часом ранее стоял у меня. Она сделала короткую болезненную паузу и продолжила: – хоть что-то, что могло бы заставить меня и дальше унижаться… несмотря на этот постоянный зуд в моей голове…

Слёзы жадно закапали на её грудь, едва освещённую слабым светом из окна.

– Я же единственное, что просила у тебя… не изменять. Не спать с другими. Разве это сложно? Тебе что, мало этого? – она указала на своё тело – почему так всегда происходит? Все, в кого я влюбляюсь… мне изменяют.

Она, вероятно, хотела сказать ещё хоть что-то, но силы покинули её, и она горько зарыдала.

Я не понимал – могу ли я к ней прикоснуться? Имею ли я право сейчас утешать её? Или моё прикосновение будет ещё одной раной? Поэтому я просто смотрел на неё, не зная, что мне позволено, а что – нет.

Как я уже говорил выше – я всё понимал. Но этот разговор и эта ночь стали началом нашего расставания.

Моё тело, всё моё тело, каждая клетка, каждое желание внутри меня кричало: «Да скажи ты уже ей, что хочешь быть с ней! Скажи, что хочешь быть рядом, что она нужна тебе!»

Но мозг был против. Он молча держал оборону, понимая, что этот путь – путь самосожжения. Дорога, которая неизбежно закончится тем, что от меня останется лишь горстка пепла.

Мы оба чувствовали, что это – наша последняя настоящая ночь. И, возможно, именно поэтому мы не могли напиться телами друг друга. Эта жажда была нескончаемой.

До встречи друг с другом мы почти сорок лет бродили по своей пустыне, не встречая такого чистого источника, который мог бы утолить жажду хотя бы на один день – так, как утолял её сейчас.

Я не выдержал. Мне было больно смотреть на неё – внутри всё разрывалось при виде плачущей девушки. И я всё-таки обнял её.

Она почти нехотя, совсем немного, скорее ради приличия, попыталась меня оттолкнуть… но уже через секунду утонула в моих объятиях. Моя грудь была окроплена её слезами.

Так мы и лежали, постепенно погружаясь в то редкое состояние полного спокойствия и умиротворения, которое уносит тебя во вселенную, где нет ни проблем, ни гравитации. Мы провели в этом странном, хрупком покое какое-то время – пока внезапно оба не почувствовали вспыхнувший внутри жар.

Мы торопливо обменялись жадными ласками – единственным свидетелем которых был слабый тусклый лунный свет из моего окна. И в этот миг мы снова перенеслись в тот мир, где не существует более согласованной, честной и любящей пары, чем мы.

Я смотрел на неё. Я восхищался этой грацией – той, что была только ей присуща. Я ей всегда говорил, что секс – это то пространство, где она больше на своём месте, чем кто-либо в этой галактике.

Её каждое движение, каждая эмоция, едва уловимая тень на лице, каждый звук, который вырывался из её груди, – всё это было настолько природно, чисто, аутентично. Ни намёка на фальшь, ни толики игры. Она была собой – необработанной, цельной, настоящей.

Я смотрел на неё и пытался запомнить всё. Каждую деталь, каждую линию, каждую вспышку страсти в её взгляде – потому что понимал: так больше не будет. И в глубине души надеялся, что не будет больше совсем.

Когда всё закончилось, мы ещё какое-то время лежали обнявшись. Она, по своей обычной привычке, потянулась за сигаретой и телефоном.

Несмотря на то что я сам не курю, я всегда любил смотреть, как она курит после секса – нагая, растрёпанная, с крошечными каплями пота, ещё не высохшими после нашей близости. Эти крошечные капли поблёскивали на её коже в том редком свете, что пробивался в нашу комнату, и в этот момент она казалась мне одновременно хрупкой и непостижимой.

Она медленно, лениво затянулась, тапнула пальцами по экрану телефона, и мы, обнявшись, утонули в череде коротких и по сути бессмысленных видеороликов. Потом начали включать друг другу песни, подпевать, смеяться. Мы никогда раньше так не делали – и вдруг между нами образовалась какая-то несвойственная нам тёплая, уважительная, почти дружеская атмосфера.

Мы что-то шумно говорили, перебивали друг друга, шутили – и искренне смеялись над шутками. И на эти пару часов всё стало почти таким, каким, наверное, и должно было быть.

Вдруг она встала.

Просто поднялась – будто внутри у неё что-то оборвалось тихо, но окончательно.

Собрала волосы в хвост. Вдохнула. Выдохнула.

– Я не останусь у тебя ночевать. Вызови мне такси, – сказала она, не поворачиваясь.

– И… я думаю, нам не стоит больше видеться, – добавила она так спокойно, что это спокойствие оказалось больнее любого крика.

Я хотел что-то сказать, но слова ощутимо ломались внутри, становясь горячим металлом в горле.

Она посмотрела на меня всего секунду – взглядом человека, который любит слишком сильно, чтобы остаться, но скрывает эту любовь из последних сил.

Спросила номер машины.

И просто ушла.

А я остался лежать в той самой форме на кровати, где ещё пару часов назад думал, что держу в руках целую вселенную.

И тишина вокруг впервые за много лет оказалась громче, чем жизнь.

## Сцена вторая.

«Два человека, не считая матраса»

Она появилась в моей квартире так, как обычно появляется только вдохновение: внезапно и не к месту.

Слегка растрёпанная, с кисточкой, всё ещё испачканной охрой, застрявшей в волосах.

Смех у неё был быстрый, шаг – уверенный, но достаточно часто дверной косяк внезапно оказывался на её пути, и она уже научилась с этим мириться, почти даже дружить.

Это было время, когда я только заехал в свой первый дом, пусть и совсем маленькую квартиру – тот самый долгострой, который строился, задерживался, переносился и наконец сдался.

23 этаж, ещё пахнущий свежей краской, пылью и поспешно уложенной плиткой.

Я ждал эту квартиру больше, чем ждал любви.

Возможно, потому что за последние десять лет, скитаясь по десяткам чужих пространств – общежития, санатории, сезонные лагеря, съёмные комнаты у странных хозяек, мастерские и бары друзей, где можно было спать лишь до рассвета, корпоративные квартиры, одинаковые гостиничные номера и случайные студии с видом на стройки – уют мне не встречался.

А вот любовь – случалось.

Эта квартира стала для меня оплотом тишины, собственного воздуха, пространства, где не нужно делить стены с временными соседями или подстраиваться под расписания завтраков и правил въезда-выезда.

По крайней мере, до того момента, пока мне не подарили пса.

С его появлением правила были установлены… им.

Но об этом – не здесь.

Маленькая квартирка на 23 этаже стала моим домом.

Настоящим.

В момент внезапного стука в дверь я был в этой квартире всего второй или третий день.

Я был уверен, что единственный из всего дома так поспешно согласился на условия застройщика и принял квартиру с её неряшливым ремонтом – и уж точно не предполагал, что кто-то ещё успел заселиться рядом.

Все мои вещи уже перекочевали сюда окончательно.

За менее чем пять лет жизни в этом городе я успел обрасти не только привычками и адресами, но и вполне ощутимым барахлом, которое раскладывалось по коробкам с уверенностью «я здесь надолго».

Город давно стал своим: у меня была хорошая, стабильная работа с бесконечными возможностями роста, друзья, планы, и слишком много увлечений – от доски с колёсиками и без, до вечернего бадминтона и попыток покорить вершины скалодрома.

Соответственно, весь этот спортивный инвентарь, шлемы, защита, ботинки, магнезия и несколько досок – занимали львиную долю одной комнаты, делая её складом моих хобби, а не частью квартиры.

Мебели я ещё не успел купить.

И потому единственный «обжитой» объект выглядел особенно драматично: посреди спальни, в окружении коробок и рюкзаков, лежал матрас шириной в пару метров.

Остров спокойствия в хаосе моего переселения.

На нём я уже две ночи спал так крепко, как не спал прежде ни в одной арендованной комнате, ни в санатории, ни в отеле с видом на парковку.

Стук в дверь прозвучал так внезапно, что я не сразу понял, откуда он.

Я ведь ещё не знал, как звучит стук именно в эту дверь – никто до этого в неё не стучал.

Сначала решил, что это кто-то делает ремонт.

Через короткую паузу стук повторился – уже ясный, адресованный мне.

Я приоткрыл дверь и увидел её.

Миниатюрная, тонкая, удивительно гармонично сложенная брюнетка с пышными, по-своему непослушными волосами, чуть волнистыми от природы, словно у человека, в котором постоянно живёт ветер.

Не эффектная «красотка» с обложки – а та, на которую сперва смотришь просто с любопытством, и лишь спустя минуту понимаешь: красиво без намерения быть красивой.

С высоты своего роста посмотрев на неё сверху вниз, в попытке казаться остроумнее, чем я был в этот момент, я спросил:

– Соли?

Она ответила без колебаний:

– Я не умею готовить.

– Так у меня и соли нет. Мы же не в Петербурге, а в другом культурном городе, – выдал я с широкой улыбкой, рассчитывая, что она уловит старый мем, пусть и слегка архивный.

Она кивнула:

– Смешно.

Я до сих пор не знаю, поняла она шутку или просто решила меня не расстраивать.

Она чуть отклонилась от фокуса на меня и заглянула внутрь.

В дальнем углу спальни она заметила один из моих сноубордов.

– О-о, – прозвучало это у неё скорее как «вау». – Ты катаешься на сноуборде?

– Ага. Не то чтобы очень давно, но много. И чаще всего вне трасс, – с небольшим, около незаметным самодовольством сообщил я.

– Всегда хотела научиться. Но я ненавижу холод, поэтому пошла учиться кататься на серфе. Вот буквально несколько часов назад забронировала место в серф-кэмпе на Камчатке.

Она произнесла это так, будто говорила о походе в ближайший магазин, и уже начинала медленно обходить меня, не спрашивая разрешения, не оборачиваясь и не извиняясь.

Просто шла вперёд – вглубь квартиры – будто её туда уже позвали.

Мне оставалось только тихо закрыть за ней дверь: стоять на сквозняке в ноябре было не слишком приятно, но и находиться в только что покрашенных стенах с закрытыми окнами –удовольствие сомнительное.

Так мы и оказались внутри: я, она и мой безмебельный остров с матрасом посреди комнаты, как точка отсчёта.

Я вдруг схватил её за руку, развернул к себе, и на её лице на миг возник тот самый короткий испуг, который сразу же превращается в лёгкое, заранее понятное волнение приближающегося сладострастия.

Я поцеловал её, она запрыгнула на меня, обвила руками, и мы, не отрываясь, почти вслепую двинулись к матрасу и рухнули на него…

Стоп.

Нет.

Такого не было.

Это всего лишь мои банальные фантазии, навязанные культурным мусором из фильмов, сериалов, реклам и того, что по привычке называют интимным контентом – хотя к интимности там нет ни малейшего отношения.

Если вдруг этот фрагмент показался вам захватывающим, то самое время задуматься о собственных предпочтениях.

Попробуйте хотя бы на открыть что-нибудь из Фёдора Михайловича – он мгновенно охладит ваш пыл и напомнит, что человеческая близость происходит не в прыжках и каскадных позах, а в паузах и взглядах, в мягкости и свете.

(Да, я слышу ваше недоумение: «Где Достоевский – и где свет?»

А вы перечитайте. Там света больше, чем его принято замечать.)

Когда я вынырнул обратно из своих фантазий, она уже смотрела на меня – спокойно, немного вопросительно, словно успела задать мне что-то именно в тот момент, когда меня тут не было.

Я стоял перед ней физически, но в мыслях всё ещё блуждал где-то между сценой, которой никогда не случится, и её тихим, реальным присутствием в этой квартире.

– Ты не знаешь, где у нас электрический щиток? – сразу, без прелюдий, спросила она.

– Щиток… ну, наверное, где-то в коридоре.

– Звучит логично, – усмехнулась она. – Я, кажется, слишком много всего воткнула в розетку, и всё погасло как раз в тот момент, когда я рисовала. А закончить картину хотелось именно сегодня.

– А как ты поняла, что вообще в этой квартире кто-то есть? – спросил я почти не к месту, но с неожиданным интересом.

– Так у тебя у одного какие-то стикеры на двери наклеены. Я и решила: здесь точно кто-то живёт.

– Звучит логично.

Мы вышли в коридор и нашли щиток.

Я, разумеется, ничего не понимал ни в автоматах, ни в проводах, ни в счётчиках, ни вообще в электричестве.

Но, нажимая вслепую и переглядываясь, мы всё-таки что-то включили.

Через секунду из её распахнутой двери вспыхнул свет и зазвучала музыка – тёплая и ровная.

– Спасибо, что помог, – сказала она, уже стоя на пороге. – Настя, – она легко указала пальцем на себя.

– Миша, – так же, в ответ, указал я пальцем на себя.

Она уже собиралась прошмыгнуть обратно, когда я – сам удивляясь собственной смелости – окликнул:

– Настя, номер телефона оставишь?

Она обернулась странно – не с осуждением, и не с удивлением, а скорее с искренним вопросом:

«Зачем? Мы же через две двери друг от друга».

И её реакция была безусловно логична.

Но я знал о себе важную вещь: некоторые слова и чувства мне даются легче в письме, чем вслух.

Тем более что уже давно внутри меня зрело ощущение: в моей жизни должны начаться изменения – тихие, очень личные, внутренние.

Не перезагрузка, не побег, а совсем незаметный сдвиг куда-то в себя.

И когда я увидел её – её лёгкость, теплоту, открытую мягкость – я вдруг понял, что рядом с таким человеком изменения не пугают.

Она будто хотела возразить, но всё же продиктовала номер.

А вечером, уже в своих квартирах и в уюте экранов, мы начали наш первый диалог.

Мы оба много работали, но по-разному.

Я – по стандартному графику, с девяти до шести.

Она – чаще с обеда и до тех пор, пока проект, дизайнер, поставщик, бренд или бар не сдавались перед её настойчивостью.

К моменту её «победы» я уже обычно храпел так уверенно, будто охранял наш этаж от невидимых угроз и пробегающих мимо диких зверей.

Мы избегали ритуальных «доброе утро» и «спокойной ночи».

Не потому, что были холодны, а потому что чувствовали: у того, что, между нами, нет начала и конца, и формальные рамки выглядели бы лишним декором.

Разговор и так не заканчивался.

Мы обсуждали всё:

от тонкостей баланса на сноуборде в целине и на трассе до форм-фактора бутылок для разных сортов алкоголя и того, как он влияет на продажи и восприятие бренда.

Как многие пары, мы делились музыкой и вскоре, проходя мимо наших дверей, можно было уловить одни и те же мелодии, играющие на повторе.

И всё же было ощущение, что общение в интернете затягивается.

С одной стороны, мы явно притягивались – как два тела с одинаковым зарядом, которые на удивление не отталкиваются.

С другой – никто из нас не делал простого шага навстречу.

Не звал.

Не предлагал встретиться.

Будто мы оба удерживали дверь рукой, не позволяя ей распахнуться дальше.

Флирт уже был – неприкрытый, уверенный, местами чуть пошлый, но без давления.

Мы оба знали, что тянет.

Но при всём этом притяжении встреча, требующая пройти всего несколько метров по коридору, почему-то не происходила.

И казалось, что каждый из нас что-то откладывает, скрывает или боится.

И в один из уже для нас привычных вечеров – когда весь мир превращался в фоновый шум, а фокус существовал только на экране и переписке с ней, – я вдруг решил открыться.

Не «что-то рассказать» и не «поделиться историей», а именно открыться: признаться в том изъяне, на котором выросли все мои «силы», вся моя напускная уверенность, всё, что многие принимали за характер, а по сути, было лишь аккуратно выстроенной бронёй.

– Можно я тебе кое в чём признаюсь? – спросил я, возможно, в самый неподходящий момент, когда мы как раз обменивались мемами и смеялись до слёз.

– Что-то случилось? – мгновенно насторожилась Настя.

– Нет, не переживай.

– Тогда можешь признаваться.

Я на секунду застыл с пальцами над клавиатурой.

Ответ, который я готовился ей отправить, был не про сюжет и не про романтику – про то, что меня сделало мной.

– Знаешь, у меня давно такое ощущение, что я вообще ни с кем этим не делился. Как будто эта тема – не просто личная, а запретная даже для меня самого. То, что я сейчас напишу, сделает меня перед тобой полностью прозрачным. Снаружи так не скажешь – я это понимаю. Образ, который сложился вокруг меня, выглядит убедительно. Но он всего лишь защита, слой за слоем собранная броня вокруг того самого уязвимого места, которое я годами прятал.

Её ответ пришёл быстро:

– У тебя не стоит?

– Сейчас – нет, – ответил я, попытавшись разрядить напряжение.

Она отправила смешок – короткий, честный, без давления:

– Хахаха.

И именно он позволил продолжить.

Не сбежать.

Не спрятаться обратно в шутки.

– В общем, – написал я, – следующим сообщением я скину тебе текст. Я недавно его написал, когда летел в командировку. Он, в целом, объясняет всё.

– Присылай. Я жду.

Я вдохнул, будто перед прыжком, и нажал отправить.

Следующее сообщение:

Быстро и точка.

Я бы хотел когда-нибудь не задумываясь ответить «да» на вопрос «Ты хочешь меня?» от девушки, с которой у меня ещё ничего не было. Но я прошёл такой длинный путь – и этот вопрос до сих пор меня пугает.

Вы можете подумать: «Да о чём этот парень вообще говорит?» А я говорю об отложенных сексуальных – а позже и психологических – проблемах, берущих начало в детских стереотипах.

Отсутствие сексуального воспитания в нашей стране превращает поиск ответов в долгое и мучительное путешествие – как это было и у меня. Несмотря на то, что я никогда не страдал от недостатка женского внимания и всегда мог найти в своём окружении девушку для случайного секса, я выстроил образ человека, который ищет отношения «одни и навсегда». Убедил в этом всех вокруг – и сам в это поверил. Но на деле это было бегством от проблемы. Возможно, теперь вам уже интересно: а в чём, собственно, проблема, старина?

Я быстро кончаю. Часто используют уничижительный термин – «скорострел». С этим я живу с тех пор, как в юношестве впервые попробовал удовлетворить себя в наполненной горячей ванне и через минуту поступательных движений рукой обнаружил в воде мутноватые разводы.

Потом было порно, где подобного никогда не случалось: мужчины делали это с актрисами по сорок минут, а то и больше – иногда даже с несколькими подряд. Были рассказы пацанов о сексуальном опыте, когда мы ещё гуляли во дворе – и никто не признавался, что у него подобные трудности. Была первая – возможно, единственная настоящая – любовь: жертвенная, искренняя, но и тяжёлая. Тогда у нас не было ни опыта, ни мудрости, чтобы помочь друг другу, проявить сочувствие, найти решение – того, что мы, даже будучи взрослыми, не всегда умеем сделать. И я запомнил фразу после одной из попыток: «Мне нравится это делать, но Катя рассказывает, что её парень может это делать долго – с ним можно насладиться процессом. А с тобой – нет».

Страх «финишировать» раньше времени укоренился в моём неокрепшем сознании. Быстро кончать стало равносильно предательству мужского достоинства.

Вердикт был вынесен: мужская неполноценность.

Я понимаю, что всё вышесказанное может прозвучать приторно драматично, но поверьте – это не так. Я не зря упоминал отсутствие сексуального воспитания, стереотипы и дворовые понты: для моего, тогда ещё не окрепшего ума, это был настоящий приговор.

Откладывать подобные проблемы «на потом» никогда не приносит пользы. Вспомните хотя бы банальную проблему откладывания визита к стоматологу: со временем сама мысль о нём начинает вызывать апокалиптический ужас. Сколько отношений я обрывал в самый разгар, едва дело подходило к близости! Моё подсознание кричало: «Она тебе не подходит, она тебя больше не интересует». Теперь я понимаю: это был страх – и я цеплялся за любые мелочи, лишь бы придумать отговорку.

Алкоголь.

Алкоголь – это отдельная часть. С ним я чувствовал себя королём с любой девушкой. С ним у меня появлялось то, что у многих мужчин есть от природы: возможность быть полноценным. И я пользовался этим способом очень долго. Но все понимают, каково качество и эффективность секса «на раз». А второй раз у меня не получался. Странно снова пить перед вторым заходом. Поэтому чаще всего это были разовые встречи, а потом – странные переписки в духе: «Мне всё очень понравилось, но, видимо, не судьба. Дело не в тебе».

Этот ком катился, набирая обороты, слишком много лет – слишком много для такой короткой человеческой жизни.

Меня разрывало: с одной стороны, я мог переспать с относительно большим количеством девушек; с другой – не был в состоянии этого сделать.

Лечение началось тогда, когда я отказался от алкоголя – просто чтобы убрать эту «лазейку», ведь это не решение проблемы, а её маскировка.

Много лет спустя я встретил её – и всё рассказал. Она сказала:

«Напиши мне, когда другая девчонка, услышав твой искренний рассказ о проблеме, захочет тебя».

Я ей не написал.

А потом мы занимались сексом в новогоднюю ночь – и весь первый день нового года. У меня было всё в порядке. Вернее, не совсем «в порядке» – я просто почему-то мог делать это долго.

Потом приехал её парень и пообещал прострелить мне колени.

С того момента никто из нас троих больше не общался. Так я упустил, по моим ощущениям, единственный шанс на исцеление.

Небольшое отступление.

Самое странное, что я настолько вжился в роль «палёного альфы», что никто в моей жизни даже не подозревал, что у меня есть подобные трудности. Все лишь удивлялись моему постоянному одиночеству – и объясняли его трудоголизмом. Возможно, я просто компенсировал отсутствие сексуальной близости и доминации лидерством на работе и стремлением делать всё лучше других. За это, может даже стоит поблагодарить этот недуг.

После той девушки, с которой я встретил Новый год (вы уже знаете, о ком речь), наступила долгая грусть и апатия. Но это – тема совсем для другой книги. Хоть концовка оттуда вам уже известна.

Самоирония.

Боже, храни самоиронию! Она спасла всю мою хрупкую душевную архитектуру. Я всегда мог говорить близким правду – через шутки про самого себя. И это помогало мне оставаться «альфой» (не берусь сейчас судить, нужно ли вообще ею быть – скорее нет).

Со всеми последующими девушками я хотел честно рассказывать, чего им стоит ожидать. Но внутренний страх опозориться по-прежнему терзал меня – и до секса обычно так и не доходило. Психологические механизмы я описал выше. Однако хочу подчеркнуть: на этот раз я уже был на ступеньку выше – ведь я почти начал говорить о проблеме.

Подвожу итог этому наскоро и неумело, но искренне – как исповедь написанному рассказу:

Я всю свою сознательную жизнь прожил с мыслью: «Я могу всё – кроме самого очевидного мужского. И именно это делает меня недостаточным».

Сейчас я уже понимаю: эта проблема сформировала меня как личность, и я больше не хочу от неё бежать. Моя потребность быть безупречным была лишь следствием глубинного стыда, а страх разоблачения заставлял меня постоянно дистанцироваться от близких отношений. Теперь мне ясно: зачем мне успех, зачем стремление быть великим – это всего лишь банальная компенсация.

Я разжёвываю и утрирую всё это, чтобы вы поняли: даже, казалось бы, незначительные проблемы могут влиять на формирование всей личности. У кого-то они меньше моей, у кого-то – гораздо больше. Причинно-следственные связи не всегда лежат на поверхности. Мне понадобилось пятнадцать лет, чтобы их увидеть. Надеюсь, вам не придётся тратить ни минуты лишнего времени на пути к освобождению от ваших пут.

Я уверен: у каждого из нас есть свои «быстро и точка».

Не откладывайте их. Не прячьте в дальний угол.

Решайте – даже если страшно.

Я буду стараться.

И вы тоже старайтесь.

Прощайте.

Конец сообщения


Тишина. Хотелось бы сказать, что она была нейтральной или хотя бы терпимой, но нет – она давила. Даже прожигала.

Я посмотрел на своё сообщение, потом ещё раз. На секунду мелькнула мысль удалить его, сделать вид, что ничего не было, заблокировать номер и вернуть привычную лёгкость бытия.

Но, тогда как я буду смотреть ей в глаза при случайной встрече в подъезде?

Как проходить мимо и делать вид что ничего не произошло?

И да, возможно со стороны всё это выглядит преувеличением – слишком много веса, слишком много внутренней драмы.

Но попробуйте хоть на миг представить тяжесть клубка, который наматывался не год, а с десяток лет: из стыда, страха, сравнения, дворовых шуток, мужских ожиданий и того самого «ты должен».

Этот ком не просто лежит внутри – он формирует походку, голос, маски.

Я, как мог, удерживал себя от бегства.

Откинул телефон, снова взял его.

Выдохнул.

Вернул себе зрение, чтобы не смотреть в панике куда-то в пол, а прямо в экран.

И просто ждал.

– Неплохой слог. Может, тебе стоит бросить все свои управления проектами, дедлайны, рабочие субботы и вот это вечное «ещё чуть-чуть ради величия страны» – и начать писать? – написала она.

Последняя фраза была явно с усмешкой; я уже начал узнавать моменты, где её сарказм прячется под нейтральной интонацией.

Но это всё равно было не тем, что я в ту секунду хотел услышать.

Хотя, честно говоря, было приятно.

Я и правда иногда что-то писал – короткие заметки, отрывки, странные диалоги, мысли, которые казались либо слишком личными, либо слишком бессмысленными.

В лучшем случае – просто тренировкой пальцев.

В худшем – как сказал бы один уважаемый мной критик, «уверенное графоманство».

Я улыбнулся сам себе.

– Спасибо, но я как будто хотел услышать что-то другое.

– Я понимаю. И, если честно, на середине твоего «рассказа» уже вызывала такси. Я еду домой. Через полчаса буду у тебя. Хочу поговорить об этом вживую. И ещё кое о чём, что меня тревожит, и о чём я молчала.

Пока я дочитывал её сообщение, волнение росло.

Она – в отличие от меня – видимо умеет говорить о сложном вслух.

А я пишу, потому что сказать не могу.

Вдруг она хочет на меня наброситься по каким-то своим причинам, а я, как вы заметили, несколько опасаюсь близости и приближающегося позора.

И в довершение всего – она о чём-то умолчала и тоже хочет поделиться.

А если я не готов это принять или услышать?

Да, можно подумать, что я эгоист: мол, хочу, чтобы другой человек понял меня, а сам – не факт, что пойму его.

Но давайте будем честными хотя бы перед собой: не всякая исповедь вмещается в другого.

Не всё мы способны принять – даже если очень стараемся.

И вот эти полчаса – одновременного ожидания и страха.

Страх, который не разрушает, но сжимает грудную клетку так, что звуки вокруг перестают иметь значение.

Раздался стук в дверь.

Я вышел из своей рилсовой комы – нужно было чем-то заняться, чтобы за эти полчаса не расползтись эмоционально.

Открыл дверь.

Увидел её – и мне одновременно стало трепетно и тепло.

Не так, как в предыдущие минуты ожидания, когда всё внутри сжималось от предвкушения провала, а как-то иначе, спокойнее, мягче. Это именно то волнение, когда ты не боишься быть увиденным таким, какой ты есть, и от этого хоть и становится неловко, но по-настоящему живо.

Она сказала:

– Привет.

Встала на носочки, обхватила меня руками за шею, потянула к себе, и я машинально согнулся, подстроившись под её рост. Она поцеловала. Без излишнего пафоса и драматургии.

Потом взяла меня за руку и потянула в квартиру, по пути оставляя в коридоре всё лишнее: сумку, куртку, какие-то мелочи – словно прямо сейчас им там и место, не с нами.

Квартира по-прежнему была пустой в плане мебели, поэтому её жест выглядел логичным: она мягко толкнула меня на матрас, я лёг, она устроилась сверху – без лишнего давления – просто так, как ей было удобно и спокойно.

Наклонилась, поцеловала и крепко обняла.

Мы лежали так, обнявшись, несколько минут – в тишине, в какой-то странной мягкой теплоте, в которой не нужно было ни объяснять, ни оправдываться.

Потом она приподнялась, всё так же сидя на мне, и сказала:

– То, что я хочу сказать… мне тоже сложно говорить. Но я решила, что скажу это, как только представится возможность. В некотором смысле мне тоже нужна помощь. Ты знаешь, я уже немного рассказывала про прошлые отношения: тогда всё началось очень тепло, по обоюдному желанию. И он, правда, не был плохим человеком. Он относился ко мне хорошо…

Она на секунду замолчала.

Я слышал, как она пытается удержать эту линию – оправдать.

Хотя сама уже не верила, и даже не понимала, зачем продолжает.

– …в общем, он хотел значительно чаще, чем я могла хотеть вообще. Ну, ты знаешь – разный уровень либидо. У него высокий, у меня – средний. Но я не могла ему отказывать. Мы же любили друг друга. И поэтому всё слишком часто становилось для меня… ну, травматичным. Со временем мой мозг просто начал воспринимать его желание как угрозу. Я перестала хотеть секса с ним вовсе, но и отказывать не могла, и боялась его обидеть…

Я смотрел на неё – свет от дешёвой пыльной лампочки резал угол, подчёркивал черты, и в этом свете она казалась не молоденькой девушкой, а взрослой женщиной, которая прошла через то, что проговаривать вслух очень больно.

Она говорила спокойно, но в этих словах слышалась тяжесть пережитого опыта. Потому что речь шла не о несовпадении темпераментов, а о насилии, которое она не называла словом – но это присутствовало в каждом её предложении.

– …и со временем в моей голове образовался просто страх самого процесса. После того, как мы расстались, я пыталась ещё с другими, но у меня начиналась паническая атака в момент… ну, ты понимаешь какой. Как будто что-то в голове ломается. Я не чувствую физической боли, но мне страшно так, что эта голова передает такой сигнал, что мне больно все тело. Я чувствую боль каждой клеткой.

Я не знаю, как тебе ещё объяснить.

На этом я протянул к ней руки, чуть приподнялся и просто обнял.

Без слов.

Без попытки утешить или объяснить.

Мы лежали так ещё несколько минут – просто рядом, просто в тишине.

Никто не плакал.

Не было всхлипов.

Была только тёплая, очень ровная тишина, в которой что-то лечилось сразу с обеих сторон.

– Я могу тебе чем-то помочь? – не отпуская Настю и слегка касаясь голосом её виска, тихо проговорил я.

– У меня есть гипотеза, – она сказала это спокойно, будто заранее репетировала, – что если мне ничто не будет угрожать, и я буду чувствовать себя полностью в безопасности, и если сама близость будет начинаться только под моим управлением – когда хочу, как хочу и в том темпе, который не вызывает паники, – тогда я смогу этот забор панической атаки перешагнуть сама. И… я думаю, что даже смогу получить удовольствие.

– Ну… я нападать на тебя точно не собираюсь, – с облегчением и той самой необходимой шуткой сказал я. – Тем более ты сейчас в более выгодной позиции… как минимум для удушающего.

Она улыбнулась коротко – но тепло, по-настоящему, без защитного слоя.

– Но, – продолжил я, – как ты могла понять из моего сообщения… я немного ограничен по времени. Я просто боюсь, что мы можем не успеть то, о чём ты говоришь.

Теперь она привстала, посмотрела прямо, без стыда и без игры, встала и пошла к вещам, которые так и лежали в коридоре. Вернулась, держа несколько презервативов с анестетиком, и положила рядом. Без пояснений. Без «смотри». Без «я решила». Просто как факт.

И вот, спустя огромное количество букв – наконец, на усладу почтенной публике, читающей этот текст: они слились в пылком поцелуе. Одежда наскоро полетела в разные стороны, она заботливо помогла надеть презерватив – и… монтаж. Склейка.

Спустя почти час – матрас, довольные двое.

В этом, хоть и пылком, но пропитанном заботой и вниманием сексе они оба – каждый по-своему – получили первое настоящее ощущение пути. Не спасения, пока нет. Просто пути.

Уверенность за один раз не приобретёшь. И страх, выработанный вследствие насилия, не исчезает от одного удачного раза. Но путь положен.

Её гипотеза про себя оказалась верной, но, чтобы излечиться, нужно сделать это множество раз – до тех пор, пока это не станет обыденным, бытийным. И этот подход, к слову, подходил и мне.

Благо у нас был матрас.

Была молодость.

Была разгорающаяся, пылкая, заботливая и внимательная любовь друг к другу.

И было желание не просто получить удовольствие, но и помочь друг другу стать чуть свободнее. Даже в этом, самом уязвимом пространстве, где раньше царили стыд, страх и одиночество.

Можно, конечно, сейчас вскричать, возмутиться, стукнуть кулаком по столу:

«Ну вот, опять банальная любовь спасла мир. Ты ещё скажи, что жили они долго и счастливо».

А я вам, глубокоуважаемые мои читатели, отвечу:

к счастью или к сожалению, под любовью каждый понимает разное. Это, знаете ли, не единица измерения, а набор понятийных галлюцинаций, метафор и личных травм. Есть любовь жертвенная, выжигающая человека дотла, оставляющая у знаменитого пустого корыта – и это ещё хороший вариант, когда хоть корыто остаётся.

А то бывает и так, что нет ни корыта, ни лица, потому что ещё и этим корытом, как водится, отходят по лицу.

Достоверно мы не знаем – любят ли наши герои друг друга, смогут ли, захотят ли быть вместе завтра, через месяц или год. Да это ведь и неважно.

Но в одном я абсолютно уверен:

доброта, чуткость, способность понять и помочь другому человеку способны изменить больше, чем любой громкий сюжет про «судьбу» и прочие драматические конструкции.

Близость – не всегда про «вечность» и «обручальные кольца».

Иногда это просто встреча двух людей, у которых хватило смелости не добивать, не спасать, не требовать, а хотя бы на один вечер быть бережными по отношению друг к другу.