# Горбатый мост

Надежда Митрофановна Середина

Роман Надежды Серединой «Горбатый мост» – метафора, характерная для нашей жизни. С трудом забираешься, а потом скатываешься. Это семейная сага на поворотном рубеже истории России. В описании московского салона Киры – идеи Л. Толстого трансформируются в постсоветское время. Книга не опоздала, хотя прошло более тридцати лет. Герои романа спрашивают: что предшествовало перестройке, закономерность или случайность этого поворотного исторического события, как развивалась атмосфера до 91 года в глубинке?

Трагедия, которая произошла, это трансцендентальное событие, которое надо осознать. Сюжет в романе находится на более абстрактном, концептуальном уровне – цивилизационном развитии. Выход личности и общества за пределы эмпирического мировоззрения. Автор выводит читателя из зоны привычного, за рамки личного, показывая новые смыслы. Из картин, событий читатель узнаёт иной опыт. Книга заставит вспомнить и подумать через призму нового времени. Н. Середина насыщает текст деталями, которые трудно выдумать. Однако автор романа «Горбатый мост» интригует, читать интересно, написано корректно, объективно.

Близость к природе очищает человека от вульгарно-материальных интересов. Интуитивное постижение исторического макрокосмоса через событийный микрокосмос – смелость. Н. Середина верит, что индивидуальное и коллективное стремление к высшим трансцендентным состояниям заложено в биологической природе человека.

Издано в авторской редакции


© Середина Н.М., 2026

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2026

## Часть первая

> Там хорошо, где нас нет: в прошлом нас уже нет, и оно кажется прекрасным.

> Антон Чехов. «Степь»

### 1. Школа окнами в сад

У полковника Бориса Константиновича и летом, и зимой в машине и холодильник, и спальник для длительных командировок. Он слушает и смотрит новости каждый день, словно сводки с фронта.

– Включи громче! – командует полковник.

– Спятили они что ли? – отозвался водитель.

– Тихо, Толя! – Борис вслушивался. – Что происходит? У меня в Москве дочь. Кира всегда куда-то лезет. Салон завела.

– Страшно далека Тверская-Ямская от глубинки.

– Дипломата вспомнили через полвека. У него уже дочь бабушка. Чудят. – Борис смотрел в окно: мелькают белые стволы берёз. – И генералиссимуса ругают. А что он им сделает мёртвый? У него одна пара сапог была и зимой, и летом.

– Как говорил Фире, беда пришла – свободу дали.

– У каждого своя правда: у Фирса своя, а у Чехова своя. Может у этого дипломата дочерей видимо-невидимо, ДНК вот бы сказало.

– Что писатель? Дёргает за ниточки, как кукловод. Также и политики. Только народу не до игр: вместо билетов в театр – похоронки.

– Кому война, а кому мать родна.

Для водителя есть одна правда – народная. Он из простых, за это и нравился полковнику.

Читал полковник о дипломатах. Началось давно, шаг вперед к международному признанию, два назад – к блокаде, холодной войне.

Полковник напрягся: что опять война, холодная или горячая? Выключил вещание, откинулся на сиденье, не хотелось вспоминать войну. Настроился на детство, там, в далеком добром детстве, всегда можно расслабиться, отдохнуть.

Было это более полвека назад, тут проходило детство. Где-то тут, совсем рядом. На земле предков. Он умиленно улыбнулся.

Весело течёт по лесостепи, ныряя в кустарниковые заросли, шелестя камышом, река со странным названием Битюг. Полковник объездил полземли, но такого места не видел. Орехи, черемуха вдоль реки… Лес почти райский. Но райское время для Битюга от апреля до ноября. Зимой Битюг спит, спрятавшись подо льдом и снегом. На правом берегу Битюга – поселок Анна с Христорождественской церковью, с 1788 года, со времен Барятинских. А по левую – лесное зверье, нечисть лесная: кабаны да лоси, бобры да зайцы.

Иногда хочется окунуться в реку чистых воспоминаний, в детство. Как-то давно его оглоушила новость по новостям. «Угу, – сказал из ящика Джо. – Он киллер». Кто? Хотел переспросить полковник и вдруг услышал: «Кто как обзывается, тот сам так называется». Что это за детский сад? Малахов популярен. Его ДНК. «А сколько у меня детей, – подумал полковник и стал считать ночи, жаркие, безлунные, – тридцать, тридцать один, сорок. Стоп. Дальше не надо». Сенсация, которая могла бы перевернуть мир полковника, – это где-то выросший его сын или, может, дочь. Как казалось ему ночью, в бессонницу, он не один на этой прекрасной земле. Вот и о нем кто-нибудь когда-нибудь что-нибудь вспомнит, может быть, и напишет. В жизни стало как на войне. Он не высыпался в своём спальнике: всё словно во сне – то бежит, то едет, то летит. Но куда – не знает. Может быть в розовый сад, где на ветке сидит воробей и качается. Почему воробьи не поют, как соловьи? Река течет и разговаривает с деревьями, с птицами, со зверями. Весной они с матерью собирали ландыши, и он увидел: поднялась и, вытянув длинные ноги, полетела огромная птица.

– Гусь! – поднял мальчик руки.

– Это цапля, – мама загадочно смотрела в небо.

Лето – оно короткое. И он бежит босиком по речному серебрящемуся песку, чтобы бултыхнуться с невысокого глинистого обрыва. А внизу, в холодной глубине реки – раки. Он хватает одного, но рак борется, пятится под корягу. Рак спрятался. А вот улитки. Они прячутся в самих себя, как малыш, закрывающий лицо руками. Но дальше своего панциря-коробочки улитки спрятаться не могут.

На берегу – мама, и белые бабочки порхают вокруг нее. Она привела сына к реке, чтобы летом зарядиться солнцем, счастьем, теплом и светом. А отец – он всегда занят, его работа – служба, он военный.

Вот и сентябрь. Школа от реки далеко. Лето пролетело, и завтра в школу, и папа не пойдёт с ним на первый звонок, хоть сын его и очень просил. Мама с большим букетом бардовых гладиолусов улыбается. Она привела его на школьный двор, отдала гладиолусы и сына учительнице.

Учительница Анна Ивановна взяла величавые гладиолусы и взволнованных детей повела в класс.

Из окна, через площадь, был виден военкомат, папа ведь тоже смотрит на него в окно из военкомата, – Борис бывал у папы и видел из окна свою школу.

– Толя, куда уходит детство? – спросил Борис водителя, вытаскивая себя из сна, как из лесной чащи.

– Поспал? Вот и хорошо!

Машина больше часа мчалась в аэропорт. Дорога то платная, то ухабы. До самолёта было еще лишних пять часов. И на полковника нахлынула волна откуда-то из глубины детства. Захотелось вдруг прикоснуться к школьной парте, услышать звонок на перемену и особый шум школьный.

– Толик, успеем в Анну заскочить? – задорно спросил он водителя.

– Да, попробуем, Константинович, – водитель переключил скорость, выезжая на большую трассу.

– «Для солдата отвага, для офицера – храбрость, для генерала – мужество», как говорил Суворов.

– Мужество на гражданке и на войне – оно не одинаковое, – улыбнулся Толик.

Трасса уходила на северо-восток, туда шла и одноколейка, там тупик железнодорожный. Даже гражданская война обошла стороной поселок Анна. У Андрея Платонова в «Чевенгуре» почти все события проходили на крупных узловых станциях, а в Аннинский тупик его герои даже не заглядывали. Сюда и сама советская власть шла не спеша, словно давая людям приспособиться к новым законам, не разрушая в спешке ни храмов, ни дворцов, ни хижин. Да и дворцов здесь особых не было. Князь Барятинский, говорят, не наведывался сюда, а люди: и крепостные, и государственные, и монастырские жили общинно.

Гитлер не дошёл до Анны, хотя путь-то всего сто вёрст от боевых действий. Тупик. Беженцы, не успевшие эвакуироваться в Узбекистан, оставались в Анне, спасаясь от войны.

Воронеж – город-герой – с землей сравняли. Правый берег, еще Петром Великим отстроенный, был в руинах.

Особое, не простое это село, с названием Анна. Богородица Мария рождена святой Анной.

Через четверть часа машина притормозила у храма. И зазвонили во все колокола. Удивительно. Он сам вышел спросить у местных: где же школа-то?

Метель занималась всё веселее, обдавая снежком. Кругом белым-бело, словно чистый лист бумаги, и кто-то невидимый предлагал переписать свою жизнь заново.

Вот и Анна, посёлок городского типа, а раньше поместье князей Барятинских. Местные удивлённо смотрели на него и шагали между сугробами, одни в сторону храма, другие в сторону военкомата.

Военный человек был его отец, стал военным и сын. В советское время всё было понятно: работали для народа, для Родины. Воровать-не воровали, а так, тащили, что плохо лежало. В школе учили, что буржуи – враги народа.

Машина припарковалась, остановились. Школы что-то не видно, удивлялся Борис. Когда он был маленьким ему хотелось, чтобы всегда было лето. Храм есть, а школы нет, будто и не было. Но была же! Послевоенные школьные парты были не похожи на современные школьные столы. Сама доска стола наклонена была вперёд, и крышка открывалась. И спинка была, а под ногами – подставка. Сиденье – лавочка на двоих. И углубление с краю крышки стола – для чернильницы. И скрипели перышками, выводя букву за буквой.

В старой школе много лет назад Анна Ивановна объяснила первоклассникам, как правильно сидеть: спину прямо, а руки, сложив одну на другую, так, чтобы пальцы касались локтя.

Боре это показалось смешным, руки прятались, как улитки. У девочки с белым бантом тоже руки лежали улиткой. И он уронил голову на парту и засмеялся. Девочка тоже рассмеялась. Пушистый бант трепыхался белой бабочкой.

И мальчик на первом ряду прыснул со смеху. И девочки повернулись и тоже стали смеяться, махали шелковыми крылышками их банты.

– Расскажи всем, Боря, что ты смеёшься? – подошла к нему Анна Ивановна и тронула за плечо.

Она в первую четверть поняла, что он был заводила, зачинщик, и решила, что он подходящая кандидатура для командира звездочки. А потом он станет командиром пионерского отряда. Окончит школу с золотой медалью.

Полковник не спешит, даёт задний ход своим воспоминаниям, вспоминает Москву, дочь Киру и её салон, где собиралась элита. Но розовый сад детства увлекает его больше.

Школа небольшая, как дом для хорошего хозяина. Боря поднял голову: оказалось, смеяться на уроке нельзя?! И класс затих, втягивая головы, словно улитки, складывали руки.

Учительница окинула всех взглядом и сказала:

– Мне тоже очень весело. Я рада, что вы пришли. Буду у вас вторая мама, как написал Андрей Платонов. Писатель с нашего Воронежа. Сегодня у вас будут уроки чистописания и рисования.

И был домик учительницы рядом со школой, и был чудо-сад. Где же школа? Пошла под снос? На снос? До основания? Сон-сад. На душе заметает упрямо голубая метель. Я сюда возвращусь. Вернулся. Вот же поэт писал о себе, а получилось и полковника проняло. Смахнул слезу. Знал Анатолия Поперечного и с братьями Радченко познакомился на юбилее Любови Белогородцевой. Судьба на хороших людей не обидела.

Сел в машину, вышел, опять сел, сильно хлопнув дверцей.

– Заводи, Толя! Поехали!

– Куда?

– Ничего тут нет, как после вечной войны! Моей школы нет!

– Что раздухарился? Сейчас выйду и еще спрошу, – успокаивал своего шефа водитель, понимая его.

…Борис, вынырнув из воспоминаний, как из сна, выскочил сам из машины и нетерпеливо крикнул прохожему:

– А где же школа?

Мужик, увидев погоны, хотел отдать честь, но передумал, залез по кривой тропинке в сугроб.

– Да я же помню. Тут она была. И учительницу помню. Анна Ивановна нам приносила чай и хлеб. И кормила нас. И мы ждали её на крыльце школы. А снег, белый, чистый, укрывал словно пеленами.

После той войны и снег казался другим, белее, чище. Он думал, то была последняя война.


Через полчаса выехали на трассу и погнали, боясь опоздать к самолёту. Метель стала отставать, и полковнику показалось, что он перегоняет не только метель, но и время перегнал.

Чем заполнить пространство времени между детством и зрелостью, когда года к суровой прозе клонят? Но ведь была же там старая школа. Где она? Снег, пахнущий ландышами. Тропинки, вытоптанные среди сугробов, колокольный звон… храма над заснеженной Анной. И как чистый лист бумаги, вся жизнь впереди. И сейчас выйдет Анна Ивановна с душистым чаем и белым хлебом и поведёт их в райский сад детства.

Смотрел на дорогу Борис и вспоминал другую дорогу, по которой он бежал и молил, чтобы машина далеко не уехала. То ли сон, то ли память.

Ему 10 лет, бежит по дороге, словно убегая от чего-то страшного. За ним должна была заехать машина, чтобы успеть на станцию к приходу поезда.

Мальчик жил часто с бабушкой, слепая, она никогда не улыбалась. И вдруг вчера ночью заговорила то ли во сне, то ли наяву:

– Твой дед стал красным, когда пришли красные. Мы были не совсем бедные. Была лошадь, но по весне сдохла. Корова не отелилась. Только цыплят вывела черная клушка, да котят принесла кошка. Я цыплят от кошки в кошёлке спасала. И стал он работать на красных, строить лучшую жизнь. Паек стал домой приносить, по жребию делили они лишнее. Лишнего у богатых было много. «Вот и царствие небесное», – думала я, молодая. Была у меня черная курица, все на яйца садилась. Исчезнет, а потом приведет цыплят ко двору. Посадила я цыплят в кошёлку, захожу в избу, а тут дверь долбанули, чуть с петель не слетела. И на пороге – он. Бежал? Отпустили? Вчера его раскулачили, а сегодня он – вот стоит живой…

Стоит мужик, в косяк двери плечом уперся, усмехается. А за ним еще трое.

– Где хозяин?

– Ты? Вчера тебя забрали…

– Меня отпустила власть!

– Как же это?

– Хозяин где?

– Нет… Его нет. Уехал.

– На чем же он уехал?! У него и лошади-то нет. Куда же он уехал? – и подошел, глаза в глаза. – От власти не уедешь!

Вдруг в окне мелькнула фигура с вилами.

– Ха! Ты, баба, брешешь! Власти врешь?! – сдержал гнев, не ударил, только за шею взял с силой, точно подкову гнул. – Молчать будешь – жить будешь.

– Кто здесь? – загремел голос хозяина.

– Ты мне должен шесть мер пшеницы.

– Бог смотрит на людей глазами окружающих. Есть притча…

– Я не царь, а ты не раб. Я за долгом пришел. А ты думал меня в Сибирь, и долг простится тебе?

– Это не я! Это власть!

– Власть может быть разная, а человек один. Ты был вчера власть, а я – сегодня власть.

– На один день ты власть. Мало тебе?!

Бабушка и дети дрожали от страха, прятались за занавесками.

– Мне хватит, – зловеще ответил зажиточный мужик. – И ты на один день. Я не барин! Я такой же мужик, как ты. Ты почто у меня вчера корову и лошадь свел? За что детей моих осиротил? Меня в Сибирь за что?

– Я за власть.

– За какую? Твоя лошадь сдохла, корова не отелилась. А меня под власть!

Не выдержала, вскрикнула да кошёлку с цыплятами на пол уронила. Черная курица как подпрыгнет да на мужика, чуть глаз ему не выклюнула. И давай по избе летать, как ворона. Дети на печи закричали.

– Домовые! – пнул чёрную курицу, швырнул кошелку, раздавил цыплёнка желтого. – Нечистая здесь!

И навалились на моего деда четверо и поволокли на гумно.

– Пусти! Завтра в правление пойду, тебя опять арестует новая власть.

Это были его последние слова. И исповедаться не успел. Порубили на двенадцать частей. А меня заставили собирать в кошелку. Так и ослепла. Это я виновата – если бы клушку не выпустила, дед был бы жив. Власть – страшная страсть.

Полковник вспоминал того мальчика, как артиста из кино. Он это или нет? Кто играл мальчика? Бежал мальчик и молился первый раз, как мог, чтобы машину догнать. А бабушкин рассказ, как страшная детская сказка про черную курицу.

И вдруг догоняет машина, останавливается.

– Садись. За твоими родителями едем на станцию.

Сел. С тех пор всё едет, едет и едет. Куда несёшься ты машина?

…Полковник стряхнул сон воспоминаний, более полвека назад это было. Он всю жизнь служил власти. Сколько раз менялась власть? Борис Константинович, когда ехал, то мысли его тоже разъезжались в разные стороны и страны, память у него была зверская. Любил он дорогу, как киноленту своих воспоминаний.

– Я уже был в Москве, когда были Громыко, Шевченко, Яковлев, Горбачев, Ельцин… И те, о ком мог бы написать книгу жизни. Как бы её назвать?

– Может «Книга жизни»? – подыгрывал шефу водитель.

– А теперь река эта вспять потекла?

– Время пришло.

И чтобы поднять настроение, Толик стал рассказывать анекдоты.

### 2. В Москве в 1953 году

Оттепель 1953 года. Было тогда Евдокии неполных тридцать. Она улыбалась, стоя на Горбатом мосту: такой старый маленький мост, а столько свадебных замков на нем. Не обрушится, когда проедут венчаться?

Подруга её рассказывала о Москве и москвичах, она много читала и мечтала поступить в МГИМО, чтобы изучать восточные языки. Откуда и когда пошла эта свадебная традиция, как загадка, приключение – вешать на мосту замки на счастье, а ключ прятать у себя. Подруга любила шутить:

«Пойдём, пойдём, Дуня, Пойдём, пойдём, Пойдём, Дуня во лесок, во лесок, Сорвём Дуне лопушок, лопушок…», – напевала и смеялась, обнимая Дуню-Евдокию.

Статисты не проверяли, у каких замков счастья больше, но мосты продолжают объезжать и обвешивать замками, как новогодними гирляндами.

Москва не исключение на богатые традиции, она не сразу строилась, а прирастали к Кремлю деревни, как грибы к пеньку. Так из глубинки её и зовут, мол, большая деревня. И тут сто лет назад с валенок сразу в сапоги переобувались. Но москвичи так не считают, особенно лимитчики. Приезжая из большой деревни в маленькую, они первым делом называют себя столичными жителями. И расписывая красивую жизнь перед односельчанами, бахвалятся то один, то другой, что в минуту жизни грустную возьмет да и рванет наудачу в большой город.

Евдокия никогда не забывала, как они с Любой гуляли по Москве в 1953 году. Это был Октябрь в её жизни, маленькая революция в жизни женщины. Евдокия с подругой прибыли из маленькой деревни в большую, в Москву, за счастьем, за судьбой, за лучшей жизнью. Стояли они на Горбатом мосту и разглядывали большие и маленькие, блестящие стальные и красные крашеные замки и мечтали о женском счастье. Проходящий мимо старый сгорбленный человек посмотрел на них и сказал: «Счастье будет полным, когда восстановится древо всего рода. Рожайте».

Евдокия – сирота, ровесников её сразу после школы на войну отправили, отец еще в Японскую ноги потерял, самоваром называли его, когда он катил сам себя по базару, надеясь на милость торгующих и покупающих. Кому блин с икорочкой, а кому с корочкой и стопочкой. Это длинная история короткой его жизни. Она отца едва помнила. Где же ей, сироте, еще искать счастье, как не в Москве? Счастливая Москва из одноименного романа Платонова тоже была сирота. Настоящий москвич тот, кто Москву любит. Они Москву любили, как мать родную, которую потеряли в детстве. Знать примечательности – это ещё не всё, нужно дышать духом старого города. Вот и мост Горбатый не забывают, едут и едут молодожены, чтобы замкнуть его своим замком, на счастье. Легче примирить державы, чем образумить влюбленных.

Семьсот или больше лет назад здесь было село Кудрино. И Москвой это место не считалось. И протекала река Пресня. Но по какой-то причине река изменила свое русло, а мост остался. И шли строевым маршем через мост барабанщики всех времен.

Улицу Кудринскую в 1919 году переименовали в Баррикадную в память о начале революции 1905 года.

Теперь на экзаменах абитуриенты на вопрос: «Сколько было в России революций?» – быстро должны отвечать: «Три». Троечникам же этот ответ кажется непонятным.

Первая русская революция – 1905–1907 годы. Лев Толстой написал статью «Не могу молчать», призывая к пониманию бед народных.

Вторая – февральская 1917. И сразу третья 1917 – Октябрьская.

А революцию 1991–1993 годов назвали Перестройкой – и в архив на 50 лет. Коренные москвичи предпочитают знать историю мест, где проживают.

После Горбатого моста девушки пошли в Третьяковскую галерею. В зале Крамского смотрит на них отстранённо, словно не подвластная времени, «Незнакомка». Улыбка освящает её лик, глаза прячет. Шляпка, карета с отрытым верхом и претензия на роскошь.

Приходили сюда и будущие дипломаты. Андрей, когда ещё не был дипломатом, стоял пред этой роскошной женщиной так долго, что она стала оживать в его воображении. Такие моменты наслаждения красотой становились реже.

Андрей увидел женщину, похожую на его молодую жену. Что это? Сигнал из прошлого? Вот она, молодость, вернулась, пришла через 18 лет. Жене было столько же, когда она раскачивалась на качелях, а он любовался её взлётами. Но быстро, почти сразу женился, и она родила ему через год сына. Ему показалось, что те качели были так давно, что он забыл, чувства охладели.

Он смотрел то на «Незнакомку», то на девушку, которая тоже смотрела на картину Крамского. Эта девушка вышла из рамы, вышла за рамки? Портрет ожил, как у Гоголя. Белорусский язык он не знал, украинский тоже не знал, хотя фамилия украинская. Делегация ушла, а он всё стоял и сравнивал, кто обворожительнее: портрет или женщина, словно шагнувшая к нему из открытого экипажа.

Он не мог заставить себя уйти, что-то произошло с ним, сломалось в нём. Стержень, воля, разум предательски молчали. К молодой «незнакомке» подошла дама постарше и что-то ей шепнула, и они обе посмотрели на него. И тут он подошел и дал даме постарше два пригласительных билета в театр. И сказал, что его зовут Андрей. И почти бегом бросился догонять делегацию, но переводчик и гид, видя, что он отстал, ожидали его в соседнем зале, внося подробности в каждую картину до мелочей.


Штаб-квартира ООН, июнь 1945 года. Андрей первый представитель от СССР.

Важно закрепить победу в документах, дать народам мир, восстановить разрушенное, залечить раны, оплакать погибших.

Небольшой краеведческий музей будет хранить картину Ильи Глазунова «Портрет с женой». Суровый и неприступный. Дипломат умер в 80 лет. Ещё один говорящий портрет дипломата и отца троих детей «Портрет Андрея» хранится в Гомельском дворцово-парковом ансамбле. Вот и книга «Памятное». Тут и диван с подмосковной дачи.

Карьера Андрея начиналась во времена сталинских реформ. Сдержанность, воспитанная на страхе перед наказанием, выработала в нём особый вид терпения. Его не били в семье, но пугали, не пытали на службе, но страх разрастался с каждым годом, и он научился этот страх прятать волевыми усилиями. Воля, которая давала ему возможность затаиться и ждать, когда источник страха уйдёт или погаснет. Умеренность и аккуратность – несмешные достоинства Молчалина, тут Грибоедов немного ошибался. И чтобы не вызывать раздражение и гнев начальника, нужно уметь ладить, неуклонно поднимаясь вверх по пирамиде власти. На этом подъёме много опасных скал, лавин, но он, или кто-то за него, выбрал этот путь. Риск подхлёстывал желания и укреплял волю. Был он для начальства исправный, но ни с кем не делился планами, не советовался в моменты сомнений, не подстраховывал себя поддержкой друга. Он не ограничивал себя в удовольствиях, но всегда на виду соблюдал меру. Невозможно потерять контроль над собой, когда карьера на взлете.


В театре дипломат сидел спиной к ней, но чувствовал её. Он не мог следить за игрой на сцене, какие-то чувства волной обдавали его, он боролся с ними, но от этого мысли его ещё больше путались. Эти места он обычно давал тем, кто был вроде телохранителя. Теперь она дышала, шептала, вздыхала за его спиной. Давали «Марию Стюарт» Шиллера. Сталин умер полгода как, Берия арестован… Устроили комедию суда. И в 1953 году лишили всех званий, и в конце июня арестован за шпионаж организатор создания атомной бомбы. «Берия вышел из доверия», – пели пьяные на базаре. А жена его не верила никому. Она, сирота, с шестнадцати лет сбежала с ним без благословения и свадьбы, мечтая о Бельгии. И дожила до перестройки 1991 года. И особняк на Малой Никитской тоже выстоял, но розарий там уже не тот. Московские декорации поменялись.

Маски от Шиллера до очаровательно смешного студента Шурика в фильме Гайдая. Убийца, заговорщица, интриганка? Или мученица, оклеветанная лукавыми царедворцами? Маски прошлого и маски будущего. Только маски. Шиллер срывает маски. На сцене две королевы: Мария – королева шотландская и Елизавета – королева английская. А какую бы роль ему выбрал великий режиссер? Графа Лестера? Нет, он бы не стал ходить на спектакль в разные театры, если бы он отождествлял себя с Лестером. Хитрый манипулянт. До определенного предела. Жигало. Лизавета хорошо кадры подбирала. Очень наивная пьеска.

Какие противоречия эпохи Возрождения! Ольга Чехова училась математике у отца Берии… Как тесен мир, и сцены жизни переменчивы. Театр ли жизнь, и мы её актеры?

Он прислушался к разговору дам и понял: его «незнакомку» зовут Евдокия. Он передал ей приглашение в антракте, она могла пройти на демонстрацию, как гость, стоять за теми, кто на трибуне. Это случилось накануне Октября 1953 года, в год, когда умер товарищ Сталин. Да, да, того самого, в честь которого более семидесяти лет водили советский народ на праздничную демонстрацию, чтобы показать всему миру строителей коммунизма. Каждый из них мог получить высшее образование очно или заочно, одни студенты шли радостно, пели песни, другие студенты участвовали из страха лишения стипендий. Но никто открыто не протестовал. Да и зачем протестовать против праздника! Дали бесплатное образование – учись хоть до пенсии, правда, на право учиться во втором вузе нужно было специальное разрешение.

Лечили народ тоже бесплатно, одинаково, как во времена Чехова: пойти дать что ли валерианы всем. Железный занавес тормозил желания и не возбуждал граждан на нижней ступени пирамиды Маслоу. Примерно так думал Андрей, и советь его была, не сказать, чтобы чиста, а спокойна. И перед партией он был чист. И к выходу на пенсию газеты не хватило бы описать его награды.

Вот так он и познакомился с Евдокией в период своего приезда в Москву из Европы. С ней всё начиналось как-то не по правилам. Она не укладывалась в систему понятий, которые господствовали в его голове. Он жил на даче, хотя семья его уже переехала на городскую квартиру. Он редко бывал пьян, помня, что дипломат роет себе могилу рюмкой и любовной интрижкой.

Он подслушал её разговор в театре: «– Твои родители кто? – Я сирота. – Какое у тебя образование? – Семь классов. – Где ты была в войну? – Санитарка я. С эшелоном ездила».

На даче, в одиночестве он вспомнил театр, «Марию Стюарт». И тот разговор девушек за спиной… Вспомнилось, как познакомился с женой: девушка раскачивалась все сильнее и сильнее. Так и жизненные качели. Семья. Молодые аспиранты. И сразу родился ребенок. А потом – война, погибли братья. Представляете, сколько Бурлаков не родились. Взрыв атомной бомбы: «Ну и жахнули!» Он в это время был в Америке. Он молчал, слова, как золото, сберегая. Выработал в себе привычку слушать. Он хотел стать летчиком, но опоздал, принимали только до 25 лет. Увлекался изучением английского: язык и довел его до Америки. Но Октивиана Августа дипломат не забывал, и в записной книжке у него было на первой странице написано «Augustusa – божественный, величественный. 63 год до н. э. – 14 год н. э. Гай Октавий». Вдруг на него нахлынуло то театральное настроения, которое ему впервые открыл гастролирующий артист, играющий Октивиана Августа.

Помимо его желания вновь ему захотелось блеснуть перед молодой женщиной, и он раздал билеты в театр. В кармане пиджака лежали его визитки и приглашения: сельская мальчишеская привычка, что-то да в кармане должно быть.

«Что может быть выше мира в семье и работы?» – вспомнил он слова отца.

Дипломат отдыхал на даче в одиночестве и от многодневных сессий Генеральной Ассамблеи ООН. Это такой театр дипломатических действий! Он не снимал маску дипломата даже на квартире. Не сходил со сцены сутками! Но тут, в Подмосковье, когда он один, снять маску и стать человеком такое наслаждение. И он даже разговаривал сам с собой.

«Лучше 10 лет переговоров, чем один день войны». Ты знаешь, как они меня прозвали? «Мистер нет». – Кто заключит со мной мирное соглашение? – У меня вся жизнь как война, – не теряя достоинства, сказала она. – У меня есть сводный брат по отцу. Он прокурор».

Октябрьские праздники. Дипломат вызвал машину. Надо ехать. Желание людского общения возбудило его. Хотя надо признаться, чувствам он не давал власти над собой. Чувства чувствами, а карьера карьерой, как говорила его мать: «Муха отдельно, а котлетку отдать тому, кто муху не видел». Она приводила ему в пример самого Октивиана Августа, о котором рассказывал ей заезжий артист. Спектакля она уже не помнила, но Августа вырастила в себе, как вынашивают ребёнка. Больше всего её удивило, что Август отнял один день у февраля. Она рассказывала это всем, но на неё смотрели как на чудачку. Август был наиболее радостным месяцем и в её жизни.

Через трое суток отдыха на даче он опять на работе. А девушки? А девушки – потом.

Нужно быть кристально чистым на виду. Не привлечь к себе внимание спецслужб. Не разрушить карьеру, так удачно начавшуюся при Сталине. Редко, очень редко были у него неслучайные случайности. Он был мягок и любезен с женщинами, и они к нему тянулись. Они чувствовали в нём что-то своё и словно в сомнамбулистическом сне доверялись ему. «Пусть лучше я буду ухаживать за улиткой. Она хоть медленно ползёт, зато несёт свой дом на голове. Вот у неё, действительно, дом – всему голова».

Андрей был строг в общении с женщинами, глядел на них только как на партнёрш в достижении успеха в карьере. «Любой мужчина сильнее женщины», – считал он. «А всякий дом хозяином держится», – внушал ему дед. Словно по Гюго, он был как человек в маске: мало кто видел его настоящее лицо. Всегда сдержан, в пиджаке, при галстуке и в шляпе. Но мог и так ударить кулаком по столу, что у самого очки слетали.

Но для полного литературного портрета нет ещё штриха. Вот пришло время сделать этот последний штрих, чтобы восторжествовала истина, и «Незнакомка» ожила.

У него даже на даче на столе всегда книги разного направления, среди них глыбой тома Льва Толстого. Дипломат любил брать книгу в руки, подержать, полистать, выборочные страницы перечитывать. Ему казалось, что если бы у него была свобода, как во времена Толстого, он бы написал «Мир и война». Где главным был бы мир. Если бы мир узнал о нём, то просто бы ахнул. О чем? Чего такого в мире не было, что он бы ахнул? Спросите вы, умный читатель. Вам, конечно, известно, уважаемые читатели, что Андрей рекомендовал Михаила Горбачёва? И вы, конечно, слышали о разгоне художников на Арбате. Он коллекционировал картины, ценил работы Ильи Глазунова.

### 3. В глубинке

Говорят, что параллельные пересекаются, если очень далеко устремиться в будущее. Там, за горизонтом Млечного пути, время, место и действие обретают свободу. Какую? А кто ж её знает, свободу, стремящуюся к Абсолюту?

Евдокия стала бабушкой в начале восьмидесятых, дочка подарила ей внучку Олю. Прошло почти полвека с того октября, когда Евдокия стояла на Горбатом мосту, гуляла по Соборной площади Москвы, удивляясь величественности храмов. Архитектура так действовала на неё, что она замирала, глядя на золотые купола и колокольню, похожую на огромную свечу.

Евдокия привезла в деревню дочку-учительницу и тринадцатилетнюю внучку Олю. В городе жизнь у них не задалась, надо спасать. Она была санитаркой в военном эшелоне в войну. Одноклассники Евдокии сразу после школы шли на войну, Отечественную. И пережив военное время, трудностей в мирной жизни она не боялась. Жить можно, живут же миллионы. Она давно сменила имя и фамилию и много лет не была в Москве. Жизнь сильно изменила её, она стала мужественнее, курила, как мужчина, могла матюгнуться на безобразника, защищая свою зону комфорта. Вышла замуж беременной за Михаила, внушала ему, что это его дочь, да и сама этому почти верила.

В деревне, на природе, им было свободнее, а значит, комфортнее, чем в бетонном мешке города.

Евдокия, увидев около дома Михаила, обрадовалась, но виду не подала. Привыкла радость скрывать, словно кто-то унести может.

Михаил вышел за калитку встречать. Знал, что жена его, Евдокия, вернется из города с дочкой и внучкой. Он по-своему любил её, по-стариковски, тихо и верно. В молодости много пережил он страстей, и когда встретил эту женщину, думал, всё – тихая пристань. А она оказалась беременной. Сам он примирился, а родня его взбунтовалась: не наша кровь. Уехал с ней в большой город. Девочка росла разумной, трудолюбивой. И белокурой. Сам же Михаил чёрный, как смоль, с горбинкой нос и самые большие уши в деревне, за что прозвали его «слоном».

Вот и гости. Михаил, увидел перед собой Марию, белокурую, голубоглазую, и с ней такую же белобрысенькую девочку-подростка, засуетился. Они так похожи на Евдокию. Он понимал, что Марии не хотелось мешать матери в её кое-как налаженной жизни, не разрушать их дома. И Оля рассказывала, что бабуля с дедулей если и ругаются-бранятся, то когда мама среди них. И рассказала, что когда маме было 17 лет, то Михаил в порыве гнева сказал ей, что он не отец ей. И что мама говорила о каком-то дипломате, о Московских кривых улочках, о «Марии Стюарт» и «Незнакомке». И из журнала «Огонёк» висела над её кроватью эта «Незнакомка». Иногда ей казалось, что это её портрет написал Крамской.

Вкусив чаю с мёдом, Мария и Оля пошли в школу. Ей нужна работа, а девочка будет ходить в 7-й класс. Матери, как учительнице, обещали квартиру рядом со школой. И ей хотелось скорее определиться, где она будет жить: с матерью и отчимом или отдельно с дочкой.

Михаил, чувствуя волнение и какую-то робость, точнее сомнение, подошел к своей жене и по-молодому приобнял её.

– Дуня! – не видит он запыленных морщин в её лице, а видит глаза голубые, родные. Несмотря на трудности, она не потеряла вкус к жизни. – Дуня, посмотри, кто там…

Михаил стоял около трубы, пустой и давно ненужной, торчащей как пень. Дотронулся до верхнего края и улыбнулся трогательно, нерешительно и глуповато.

– Посмотри.

– Где?

– В трубе! – сказал муж.

Евдокия нагнулась, прикрыв один глаз, словно собралась смотреть в бинокль.

– Ах! – отскочила. Из трубы рванулось шипение и шум. – Змея?! – испуганно уставилась на него, но, видя, что он смеется, мстительно прошипела. – Ты ш-ш-што?

– Ты что, Дуня?! – дед не ожидал такого шипения. – Какая змея? Ты чего там, в городе, совсем закружилась? – муж смирился, не спорил, она на пятнадцать лет моложе, он только улыбался. – Смотри, она сейчас вылетит.

– Кто?

– Птичка.

– Какая птичка?

– С птенчиками. Вот, смотри… – старик провел рукой над трубой, шипение, взмахи крыльев о трубу повторились. – Птичка гнездо там устроила. Птенчики будут…

– Надо их вынуть.

– Зачем? Ни кошка, ни коршун их там не достанут.

– А с пчелой что? – Евдокия, наконец, пришла в себя и поспешила осмотреть ульи, за пчёл она тоже переживала не меньше мужа.

Он поплёлся за ней: что-то без хозяйки да без горячего борща он совсем ослаб:

– Старая пчела далеко от своего жилища не летает.

Евдокия не обращала внимания на ворчание мужа, она смотрела, как возвращаются тяжелые пчелы с желтыми корзиночками на ножках.

– Отдыхай, а мы тут по ульям посмотрим, прополис подсоберём, ещё рано к зиме заклеиваться.

Михаил пошёл на пасеку, там будет ждать юного пчеловода-помощника.

Через час пришёл Колюшка. Парень с интересом изучал пчёл, не боялся укусов, обладал невероятной врождённой выдержкой.

Колюшка радостный, подвижный, стремительный. С дедом пошли в сарай, там сетка от пчел, пустые ульи, старые рамки, сушь с темными кремовыми сотами оттого, что пчелы их как бы затаптывают, пачкают пыльцой и полируют прополисом.

Они важно, торжественно, благоговейно обошли пасеку, как алтарь природы, посмотрели, как работают у летка пчелы, нет ли воровства, нет ли признаков роения. Потом дед выбрал улей, который надо осмотреть. Колюшка сам снял крышку, дед был уже слаб, а парню было приятно чувствовать, что дед без него не может. Пчеловод неторопливо отвернул темный коврик, покрытый прополисом, как пластилином. Улей загудел от удара прямых лучей солнечного света. Вот этот момент особенно возбуждает, когда с гудением поднимается пчелиный дух и окутывает головокружительным ароматом. Дед вынул рамку. Пчёлы, как жидкое золото, каплями перетекают по сотам.

– Главное, найти матку, и если матка есть – улей будет жить.

– Вот она, вот!

– Матка пчелиная, матушка, светлее и крупнее рабочих пчел, с длинным брюшком. Брюшко у нее, видишь, длинное, полное, яйцевидной формы, наполовину прикрыто крыльями.

Через пару часов пчеловодов Евдокия позвала на чай с мёдом. Вернулись Оля с Марией.

Марии нравился этот паренёк, она вспоминала свою первую любовь. Потом вышла замуж не за того. И всё пошло не так, как обещала первая любовь. Вспомнила, как они с дочкой после развода жили в рабочей слободке. И там она была невольной свидетельницей начала оранжевой революции, как ей тогда казалось. Но протест подавили, тихо, как пчёл в ослабевшем больном улье.

* * *

Небо полно звёзд, как улей пчёл. Ночь. Фонарь, похожий на луну. В окне небо угловатое, квадратное, как у Малевича. Как в ту маленькую «революцию», в которой победил народ. Хоть ненадолго, как в Париже в 18 веке. Но был уже исход 20 века. СССР – самое большое государство по площади. Со своим ядерным потенциалом, со своим защитным зонтом.

Мария не могла уснуть всю ночь. Вся жизнь проходила перед ней, как большой прожитый, но ещё не написанный роман. Много углов сменила женщина, в людях пожила. Ей нужно было всё выстроить, обдумать и принять решение. Посоветоваться было не с кем, а жить здесь невероятно сложно. Она вспомнила отчетливо, ясно полнолуние августа того мрачного для неё года, словно там была скрыта разгадка сегодняшнего дня. Всё вспомнилось ясно, до деталей, будто это произошло не годы назад, а дни.

Мария вошла в кабинет, и директор сразу понял: не работник – проситель перед ним.

– Что? – директор кинул взгляд на заранее приготовленный лист бумаги в её руке.

– У меня ребенок маленький. Я работаю. Детский садик нужен.

Дальше он не слушал. Смотрел. Перед ним стояла женщина моложе его лет на пятнадцать, миловидная, застенчивая. А это, хочет он того или нет, не лишено своеобразной заманчивости. Он встал. Прошелся по кабинету от стола к окну. Коренастый, с крепкой красной шеей, обтянутой петлей серого галстука. Смотрел в окно, сжимал замком пальцы на спине.

Она в ожидании молчала. А в окне – поля. Чистое, словно после дождя, солнце и от чистоты своей высокое и яркое. Повернулся, подошел к молоденькой просительнице.

– Я всё понял! – улыбнулся, положил тяжелую кисть на её плечо, другой взял заявление. – Придёте завтра, – прошелестел бумагой. – Лучше послезавтра. Потолкуем.

– Послезавтра? В воскресенье?

– А вы что работаете и в воскресенье?

– Нет.

Она протянула руку к заявлению, он разжал пальцы.

– Ты хочешь устроить своего ребенка?

– Да.

– Что «да»? А муж где работает?

– Я разведена, воспитываю ребенка одна. И без детсада… – начала объяснять и запнулась.

– Понятно! – его возбуждало в её голосе эдакая нотка горделивой жалости – вызова одинокой женщины. – Где работала?

– В школе, в центре.

Он отошел к окну, будто угадывая кого-то за стеклом, молчал. Медленно повернулся.

– А если заведующей? В садике человека ещё не утверждали. Пойдешь?

– Я?

– И ребенка возьму! Ну, подумай до воскресенья, – и, не глядя на неё, пошёл к двери.

Мария вышла красная, как из парилки. «Что делать? – думала она. – Человек хочет помочь. Но почему так?»

Мария зашла в магазин, как она говорила дочке «за молоком». Запас денег кончался. У кого занимать?

– Замуж выйти – не напасть, как бы замужем не пропасть! – судачили у магазина бабы.

Она вслушивалась, выстаивая долгое время в тесной очереди.

– Я развод обмывала шампанским! – смеялась заразительно Тоська, утирая нос сыну. – Прямо после суда взяла бутылку – и к девкам. Шампанское пили!

– Ты-то вольная – в квартиру вселилась.

– А мне директор и говорит: «Веди мужика, тогда возьму и квартиру дам». Работники ему нужны? Тяпать! И садик не дает…

– Садик-то один, а нас вон сколько. Через год своих, совхозных, девать некуда будет!

– Куда уж там! Каждое заявление подписывает сам!

– Правильно! Хозяин!

– Удумал, чтоб и отец, и мать у него в поле работали! А ушел – ребёнка из садика бери: «Наш садик! Вам сразу: и садик, и квартиры!»

– Как мы жили… Тяпка тяжела, как соха, и от зари до зари пашешь… – ворчливо шептала пенсионерка. – Разбежались с села-то, и мужики за вами в город рвутся…

Жили там, где было жильё. Вот они и ехали, ехали, прослышав про скорое жилье. Мужиков везли и квартиры получали. Свадьбы перемешались с разводами: не то, чтобы семьи распадались, а движение началось, обмен. Глядишь, от одной муж ушёл – у другой нашёлся; сегодня с одной расписался, через год с другой туда же идёт. В загсе – не в церкви, записывают не на всю жизнь, на время. А дети, как огурцы на грядке.

Мария слушала, думала и решила в воскресенье к директору не ходить.

* * *

В понедельник опять Мария пришла в контору. Тут стояли желтые «Икарусы». Веселые, точно туристы, городские рабочие в джинсах да кроссовках прохаживались возле автобусов. Трактор протарахтел, слившись с бодрыми утренними голосами. Мария поднялась на второй этаж, остановилась у двери директора, открыла и прошептала: «Быть или не быть?» Здоровенный мужик с загорелым лицом и такой же румяной лысиной подхватил её в дверях и, слегка стиснув, пробасил: «Ишь, смелая, против течения идёт! Куда? Против мужика не ходи…» Она, молча, отбросила его руку и очутилась в кабинете. Села у стола.

– Алексеевна, задержись… – остановил директор парторга, направившегося к выходу.

Высокая, плотная, с мужскими сильными плечами, парторг подошла к столу:

– Остаться?

– Посиди, – показал на стул рядом с Марией. Дождавшись, пока все выйдут, начал: – Вот, садик пришла просить… Что будем делать?

– У меня заявление… – протянула Мария бумагу. – На комиссии райисполкома мне объяснили, что вы обязаны выделить место в садике.

– Причем тут комиссия? – читала заявление парторг. – Это наш садик! Для рабочих. К 85 году мы должны укомплектовать совхоз рабочими! А где их взять?

– Напишите тогда, что отказываете…

– Я уже принял решение: или идёте работать в совхоз, или…

– Или? – вспылив, перебила Мария. – Почему вы заставляете меня ходить, просить, ждать, намекаете на что-то?! Я – учитель!

– Ну и что, что «педахох»? – заменила парторг звонкую «г» хриплой «х» «Педахох! У нас вон и инженера, и художники, и писатели с тяпками ходят… Жить негде, вот и тяпают! Директор – не дойная корова: плана не даст – его никто не погладит по шапке!»

– По голове, – поправила учительница.

– Что?! – поднялась Алексеевна.

– Выражение такое, – начала объяснять и запнулась, видя, как переглянулись директор с парторгом.

– Всё! Вопрос решён! – Алексеевна уперлась мясистыми пальцами в полировку стола, придавив заявление. Потом рванула бумагу. Лист пикнул, раздвоился, на какой-то миг замер, словно в недоумении, и, нервно прошелестев, стал разлетаться мелкими клочками.

Маша ощутила себя маленькой, беспомощной, как девочка младших классов. Перед глазами крутились, летели бумажные снежинки, будто затевалась метель, и откуда-то эхом докатывалось: «Всё! Всех заставлю тяпать!». Стыло, каменело в груди: «А как же с работой?» Шаг. Второй… Она старалась не наступать на разорванные строчки своего неровного почерка.

* * *

Через неделю Мария вспоминала порванное заявление и искала работу в школе с жильём. Ей добродушно отказывали, словно из рекламы: «Учителя как люди. Только квартирный вопрос их испортил». Вечером Мария возвращалась из города с дочкой. Девочку укачало в дороге, и она еле шла. Пятиэтажки в полях стояли серо, нелепо, диковато. Вдоль дороги к домам тянулись длинноногие тонкие тополя.

У конторы запыленные, уставшие рабочие столпились вокруг грузовой машины.

– Что здесь? – подошла Мария с дочкой.

– Танцы! Оставайся! – хохотнула Тоська. – Может и нам дадут потанцевать… Пригласите, пригласите танцевать!

Мария остановилась, прислушалась к разговорам. «Да где же она была-то?» Задавали вокруг вопросы и тут же отвечали: «Где ж? У матери, в селе. В отпуске». «Да узнала-то как?» «Как?» – отзывались эхом. «Слухом земля полнится. Телеграмму кто-то из баб отбил» – И уточняли: «Верка, подружка её дала. Сама, небось, и отбила, на почте теперь свой телеграф завели». «Смотри, директора не боится…», – донёсся осторожный осмотрительный голос и оборвался, заглушенный напористым, дерзким возгласом: «А чего ей бояться?! Не в совхозной живет квартире – в доме своём! А работы везде хватит. Вон, город рядом… Местные-то не ишачат в поле!» И опять потонули в вопросах. «Да как же выселяют? У неё двое ребятишек?» «Как? – отозвался голос-эхо. – Закон в их руках! А закон у нас как дышло, куда повернёшь – туда и вышло». И голос стихал, ударяясь о другую волну слов: «Директор же говорил, мол, с поля уйдёте – выселю… Говорил?!» «Власти и законы не нужны – они сами себе закон! Хоть маленькая у него, а все-таки власть».

Молодая учительница увидела в кабине грузовика почтальоншу, на руках у неё сынишка трех лет. Броская цыганская красота этой женщины возбудила не зависть, а удивление… Тяжелая почтальонская сумка не перекосила её плечи… Слухи ходили об этой женщине разные: и любовницей директора была, и что мужики её все бросают, не уживаются, и прохода ей не дают. Почтальонка сидела в машине грузовика и, казалось, ничего не слышала и не видела вокруг.

В кузове всё навалом: полированный шкаф упирается в спинку кабины, прижимая узлы; ножки стульев тупо торчат над бортом…

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… – донесся сухой стершийся голос.

Мария оглянулась. Старая женщина напомнила ей мать: голубые усталые глаза в ободке морщин, светлые волосы из-под платка в синий горошек, тонкие струночки губ, изъеденные старостью.

– Бабушка, бабушка! – подбежал мальчик. – А что здесь будет?

– «…И покрыла ея нищета, как Красное море фараона…».

– А куда тётя хочет ехать?

– «…И по причине умножения беззакония во многих охладеет любовь…».

– Я тоже хочу покататься. Бабушка, посади меня к ней.

– Нельзя! – сгустила сердито морщинки. – Что ты всё бежишь и бежишь, как быстрота речная!

– Хочу прокатиться!

– Вон, видишь, полицай, а ну, беги домой!

С другой стороны конторы стояла серая, крытая брезентом машина – «козёл». Рядом три блюстителя порядка в форме и двое штатских. И юрист совхозный. Участковый подошел к машине с вещами, дернул дверцу:

– Выходи! Хватит фокусы показывать! Вон людей сколько собрала!

Почтальонша обернулась, сынишка беспокойно завозился у неё на руках. Мать, молча, будто не замечая участкового, посадила сына так, чтобы он не видел злого лица.

– Я заставлю тебя подчиниться! Поедешь с нами! – лихо хлопнул дверцей, будто стегнул кнутом. – Петька, крути баранку.

Петька был шофером директора, он приехал в совхоз по весне, летом уже управлял директорской «Волгой», а к зиме целился вселиться в квартиру.

– «Поехали!» Как сказал Юрий Гагарин. В городе разберутся, – прикрикнул участковый.

Петька схватился за металлическую ручку дверцы, оперся о ступеньку подножки, но кто-то хлестнул его по руке и сбил с ног. Участкового оттеснили своими плечами и спинами, давили, толкали без побоев, без крови, как в старые времена на деревенских кулачных боях в праздники. Грузовик плотно окружили. Ближе подтягивались те, кто стоял сзади. Толпа забурлила. Волнение охватило и Марию, словно это она была в кабине машины, с ребёнком на руках, а вещи её, весь нехитрый домашний скарб здесь, в кузове. Куда повезут? На вокзал и в Магадан?

Мария смотрела, как медленно отходил блюститель порядка, как размахивали руками вокруг грузовика, как, сутулясь, прикрыв лицо локтем, уходил Петька, и чувствовала, как в ней поднимается что-то далекое, смутное. Она крепче сжала ручонку дочки и пошла домой. Но память уже открылась, и она всматривалась в своё детство.

* * *

В светлом уголке памяти живёт наше детство и обнаруживает себя в минуты сильных волнений радостных или печальных.

Машу и старшую сестру в интернате звали «тепличные». Вход в теплицу был через пристройку. Воспитанники интерната брали здесь тяпки, грабли, лопаты, ведра, веники на уроках общественно-полезного труда и называли пристройку «тепличкой».

Однажды в субботу мать взяла сестер из интерната, подвела по узкой, вытоптанной в снегу тропке к теплице, сняла замок. Они зашли. Остановились в темноте. Щёлкнул выключатель. И вместо пыльной кладовки сестры увидели две кровати, узкие, с металлическими грядушками, как в интернатовских спальнях. Старый футляр ручной машинки. «Сверчок» называли её сестры и, когда слышали её стрекотание, вспоминали маленький дом из железнодорожных шпал на Сибирском полустанке. Дом под высоким раскидистым тополем, разбросавшим корни свои по всему огороду и палисаднику был всему голова. Дом, где за теплой печкой дозревали в валенках помидоры, и зимовали весёлые, не унывающие, настоящие сверчки.

Сестры ещё стояли на пороге помещения без окна, а мать уже накладывала толстых, на дрожжах, блинов и наливала холодный компот из трехлитровой банки. Блины были вкусные, а компот из интернатовской столовой.

«Козямозя» – уборщица принесла ещё компот в трёхлитровой стеклянной банке. Маленькая сухонькая старушонка достает подталые леденцы из кармана черного халата, который она носила и на работе, и дома. Леденцы пахнут «Беломорканалом». Дышит она с астматическим присвистом. Вдруг звонкие удары камней по крыше, глухие по стенам: мальчишки играют в войну. Козямозя выходит, кричит в темноту, сгущая голос до мужского хрипловатого баса, ругается грубо, но не злобно. Кашляет, тяжело хрипит в удушливом приступе. Мать дает ей лекарство, наливает в граненый стаканчик воду.

– Дуня, а покрепче у тебя есть?

– Брось. Это вредно. И дети тут. Не надо.

– Зиму в тепле, в тепличке. Живы, и войны нет. Слава Богу за всё. И дети твои с тобой. Не отдавай никому. Вон какие славненькие. Вырастут – помогать будут. Слава Богу за все.

В тёплые дни открывали дверь в большую солнечную теплицу с запылёнными и кое-где разбитыми стёклами: тогда дверь служила окном. Но в самой теплице ничего не росло, земля в ящиках была сухая, словно умерла.

Март, апрель, май – весна ликовала, торжествовала природа. Природа не зависит от перестроек, революций и войн. Природа сама себя возрождает.

В мае мать перебралась в новое жилище. Одноэтажный аварийный дом привлек внимание Евдокии зияющей чернотой пустых окон. Вставив стекла, она побелила комнату, отремонтировала печь. На чердаке под сверкающими, точно звёздочки, дырочками в шифере расставила корыто, тазы, кастрюли, баночки… Когда дождь барабанил по шиферу, сестры сидели на чердаке и выливали воду из баночек прямо на макушку сирени. А ночной ливень барабанил по обшарпанному полу. Сразу после уроков они теперь уходили из интерната, готовили уроки дома, слушали стрекотание машинки, которую мать расположила в центре комнатки. Теперь они с сестрой – на зависть всем интернатовским сиротам – ночевали дома. «Тепличные домой пошли…», – докладывали завистливыми голосами воспитанники воспитателю. И на лето сестры в один голос отказались ехать в пионерские лагеря: заводили своего «сверчка» – шили яркие платьица.

Тугие набухшие гроздья сирени, казалось, вот-вот брызнут ярким душистым цветом под окном, не зря выливали на них воду из тазов и вёдер на чердаке.

Но вдруг к дому подошли мужики в рабочих ветровках.

– Кто они? – Маша смотрела на старшую сестру.

Их было пятеро, они остановились у двери дома. Высокий оглянулся на них не как на людей, а как на дворовых щенят или бездомных, выброшенных котят, в глазах его не возникло боренья с помыслами, только бесовской пламень сверкнул ярче. Он толкнул дверь ногой, точно заходил в сарай.

– Почему? – схватилась девочка за руку старшей сестры. – Кто это? Почему он пришёл в наш дом?!

Страшно горбились спины мужиков. Засучены по локоть рукава, засалены обвислые рабочие брюки. Вчетвером выносили, как гроб, скрипучий старый диван. И всё выходили, выходили, выходили, выходили. Только высокий, праздничный человек оставался там, в доме.

– Надо позвать маму! – рванулась маленькая худенькая девочка Маша.

– Молчи! – отдернула руку старшая сестра. – Она знает…

Куча скарба росла. И вдруг грохот! То ли обвалилась ветхая крыша, то ли раскатились кирпичи от какого-то толчка. Это «сверчок»! Их домашний «сверчок»… Фанерная крышка старого футляра треснула, вывернулась ручка. Звук оборвался и замер. В напряженной тишине крутилось отлетевшее маленькое колесо, которое так весело крутилось, когда сёстры шили себе летние платьица.

– Фашисты! – смотрела на них Маша и шептала, подходя к «сверчку». – Фашисты. Уходите! – кричала и била их по спинам маленькими бессильными кулачками.

– Молчи! – оттаскивала её сестра. – Молчи, видишь, у него лицо без глаз, двойные стёкла. Это – аварийка! Нам отсюда уходить надо, только некуда.

Мать вернулась, когда мужики ушли.

А через неделю Марию везли на электричке за город. Там был детдом.

– Почему нам квартиру долго не дадут, если я буду записана в твоем паспорте? – под стук колёс спрашивала у матери дочка.

– Маша, мне нужна такая справка, чтобы директор мог дать комнатку.

Справка позволяла директору пойти женщине навстречу и дать комнатку в 9 метров в коммуналке, не обходя закон. Закон был строг – матерям-одиночкам полагалось 5 рублей в месяц на ребёнка, а жилья не полагалось. Директор получал в 50 раз больше. А на троих нужно не 9 метров, а 27. Всё дело в квадратах.

У директора в кабинете был телевизор. В Алма-Ате после Чиликского землетрясения 30 ноября русские строят город-сад, говорил диктор, демонстрируя чёрно-белые картинки бедствия. Заново город для казахов строили в 67 году такой, что Европе на зависть.

Время было такое в русской глубинке, за МКАД – жилья не хватало женщинам с детьми. По двадцать лет стояли на государственной очереди, чтобы получить бесплатное жилье. А купить не на что: все одинаково бедные. То было по-своему крепостное право – приписка к заводу, к фабрике – и хочет человек – не хочет, а семье жить где-то надо, и он смирял себя, работал. Кто больше перетерпит, тот и достигнет чего-нибудь. Справка решала всё. Вот посмотрит какой-нибудь директор или парторг в справку и уже не усомнится, а сразу начнёт решать, что с этой справкой делать, чтобы, когда придут проверяющие парторга из райкома партии, не могли заметить ничего незаконного. Всё по закону, по долгу, по справке. Как это без справки, что это за мать-одиночка без документа? Но директор завода был человек пожилой, участник войны, практик, он с людьми работал, а не по кабинетам сидел, много видел разных матерей. И когда увидел женщину с ребёнком, то посоветовал – возьми справку, что ты одна, без детей. Как? Отдай в детдом. Справку дают матерям, у которых дети в детдоме. Но они там никогда не были. Будут переселять в новый дом, что-нибудь тебе в старом выделю, всё сделаю, что смогу, только со справкой не тяни. Вынул из кармана серого пиджака десять рублей и дал «на молоко детям». Он получал 250 рублей в месяц, своих детей у него не было. Евдокия в этот же день купила сапожки для старшей дочери, а младшую теперь государство обует.


Оле было 12 лет, и она уже понимала, что взрослые всё делают правильно. Детдом? Значит детдом. Девочка верила в правильный порядок вещей.

У Василия Шукшина люди из народа – мудрецы. А дети у Андрея Платонова – чуть ли не пророки. Станьте как дети, любите друг друга. Дети номенклатурных родителей восхищаются иначе, у них Райкины и Стругацкие разгоняют скуку. Родители, не желая отягощать своих детей знанием тёмных сторон жизни, лишают их почвы, устойчивости, и культура раскололась.

«Как-то так получилось, что забыли, что помимо Каина и Авеля, был ещё брат их Сиф, и родил он Эноса от Азуры», – говорила бабынька Евдокии.

– К хорошему легко привыкнуть, а вот вы попробуйте прожить, когда трудно! – часто говорила Евдокия своим дочкам.

И был день, когда мать привезла дочь в детдом и оставила там.

И Маша поверила – так надо. Надо терпеть.

– Вот, надень это, – показала коротким пальцем воспитательница на старое вылинялое, поношенное одеяние. – Что ты такая худая, как будто война кругом!? Что ли на тебя ни солнце не сияет, ни дождь не дождит? А это, – ткнула пальцем, как сосиской, в новое ромашковое платьице на девочке, – сюда положи.

Маша разделась. Положила ромашковое платье, которое надевали при матери, на край стола, как на прилавок после примерки. И пошла читать «Сказки народов мира», чтобы не расплакаться ни о маме, ни о ромашках.

Жил-был король. Однажды прислал ему другой король тяжелую дубинку – палицу. Собрались все храбрецы, у кого силища была невероятная, чтобы разбить эту дубинку и жениться на дочери короля. Вдруг слеза упала на слово «дубинку». Один храбрец разбил палицу на сотни мелких осколков. Все вокруг кричали: «Он разбил палицу! Он разбил палицу! Какой силач – он разбил королевскую палицу!» И позвал к себе король храбреца и велел снаряжать сватов, чтобы поехать забрать невесту, дочь соседнего короля. «Я пойду туда один, – решился храбрец. – Уж как я сумею получить её у короля, это мое дело». Идёт храбрец, идёт и встретил по дороге человека, который сидел на берегу речки и пил воду. Пил, пил, до тех пор пил, пока речка не высохла.

Тут девочка перестала плакать совсем, задумалась, зачем нужно так много пить, зачем автору нужно, чтобы речка высохла?

Так в памяти и осталось: тополь, «сверчок» с заломанной ручкой, мерзлая сухая земля теплички да ромашковое платье на краю стола. Даже фотографии отца не было.

Кто мой отец? Нельзя человека лишать кровного родства, 40 колен знать надо бы. Род формирует долги? Родовая память – в крови. Совесть будет болеть. Что происходит в душах, нарушивших закон родства? Кинограмма рода – это новая наука со старыми корнями. Если исправить, то у последующих поколений не будет повторений ошибок.

Дочь уснула. И Мария задремала, и детство вернулось к ней.

### 4. Белая сирень

Жизнь можно переписать заново, сделать работу над ошибками, но прожить заново без ошибок – не получается.

Льются лучи солнца, утренние, чистые, ласковые. Остро пахнет деревенской весной. Мальчишки крутят велосипедные педали, обгоняя друг друга. Бросают руль, лихо руля корпусом. Играют, смеются, кричат, задорят друг друга. Улица, как весенняя река, бурлит. Берега – это дома, сады, огороды. В сараях живет зверье: хрюкает, ворочается, сопит и почти по-человечески вздыхает. Чуть вдали – брошенный колхозный телятник с торчащими стропилами, с забитыми крест-накрест досками на больших воротах. Немного выше – церковь, окруженная дикой вишней, акацией, сиренью, тополями. Ручей бежит, картавит, как дитя, выбиваясь из-под разваленных стен. Скалятся страшные выщербленные зубы старых кирпичей, вызывая боязливый страх и желание поскорее уйти. Воробьи, голуби, черные вороны вылетают из глазниц-окон, поднимаются к голому, как татарский шатер, куполу.

Дома отодвигались все ниже, ближе к пруду, отгораживаясь, словно от дома блудницы, огородами, садами да сарайными постройками. Вот и учительские домики: раз, два, три, четыре. Один к одному, кирпичик в кирпичик, как школьные тетради в клеточку. Четыре крылечка на все четыре стороны. Итальянские окна с двумя вертикальными планками смотрятся в такие же окна школьных классов. Оля с мамой будут жить здесь, когда освободится одна из квартир, а сейчас у нее уходит целый урок, чтобы дойти до школы.

Проходит улицу иногда за час, иногда за сорок пять минут, а порой Колюшка на велосипеде подвезёт. А вот и школьная дверь с маслянисто-влажной металлической ручкой.

На уроке немецкого языка Оля рассказывает тексты на английском, и ей ставят пятерки, потому что учителя английского языка в школе нет. Учитель немецкого языка занимается с ней дополнительно после уроков. И однажды спросил её, знает ли она своих предков.

– Зачем нужно знать своих предков?

– Папа и мама формируют ваше тело, здоровье, передают семейные сценарии. Это первая причина.

– Семейные? Сценарии? Как в кино?

– Бабушки и дедушки – отвечают за интеллект, способности, таланты. Прабабушки и прадедушки – хранители гармонии, радости в жизни и материального благополучия.

– Так талант от бабушки?

– Родители прадедов – 16 человек – отвечают за безопасность в жизни. Шестое поколение: деды прадедов – 32 человека – обеспечивают связь с традициями. 32 человека шестого поколения символизируют 32 зуба, где каждый зуб связан с каждым предком. Если у вас есть проблемные зубы, стоит наладить отношения с предками.

– Как?

– Отмолить их.

– Вы верите в Бога?

– Я верю в десять заповедей. Правил жизни.

– Всего десять?

– Прадеды прадедов – 64 человека – отвечают за город, страну. Если 64 человека разобрать по цифрам, то вот что получается: 6+4 = 10 → 1 + 0 = 1.

– Не понимаю.

– Это тайная, чудная арифметика иудейских пророков, – учитель немецкого языка повторил по-немецки, словно сам с собой.

– Зачем? – спросила его ученица.

– Вырастешь – поймёшь!

– Пророки – это слуги Бога?

– Мы все слуги друг друга. Потом вновь первое поколение. Таким образом, замыкается круг рода семи поколений.

На уроке литературы Оля читает стихи Есенина: «Дай, Джим, на счастье лапу мне…» И тишина. Она будто ждет этой минуты особой тишина, словно ангел пролетел. Ангел? У каждого человека Ангел? Сколько людей – столько Ангелов.

Мы живём в стране Ангелов. Олю называют «городской», и в звуке, в интонации, когда произносят это слово, есть какое-то превосходство, быть может, мнимое.

Оля обожала смотреть по телевизору балет, особенно её завораживал в танце Николай Цискаридзе. Это был искренний набор эмоций. Экспрессия приводила её к восхищению, очищению, катарсису. В городе она занималась балетом: была Стрекозой, Дюймовочкой, Цветком, Бабочкой. Репетиции, костюмы, выступления… Теперь наступил для нее большой антракт, после которого она вряд ли сможет танцевать Дюймовочку. В танце от пуантов она казалась выше и легче.

Здесь, в деревне, в маленьком спортивном зале – брусья, кольца, черные мягкие маты, спортивный козел. И телевизора у Оли с мамой пока нет.


А вечером на бревнах сосновых у палисадника собирались девчонки и мальчишки. И то, что комары пляшут камаринскую, достают и больно кусают, то это только смешно. Сирень сиреневая – это просто, как розы розовые, а вишня вишневая. Но тут белая! Куст словно в снеговых шапках.

– Оля, пойдем, я нарву тебе сирени, – звал, словно клеил молодые листочки девочку Колюшка, хозяин палисадника – это его белая сирень.

В темноте белые лепестки светятся, как Млечный Путь. Высокий звездный свет увлекает, манит. Какой аромат! Танцуют мотыльки на свету перед окном, как блёстки.

Оля потянулась к ветке, лепестки казались ей серебристо-волшебными звёздами.

– Ну что, Дюймовочка? – засмеялся одноклассник. – Маленькая еще?

Ветка от звезд стала наклоняться. Звёзды укололи её, упали на плечи россыпи лепестков…

Оля бежала домой взволнованная и радостная, и немного напуганная первым поцелуем.

Оживились лягушечьи трели: ква-ква, к вам – к вам. И грянул гром. Тучи закрыли звёзды. Она лежала в своей постели, и ей казалось, что она стала лепестком белой сирени и поднялась высоко, стала звёздочкой в Млечном Пути. Вот она оказалась в каком-то прекрасном мире.

И вдруг возле её ног опустился ковёр-самолёт. Она полетела. Вдруг навстречу Дон Кихот: «– Куда несёшься, Донна?» – «Я хочу полететь туда, где нет холода, где круглый год цветёт белая сирень!» – «Летим вместе, Донна, я покажу тебе дорогу к звёздам. Хочешь во Флориду?» Они ворвались в россыпи звёзд Млечного Пути, и Оле захотелось сорвать одну звезду, как ветку сирени, она потянулась и не удержалась. И проснулась. За окном луна круглым шаром висела над их улицей, дождь кончился.

Утром на другой стороне улицы, напротив, сирень стала белее и пушистее.

В ведре, как в вазе – огромный букет белой сирени, словно вырос за ночь в доме, как горошина из волшебной сказки.

### 5. Дом всему голова

Полковник Борис Константинович купил дом в деревне Клеповка, хотя хотел приобрести дом на реке. Здесь он учился в первом классе. И сейчас ехал туда, смотря на усталость и бессонную ночь, предавался приятным воспоминаниям.

– Деньги, как водка, делают человека чудаком, – смеялся полковник над теми, кто бросился наживать капитал. – Смех – это оружие. Смотри, в кого стреляешь! Уж коли задался человек идеей, то ничего не поделаешь. Так, Саша?

– Так, – ответила внучка.

– Детство мы проведём на воле, – в багажнике он вёз собрание сочинений Чехова, вечерами иногда любил заглядывать в него. Обложки книг были цвета морской волны, шершавые, как песок на золотом пляже.

Он, как чеховский персонаж, посадил крыжовник и мечтал собрать всех родных на свой урожай, но пока в его машине на заднем сиденье болталась только одна внучка, её удалось выманить, хоть и не так просто, из города.

– Ой, дедушка, тише! А то мы взлетим! – подпрыгнула Саша, тронув его за плечо.

– Скорость триста сорок километров в час. Убираем шасси! Разбег уж был, теперь полет!

– Дедушка, я взлетаю не от скорости, а от кочек на дороге, – она держалась за водительское кресло перед собой. – Мы едем уже десять часов. А на своем истребителе ты за сколько бы долетел?

– За пять минут.

– У тебя всё пять минут: и десять, и двадцать. А если бы тебе разрешили полететь, ты бы меня взял?

– Нет! – рассмеялся. – Нет! – повторил с какой-то властной гордостью. – Я на «Жигулях» разогнался до двухсот, нос начал подниматься.

– Чей нос?

Саша обиделась и почувствовала усталость от долгой дороги. Он громко раскатисто смеется, но сейчас этот громкий смех ей не нравился. «А еще похож на Гагарина», – с детской обидчивостью думала она, разглядывая лысоватый родной затылок. Конечно, дедушка ее был в отряде космонавтов, но в космос-то он все-таки не полетел, как доводил её этим двоечник с последней парты, она даже однажды стукнула его по сплющенному черепу «Математикой». У двоечника лицо какое-то узкое, словно взяли за уши и сдавили так, что стал он похож на злого гусака, который несется за тобой, вытянув шею.

– А почему ты меня не возьмешь?

– Если бы я кого-нибудь из простых смертных взял с собой в полет, то привез бы его мертвым. Летчики-истребители – это люди особой породы! Нас выбирают одного из тысячи, может быть из ста тысяч. Только мы, небесные орлы, это понимаем.

– Но ты мог все это сказать как-нибудь по-другому, вот мне уже плакать хочется, – Саша умненькая и понимает, дедушка тоже устал от дороги; она просто едет, а он за рулем.

– Ты хочешь знать правду или сказки?

– Дедушка. А где твоя человечность? Только машинность одна! И ты так учить любишь! Сейчас каникулы.

– Не спорь со мной!

Через полчаса за окном замелькали маленькие деревенские дома, окна в крестик, запестрели красно-сине-зеленые заборчики палисадников. Кровли шиферные и железные, дощатых из дранки и щепы, как в Подмосковье, нет. Вот грудастый дом, крупный, дородный, к такому-то и подойти страшно, смотрит свысока чердачными окнами как жираф.

– Ой! Тормози! Дед! Задавил… – Саша кинулась к заднему стеклу: рябоватая курица отчаянно взмахивала крыльями, точно пыталась взлететь. На помощь ей несся белый петух. – Глупая! Под колеса кидается! Ой, пахнет коровами, закрой окно.

– Купим лошадь. Надоела четырехколесная железка. Как ты смотришь на это?

– Здорово! Гляди, церковь…

– Остатки прошедшего времени. Давнопрошедшее.

Церковь была давно заброшена, но издали сохраняла какую-то величественность. На большом расстоянии не видно, что лик её смертельно обезображен. Разрушаясь, она уступала будто не времени, а людям, словно терпеливо ждала, пока пройдет время забвения.

– Дедушка, а почему сейчас опять начали в Бога верить?

– Я был в небе, и, поверь мне, ничего там, кроме неба, нет. А вот мы и подъезжаем. Приготовься, пристегни ремни!

– Отстегивайся, дедушка, – смеялась над ним Саша.

Через минуту остановились.

– Хватит летать, спускайся на землю. Вот и твоя Клёповка.

Саша вышла из машины, голова кружилась, и ноги стали ватными. У дома, напротив, на бревнах – мальчишки и девчонки. Они молчат и смотрят на неё.

Малыши соскочили и подошли к машине, водили пальцами по запыленной голубой краске, смотрелись в зеркальце.

– Чтобы машину пальцем не трогать! Приказ понял? – сказал строго полковник.

И только полковник зашел в калитку палисадника, Зуек с каким-то торопливым усердием толкнул девчушку от машины, и она упала может быть не от силы удара, а от неожиданности, и заплакала.

– Тебе сказали не лезь! – кричал на нее Зуек.

С бревен тут же соскочил Женек.

– Слушай меня, Зуек, – ткнул он в обидчика пальцем, словно в деревянную куклу. – Если хочешь выслужиться у полковника, то служи, а не кидайся, как бешенный пес на маленьких. Здесь никто не боится твоего брата…

– Ух, да ты ничего, симпатичная даже, – Женек подошел к Саше. – Пойдешь с нами на Дон?

Внучка пошла в дом за дедом.

Полковник, оставшись один, стал вспоминать, вглядываясь в старые чёрно-белые фотографии с Андреем. Он вспомнил 1988 год, Москва. Джо второй раз в Москве. Приятная манера говорить, хорошая подача, нетруден в переводе. Пришёл на переговоры с сыном. Чем удивил и переводчиков, и хозяев Кремля. Переводчику предстояла трудная задача – влезть в шкуру Джо, изучить его язык, интонацию, жестикуляцию. Переводчик в дипмиссии – это не фрилансер. Тут своя химия отношений, строгая по протоколу и неожиданная, как вихрь в черной дыре. На разных языках эти сигналы говорят о разном: этот источник слов – не единственная информация. Культура США имеет свои аллюзии, и дипломат должен не только ждать, понимать, но и предчувствовать, чтобы достигнуть успеха.

### 6. Дипломат и помощник

Дипломат одевался продуманно к каждой встрече, как артист, выходя на сцену, настраивался и психологически.

Представляя себя Октивианом Августом, как называла его мать в минуты особой ласки к сыну. «Август» было как приложение к титулу императора, а теперь и к титулу дипломата.

Готовился тщательно и одевался изысканно, если того требовала ситуация. Американские рубашки и английский галстук идеальны. И с женщинами сохранял он эту показную элегантность, и заученную обаятельную улыбку. Сдержанный и воспитанный он мог обаять почти любую. При этом сам свои эмоции не выпускал из-под контроля. Всё у него, казалось, должно быть необычным, с каким-то своим шармом, изюминкой, блеском, словно в спектакле Шиллера в роли советника королевы Марии Стюарт. Тема выбора – его конёк. Вводить себя и других в режим крайнего существования, идти вверх до последней верхней ступеньки, доводить спор до точки кипения. Эту способность идти к цели он развивал в себе ежедневно самоконтролем.

Мария Стюарт, Мария Стюарт? Призрак по Европе бродит. С именем Мария судьба сталкивала его и ещё столкнет не раз. Но он, не доверяя судьбе, делал её сам. По сути, Марией Стюарт была и его жена. Под её влиянием он совершенствовал свой английский. Училище и техникум, учащиеся звали «чушок». И он пошел учиться после «чушки» дальше. Потом вуз, затем вместе пошли в аспирантуру, отдав сына родителям в деревню. Жена пробивала дорогу в тесной толчее карьерной. Она шла на полшага впереди? Быть или не быть, – решала она. Быть!

И будучи в загранкомандировках, он вживался, входил в другой образ, трансформировался, вживался в другую цивилизацию, и чуждую для него культуру. В свой кабинет он старался никого не пускать – это его гримёрка. Ему было достаточно молчать, смотреть в глаза, и ему собеседник невольно подчинялся. Он в юности выучил английский самостоятельно и постиг радость в этом процессе. И словно сам с собой разговаривал, как учитель. Он полюбил театр, и, смотря один и тот же спектакль по несколько раз, он понимал, различал: где тайны мастерства, а где талант. Достигнув высокого мастерства, можно стать средним актёром или хорошим писателем. Имея талант, можно быть никем, но можно стать великим писателем, обогатив свой талант высоким мастерством. Он мог бы быть хорошим часовым мастером, а стал хорошим дипломатом. Во времена революции он, наверное, не был бы революционером, но во времена сталинизма он как чиновник преуспел.

Андрей взял себе помощником Шевченко. Молод, продвинут, дисциплинирован и, главное, трудолюбивый выходец из Малороссии.

«Я достиг высот, но жена меня не любит, а просто выполняет обязанности жены. Это удобно, но разве это награда за моё отречение от своих привычек, своих страстей?» – так думал дипломат. «Но что же это? Желание достичь высот пирамиды – это не просто желание славы, но и любви. Все великие люди были вознаграждены любовью. А моя жена меня не любит, выполняя свой супружеский долг. Живёт со мной, словно долги отдаёт. А я?! Кому и что я должен? Сыну? Дочери? Жене?»

Андрей научился переводить сложные понятия в простые для тех, кто «в танке», и не понимает с первого раза. Он хотел сделать жизнь близких людей комфортной и в общении с ним. Это как сухарики размочить, чтобы кормить голубей.

Что такое дипломатия? Андрей не мечтал, он шел, не останавливаясь, к вершине своей карьеры. Работа стала для него всем. Он уважал интеллигентную породу дипломатов, которые посещали вернисажи, ходили на симфонические концерты и в театры.

Театр, везде театр. «Марию Стюарт» он посмотрел уже три раза. Но тот праздник не повторился. И он вспомнил, как сидел спиной к Евдокии и чувствовал её так, будто была она рядом, очень близко. Его тел охранительница? Но ведь не прикажешь же! Он слышал, как она попросила зеркальце у подруги. «И даже в зеркале ей отказали. Покамест будет в зеркало смотреть, лелеять будет дерзкие надежды. Нет книги, подходящей для души, чтобы развлечься», – играли маски на сцене. У него слишком хорошая память на лица, и легко даются языки. От мимолетных женщин оберегала его жена-ровесница.

Но мысли не давали ему покоя, и он искал выход. Мысленно называл её Мария Стюарт. Сталина нет, всех царственных отличий он лишился. Но осталась его маска, тень, стиль. Маски будущего, какие они? Кто сорвет маски? Короли и президенты. Какие противоречия эпохи вскрывает смена власти?

### 7. На рыбалке

Кто же из нас не любит реку, которая напоминает ему детство. Оля уходила к реке и мечтала, глядя на пробегающую мимо воду. И вода быстро уносила грусть. Она брала с собой книгу и читала в тишине.

Вечером Мария увидела в руках дочери «Темные аллеи», и всколыхнулось в глубине души, – вот и её девочке нужно будет пройти «темными аллеями». Ни одной новеллы о счастливой любви, чтобы жили они долго и счастливо.

– Бунина читать будешь, и каждый раз будто впервые, это как любовь, – сказала она дочери.

Оля заметила, как мама сжимает одной рукой другую руку, она знала, что от дойки болят руки, она парит руки на ночь в солёной воде, а потом перевязывает шерстяными ниточками на сгибе в кисти, такие же ниточки Оля видела у бабы Дуси.

В деревне строится новый дом для рабочих, и чтобы дали в нем квартиру, надо быть дояркой. Доярки были в большем дефиците, чем учителя. Хвосты крутить коровам люди с образованием не хотели. А специальные аппараты для дойки не поступали.

– Мама, я завтра пойду с тобой на дойку, разбудишь меня?

– Научишься еще. Эти коровы могут глаза хвостом высечь. К прикреплённой доярке в группе они привыкают, а я ведь подменная, – руки гудели от боли. – Честно сказать, доченька, я, когда соглашалась, не думала, что это так тяжело… Теперь как отказаться? Все помогают мне: кто одну, кто две выдоит коровы, а если я брошу – им отпуска летом не дадут. Мы и так здесь чужие, надо терпеть, привыкать. Да и зарплата моя – ничего не купишь, только долги… Ладно, ты читай, а я быстренько до бабушки, а то обещала.

Мария привыкала к новой жизни, она понимала, что главный промысел местных жителей не работа в совхозе, а огурцы. Здесь приспособились выращивать ранние огурцы. Деревню так и звали «огуречная». У каждого своя скважина для полива огорода, мотор гудит с утра раннего, шланги по всему участку, как вены. Пульсирует водичка, течет, питает землю. По сорок, по шестьдесят соток огурчиков выхаживают. И машины, и мотоциклы почти в каждом доме. Деревня, в общем-то, не бедная.

– Заходите! Открыто! – крикнула в дверь баба Дуся. И, увидев Марию, пожурила. – Что стучишься? У нас тут все просто. Раньше-то в этом углу телята новорожденные были, стены грибком покрывались, плесенью. В стене-то кривизна была. Доча, проходи, проходи, пожалуйста. Вот я в окошко всё смотрю. Слышь, как на бревнах у нас смеются? А вчера так целовались, так целовались… А на нашем крылечке так слышно.

Евдокия протёрла полотенцем табуретку, придвинула:

– Деду моему миглобин крови повышать надо. А сил у него бодрой волей ходить на другой конец в медпункт нет. Поделай уколы ему. Может еще встанет дед-то мой. Да пчела брошена. Пропадает без него. Жалко.

– Гемоглобин? – Мария чувствовала, что жизнь эта проникает в нее, втягивает в свои неписаные законы.

– Как возле магазина соберется все наше политбюро, так все про всех решение выйдет. Внучка моя хорошая, умная. Слава Богу за всё. Доча, тут тобой один человек интересовался…

– Мной?

– Да. Он из новых русских, дом под дачу купил, говорит, что жена у него умерла. Ты ведь еще молодая, одна все равно жить не будешь. А в деревне-то что за мед?! Доча, и о себе подумать надо.

– Я для дочки работаю, – ответила Мария. – После войны так жили. Как же тебя выселили, ты же с дитем? В администрацию бы сходила.

– Мама, ходила я. Он сказал: «Будешь со мной, у тебя будет всё».

– Доча, кто сейчас не устал? – Евдокия уперлась локтем в коленку, подбородком – в кулачок. В зрелом возрасте взгляд другой, с прицелом, на двадцать лет вперед видит. – Зря квартиру потеряла.

– Я видела, как унизительно выселяли женщину с двумя детьми, – Мария прикрыла глаза, воспоминания сильно волновали ее. – Следующая на очереди была я… Как бы я работала в школе после этого?

– Надо было погодить… Может быть, не тронули бы, не решились, ты все-таки учительница.

– Повестка в суд была. В юридической консультации сказали, что не имею права на служебную жилплощадь, если разошлась.

– У них свое право, у нас свое, – вздохнула Дуся.

– Мне в Обкоме партии коммунистов посоветовали сюда.

– Я, когда приехала, всё ночами не спала, руки сводило, скрючивало. В группе коров было тридцать, все мычат, хвостами бьют, так и смотри без глаз останешься. А я в городе выросла. С какой стороны к корове подойти-то не знала. Привыкла. Но я не хочу, чтобы ты привыкала к такой жизни.

* * *

Баба Дуся по-своему любила реку, и когда невмоготу становилась суета домашняя, брала удочки и уходила на рыбалку. Посидеть у воды, бегущей, да отдохнуть, да в себе покой найти. Вчера она увидела – по лугу шествует ватага детворы, поэтому рыбалка-то не удалась. Но уходить она не спешила, скоро вечерняя зорька, а ребятишки пошумят, взмутят воду да уйдут. Вдруг видит – за ними идет настоящий рыбак: снасти городские, а не удочки из орешника. Сейчас дед не годен на рыбалку, лежит, и она взяла свою и его удочку, может, что и у него клюнет. Придет, скажет: «Дед, а твоя-то удочка клевала-клевала…»

– Порыбачить решили, бабушка? – дивился полковник местной рыбачке. – Клюет?

Баба Дуся бросила смотреть за удочками, встала, поправила голубой платочек.

– Курите? – достала помятую пачку «Беломорканала», приводя полковника в восторг удивления. – Мои попробуйте.

Полковник из уважения, чтобы расположить человека, взял, прикурил.

– Вчера что по телевизору видела, – спешила баба Дуся определиться со знакомым. – Опять Государственный деятель говорил, что надо Америку приглашать…

Помолчала. Но, чувствуя, что разговор на эту тему не пойдет, быстро сменила тему.

Баба Дуся хотела разговорить полковника, но он всё молчал.

– Директор должен быть профессионал, чтоб он мог всех сплотить, – она говорила так, как говорит телевизор, когда включен на всю громкость. – Вот Андрей умел. – Садитесь.