# Правило опасности

Лия Апрельская

История Софии – студентки-скульптора, чья жизнь состоит из пауз и ожиданий. Она ждет возвращения парня, признания семьи, прорыва в творчестве. Её мир – это тихая тоска, сладкая и тягучая, как маршмеллоу в вечернем какао: привычное утешение, которое уже не греет, а лишь напоминает о том, как холодно вокруг.

Однажды этот хрупкий баланс нарушается. Появляется тот, кто не даёт утешений, а задаёт неудобные вопросы. Кто видит не только её красивые скульптуры, но и ту боль, что скрывается за глиной. Кто разрушает привычный ритуал с маршмеллоу, предлагая вместо сладкого забвения – горькую, отрезвляющую правду.

Это история о выборе между сладкой иллюзией и сложной свободой. Между тем, что греет, но не насыщает, – и тем, что обжигает, но даёт наконец почувствовать себя живой.

## Глава 1

Май был моим самым любимым месяцем. Эта удивительная, цветущая погода, когда воздух пахнет сирень и теплой землей. Омрачал идиллию разве что сезон экзаменов, но, к счастью, они меня не слишком тревожили. Я взглянула на часы – без четверти девять! Нужно было бежать, иначе Влада просто убьёт меня за опоздание на пару. А на улице было так тепло и безмятежно, что не хотелось торопиться вовсе. Вот проплыла бабочка, ее крылья, будто кусочки неба, мелькнули в солнечном луче… вот на деревьях один за другим разворачиваются нежные, липкие листочки, похожие на младенческие ладошки… Мне так и захотелось остановить мгновение и запечатлеть всё это. И в этот момент я снова мысленно поблагодарила себя за то, что когда-то сняла квартиру рядом с институтом.


Я добежала, едва переводя дух. Влада, как всегда безупречная, в своем темном оверсайзе и с двумя стаканчиками кофе, поджидала меня у входа. На ее лице – буря. И я ее прекрасно понимала.

– Прости! – выдохнула я, подхватывая ее за руку. – Там так красиво! После пар обязательно сходим в парк, я тебе покажу!

Влада попыталась вырвать руку, ее глаза сверкали.

– София! – это имя всегда вырывалось у нее, когда я ее выводила из себя. – Мы договаривались на без десяти! Сейчас уже пять минут десятого!

Но я лишь крепче сжала ее пальцы, и по чуть дрогнувшему углу ее губ я поняла – гроза отступает. С Владой мы дружим уже больше пяти лет, с того дня, когда ее перевели в наш класс. Она – моя надежная, вечно недовольная брюнетка, а я – взбалмошная, вечно витающая в облаках. И несмотря на то, что она изучает музыкальное искусство, а я леплю скульптуры, мы остаемся двумя половинками одного целого.


Прощаюсь с Владой в холле и пулей лечу в свой корпус. В голове стучит: «Пять минут! Успеть бы переодеться, нужно поднажать!» Несусь так, что любой порше позавидует. «Нееет…». На финишной прямой – столпотворение. Человек сто, не меньше.

– Извините, пропустите, пожалуйста! – расталкиваю локтями толпу, пытаясь прорваться к раздевалке, и натыкаюсь на что-то большое и твердое. Ростом под метр девяносто. «Неужели новый шкаф прикатили?»

– Блять! – раздается прямо над головой. Я поднимаю взгляд и замираю. Передо мной – Максим Макаров. Брюнет с такими карими глазами, глубокими и темными, как ночной лес, что по коже бегут мурашки.

– Извини, мне очень нужно пройти, – выдавливаю я, пытаясь его обойти. Но он не двигается с места. В его взгляде буря.

– Ты… Из-за тебя я… – он начинает закипать, и я вижу, как на его шее проступают вены.

– РАЗОШЛИСЬ! НА ЧТО СМОТРИТЕ?! – его громовой голос на мгновение парализует всю толпу. Пользуясь затишьем, я пытаюсь улизнуть, но он резко перегораживает мне путь, прижимая ладонью стену. От него исходит волна тепла и напряженной силы.

– Но ты же сам сказал – разойтись, – бормочу я, пытаясь вырваться. Его близость сковывает, от него пахнет морозным воздухом, древесным одеколоном и чистым, острым гневом.

– Как тебя зовут? – его вопрос, тихий и властный, застает меня врасплох.

– Мне нужно идти, а ты меня задерживаешь. София.

Не дожидаясь ответа, я вырываюсь и убегаю, чувствуя на спине жгучий след его взгляда.


Какой сумасшедший день! Павел Викторович отчитал, хотя виновата-то не я, а то самое столпотворение. Кстати, что они все там делали? И почему Макаров так вышел из себя? Ладно, неважно. Где же Влада? А, вот она.

– Ну, как прошел день у самой прекрасной девушки на свете? – подбегаю я к ней, вся сияя.

– Ты должна объяснить, почему опоздала, – твердо говорит Влада, скрестив руки на груди.

– Давай я лучше покажу! – хватаю ее под руку и тащу за собой.

– Смотри!

Солнце, нежное и золотистое, пробивалось сквозь молодую листву, отбрасывая на асфальт причудливые кружева теней. Воздух был напоен медовым ароматом цветущих каштанов. Мы сделали пару снимков, и, довольные, побрели в наше любимое кафе, утопающее в зелени плюща.

– И что ты ему сказала? – Влада, прихлебывая капучино, смотрит на меня с хитрой улыбкой, выслушивая утреннюю историю про коридор.

– Да ничего. Просто назвала имя и сбежала.

– Будь осторожна с ним.

Сама знаешь, что про него говорят, – Влада отставила стаканчик, и её взгляд стал серьёзным. – Он не просто красив, Соф. Он опасен. С ним лучше не пересекаться.


Я вздохнула, крутя в пальцах бумажную салфетку.

– Знаю, знаю. Спасибо, что беспокоишься. Но у меня сейчас голова занята другим – мой ненаглядный сегодня возвращается из командировки. Вечером его поезд.

Лицо Влады мгновенно просияло.

– Наконец-то! Целый месяц! Ты, наверное, с ума соскучилась.

– Ещё как, – призналась я, и по телу разлилось тёплое, сладкое волнение. – Я весь день буду готовить дом к его приезду. Хочу, чтобы всё было идеально.


Мы расстались, и я помчалась по делам, окрылённая и счастливая. Последующие часы пролетели в приятных хлопотах: цветы, его любимые угощения, лёгкие шторы, пахнущие свежестью, и это особенное платье. Когда в дверь постучали ровно в восемь, моё сердце готово было выпрыгнуть из груди.


Он стоял на пороге – усталый, немного осунувшийся, но с той самой улыбкой, что разгоняла все мои тучи. Не успел он переступить порог, как его чемодан с грохотом упал на пол, а его руки уже обвили меня, поднимая в воздух в крепких, почти отчаянных объятиях.

– Сонька, – только и выдохнул он в мои волосы, и в этом слове был весь путь, все тридцать долгих дней разлуки.


Той ночью не было нежности. Была ярость. Ярость долгой разлуки и страх перед новой. Его губы обжигали кожу, его руки исследовали мое тело с дерзкой уверенностью, будто заново открывая каждый изгиб, каждую родинку. Мы сходили с ума, мы падали на ковер, потом на диван, задыхались, кусали губы, чтобы не закричать. Это был танец на грани боли и наслаждения, где мы оба пытались впитать в себя друг друга до последней капли, оставить на коже следы-воспоминания. В тот миг, когда мир рухнул в кромешную тьму, и я, прижавшись лбом к его потной груди, слушала бешеный стук его сердца, я знала лишь одно: я люблю его больше жизни. Больше воздуха. Больше себя.


Утро разлилось по комнате жидким медом, и я проснулась от того, что его рука все еще лежала у меня на талии, тяжелая и родная.

– Просыпайся, малыш, – шепчу я, касаясь губами его виска, затем уголка губ, заставляя его улыбнуться сквозь сон.

– Давай еще пять минуточек… – его рука тянется ко мне, голос хриплый от сна.

– Не-а, – упрямо трясу головой и начинаю стаскивать с него одеяло. – Нам сегодня нужно столько всего успеть! Я всё спланировала!

Когда уговоры не помогают, в ход идут крайние меры. Мои пальцы находят его самые уязвимые места, и он вздрагивает, пытаясь уклониться от щекотки.

– Сонь, ну стой! – он смеется, но вдруг его смех стихает. В одно мгновение наши роли меняются. Он легко переворачивает меня на спину, и вот он уже сверху, прижимая мои запястья к подушке, утопая в ее шелке. Его тело тяжелое и теплое, а в глазах, таких близких, – внезапная серьезность, затуманившая утреннюю беззаботность.

– Нам надо поговорить.

Сердце замирает в предвкушении чего-то хорошего.j

– Мне отпуск дали.

Я сияю.

– На три дня.

И моя улыбка медленно тает, словно ее смывает холодным, внезапным дождем.

– Что?.. – я пытаюсь вывернуться, но он держит крепко, и от этой крепости становится еще больнее. – Почему? Ты же обещал! На две недели! Ты обещал!

– Сонь, ну это же не я решаю… – его голос звучит виновато, и в этой вине – вся горечь взрослого мира, ворвавшегося в нашу уютную вселенную. – Начальство вцепилось, проект сорвался… Мне дали эти три дня как одолжение, вырвал с боем.


Я не отвечаю. Не могу. Горький комок в горле мешает говорить, а по щекам уже стекают предательские слезы, оставляя соленые дорожки на подушке. Вся вчерашняя радость, все планы на две недели вдвоем – поездка на озеро, прогулки до рассвета, ленивые завтраки – рухнули в один миг. Егор ослабляет хватку, и я выскальзываю из-под него, захлопывая за собой дверь ванной, пытаясь скрыть от него дрожь в плечах и беззвучные рыдания, в которых смешались обида, разочарование и страх перед новой, такой долгой разлукой.


Легкий холодный душ должен был успокоить и смыть обиду. Но каждая капля лишь обжигала, словно солёная вода на ранах.


Я прислонилась лбом к прохладной плитке, давая слезам течь, смешавшись со струями воды, уносящими в слив наши несостоявшиеся планы. Сквозь шум воды доносился тихий звук из кухни – мягкий стук кружки, шелест упаковки.


За дверью Егор молча ходил по кухне. Он не стал убирать постель – её смятые простыни были свидетельством их страстной ночи, и стирать это воспоминание сейчас казалось предательством. Вместо этого он достал маленькую кастрюльку, молоко, тертый какао и пакетик с розово-белыми зефирками. Этот рецепт был их священным ритуалом, заветным шифром. Первый раз он приготовил ей такое какао три года назад, в ее съемной комнатке, после того как она провалила важный зачет и рыдала от отчаяния. «Пей, – сказал он тогда, вкладывая тёплую кружку в её холодные ладони. – Все проблемы становятся меньше, когда в руках горячее какао». С тех пор этот сладкий, слегка приторный напиток стал их языком примирения, утешения и большой, тихой любви, которая не боится быта.


Он взбивал молоко с какао венчиком, тщательно следя, чтобы не было комочков. Действия были медленными, почти медитативными. В этом был весь он – когда слова бессильны, он начинал делать что-то тёплое и реальное своими руками. Пар поднимался над кастрюлькой, наполняя кухню знакомым уютным запахом детства и безопасности.


Я вышла из ванной, завернувшись в мягкий халат, волосы были мокрыми, а кожа покрасневшей. И сразу увидела его. Он стоял у стола, залитый утренним светом, и разливал по двум кружкам густой шоколадный напиток. На поверхности покачивались две зефирки, как маленькие облака. Он услышал мой шаг и обернулся. В его глазах не было вины или раздражения – только глубокая, уставшая нежность и такое понимание, что у меня снова кольнуло в груди.


Я не смогла ничего сказать. Просто подошла и впилась в него лицом, прижавшись к его футболке, пахнущей сном и им. Обняла так крепко, как будто могла впитать в себя эти три дня наперёд, растянуть их, сделать бесконечными. Он одним движением поставил кружки и обнял меня в ответ, его большие ладони легли мне на спину, согревая через тонкую ткань.


– Не понимаю, – прошептала я, прижимаясь щекой к его груди, чтобы он не видел, как дрожат губы. – Я не понимаю, Егор. Это чувство… будто чья-то невидимая рука просто отмеряет нам счастье по крошкам. Позволяет собраться, а потом… – голос сорвался на шепот, – снова разводит в стороны. Как будто мы делаем что-то не так, просто желая быть вместе.


– Потому что мир боится простых и естественных вещей, Сонька, – тихо ответил он, и его голос прозвучал как твердое, надежное дно под ногами. – Их нельзя контролировать, измерить и поставить на конвейер. А значит – им объявляют войну. Расписаниями. Дедлайнами. Глупыми приказами. – Он отстранился, взял моё лицо в ладони. – Но ты посмотри. Он отнимает дни, но не может отнять это.

– Он мягко коснулся пальцем моего сердца, затем своего. – Вот здесь. И пока это здесь – мы на своей территории. И мы непобедимы.


Он протянул мне кружку. Я взяла ее, обжигая ладони, сделала маленький глоток. Сладкий, тёплый вкус разлился внутри, согревая холод, который поселился в животе после его новости.


– Мы преодолеем и это, – твёрдо сказал он, прихлебывая из своей кружки и смотря на меня поверх края. Его взгляд был спокойным и прямым. – Три дня – это мало. Но это наши три дня. И я украду для тебя ещё. Хоть час. Хоть минуту. Я буду звонить каждую ночь. А ты… ты будешь приезжать ко мне. Мы будем встречаться на вокзалах между поездами, если придётся. Мы будем видеться. Мы найдём способ.


В его словах не было наигранного оптимизма. Была простая, суровая решимость солдата, который защищает своё самое важное. И глядя на него, на эти знакомые, любимые черты, я поверила. Мы были двумя союзниками против всего мира, который вечно отнимал наше время. И союз этот был крепче любых графиков.


Я поставила кружку, сверху накрыла его руку своей.

– Ладно, командир, – выдохнула я, и в уголках губ дрогнула тень улыбки. – Тогда давай не терять ни секунды. Какао допьем потом. Оно остынет, а мы – нет.


Его глаза блеснули тем самым огнём, который я обожала.


Он одним глотком допил своё какао, не моргнув от обжигающей температуры.

– Принято, – сказал он просто, и, легко подхватив меня на руки, понёс обратно в спальню, где на простынях всё ещё лежали следы их вчерашней безумной ночи. Теперь у них было два дня, двадцать три часа и несколько минут, чтобы наполнить их такой любовью, которой хватит до следующей встречи.

Перед самым отъездом, когда сумка уже стояла у порога, а в воздухе висела тяжёлая, знакомая тишина пред разлуки, Егор вдруг остановил меня, взяв за локоть.

– Подожди секунду. Я кое-что забыл.


Он порылся во внутреннем кармане своей куртки и достал маленькую бархатную коробочку, потрепанную по краям, будто он долго носил её с собой.

– Держи.


Я открыла крышку. На чёрном бархате лежала тонкая золотая цепочка. Крошечное, изящно изогнутое сердечко с холодной искоркой фианита внутри. Оно было таким легким и хрупким на вид, но, взяв его в руки, я почувствовала странную, успокаивающую тяжесть. От него буквально веяло теплом – не физическим, а тем самым, сконцентрированным чувством, которое он в него вложил, пряча в карман каждый день в ожидании этой минуты.

– Чтобы напоминала, – тихо сказал он, не отпуская моих пальцев, сжимающих подвеску.

– Что сердце тут. Даже когда я не здесь.


Я всё ещё была расстроена, горечь от трёх дней вместо двух недель сидела глубоко внутри, как заноза. Но, встречаясь с его взглядом – твёрдым, обещающим, – я позволила этой горькой волне немного отступить. Он не давал пустых обещаний. Он говорил: «Мы справимся. Я найду способ». И в это хотелось верить. Эта вера была хрупкой, как фианит в сердечке, но такой же настоящей.


## Глава 2

Глава: 2 Тени на бумаге


После его отъезда мир снова стал монохромным и слишком тихим. Нужно было двигаться дальше. Спасателем стала учёба – на носу был важный институтский конкурс, и мой руководитель, Павел Викторович, вызвав меня к себе в кабинет, заваленный гипсовыми эскизами и пахнущий скипидаром, сказал с прямотой, на которую был способен только он:

– Кишинева, нужно выкладываться. У вас есть то, что не купишь и не выучишь – талант чувствовать форму. Но одного чувства мало. Нужна работа. Жду от вас чего-то по-настоящему дерзкого.


Его слова стали и пинком, и лекарством. Я решила: следующие две недели я буквально поселюсь в мастерской. Идея для скульптуры пришла сама, выросла из внутреннего протеста, из этого вечного чувства, что на тебя давят, тебя ограничивают. Я видела фигуру человека – не сломленного, но скованного. Его обвивали, оплетали со всех сторон руки – десятки рук. Это должно было быть не объятие, а путы. Олицетворение общества, этого хора чужих мнений, непрошеных советов, ожиданий и норм, которые, как лианы, опутывают личность, не давая ей распрямиться, сделать свой шаг, дышать полной грудью.


Я описала эту концепцию Павлу Викторовичу, стоя перед его столом. Он молча слушал, поглаживая бороду, а потом в его глазах мелькнула редкая искра одобрения.

– Амбициозно, – произнёс он. – И сложно в исполнении. Руки… Анатомия кисти – одна из самых трудных вещей. Нужны эскизы. Много эскизов. Под всеми углами. Жду ваших набросков.


Для эскизов мне нужны были учебники. Моим убежищем всегда была институтская библиотека – огромный зал с высокими потолками, где пахло старым переплётом, пылью и тишиной. В последнее время, однако, моё место уединения пало жертвой обстоятельств. Корпус юридического факультета закрыли на ремонт, и всё их шумное, самоуверенное племя временно переселилось к нам. Библиотека теперь гудела, как улей. Повсюду за столами – стопки кодексов, громкие (несмотря на замечания) споры, брендовые рюкзаки и уверенные жесты будущих прокуроров и адвокатов.


Но у меня был свой угол. Дальний столик у высокого окна, почти скрытый стеллажами с архивными журналами. На нём библиотекарша, тётя Люда, обычно складывала книги для расстановки. Ещё на первом курсе я с ней договорилась: я могу сидеть там, если буду аккуратно разбирать её стопки и раскладывать всё по полкам. Это был наш тихий симбиоз. Мой островок в этом внезапно захваченном море.


Именно туда, прижимая к груди папку с бумагами и чувствуя прохладное прикосновение золотого сердечка на шее, я направилась в тот день. Мне нужны были учебники по анатомии и пластике. Мне нужно было заново научиться рисовать кисть – не просто кисть, а кисть-окову, кисть-давление, кисть-суд. Каждую – под разным углом, с разной силой хватки. Это была моя тихая месть миру, который пытался диктовать свои условия. Я собиралась вылепить свою боль, свой протест и свою надежду на освобождение. И начать нужно было с самого сложного – с понимания того, что сковывает.


Книги были разобраны, стопки аккуратно расставлены по полкам. Тётя Люда, проходя мимо, кивнула мне с одобрением. Теперь можно было искать своё. Я пробиралась между высокими стеллажами с искусствоведческими трудами к дальнему углу, где жили медицинские учебники. Воздух здесь был гуще и тише, пропитанный запахом старой бумаги.


Именно в следующем проходе, куда я свернула в поисках нужного шифра, я случайно заметила их.


Мой взгляд, скользивший по корешкам книг, наткнулся на движение в глубине узкого пространства между стеллажами. Там, в полутени, где пыль висела в лучах скудного света, стояли они. Девушка в коротком чёрном платье была прижата к деревянным полкам, её руки обвивали шею парня. Его высокая фигура в тёмном худи с капюшоном почти полностью поглощала её. Их лица были так близко, что сливались в одно целое – это был не поцелуй, а некое слияние, жадное и беззвучное. Его ладонь, широкая, с выступающими суставами, лежала у неё на бедре, пальцы впивались в тонкую ткань, и по тому, как напряглись её мышцы, как она подалась вперёд, было ясно – это прикосновение жгло.


Мир вокруг на секунду замер.


Я застыла, чувствуя, как по щекам разливается жар, и тут же, смущённо, отвернулась, стараясь раствориться в полумраке прохода.


Пфф, они что, не нашли места лучше? – с раздражением подумала я. Странная романтика – среди пыльных книг.


Но тут же, невольно, мысль метнулась в другую сторону, сладкую и запретную. А если бы на их месте оказались мы с Егором… Я представила его спину передо мной, твёрдую и знакомую. Его руки, которые не сжимали бы, а исследовали – медленно, почти мучительно медленно… Я бы встала на цыпочки, обвила его шею, и наши языки сплелись бы не в борьбе, а в красивом, медленном танке, полном намёков и обещаний…


Эх, это всё в мечтах, конечно, – вздохнула я про себя, с силой прогнав картинку. Когда я снова аккуратно выглянула, пары уже не было – они растворились так же тихо, как и появились.


Ладно. Хватит витать в облаках. Я нашла нужный учебник, тяжеленный том «Пластическая анатомия для художников», и, обхватив его двумя руками, потащила к своему столу.


Последующие пару часов пролетели незаметно. Я погрузилась в изучение сложной механики кисти. Солнце, пробивавшееся сквозь высокое окно, медленно двигалось по залу, и его лучи теперь падали прямо на мой стол, превращая листы бумаги в золотистые холсты, а мои рыжие пряди, выбившиеся из хвоста, – в медные нити.


В тишине образы из сна наяву снова просачивались в сознание. Я ловила себя на том, что рисую не просто кисть, а кисть, впившуюся в обнажённое плечо. Линию спины, напряжённую под чьим-то прикосновением. Это была уже не анатомия, а что-то другое. Что-то глубоко личное.


Отложив карандаш, я потянулась. Мои пальцы сами нашли на шее холодное золото сердечка. Я сжала его в кулаке. Эти два дня, которые у нас были, теперь казались каплей в море тоски. Но в этой капле было столько огня, столько настоящего, живого тепла, что его хватило бы, чтобы растопить лёд в этой огромной, пустой библиотеке.


Я настолько устала, что голова сама опустилась на раскрытый учебник. Сознание поплыло, и я погрузилась не просто в сон, а в его самую сладкую, интимную глубину.


Мне снился Егор. Его губы прижались к чувствительной коже у основания шеи. Мои ладони скользили по его спине, изучая каждый знакомый изгиб. Его поцелуи спускались ниже, а пальцы медленно задрали край моей футболки. Щелчок застёжки прозвучал оглушительно, и бюстгальтер спал с плеч. Его губы нашли сначала один сосок, потом другой, лаская их то языком, то лёгкими покусываниями.


Параллельно его рука скользнула под мою юбку. Первое, точное прикосновение к клитору вырвало у меня из груди тихий, прерывистый стон, который он тут же поймал своим ртом в поцелуе.


Я вцепилась в его футболку, сдирая её с него. Мои пальцы впились в его спину, ногти оставили красные, ясные полосы. И в этот момент в нём что-то сорвалось. Его поцелуй стал грубым, требовательным. Движения его пальцев ускорились, виртуозно находя тот самый ритм, который сводил меня с ума.


И тогда, одним плавным и сильным движением, он перевернул меня. Теперь я стояла, опершись руками о край того самого пыльного библиотечного стеллажа, а он был сзади. Его руки обхватили мои бёдра, и он вошёл в меня одним долгим, неумолимым движением, заполнив собой всю пустоту. Он двигался, и каждый толчок отдавался эхом во всём моём существе. Я, отчаянно цепляясь за стеллаж, молила это ощущение никогда не кончаться.


Ясность пришла не постепенно, а обрушилась волной. Оргазм во сне был настолько яростным, настолько физическим, что тело выгнулось в реальности, а с губ вырвался короткий, глухой стон.


Я резко захлопнула ладонью рот, глаза распахнулись от ужаса.


Прямо напротив, за моим столом, сидел Максим Макаров. Он развалился на стуле и держал в руках тот самый лист с моим сокровенным наброском. На нём было чёрное худи. Простое, как у сотен других парней в институте. Глупости. У половины факультета такие. Это просто совпадение, – попыталась успокоить себя логика.


Он поднял на меня взгляд. Карие глаза, не выражающие ничего, кроме скучающего любопытства. Он медленно положил рисунок обратно на стол.

– Интересная работа, – произнёс он ровно.


– Анатомия хромает, зато эмоция… читается. Чувствуется личный опыт. Или очень яркое воображение.


– Это эскиз для скульптуры, – выпалила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Абстрактный.

– Конечно, – легко согласился он, и в уголке его рта дрогнуло что-то, похожее на мимолётную усмешку. – Абстракция – это всегда отражение чего-то очень… конкретного. Особенно такие детали. – Его взгляд на секунду задержался на хаотичных линиях-царапинах.

Он поднялся.

– Удачи с проектом, София. Выглядит… многообещающе.


Затем развернулся и ушёл, оставив меня сидеть с бешено бьющимся сердцем.


Собрав в охапку все наброски, я судорожно расставила книги по полкам и почти выбежала из библиотеки. Лишь на улице смогла перевести дух.


Дорога домой превратилась в путь по лабиринту собственных мыслей. Сначала на поверхность всплыл сон. Тот, из сна, Егор был другим. Диким, необузданным, властным. И, к моему собственному удивлению, мне… понравилось. Было стыдно признаться даже себе, но в этом было что-то невероятно цепляющее.


Потом мысли резко сменились. Максим Макаров. Его чёрное худи. У всех такое, – упрямо твердил внутренний голос. Совпадение. Ты паникуешь на пустом месте. Главное – он ничего не сказал. Ни слова про тот инцидент. Значит, не видел. Или сделал вид.


Дома, не включая свет, я набрала номер Егора. Он ответил почти сразу, голос хриплый от усталости, но тёплый.

– Привет, малыш. Что-то случилось?

– Нет, всё хорошо. Просто соскучилась. И… мне приснился ты.

– Да? А что я там делал? Наверное, опять готовил свою дурацкую яичницу?

Я засмеялась.

– Нет, не готовил. Ты был… другим. Более… настойчивым. Грубым даже. Мы были в библиотеке, среди книг. Это было… жарко.


Я рассказала ему сон. Правдиво, опустив лишь финал – свой стон, пробуждение и немого свидетеля.

– И что, тебе понравилось? – спросил он после паузы. В его тоне было любопытство.

– Не знаю. Это было странно. Но… да, в какой-то мере понравилось. Потому что это был ты. Просто… другая грань.

– Грань, ага. Значит, моей крошке скучновато с обычным мной? Хочет немного остроты?

– Нет! – воскрикнула я слишком поспешно. – Просто сон. Глупости. Мне нравится мой Егор. Тот, который есть.


Мы поговорили ещё, о пустяках, о работе, о конкурсе. Я не сказала ему про Максима. Зачем? Чтобы поселить в нём беспочвенную ревность? Нет. Это была моя маленькая тайна. Наша любовь была и так хрупкой из-за расстояния.


Закончив разговор, я почувствовала облегчение. Сон остался просто сном. А тревожная встреча – просто неприятным совпадением. Я убедила в этом себя. И почти поверила.

## Глава 3

Глава 3: Проклятие шестерёнок


Одиночество было не пустым. Оно было плотным, как смог, и я задыхалась в нём по-настоящему. Каждый вечер Егор писал: «Скучаю», «Люблю», «Держись». Эти слова, когда-то бывшие кислородом, теперь казались тонкой, дырявой плёнкой, которой пытались заклеить пробитое легкое. Их не хватало. Воздуха не хватало. Тот сон в библиотеке проступал, как навязчивый галлюцинаторный рисунок под закрытыми веками – жаркий, запретный, пугающе живой. Возможно, вся теплота и любовь Егора – наше «мы» – было не тем, чего хотела душа. Или этого было слишком мало. Я не понимала, а просто чувствовала – на грани паники. Эмоции переполняли, превращаясь в физическую тяжесть: под рёбрами, в висках, в сведенных мышцах плеч. Существовать стало мучительно. Нужно было решать. Или сойти с ума.


Мастерская стала единственным местом, где я могла дышать, переводя боль в форму. Я взялась за скульптуру с яростью обреченных. Павел Викторович, увидев первые, рваные, экспрессивные наброски, лишь кивнул. В его взгляде читалась не только профессиональная оценка, но и то самое, редкое доверие, почти отцовская опора, которой мне так не хватало. Он верил в мою «чувственность», как он это называл. И эта вера была якорем. Мысль о родителях – точнее, о том болезненном провале, той тишине, что воцарилась на их месте, – сжимала грудь стальным обручем. Когда я поступила в художественный, а не в экономический, как они планировали, в их глазах я прочитала не разочарование, а что-то худшее – равнодушие. Я перестала быть их проектом, а значит, перестала существовать. У них остался Дима, успешный, правильный, и младшая сестрёнка, ещё чистая доска. Моё исчезновение с их горизонта было для них не потерей, а досадным недоразумением. Иногда по ночам я просыпалась от того, что в полной тишине своего жилья ловила себя на жгучем, детском желании услышать мамин голос, даже если это будет крик. Но тишина была абсолютной. Это молчание ранило глубже любых упреков.


Но брат… Брат Дима стал моей настоящей опорой, мостиком, связывающим с миром семьи. Пока родители растворялись в своей обиде, он оставался тем, кто приходил на школьные выставки, тайком покупал мне дорогие краски и говорил: «Ты у нас талантище, Сонька, не слушай никого». Его вера была тихой, но несгибаемой. А его жена, Надя, вошла в мою жизнь не просто невесткой, а благословением.


Надя была… сияющей. В ней не было ни капли той уставшей, бытовой серьезности, что часто появляется у взрослых. Она была высокая, под метр семьдесят, с фигурой, от которой взгляд отрывать не хотелось, и с длинными, огненно-рыжими волосами, которые вились на концах, будто языки живого пламени. Когда она смеялась, на её щеках появлялись ямочки, делая лицо не просто красивым, а невероятно добрым, открытым. Но её настоящей магией была не внешность. Это было её внутреннее сияние – какая-то врождённая, тихая стойкость и бесконечная способность отдавать тепло. Она была врачом-гинекологом, и в её профессии я видела продолжение ее сущности: помогать, поддерживать, давать жизнь. Для меня же она стала тем, кем должна была быть старшая сестра – защитницей, подругой, тем человеком, перед которым не страшно обнажить душу. Она знала мои самые тёмные уголки и никогда не отшатнулась.


Сегодняшняя встреча с ней в торговом центре началась с кафе и моих сбивчивых признаний. Я вывалила на нее все – ком в горле, ночные панические атаки, чувство, что я исчезаю в этой любви, как в чёрной дыре.

Надя слушала, не перебивая, её глаза – зеленые, с золотистыми крапинками – были полны не жалости, а глубокого, сосредоточенного понимания. Она взяла мои ледяные пальцы в свои тёплые ладони.

– Солнышко моё, – сказала она мягко, и в этом слове было столько материнской нежности, что у меня снова подступили слезы. – Любовь не должна быть тюрьмой. Она должна быть тем местом, где ты расправляешь крылья, а не складываешь их, боясь задеть стены. Если тебе в этих отношениях нечем дышать… может, это не они? Может, это просто привычка к нехватке воздуха?

Она настояла на визите к психологу, тут же записала меня к проверенному специалисту.


И в её заботе не было навязчивости – только та самая, крепкая, как скала, поддержка. Я знала, что у неё и у Димы своя боль – не получается ребёнок, второе ЭКО не удалось. Но сейчас она отодвинула свою грусть в сторону, целиком посвятив этот день мне. Эта её самоотдача заставляла меня чувствовать себя одновременно бесконечно благодарной и ужасно виноватой.


Чтобы прогнать тяжелые мысли, мы отправились по магазинам. Уже два часа спустя, с пакетами в руках, я увидела на манекене яркий вишневый свитер и попросила Надю сходить вниз за косметикой, пока я его примерю. Оставался один размер, и я, будучи миниатюрной, всегда перестраховывалась. У примерочных – очередь. Я облокотилась на стену в ожидании, на секунду закрыв глаза, пытаясь заглушить привычный фон тревоги.


И вдруг почувствовала, как кто-то трогает мои волосы. Не грубо, а почти задумчиво, перебирая прядь между пальцами. Я резко повернулась и не сдержала неловкого «Что?».

Передо мной стоял Максим. Он отпустил мою прядь, и его взгляд – медленный, тяжёлый, неспешный – пополз по моему телу, закованному в чёрный спортивный комбинезон. Под этим взглядом ткань словно испарилась. Я почувствовала каждый изгиб своего тела так остро, будто к нему прикоснулись раскаленным металлом. Увидев освободившуюся кабинку, я попыталась быстро туда юркнуть, но он оказался быстрее, буквально задвинув меня внутрь своим телом.


От испуга я прижалась к прохладной стене. Он был так высок и широкоплеч, что заполнил собой всё пространство, перекрыл свет, запах магазина заменил своим – морозным, древесным, опасным.

– Что ты делаешь? – спросила я, но голос прозвучал тихо, без прежней силы, почти шёпотом. Я даже не попыталась оттолкнуть его, будто скованная невидимыми путами его воли.

Он не ответил. Одним плавным, неоспоримым движением развернул меня лицом к большому зеркалу. Наши отражения столкнулись в нём: моё – испуганное, с расширенными зрачками; его – собранное, с тёмным, тлеющим огнем в глубине карих глаз.

– Не кричи. Веди себя тихо, – приказал он низким, бархатным голосом, который обволок меня, как дым.


Затем его руки потянулись к молнии моего комбинезона. Я замерла, не в силах пошевелиться, наблюдая за движением его длинных пальцев. Он расстегнул её доверху, и струйка прохладного воздуха ласково коснулась обнаженной кожи груди и живота. Я стояла, расстёгнутая, уязвимая, чувствуя, как бешено стучит сердце. Он снял свитер с вешалки и натянул его на меня. Невероятно мягкая шерсть обняла тело. Его пальцы, теплые и грубоватые, с неожиданной аккуратностью подогнули длинные рукава, поправили ворот, сгладили складки на плечах. В этой почти бытовой заботе было что-то сокрушительно интимное.

– Тебе идёт, – констатировал он, и его большие, теплые ладони легли на мои бёдра, не сжимая, а просто очерчивая их хрупкий изгиб, будто запоминая форму.

– Убери руки. И тебе стоит выйти, – произнесла я, но в моём голосе не было прежней твердости, только сдавленная, предательская дрожь, выдавшая всё, кроме слов: «остановись».

Он усмехнулся – коротко, беззвучно, – поднял руки вверх в шутливом жесте капитуляции, но не отступил ни на сантиметр. Наоборот, придвинулся ближе, и я всем телом почувствовала твердые мышцы его бёдер и откровенную, не скрываемую твердость в паху, прижатую к моему бедру. От этого прикосновения по спине пробежали мурашки, а внизу живота ёкнуло тёплой, стыдной волной.


– Ты очень хрупкая. Вот бы сломать тебя… Интересно, как ты будешь рассыпаться, – прошептал он мне на ухо, и его губы едва коснулись раковины. Голос звучал густо, соблазнительно, как самый тёмный мёд.

Что-то в его словах, в этой точной, безжалостной метафоре «сломать», отозвалось во мне болезненным эхом признания. Да, я была сломана. Егором, родителями, собой. Я встретила его взгляд в зеркале, и в моих глазах, должно быть, читалась вся эта внутренняя трещина, всё отчаяние.

– А ты попробуй. Мне кажется, я уже сломана, – тихо выдохнула я, поднимая подбородок с вызовом, в который сама не верила. Наши губы были в сантиметре друг от друга. – Тебе не понадобятся особые усилия. Но даже если так случится… я всё равно не прыгну тебе на шею.


На его лице расплылась та самая дьявольская, узнаваемая улыбка, что была в библиотеке. Она достигла его глаз, сделав их ещё более невыносимо пронзительными. Он резко, но без боли, схватил меня за подбородок, фиксируя моё лицо, и впился губами в мои.


Это был не поцелуй. Это было завоевание. Поглощение. Его губы были жесткими, требовательными, они заставили мои раскрыться без малейшего сопротивления, а его язык вторгся властно и безжалостно, исследуя, заявляя права. Вкус было невозможно описать – мята, дорогой табак, что-то древесное и чистая, первозданная мужская агрессия. Я не сопротивлялась. Мое тело отозвалось раньше разума и вопреки ему: спина сама прогнулась, исторгая грудь вперёд, пальцы впились в мускулистые предплечья под рукавами его худи, не отталкивая, а цепляясь, как за якорь в шторм. Одной рукой он продолжал держать моё лицо, другой опустился ниже, на грудь. Его широкая ладонь сквозь мягкую, толстую ткань свитера безошибочно нашла мой сосок, уже твёрдый, набухший и болезненно чувствительный. Он сжал его – не грубо, но с такой уверенной, неоспоримой силой, что по всему телу, от макушки до кончиков пальцев ног, пробежала судорога немого, животного сладострастия. Он играл с ним, сжимая и отпуская, заставляя нервные окончания петь огненным хором, и из моих губ, всё ещё слитых с его, вырвался сдавленный, прерывистый, абсолютно непроизвольный стон.


Он отпустил меня так же внезапно, как и набросился. Дверь примерочной мягко щелкнула за ним, оставив в тишине лишь звук моего бешеного, прерывающегося дыхания.

Я стояла, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью, прислонившись к зеркалу, чтобы не осесть на пол. Дыхание сбилось. Губы горели и пульсировали, будто обожженные. Я коснулась их языком и почувствовала солоноватый, металлический привкус крови – он прикусил мне губу. А я даже не заметила. Вся ткань свитера на груди промокла от моего горячего дыхания, а между ног было стыдно, позорно мокро. Не от страха. От дикого, всепоглощающего возбуждения, которое на одно пылающее мгновение стёрло всю боль, всю тяжесть, весь мир, оставив только животный трепет и жгучую пустоту, которая звала обратно.


«Ужас, что я позволила?» – пронеслось в голове слабым, запоздалым эхом. Но голос был тусклым, лишенным силы. Гораздо громче, настойчивее звучало другое, тёмное и манящее: «Ты не сопротивлялась. Ты ответила. Ты ещё живая. И это было… чувство».


Я сняла свитер дрожащими, непослушными руками и надела свой комбинезон, с трудом попадая в молнию. В зеркале на меня смотрела незнакомая девушка с разбитыми, опухшими губами, разгоревшимися до румянца щеками и глазами, в которых бушевала не паника, а темная, опасная буря. Не слез. А огня. Того самого первобытного, всепожирающего огня, которого так недоставало в идеальных, правильных, тоскливо-безопасных сообщениях от Егора.


Я вышла из примерочной, купила свитер на автомате, почти не видя цифр на экране карты. Телефон в кармане безмолвствовал. Та самая тишина, что душила все эти дни. Но теперь мои губы физически горели, напоминая о другом – о красноречивом, опасном, невероятно живом молчании Максима. И о том, что точка, которую я искала в своих отношениях, могла оказаться не концом, а началом. Началом стремительного, запретного падения, которое, вопреки всему, давало тот самый глоток едкого, опьяняющего воздуха, которого мне так отчаянно не хватало, чтобы просто… дышать.

## Глава 4

Глава 4. Максим


Гу