# Рубикон Брахмы 2

Алексей Фреза, Вадим Фарг

Я – инженер. Моё призвание – созидать, но дважды мои творения становились оружием или могилой. Теперь мне дан третий шанс, самый сложный из всех. Я должен построить невозможное в месте, которое противится любому вторжению, в окружении тех, кто видит во мне лишь инструмент для своих целей, и тех, кто жаждет моего провала.

Внутри меня пробудилось нечто, чего я не понимаю и боюсь, – то ли дар, то ли проклятие, которое может стать ключом к успеху или причиной окончательной катастрофы. За моей спиной – команда, моя единственная семья, которая верит в меня безоговорочно. И этот груз ответственности тяжелее любого металла. Мне предстоит пересечь свой Рубикон, и я не знаю, что ждёт на том берегу: триумф или очередная бездна, наполненная обломками моих надежд.

## Глава 1

Металл пел.

Это была не та чистая, вибрирующая песнь идеально настроенной конструкции под расчётной нагрузкой. Это была предсмертная агония: пронзительный, ультразвуковой визг рвущихся вант и треск армированного композита под немыслимым давлением. Брахма стоял на смотровой площадке своего величайшего творения – гравитационного моста «Небесная игла» – и беспомощно смотрел, как его мечта превращается в кошмар.

Мир замер в тяжёлом, зловещем ожидании. Пространство вокруг стало густым и едким, обжигая лёгкие одним лишь предчувствием бури. Горло свело от сухого металлического комка – материализовавшегося страха, поднимавшегося от моста невидимой волной. Брахма видел, как на той стороне, в километре от него, пролёт, изящный, как крыло стрекозы, начал прогибаться с отвратительной, противоестественной медлительностью. Он видел вереницы транспортных глайдеров, застывших в панике. Видел крошечные фигурки людей, бегущих от наступающей катастрофы.

Этого не могло быть! Он ведь сам всё рассчитал. Каждую опору, каждый силовой узел, каждый компенсатор. Он видел скрытую структуру этого моста, чувствовал её как продолжение собственного позвоночника. Она была совершенна. Но сейчас что-то чужеродное, злое и неправильное вгрызалось в его творение. Невидимая сила ломала его изнутри.

Он протянул руку, словно мог поймать рвущиеся силовые поля, укрепить их своей волей. Бесполезно. Каждый треснувший пилон отзывался фантомной болью в его собственных костях. Каждый лопнувший кабель хлестал по нервам. Это была не просто авария. Это было убийство. Его детище убивали на его глазах, а он, его создатель, был лишь бессильным свидетелем.

Пустота. Не просто отсутствие прочности, а активная, пожирающая сила, которая вгрызалась в самые основы его инженерной веры. Она хохотала над его расчётами, над его опытом, над его мечтой соединять миры.

Последний, самый высокий пилон, та самая «игла», давшая мосту имя, издал финальный, душераздирающий стон и начал валиться в пропасть, увлекая за собой остатки конструкции. Время для Брахмы растянулось, превратившись в вязкую патоку. Каким-то необъяснимым образом он увидел лицо женщины в окне падающего глайдера, её беззвучный крик.

Его взгляд метнулся к центральной опоре – той самой, которую он проектировал ночами, вливая в неё всё своё старание. И он увидел их. Лица. Десятки лиц, вмурованных в структуру опоры. Искажённые болью, они смотрели на него с немым укором. Парни из инженерного взвода. Шахтёры Визира. Его команда. Все те, кого он пытался спасти, но чьи жизни, так или иначе, оказались разменной монетой в играх корпораций. Его мост был построен на их костях.

И когда титаническая конструкция с грохотом, способным расколоть планету, рухнула в бездну, Брахма почувствовал, как его собственный позвоночник ломается вместе с ней.

– НЕЕЕЕТ!

Он вскочил на койке, хватая ртом воздух. Крик застрял в горле, вырвавшись наружу сдавленным хрипом. Тело била крупная дрожь, холодный пот стекал по вискам.

Визг рвущегося металла сменился ровным, низкочастотным гулом двигателей транспортника. Вместо ощущения грозы и ужаса – стерильный, чуть металлический запах рециркулируемого воздуха корабельной каюты.

Дверь отсека тихо шикнула. На пороге стояла Герда в свободной майке и шортах. Её лицо, обычно суровое или ироничное, сейчас выражало спокойную озабоченность.

– Я слышала твоё «нет», босс, – тихо произнесла она. – И всё-таки тебе придётся меня пустить, ведь у меня твой любимый кофе.

Артём не ответил, просто провёл ладонью по мокрому лицу. Он не рассказывал команде о своём главном кошмаре, но они знали его природу. Знали, что его преследуют не монстры или солдаты, а его собственные рушащиеся творения.

– Это всего лишь сон, Брахма, – сказала немка мягче. – Просто старые страхи.

Он кивнул, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Герда была права. Всего лишь сон. Но он чувствовал себя так, словно и вправду только что пережил эту катастрофу. Он мельком взглянул на свои руки. Они всё ещё дрожали.

«Старые страхи», – повторил он про себя. Но он знал, что это ложь. Это были новые страхи, которые летели вместе с ним к Ягеллону. Страхи, что кошмар может стать явью. В третий раз.

Понятливая Герда оставила кофе на столике и молча вышла.

Отбросив тонкое синтетическое одеяло, Брахма встал. Холодная палуба приятно остудила ступни. Несколько минут он просто стоял, вслушиваясь в дыхание своего корабля, возвращая себя в реальность. Затем, натянув комбинезон, вышел в коридор. Тусклое аварийное освещение создавало длинные, пляшущие тени.

В кают-компании царила привычная для середины «ночной» смены атмосфера. Над центральным столом медленно вращалась голограмма буровой платформы – одной из тех, что им предстояло возводить.

Харви, развалившись в кресле, просматривал на планшете каталоги нового горнопроходческого оборудования. Его тяжёлый кибернетический протез ноги, отполированный до блеска, был небрежно закинут на соседний стул. Протез давно стал частью его сварливой натуры: Харви мог с одинаковой лёгкостью отвесить им пинка надоедливому дрону или с ювелирной точностью нажать крошечную педаль управления бульдозером. Он не воспринимал его как замену – это была просто его нога. Лучше прежней, как он любил говорить. «Эта, по крайней мере, не ноет на погоду».

Напротив него сидел Денис. Его бионическая рука, изящное сплетение арамидных нитей и синтетических мышц, порхала над голографической консолью. Пальцы, способные согнуть стальной прут, сейчас совершали микроскопические движения, калибруя нейроинтерфейс для нового роя разведывательных дронов-светлячков. Время от времени он отвлекался, чтобы пустить в Харви маленький статический разряд, вызывая у того сдавленное ворчание. Для Дениса протез был не просто рукой, а инструментом, продолжением его навыков электронщика.

– Ещё одна такая шутка, щегол, и я твой модный манипулятор к силовой шине подключу, – беззлобно пробасил Харви, не отрываясь от экрана. – Будешь потом дронов силой мысли калибровать.

– Не завидуй техническому прогрессу, старина, – усмехнулся Денис. – Пока ты выбираешь себе новую кирку по каталогу из прошлого века, я учусь говорить с машинами на их языке.

– Спорим на ящик немецкого пива, что моя нога обыграет твою руку в армрестлинг? – жизнерадостно отозвался Харви, и его массивный титановый протез демонстративно согнулся. Пальцы настоящей руки поглаживали гладкую поверхность кибернетической голени. – Тут сервоприводы с тягой, как у небольшого тягача. Твоя модная игрушка просто сложится.

– Харви, твой протез создан, чтобы толкать тонны грунта, а не для тонких материй, – парировал Денис, не отрываясь от дела. – С помощью моей руки скоро можно будет взломать систему безопасности лёгкого крейсера или собрать «пташку» с нуля, оснастив её манипулятором или огнестрельным модулем. А твоя нога что может? Эффектно пнуть дверь?

– Или задницу слишком дерзкого русского хакера, – не остался в долгу американец.

Амен-анх, молчаливый гигант, сидел чуть поодаль. Делом была занята и его огромная, мощная рука-протез. В отличие от изящной конструкции Дениса, рука Амен-анха была чистой функцией: титановые приводы, гидравлика, способная поднять многокилограммовый блок. Но сейчас этой рукой он осторожно собирал крошечную модель парусника в бутылке, которую ему подарила Герда. Контраст между мощью протеза и хрупкостью его занятия был завораживающим. Он, как никто другой, сросся со своим имплантом. Это была его правая рука, просто сделанная из другого материала.

В стороне от всех, в своём углу, служившем ему импровизированной мини-мастерской, спиной к остальным сидел Войтек. Он не участвовал в общем разговоре. На его рабочем столе в идеальном порядке были разложены инструменты. Сам же механик с какой-то странной, почти ритуальной одержимостью полировал мягкой ветошью единственный гаечный ключ. Движения его живой руки были выверены и монотонны. Он не смотрел на ключ – его взгляд был устремлён в пустую переборку перед собой. Время от времени пальцы замирали, и он слегка встряхивал кистью, словно пытаясь сбросить наваждение.

На тыльной стороне ладони, почти у самого запястья, виднелся небольшой, словно треугольное клеймо, шрам. Память о взрыве «Поющего кристалла» на Визире, о крошечном осколке, впившемся в руку под перчаткой. Герда тогда обработала рану, и все о ней забыли. Все, кроме самого Войтека. Иногда ему казалось, что под кожей, в этом самом месте, что-то тихонько, едва слышно гудит. Как далёкая струна.

Эстебан, хранитель энергии их маленького мира, смотрел в иллюминатор на несущиеся мимо всполохи гиперпространства. На недавнем брифинге «Обречённые гвозди» единодушно избрали его пилотом. В тот момент флегматичный энергетик испытал его – пьянящее чувство полёта, ещё не совершённого, но уже обещанного. Не радость, нет. Нечто большее. Словно всё его естество, вся эта неспешная испанская кровь, вдруг вспенилась шампанским и забила в висках ликующим маршем. Он не улыбался. Он сиял изнутри, и этот свет слепил его самого, делая реальность вокруг призрачной и незначительной. Впереди была только бесконечность, и ему вручили ключи от неё.

– Строить из металла на воде, – тихо и мечтательно произнёс он. – В этом есть своя ирония, не находите? Пытаться создать нечто прочное на самой изменчивой из поверхностей.

– Лишь бы платили хорошо, – буркнул Харви. – А строить мы можем хоть на плазме, хоть на чёртовой пустоте. Верно, Брахма?

Брахма, вошедший в круг света, кивнул. Он глотнул из кружки крепкого, пахнущего цикорием эрзац-кофе. Команда была в приподнятом настроении: новый контракт, сложнейшая задача, «девственная» планета, где до них спасовали несколько крупных фирм. Для них это был вызов, приключение. Для них – но не для него.

– Лехия – это не просто вода, Эстебан, – сказал он, и его голос прозвучал глуше, чем он ожидал. – Это озеро, которое создаёт аномалии: гравитационные, электромагнитные, пространственные. Оно живое. И вряд ли оно хочет, чтобы его тревожили.

– Тем интереснее! – Глаза Дениса загорелись азартом. – Представляете, какие там могут быть данные? Это же непаханое поле для исследований и набора скиллов! Твои сенсоры, Эстебан, там с ума сойдут!

– Мои сенсоры, muchacho, для того и созданы, чтобы не сходить с ума, а собирать информацию, – невозмутимо ответил испанец, не отрываясь от иллюминатора. – Но шеф прав. Это будет непросто. Потребуется не только сила, но и… чутьё. Как тогда, на Фолиуме. Помнишь, Брахма? Когда ты ткнул пальцем в чёртову каменную долину, через которую на нас пёрли «Буревестники», и указал правильную последовательность подрывов. Единственно правильную. Невероятно!

Брахма напрягся. Он отпил кофе, чувствуя, как горечь напитка смешивается с тревогой. Разговор сворачивал туда, куда он не хотел.

– Или на Визире, – подхватил Харви, отрываясь от планшета. – Когда ты нашёл способ подняться на уровень охраны. Разглядел шахту с коммуникациями. Герда рассказала. Я тогда подумал, что у тебя в шлем встроен какой-то хитрый геосканер. Но Денис потом всё проверил. Ничего там не было. Хватит темнить, босс. Мы уже не зелёные новички. Мы твоя команда. Что это такое?

Все взгляды устремились на него. Даже Войтек замер и медленно повернул голову. Его глаза казались пустыми.

– Я просто… хорошо знаю свою работу… Насмотренность… Опыт… Анализ, – глухо ответил Артём, понимая, насколько фальшиво это звучит.

– Брось, Брахма! – завелся Харви. – Мы легли под чудовищ на Фолиуме, потеряли конечности, дрались с червями и отморозками Гаэтано на Прометее! Мы идём за тобой строить грёбаные платформы на аномальном озере! Мы должны доверять друг другу на все сто! А ты что-то скрываешь. И началось это после Фолиума. После того, как ты там… умер.

Слово «умер» повисло в воздухе, холодное и острое, как осколок льда.

Торецкий почувствовал, как старый узел одиночества тоскливо стягивает сердце. Он скрывал это не из злого умысла. Он боялся. Боялся, что его сочтут сумасшедшим, нестабильным. Ненадёжным лидером.

– Amigo, – мягко произнёс Эстебан, его голос был спокоен, как штиль перед бурей. – Нас волнует не столько то, что это такое, сколько то, что это делает с тобой. Мы видим, как ты иногда замираешь, смотришь в пустоту. Это бремя? Боль?

Он проиграл. Дальше отпираться было бессмысленно и подло по отношению к ним. Брахма тяжело вздохнул и поставил кружку. Он посмотрел на их лица: на ожидающее лицо Харви, на почти детское любопытство Дениса, на спокойное понимание Эстебана и молчаливое внимание Амен-анха. Он был должен им этот разговор. Он был должен его и себе.

– Вы правы, – голос Брахмы был тихим, но в наступившей тишине кают-компании он прозвучал как набат. – Всё вы правы. Это началось на Фолиуме. Когда моё сердце остановилось.

Он поднял руку и посмотрел на свою ладонь, словно видел её впервые.

– Когда я очнулся… мир изменился. Первое, что я увидел, была не палата, а… структура. Каркас медкапсулы, переплетение нитей в ткани, гудение энергии в кабелях под полом. Это было… ошеломительно. Шум. Хаос. Я видел всё сразу: напряжение в корпусе модуля, усталость каждой заклёпки. Я думал, что схожу с ума.

– Почему молчал? – изумлённо произнесла Герда, бесшумно возникнув в дверях кают-компании.

– Не потому, что вам не доверял, – в голосе Артёма появилась усталая человеческая теплота. – Я молчал, потому что не доверял самому себе. Боялся, что тронулся умом. Что это галлюцинации, последствия того разряда.

Он медленно поднял голову, встречаясь взглядом с каждым.

– События неслись как лавина. За Фолиумом – Визир, бойня, «колодцы», каратели. Когда тут рефлексировать? Сказать вам: «Ребята, кажется, я после клинической смерти вижу ауру мира»? Вы бы подумали, что у шефа поехала крыша. А нам нужно было выживать. Эта… способность… помогала выживать. Я пользовался ею как костылём. Не понимая её. Боясь её.

– Ты видишь… как устроено всё? – тихо, с придыханием, спросил Денис, и в его глазах вспыхнул не суеверный ужас, а жадный интерес хакера, столкнувшегося с невзламываемым кодом.

– Вижу. И не вижу. Это не рентген. Это… понимание. Знание, которое приходит, если сосредоточиться. Как будто мир состоит из миллиарда линий силы, и я могу их ощутить. У всего есть изъян, трещина, слабое звено. Или, наоборот, точка абсолютной прочности. А я… я могу её найти.

– Это дар, босс, – сказала Герда, и в её голосе прозвучала не эмоция, а констатация факта – диагноз, поставленный врачом. – Нейросенсорная сверхвосприимчивость. Невероятная…

Торецкий вздохнул:

– Главная проблема… я не могу это контролировать. Это не прибор, который можно включить или выключить. Видение приходит само. Иногда в момент стресса, посреди боя или аварии. Иногда – просто вспышкой, случайным озарением. Я могу попытаться его вызвать, сосредоточиться до головной боли, но чаще всего это как пытаться поймать дым голыми руками. А иногда оно просто накрывает с головой без всякого предупреждения.

Тишина. Казалось, даже гул рециркуляторов стал тише. Первым её нарушил Харви. Он откинулся на спинку кресла и присвистнул.

– Вот оно что, босс… Значит, у нашего инженера теперь есть капризный структурный сканер в башке. И ты таскал это в себе всё это время, один? Идиот.

В его голосе не было злости. Только грубое, почти братское порицание и… огромное облегчение.

– Это невероятная неврологическая нагрузка, – профессионально заключила Герда, её взгляд смягчился. – Неконтролируемые потоки данных… Ты должен немедленно говорить мне о любых побочных эффектах: головокружении, мигренях. Понял?

Брахма кивнул. И тут подал голос Амен-анх. Он говорил редко, но его слова всегда имели вес. Он медленно поднял свой бионический протез, рассматривая его, будто тот был частью загадки.

– Ты неправ, Брахма, – его голос был низким и рокочущим, как движение песков в пустыне. – Этот дар будет неуловимым дымом, пока ты называешь его «видением» или «сканером». Ты пытаешься понять это как технологию. Но это не инструмент. Это – чувство. Новое чувство, которое в тебе пробудилось.

Он перевёл свой пронзительный взгляд на Артёма.

– Ты пытаешься заставить его работать. Приказать. Поэтому оно ускользает или бьёт наотмашь. Ты же не заставляешь свои глаза видеть или уши слышать. Ты просто открываешь их. Тебе нужно не усилие воли, а тишина.

– Тишина? – не понял Брахма.

– Тишина внутри тебя, – пояснил египтянин. – Твой разум – это шторм. Мысли, страхи, расчёты. В этом шуме не расслышать тихую музыку структур. Перестань пытаться смотреть. Начни слушать. Медитируй. Сосредоточься на собственном дыхании. Почувствуй структуру своего тела: работу мышц, прочность костей, ток крови. Начни с себя. Освой малое, и тогда большое откроется тебе не по приказу, а по приглашению. Это практика. Как и владение любой мышцей или протезом.

Амен-анх опустил руку. В его словах было тихое, но непоколебимое знание.

Харви усмехнулся, в глазах появился боевой азарт.

– Что ж, босс. Похоже, у тебя теперь есть не только дар, но и учитель. А у нас – козырной туз в рукаве, даже если он и выходит, когда ему вздумается. На Ягеллоне, где приборы могут сойти с ума, твой «внутренний голос» может спасти нам всем жизнь.

Встав, он протянул через стол свою живую руку.

– Ты наш шеф. Видишь ты ауры, глистов или квантовые струны – плевать. Ты вытащил нас с того света. Не бросил, когда корпорации списали как расходник. Значит, мы тебе верим. И мы тебя не бросим. Вот с этим вот всем. Правда, ребята?

Эстебан молча кивнул. Войтек, впервые за вечер тепло улыбнувшись, коротко кивнул в знак согласия. Амен-анх склонил голову в почтительном салюте. Денис уже смотрел на шефа с новым, жгучим интересом исследователя. А Герда улыбнулась – редкой, скупой, но настоящей улыбкой.

Их молчаливое согласие было крепче любых клятв. Брахма видел его – не линиями силы, а простой человеческой правдой, что светилась в их глазах. Груз, который он тащил в одиночку, теперь распределился на семь пар плеч.

Он крепко пожал протянутую руку.

– Спасибо.

Голограмма буровой платформы всё ещё висела в центре стола. Первая загадка Ягеллона. И теперь Брахма знал, что слушать её музыку он будет не в одиночку.

## Глава 2

В кабинете словно не было воздуха – лишь акустическая ловушка, вакуум, где умирал любой звук, не успев родиться. Тишина здесь была не отсутствием шума, а тщательно сконструированным присутствием, которое давило на барабанные перепонки, заставляя Айрата Кейна слышать только два звука: гулкий, неуместный стук собственного сердца и тихое шипение крови в висках. Стол, за которым он сидел, был похож на тёмное, маслянистое озеро из окаменевшего дерева. В его глубине отражался он сам – человек без знаков различия, без чина, просто тёмный силуэт, пойманный в ловушку гладкой поверхности. И этот силуэт был единственным, на что не смотрел Гай Сервилий.

Заместитель секретаря Департамента Внутренней Стабильности был похож на древнюю черепаху, которую на мгновение выманили из панциря. Сухая, пергаментная кожа, тяжёлые веки, прикрывающие глаза-бусинки, и руки с длинными, безупречно отполированными ногтями, лежавшие на столешнице, как два диковинных паука. Он не говорил – он плёл тишину, и Кейн, привыкший к грохоту боя и резким командам, чувствовал, как эта вязкая паутина проникает под броню, под кожу, к самым костям.

– Планета Ягеллон, капитан, – наконец произнёс Сервилий, и его голос, тихий и скрипучий, как перо, царапающее старую бумагу, вспорол тишину, заставив её зашипеть и сомкнуться вновь. – Жемчужина. Райский уголок. Империя очень обеспокоена её экологическим благополучием.

Кейн молчал. Он знал, что это прелюдия. В таких кабинетах никогда не говорят о том, о чём говорят. «Экология» была ширмой, вежливым эвфемизмом, как «недомогание» для обозначения грязной и беспощадной чумы.

Сервилий чуть приподнял палец, и на столешнице перед Кейном вспыхнула голограмма. Не планета. Не озеро. Формула. Изящная, сложная, смертоносная в своей красоте.

– Родий-семь, – прошептал Сервилий, словно произносил имя божества. – Стабильный изотоп с почти идеальной энергоотдачей. Теоретическая разработка. Мечта. Дом Стрегов получил лицензию на геологоразведку на Ягеллоне. И, кажется, их мечта вот-вот станет явью. Под единственным озером, капитан, лежит столько родия, что его хватит, чтобы зажечь новый флот. Или погасить старый.

Голограмма исчезла. Сервилий смотрел на Айрата, и в его глазах-бусинках не было ничего, кроме холодного, выверенного расчёта.

– Стреговы – верные подданные Империи, – сказал Кейн ровным голосом. Это был пароль. Проверка, понял ли он истинную суть игры.

– Верность, капитан, – улыбка Сервилия была похожа на трещину на старом фарфоре, – это величина переменная. Сегодня они верны. А завтра, имея в руках неисчерпаемый источник энергии, они могут счесть Империю… обременительным пережитком. Мы не можем этого допустить. Но мы также не можем просто отозвать лицензию. Это даст повод целому ряду высоких Домов объединиться со Стрегов против нас. Дом Стрегов слишком силён. Слишком глубоко врос в тело Империи. Его нельзя ампутировать без риска для пациента. Его нужно… лечить.

Кейн чувствовал, как твердеют мышцы на его челюсти. Он был солдатом. Хирургом поля боя. Он ампутировал. Он не «лечил».

– Мне неясно, причём здесь моя группа, – сказал он. – Для экологического надзора есть Инспекторат.

Сервилий медленно, почти лениво, коснулся сенсора на своём столе. Из панели выехала тонкая папка из реальной, а не синтетической бумаги. Он пододвинул её Айрату. На обложке стоял гриф «Совершенно секретно» и его имя.

– Инспекторат, – вздохнул Сервилий, – состоит из людей. А люди боятся. Дом Стрегов не любит, когда ему мешают. Предыдущий инспектор, говорят, неудачно упал в шахту грави-лифта. Двенадцать раз. А желающих занять его место почему-то нет. Нужен не инспектор. Нужен наблюдатель. С зубами. Кто-то, кто сможет зафиксировать неизбежные нарушения. А они будут, капитан. Непременно. И на основании его рапорта мы сможем заморозить проект. Легально. Изящно.

Кейн не притронулся к папке. Он знал, что в ней. Его самовольная вылазка на Визир. Отчёт о контакте с беглым преступником Артёмом Торецким, известным как Брахма. Его личное, неуставное вмешательство в дела Дома Гаэтано. Это была не папка. Это был ствол, приставленный к его карьере. К его чести.

– Я понимаю вашу дилемму, капитан, – голос Сервилия сочился фальшивым сочувствием. – После Фолиума, где этот… Брахма, спас вас. А потом Визир, где вы, рискуя всем, платили долг. Благородно. Но незаконно. Вы помогли государственному преступнику. А Империя не любит должников. Ни тех, кто должен ей, ни тех, кому должны её враги.

Кнут. Холодный, хлесткий, бьющий по самому больному.

– Ваша лояльность под вопросом, капитан. В кулуарах шепчутся. А я не люблю шёпот. Я люблю чистоту. Порядок, – Сервилий чуть наклонился вперёд, его глаза впились в Кейна. – И я предлагаю вам способ навести порядок. В первую очередь, в вашей собственной душе.

Пряник. Отравленный, но такой соблазнительный.

– Дом Стрегов нанял для работ на Ягеллоне нового подрядчика, – продолжил чиновник, смакуя каждое слово. – Фирму, якобы способную решать нерешаемые задачи. Её глава – тот самый инженер, известный вам как Брахма.

Мир для Айрата сузился до двух тусклых глаз напротив. Он почувствовал вкус меди во рту. Брахма. Торецкий. Человек, который спас его жизнь. Человек, который, согласно официальным рапортам, предал свой батальон. Призрак, который преследовал его. И которого он поклялся убить.

– Я даю вам шанс, капитан, – прошептал Сервилий, – закрыть этот файл. Раз и навсегда. Вы летите на Ягеллон. Официально – как глава наблюдательной миссии. Вы будете следить. Фиксировать. И ждать, когда он ошибётся. А он ошибётся, капитан. Он ведь инженер, а не святой. Одно нарушение, одна пролитая капля топлива в это заповедное озеро, и вы нажимаете на кнопку. А дальше… дальше вы вольны исполнять свой долг. И свой приговор. Империя даст вам полную свободу действий в отношении предателя Торецкого. Ваше дело на Визире будет закрыто. Ваша честь – восстановлена.

Это была дьявольская сделка. Ему предлагали не просто миссию. Ему предлагали санкционированную вендетту. Шанс посмотреть в глаза человеку, который разрушил его веру в порядок, и самому стать этим порядком.

Кейн медленно поднял руку и положил её на папку. Бумага была прохладной и гладкой.

– Я хочу видеть полный состав его команды, – сказал он. Голос прозвучал чужим, глухим.

Сервилий снова улыбнулся своей треснувшей улыбкой. Он победил.

– Разумеется, капитан. Всё, что вам нужно. Считайте Ягеллон вашей личной операционной. Проведите процедуру чисто. Без лишней крови. Если получится.

Он откинулся в кресле, давая понять, что аудиенция окончена. Кейн поднялся, взял папку и, не говоря ни слова, развернулся и пошёл к выходу. Спиной он чувствовал взгляд Сервилия – взгляд энтомолога, только что приколовшего к бархату очередную редкую бабочку.

И уже в дверях он понял, что его не просто использовали. Ему дали то, чего он хотел больше всего на свете. И от этого было противнее всего.

* * *

Напиток мягко горчил, приводя в порядок взбудораженные признанием чувства. Брахма ощущал лёгкость и подъём. Напряжение, только что висевшее в кают-компании, не лопнуло – оно просто растворилось, словно кубик сахара в его горячем кофе, оставив после себя плотную, рабочую суету. «Гвозди» вернулись к своим делам, в их словах и взглядах сквозило новое, радостное понимание и энтузиазм.

А Торецкий был рад их энтузиазму. Он и сам его чувствовал – где-то глубоко, под слоем усталости и тревоги. Проект на Ягеллоне был квинтэссенцией инженерной мысли. Построить пять добывающих платформ в условиях, где привычные законы физики могут перестать работать, – такая задача выпадает раз в жизни. Он уже набросал несколько безумных, но теоретически возможных решений. Эта работа пьянила, манила своей сложностью.

Но была и другая сторона.

Он вспомнил день подписания контракта в сияющем офисе Дома Стрегов. Глава Дома, патриарх с глазами хищной птицы, источал силу и уверенность. Но его дочь, Лера, сидела рядом с каменным лицом. После Визира он никак не мог привыкнуть к её новому образу. Решительная, умная, энергичная, как боевой пехотный дрон, – она смотрелась очень органично возле Грома, возле своих шахтёров, в мрачных штольнях Прометея. Не побоявшаяся когда-то перечеркнуть своё блистательное будущее и пойти против воли отца, теперь она сидела неподвижно, как бездушный кибер-секретарь. Как дорогое, бессловесное украшение. И в тот день в её глазах он увидел то, чего никогда не видел раньше, – страх, почти отчаяние. Когда они остались наедине на пару секунд, она лишь успела шепнуть:

«Будь осторожен, Брахма. Это озеро… оно не всё, чего стоит опасаться».

Теперь у тревоги Брахмы было много слоёв. Первым был сам Дом Стрегов. Вторым – Империя, которая дышала ему в затылок обвинениями. Третьим – озеро состоящее сплошь из аномалии. А четвёртым, самым главным, был его собственный опыт.

Корпорация «Вальграйв» на Фолиуме. Дом Гаэтано на Визире. Дважды он брался за работу, веря в её созидательную цель. И дважды его предавали, пытаясь использовать его и его команду как расходный материал.

Один раз – случайность. Два раза – закономерность. Что будет в третий?

Харви и Амен-анх всё ещё склонялись над голограммой буровой, обсуждая варианты взятия проб грунта. Денис, пританцовывая, отошёл от них и прошагал к видеопанели, транслирующей обстановку за бортом. Отбивая пальцами по армированной стене замысловатый ритм, он тихонько забормотал, подбирая слова для нового трека:

– Йоу… Был он не корабль, но ковчег, чек,
Плыл по звёздной реке, чёрной, как Тартар, на век.
Дом Стрегов щедрой рукой дал его не в дар, а в дело,
Как царь даёт меч и рать для покоренья предела.
Имя – не хищное, а трудовое, как клеймо на слитке,
«Artifex Nexus» – зацени, если шаришь в читке.
Не резал пустоту носом истребителя,
А раздвигал плечами, как исполин-победитель.
Силуэт – скат, застывший в камне, сечёшь, братан?
По бокам – два термоядерных сердца – титан!
Брюхо – соты, шлюзы, дронов рой,
Это наш единственный и истинный строй. Еее!

Харви слегка двинул рукой, сменяя картинку на голографическом дисплее. Вместо платформы над столом вспыхнула удивительная и чарующая панорама озера.

– Красота-то какая… Лепота! – с чувством выдохнул Денис. – Даже жаль такую портить нашими железяками.

– Мы не портим, мы украшаем, – пробасил Харви, поправляя на плече сумку с инструментами. – Добавляем функциональности. Что толку в красоте, если с неё нет навара? Ты давай, поэт, не останавливайся! Читай дальше свою рэпчину!

Брахма лишь покачал головой.

– Иногда, мой друг, сама красота и есть главный навар.

Речитатив Дениса вернул Артёма на несколько недель назад, в тот день, когда они впервые увидели свой «ковчег» в орбитальном доке над Церерой. После потрёпанных транспортников, носивших их к Фолиуму и Визиру, новый корабль казался чудовищным и прекрасным одновременно. Он стоял в исполинском ангаре, залитый холодным светом сервисных ламп, и его размеры подавляли. «Artifex Nexus» – «Мастер Сцепления» или «Творец узлов». Латынь – древний язык людей, некогда живших на Земле и заложивших одну из первых империй, – допускала разные варианты перевода. В названии была вся суть Дома Стрегов – прагматизм, возведённый в абсолют.

– Пока это служебный транспорт, – пояснил тогда Казимир Ростин, вгоняя в Артёма ещё один „крючок“, – однако, Ваш успех в этом проекте сделает Вас его обладателем.

Брахма помнил, как они гуськом поднялись по рампе, и даже Харви, вечный скептик, присвистнул. Внутреннее пространство было впечатляющим. Грузовой отсек мог вместить лёгкий десантный челнок. Жилые модули на тридцать человек были спартанскими, но удобными. Но главное ждало их дальше.

– Матерь Божья… – выдохнул Денис, когда они вошли в электронную мастерскую. Это была не просто мастерская. Это был научный центр в миниатюре: голографические верстаки, квантовые анализаторы, калибровочные стенды для самых сложных сенсоров и, в центре всего, – защищённый серверный кластер с прямым доступом к нейроинтерфейсам. – Это же… это студия звукозаписи и серверная CERN в одном флаконе! Я могу здесь не только дронов прошивать, я могу симульнуть новую вселенную!

Харви и Амен-анх застыли на пороге механического цеха. Парк оборудования ошеломлял. Промышленные 3D-принтеры, способные печатать детали из тугоплавких сплавов, автоматизированные станки, плазменные резаки и, венец творения, – компактная литейная камера.

– Ну, ни хрена себе, – с уважением протянул Харви, проводя рукой по станине гигантского пресса. – Можно будет отлить мне новую ногу, если эта надоест. Полегче и с открывашкой для пива.

Амен-анх молча провёл своими огромными пальцами по холодному металлу. В его глазах Брахма увидел узнавание – встречу мастера со своим идеальным инструментом.

Герда нашла свой рай в медицинском модуле. Это был не просто лазарет, а полноценная хирургическая станция с криокамерой, тремя медкапсулами и биопринтером для выращивания кожных трансплантатов.

– С таким оборудованием я могу не только латать, но и собирать вас заново, идиоты, – сказала она с суровым удовлетворением. – Так что теперь у вас на одно оправдание меньше, чтобы подыхать.

Эстебан же, осмотрев мобильные атомные генераторы, задумчиво произнёс:

– Они дают нам инструмент для созидания. Или для тотального разрушения. Грань очень тонкая. Это не просто корабль, это большая ответственность.

И только Войтек был странно тих. Он ходил по идеальному, пахнущему заводской смазкой цеху, касался холодного металла станков, но в его глазах не было радости. Брахма видел, как его взгляд скользнул по рядам инструментов, идеально развешанных на магнитных панелях, и на долю секунды в его глазах промелькнула такая мука, что Брахма невольно отвёл взгляд. Никто не знал, что этот стерильный Эдем напомнил Войтеку о его потерянном рае – о его собственной мастерской в Праге. О жизни, которая рухнула в пропасть, унеся с собой всё, чем он дорожил. В тот день он ничего не сказал, просто ушёл в свою новую каюту и долго не выходил.

Мысли Брахмы вернулись в настоящее.

Вышедшая из своего медотсека Герда подошла и положила руку ему на плечо. Она всегда чувствовала его состояние лучше других.

– Не пытайся всё предусмотреть в одиночку, босс, – тихо сказала она. – Мы команда. Разберёмся.

– Не сомневаюсь… – улыбнулся он. – Просто нужно ничего не упустить. Этот проект… Он другой. Слишком много игроков. Стреговы, Империя, местные… Дом Гаэтано, который точит зуб на Стрегов. И само озеро. Это не стройплощадка. Это минное поле. Нельзя расслабляться.

– Мы и не по таким полям ходили, – уверенно сказал Харви. – Главное, чтобы наш наниматель не оказался очередной миной.

И в этой фразе была вся суть. Утренний кошмар напомнил ему, что любое творение можно обратить во зло. Что самый прочный мост может стать самой большой братской могилой.

– Босс, ты говорил, что какие-то ребята уже пробовали на Лехии свои силы? – спросил Денис.

– Да, – Брахма помрачнел, – Казимир Ростин, рассказывал, что их Дом, как обычно, обратился в Гильдию Строителей в поиске подрядчиков для возведения платформ. Гильдия направила сюда поочередно две организации, из числа своих фаворитов. Когда те поняли, что это не один из тех вкусных заказов, к которым они привыкли, работая на Дом, то быстро ретировались.

– Так запросто сдались? – удивился Эстебан, – фавориты Гильдии? У них же обычно куча профи в штате и оборудование по последнему слову техники…

– Именно, – кивнул Артем, – вот эту кучу профи и оборудования они здесь сперва и потеряли. Потом прикинули что к чему и упаковали чемоданы. Гильдия быстро теряет интерес ко всему что пахнет геморроем.

– А у них какие-то наработки остались по этому месту? – наивно поинтересовался Денис, – они же должны поделиться с коллегами? Ну, в уставе Гильдии, кажется, есть такая статья…

Брахмы печально усмехнулся.

– Гильдия – очень старая организация. Когда я начинал свое дело, решил кое с кем пообщаться, чуть глубже, чем формально, и очень быстро понял: там давно живут по понятиям, а не по уставу. «Рука руку моет», как говорится. Мы для них щенки, такие же не интересные, как и это место. Общаться с нами – терять лицо…

– Ну и черт с ними, с этой Гильдией! – рыкнул американец, – они такие же гнилые, как и все эти корпорации! Летят только на запах денег! А мы другие! Мы справимся сами! У нас теперь вон сколько всяких шикарных хреновин от этих Стрегов!

Торецкий взглянул на видео панель фронтальных камер «Artifex». Там клубилась не свет и не тьма, а сама скорость, вывернутая на изнанку – спрессованные в струящиеся молнии миры и шепот далеких солнц. Ягеллон приближался. Его дело уже не отменить и не отсрочить. А значит: «К черту все эти сомнения! Это балласт, которому место за бортом! Никакой «надежды на лучшее», только точный расчет, уверенность и упорная, четкая работа».

За его спиной, на стене висел их девиз, который они приняли после Визира: «Facta, non verba». Дела, а не слова.

Он должен был построить эти платформы. Должен был доказать – себе, команде, всему миру, – что он может пройти по этому минному полю и создать что-то прочное и чистое. Если только его в третий раз не заставят перейти собственный Рубикон, превратив его мечту в оружие.

– Прибытие в систему Ягеллон через восемь стандартных часов, – бесстрастно сообщил голос корабельного ИИ.

Брахма сжал кулаки. Восемь часов до начала. Восемь часов до того, как он ступит на берег своего нового кошмара. Или своего величайшего триумфа.

## Глава 3

Роскошь – дело привычки. Сперва Ян ловил себя на восторженном удивлении: бархатные кресла в личном автомобиле, виски с ручной этикеткой, последняя модель импланта с солнечным фильтром вместо зрачка. Со временем он перестал замечать эти ставшие привычными детали. Уникальность отделки, неприличная мощь в звуке двигателя, текучая плавность движений городской элиты – всё это оказалось неинтересно без свидетелей. А жене нравилось наблюдать, как он живёт во всём этом, как открывает для неё двери в эту жизнь – одной рукой, будто бы в кино. Ей нравились его часы, его смех и плавные жесты официантов. Ян старательно поддерживал блеск этой мишуры, и мир казался лёгким и предсказуемым, потому что любить женщину – это как пить воду на бегу: главное, чтобы руки не дрожали.

В его памяти всё ещё жила их комната из первых месяцев – та, что выходила окнами на парк, вечно пропахшая розмарином от её тоника, наполненная тенями их тел на простынях. Мир состоял из шороха её волос на подушке и её шёпота по утрам, когда голос у неё был ещё хриплым и низким. Тогда они много смеялись, слушая шум транспорта с улицы. Лени смеялась громко и заразительно, откидывая голову, будто смех мог её задушить. Ян восхищался этим смехом как совершенством – он не предполагал, насколько губительным может оказаться этот звук, если исчезает навсегда.

В последнее время всё изменилось. До сих пор он пытается понять: где произошёл надлом? В какой день он перестал узнавать её глаза? Почему дом, который когда-то казался неуязвимой крепостью, стал лабиринтом, где в зеркалах его ловят отражения чужой жизни?

* * *

Он появился в кабинете Главы рано, под утро. Сонный город за огромными окнами блестел, как кости размытой паводком могилы. За столом, утонув в кресле, курил Маттео Калейро – человек-акула с аккуратно подстриженными ногтями и холодным взглядом чуть косящих глаз. Калейро был уверен, что всё в этой жизни можно купить; для убеждения ему хватало двух минут и одной сигареты.

– Доброе утро, Ян, – сказал Калейро, глядя сквозь прозрачный дым. – У тебя, говорят, исчезла достойная женщина… И деньги, принадлежащие мне.

Перед Яном стоял поднос с кофе, но теперь этот напиток казался омерзительно чёрным.

– Да, герр Маттео, – сдержанно ответил Ян, – я работаю над этим. Я ищу.

– Молодец, – сказал Маттео. – Ищи лучше. Вернёшь женщину – вернёшь честь. Деньги не обсуждаются, это уже мой вопрос к тебе. Ты был моим лицом, Ян. А теперь ты стал моей дырой, и эта дыра тянет за собой всех, кто под тобой.

В кабинете повисла пауза. Ян подумал, что внутри него что-то тонко треснуло: может быть, остатки гордости или остатки доверия.

– Дело даже не в том, что сумма неприлично крупная, мы закроем этот пробел, – Калейро помрачнел. – Дело в порядке, дисциплине и репутации. Каждый день, уходящий на поиски этой бабы, обнуляет годы работы. Не говоря о том, что такое происшествие делает нас слабыми в глазах и волков, и овец.

– Это только мой прокол, – Ян почувствовал ломоту в плечах. – Я его исправлю.

Глава улыбнулся:

– Ты не пропадай, Ян. Пока что – нет. Будешь под присмотром, как сувенир.

Он щёлкнул пальцами. Вошли двое. Первый – массивный, лысый, с расплющенным носом – Ерс. Второй – смазливый, с татуировкой павлина на шее – Микел.

– Ты же не забыл ребят? Будут следить, чтобы твой пыл не уплыл на чужой корабль.

Ян не спорил, лишь кивнул. От мысли, что его жизнью теперь командуют такие, мутило.

Когда Ян начинал свою карьеру в «Schattenkonzern», ему приходилось делать с этими парнями самую грязную работу. Однако он разглядел возможности, поэтому работал не только пистолетом и кулаками, но и мозгом. Он «поднялся». Эти двое, как и множество других «торпед», так и остались в «пехоте», хотя и выжили до сих пор. Это делало им честь, и делало их опасными.

* * *

Был ли у неё любовник? Этот вопрос прилип к нему плесенью, он не мог от него избавиться. Или что-то изменилось, и он, Ян, вдруг показался ей пустым? Он вспоминал, как Лени откидывала волосы назад и смотрела сквозь него. Тогда он впервые ощутил эту тревогу, но гнал мысли прочь. Воспоминания вызывали физическую, почти осязаемую боль.

…Они купались вон там – маленький бассейн под пальмой. Вода стекала по её плечам, у неё было три маленьких родинки у шеи.

– Чудовище! – смеялась она, когда он пытался её поймать.

– Сбежишь когда-нибудь от своего чудовища? – спросил он однажды, шутя.

– А если сбегу… ты ведь поймаешь меня? – всерьёз ответила она.

Он вспоминал свои пальцы на её животе – округлившемся, ещё почти незаметном. В тот момент все вопросы и решения казались игрушечными. Теперь же… теперь не было ровным счётом ничего.

Что изменилось? Что? Он честно пытался это выяснить: задавал себе вопросы, раскручивал прошлое, искал признаки. Всё, что раньше казалось естественным, теперь обретало зловещий смысл: какое-то небрежно оставленное письмо, слишком долгий взгляд на себя в зеркало, поздние разговоры у окна. Как он однажды сказал ей то слово – «помеха». Её голос стал неузнаваемым, интонации – ломкими, будто она репетировала чужую роль.

* * *

Жизнь под надзором оказалась невыносимой, особенно в первые сутки.

«Павлин» сидел справа от Яна в машине, ковырял в зубах зубочисткой и слушал музыку – обязательно вслух. Микел любил истории «про жену» и сыпал плоскими шуточками:

– А ты чего так обломался-то, шеф? Может, «спиногрыз»-то и не твой был?

Ян не опускался до ответов. Он понимал: эта горилла сейчас торжествует. Он, Ян Надель по прозвищу «Игла» – правая рука Главы – упал на самое дно, к ногам этого самого Микеля. Наверняка тот видел в этом высшую справедливость.

– Я бы на её месте давно от тебя слинял… – продолжал бывший подельник.

Ерс влезал в чужие чаты в комме Яна и устраивал допросы по каждой женской подписке. Микел дважды за ночь предлагал отметить «развод» вечеринкой со шлюхами – мол, не стоит грустить, всё равно все бабы одинаковы.

Ян искал горячие следы по немногим её контактам. Вел странные семейные допросы.

– Раз она с тобой не делилась, Ян, – всхлипнула мать Лени, – откуда мне-то знать… – Ты всегда был слишком… видным, – бросил её брат, отводя глаза. – Ты думал, что её держишь, а это было не так. Никогда так не было.

Подруги одна за другой врали: обиженно вздёргивали носы, испуганно косились на его перстень, называли старые адреса. Никто не желал быть частью чёрной дыры, в которую превратилась жизнь Яна.

В гудящей пробке мегаполиса, сидя за рулём рядом с гогочущим Микелем, Игла нервно тёр переносицу. И снова видел её: Лени смеётся в летнем саду, отбрасывает чёлку, деланно грозит ему ложкой с мороженым.

– Если испугаюсь по-настоящему, Ян, – улыбалась она, – исчезну и стану другой.

Он тогда поцеловал её в шею. Теперь эти слова стали тяжелым пророчеством.

«Космопорты и внутренние линии. Проверить в первую очередь», – думал он.

Надель нашёл старого знакомого, архивиста космопорта, и за бутылку скотча получил доступ к реестрам вылетевших за последние два дня.

Он просмотрел сотни файлов: женщины, дети, новые фамилии… Каждый раз он искал силуэт, поворот головы, походку Лени. На одной из записей он заметил женщину с высоко поднятым воротом, со спешкой в пластике движений. Он был почти уверен – это она, хоть лицо и было наполовину закрыто.

Рейс «Стрекоза-9». Направление – Периферийные системы, но никаких документальных подтверждений. Надо было отработать эту версию по-настоящему. И здесь он запнулся. Идти за ней с этими двумя? Нет. Нет. Вопросы Лени он будет задавать наедине. А это значит…

* * *

Каждый его шаг, каждый звонок – под контролем.

– Слабеешь, Ян, – сказал Микел. – Баба рога наставила и сбежала, а ты ноешь.

Поначалу Ян пытался не замечать их, сжимал кулаки и ждал. Но выгорание становилось с каждым днём всё жёстче. Постоянное унижение, брань, их смех… Он улавливал собственную тень в глазах Ерса и понимал: эти двое не хотят его успеха в этом поиске. Они будут рады любой его ошибке, любому поводу спустить курок, чтобы закопать свою профессиональную ревность вместе с ним под двумя метрами сырой земли.

Да, он ныл. Ныл внутри, неслышным никому воем. Вспоминал, всматривался в детали.

…Он стоит в светлом коридоре больницы. Свет с потолка моргает, стены облиты тишиной. Внутри кабинета – лампа, поднос с инструментами, запах клинической стерильности. Он видит себя рядом с Лени, улыбается ей, держит за холодную руку. – Всё будет хорошо, – слышит он свой голос.

– Да, Ян, – ответила она. – Всё будет хорошо.

Но вечер обернулся дырой – ни Лени, ни документов, ни её следа. Уже через час к нему пришли люди Калейро, комм разрывался от сообщений: исчезли деньги, приготовленные для большого дела. И исчезла она.

* * *

Криминальный город растягивался в закате неоновой тряпкой. Надель снова сидел за рулём. Под боком Микел что-то мурлыкал, шлифовал ногти маникюрной пилочкой, сзади Ерс скроллил чьи-то профили.

– Эй, красавец, – Микел толкнул Яна локтем, – чего молчишь? Надеешься, найдёшь её и всё вернётся?

– Она не вернётся, – пробубнил Ерс. – С таким, как ты, женщина живёт только по ошибке. Или за деньги.

Слова резанули по живому. Игла вдруг резко понял: он больше не хочет играть в этот спектакль, не может терпеть ни их жалкости, ни их подлости – ни собственного унижения.

– Может, и не вернётся, – тихо сказал он.

– Вот и молодец, – ухмыльнулся Ерс. – Теперь можешь поплакать.

Рука Яна двинулась молниеносно: удар под кадык Микелу. Ерс дёрнулся, но не успел. Ян перехватил нелепую пилочку из дрожащей руки и, изогнувшись, всадил её в ногу Ерсу. Рёв. Пальцы бандита на кобуре задрожали, но ствол «павлина» уже был в руках Яна. Короткая жестокая вспышка: Микел захлебнулся кровью. Ерс попытался схватиться за свой пистолет – ещё два выстрела пробили его сердце и глазницу. Потом наступила тишина.

* * *

Ощущение после схватки было сюрреалистичным. Ян вдруг услышал за окном ветер, дождь, сигнал транспорта – всё стало слишком чётким, острым, словно он вынырнул из-под воды. Теперь выбор был сделан. Назад пути не было.

Он спрятал тела, сменил внешний слой одежды, вытер кровь с руки. И впервые за несколько дней почувствовал себя свободным. Только теперь свобода пахла горечью. За его голову объявят охоту. В его спину будут целиться все, кто раньше называл его братом.

* * *

Капсульный отель на окраине города поскрипывал усталым пластиком и, казалось, насквозь пропах дешёвым отбеливателем. Надель сидел, скрестив ноги, в тесном белом коконе, который теперь заменял ему пентхаус. Единственным светом был холодный прямоугольник экрана, бросавший мертвенные отблески на его небритое лицо. Он не спал уже вторые сутки. На плаву его держали адреналин, кофе и всепоглощающая ярость.

Он был на связи с анонимным хакером по прозвищу «Кетте». Тому было плевать, кто такой Ян «Игла» и какие у него проблемы с полицией или кланами. Этот парень (а может, и девушка) существовал не в мире кровавых разборок, а в мире нулей и единиц, где всегда был богом. Проломить защиту частной клиники, даже с её хвалёной системой безопасности, было для него делом двадцати минут. Ещё десять ушло на то, чтобы обойти протоколы и добраться до архива записей с камер наблюдения. Он нашёл нужный сектор и нужный временной отрезок: коридор отделения гинекологии.

И вот «Кетте» получил свои семь тысяч юаней, а Ян – доступ к архиву.

Сердце застучало быстрее. Сейчас он увидит. Увидит, как его испуганная, слабая девочка встречается с помощником и убегает от своего тюремщика. Увидит и, может быть, поймёт, кто ей помог. Кто тот любовник, что придал ей сил для этого безумного поступка.

Он увидит улики. Он увидит логику. В его мире у всего была причина, у каждого действия – мотив. Любовник? Шантаж? Внезапное помутнение рассудка? Он должен был увидеть это на записи. Увидеть её заплаканной, испуганной, сломленной. Увидеть, как кто-то уводит её за руку.

Наконец он нашёл нужные файлы. Коридор отделения. 10:32. Качество изображения было зернистым, но он сразу узнал её. Лени. Она шла рядом с медсестрой, опустив голову. Её тёмные волосы скрывали лицо. Она выглядела именно так, как он и ожидал, – покорной жертвой обстоятельств. Его жертвой.

Вот она заходит в предоперационную палату. Камера была и внутри. С ней медсестра и его человек, Пауль, – друг детства, которому он доверял самое грязное. Пауль остался за дверью, в коридоре. Медсестра начала готовить капельницу. Лена села на кушетку, такая маленькая и хрупкая в больничной рубашке.

Ян подался ближе к экрану, вглядываясь в детали. Сейчас что-то должно произойти. Сейчас появится тот, кто ей помог.

Медсестра повернулась к шкафчику, спиной к Лени. И в этот момент мир Иглы треснул.

Движение Лени было не паническим рывком, а молниеносным, змеиным выпадом. Никакой суеты. Она поднялась с кушетки и за долю секунды, пока медсестра тянулась за флаконом, оказалась у неё за спиной. Одна рука легла на плечо, вторая – сжатая в узкий, твёрдый кулак – нанесла короткий, точный удар в основание черепа. Медсестра обмякла без единого звука, сползая на пол.

Ян замер, перестал дышать. Этого не могло быть. Это была не его Лени. Его Лени боялась сломать ноготь.

Но происходящее на экране не оставляло сомнений. Женщина на видео не теряла ни мгновения. Она подхватила безвольное тело, затащила его в смежную ванную комнату и закрыла дверь. Затем подошла к медицинскому шкафчику.

И тут началось самое страшное.

Её пальцы не дрожали. Они порхали над ампулами и флаконами с уверенностью опытного анестезиолога. Надель, который и сам «химичил» с финансовыми схемами для Главы, с ужасом наблюдал за осмысленностью её действий. Она не хватала что попало. Она выбрала два конкретных препарата. За пол минуты – Ян смотрел на таймкод, и это время показалось ему вечностью – она вскрыла ампулы, набрала в шприц точную дозировку и приготовила инъекцию.

Откуда?! Откуда она это знает?!

В этот момент дверь в палату открыл Пауль. Он, видимо, услышал подозрительную тишину.

– Лени, всё в порядке? – его голос на записи был приглушённым, но Ян знал эту интонацию. Интонацию хозяина положения.

Лени обернулась. И Ян впервые за весь просмотр увидел ее лицо. На нем не было страха. Не было паники. Только ледяное, сконцентрированное спокойствие. И в глазах – холодная, жгучая ярость, которую он никогда в ней не видел. Шприц она держала в руке не как медицинский инструмент, а как стилет.

Пауль шагнул к ней, намереваясь выхватить шприц. Это была его последняя ошибка.

Она не стала отступать. Она сама ринулась вперед, уклоняясь от его руки, и с силой вонзила иглу ему в бедро. Он взвыл от боли и неожиданности, отшатнулся. Она не отпустила. Она вцепилась в его рубашку, прижалась к нему, не давая отойти, и до последней капли ввела содержимое шприца в его тело.

Игла смотрел, как его телохранитель, здоровый и сильный мужчина, начинает задыхаться. Как его глаза расширяются от ужаса, когда препарат, приготовленный его женой парализует его нервную систему. Лени не отстранилась. Она держала его, почти обнимая, пока он оседал на пол. Держала, глядя ему прямо в глаза, пока жизнь в них не угасла.

Затем она спокойно вынула шприц, вытерла его о рубашку убитого, взяла его ключ-карту от выхода. Окинула палату последним взглядом и вышла.

Ян резко отпрянул от ноутбука, опрокинув чашку с остывшим кофе. Коричневая жижа растеклась по липкому столу. Он задыхался.

Это была не Лени. Хрупкая, нежная, немного капризная девочка, которую он лепил под себя, как из податливой глины. Девочка, смыслом жизни которой были новые платья и завтраки на Лазурном берегу.

И тут же его пронзила другая, еще более страшная мысль.

Нет. Это и была настоящая Лени. А та, другая, была лишь маской. Ролью, которую она играла для него. Он сам создал для нее эту золотую клетку, и она идеально в ней существовала, пока он не попытался отнять у нее единственное, что оказалось по-настоящему ее. Не сумку от Dior, не бриллианты, а жизнь внутри.

Он не просто хотел заставить ее сделать аборт. Он пытался убить часть нее. И она ответила. Он, Ян, со своим планом, со своим контролем, со своим криминальным кланом, был всего лишь угрозой, которую нужно было устранить. Она не сбегала. Она начала войну.

Внезапно в его голове все встало на свои места. Жестокость. Решительность. Знание препаратов. Это была не испуганная жертва. Это был хищник, защищающий свое потомство. Хищник, которого он недооценил самым фатальным образом.

Все его теории о любовнике, о шантаже рассыпались в прах. Мотив был до ужаса прост и первобытен. Право на жизнь. Право ее ребенка на жизнь. И ради этого права она, не колеблясь, убила человека и была готова убить снова.

Ян закрыл лицо руками. Смех, который вырвался из его груди, был похож на кашель больного. Он думал, что потерял красивую вещь. А оказалось, он выпустил на свободу монстра. Или королеву.

Погоня за призраком прошлого закончилась. Теперь он знал, кого ищет. И ему стало по-настоящему страшно.

## Глава 4

Гиперпространство свернулось, как скомканный шёлк, и «Artifex Nexus» вынырнул в реальность с лёгким толчком, от которого по палубе пробежала едва заметная дрожь. В главном «иллюминаторе» – огромном дисплее панорамной камеры – развернулась панорама системы Ягеллон. Звезда, жёлтый спокойный карлик, заливала ровным светом свои планеты. Сам Ягеллон, третий от солнца, был настоящей жемчужиной: изумрудные континенты, сапфировые океаны и тонкая вязь белых облаков, окутывающая планету, словно дорогая вуаль. Картина была настолько идеальной, что казалась искусственной, нарисованной слишком старательным художником.

«Artifex» начал плавное снижение в атмосферу. После стерильной пустоты космоса планета встречала их буйством жизни. Корабль прошёл над бескрайними лесами, чьи кроны образовывали сплошной ковёр насыщенного, почти фиолетового цвета. В разрывах облаков мелькали стада гигантских травоядных, похожих на ожившие горы, и ленты рек, сверкающих на солнце, как расплавленное серебро. Воздух за бортом, судя по датчикам Герды, был чист и насыщен кислородом. Идеальный мир. Почти.

Посадочная площадка, которую для них подготовил Дом Стрегов, располагалась на широком плато в километре от цели их миссии – озера Лехия. Едва корабль коснулся твердосплавных плит и заглушил двигатели, рампа опустилась, впуская внутрь влажный, тёплый воздух, напоённый миллионами незнакомых ароматов. Пахло цветущей экзотикой, прелой землёй и чем-то ещё – тонким, едва уловимым.

Их встречали. У подножия рампы в идеальном строю застыл десяток охранников в антрацитовой униформе Дома Стрегов. Их лица были скрыты за зеркальными визорами шлемов, а в руках они держали импульсные винтовки. Чуть впереди стоял человек лет пятидесяти, одетый в белоснежный рабочий комбинезон, контрастирующий с его загорелой, обветренной кожей. Худое, аскетичное лицо, коротко стриженные седые волосы и глаза – маленькие, бесцветные, как осколки кварца. Они смотрели на спускающуюся по рампе команду Брахмы без тени эмоций, оценивая их, как оценивают новый инструмент.

– Мастер Торецкий, я полагаю? – голос мужчины был таким же сухим и лишённым эмоций, как и его взгляд. – Я Корнелий Стрегов. Управляющий проектом «Лехия». Рад приветствовать вас на Ягеллоне. Дом Стрегов высоко ценит ваше время.

Он произнёс слова приветствия, но в них не было и капли тепла. Это была формальность, протокол. Брахма спустился последним и протянул руку. Рукопожатие Корнелия было коротким и крепким, как щелчок затвора.

– Моя команда, – представил Брахма своих людей. – Войтек, главный механик. Эстебан, энергетик. Герда, наш медик. Денис, Харви и Амен-анх – операторы дронов и тяжёлой техники.

Корнелий обвёл их быстрым, цепким взглядом, задерживаясь на протезах Дениса и Харви на долю секунды дольше, чем того требовала вежливость. В его глазах не было сочувствия, лишь холодный расчёт: как эти особенности повлияют на производительность.

– Впечатляющий коллектив, – констатировал он. – Нам нужны лучшие, и, судя по вашей репутации, мы их получили. Ваш лагерь готов. Пройдёмте, я введу вас в курс дела. Время – самый ценный ресурс, который мы здесь добываем.

Он развернулся и пошёл к веренице электрокаров, не оборачиваясь, уверенный, что за ним последуют. Охранники остались у корабля, создавая недвусмысленный кордон.

Лагерь Стрегов был образцом корпоративной эффективности: идеально ровные ряды жилых модулей, сверкающие чистотой мастерские, гудящий серверами аналитический центр.

Под сводами центрального ангара теснилась дюжина сверкающих гигантов – буровые платформы с многофазовыми захватами и полупрозрачными экранами управления. Шестиногие бульдозеры на магнитной подушке, с гидравлическими бесшарнирными манипуляторами. За ними выстроились мобильные краны-автоматы, каждая секция которых управлялась отдельным нейропроцессором.

– Мама моя, – сладко простонал Харви. – Конкурс красоты в моём персональном раю. Эти красотки способны за день возвести небоскрёб.

– Если бы только им не мешал человеческий фактор, – тихо произнёс Войтек.

Всё было продумано, функционально и абсолютно бездушно. Это было не место для жизни, а временный плацдарм для промышленного вторжения. Лагерь Брахмы располагался чуть поодаль, на отдельной площадке. Меньше, скромнее, но свой.

Они ехали по идеально ровной дороге, и Брахма чувствовал нарастающее напряжение. Этот рай был фальшивым. Его безупречность казалась выверенной и искусственной, как будто кто-то взял дикую, необузданную планету и накрыл её стерильным колпаком корпоративного порядка.

Электрокар остановился на смотровой площадке на краю плато. И они увидели его. Озеро Лехия.

Оно расстилалось до самого горизонта – огромное, неподвижное, как ртутное зеркало. Вода имела странный, молочно-голубой оттенок и даже под ярким солнцем казалась тёмной и непроницаемой. Над самой поверхностью висела лёгкая, светящаяся дымка, которая едва заметно пульсировала, словно живая. В нескольких местах из воды торчали искорёженные остовы конструкций – всё, что осталось от предыдущих попыток покорить это место. Они походили на надгробия, установленные в память о провалившихся амбициях. Тишина стояла почти абсолютная, нарушаемая лишь потрескиванием ионизированного воздуха.

– Вот оно, – произнёс Корнелий, обводя озеро рукой. – Наше сокровище и наше проклятие. Под его дном, в тектонических разломах, залегает изотоп родий-семь. Стабильный, с невероятной энергоёмкостью. Тот, кто поставит его добычу на поток, будет диктовать цены на энергию в половине сектора. Но, Лехия не спешит делиться своими богатствами.

– Аномалии, – констатировал Брахма, чувствуя, как волоски на его руках встают дыбом от статического электричества, исходящего от озера.

– Именно, – кивнул Корнелий. – Непредсказуемые гравитационные флуктуации, спонтанные электромагнитные импульсы, акустические миражи. Оно сводит с ума электронику и людей. Ведущая строительная корпорация сбежала отсюда, поджав хвост, от первых же головных болей у персонала. Вторая потеряла половину оборудования и половину людей, прежде чем признала поражение. – Он сделал паузу, повернувшись к Брахме. – Но вы ведь не они. Вы инженер, который решает нерешаемые задачи.

В его голосе проскользнула первая живая нотка – смесь вызова и плохо скрытого нетерпения.

– Пять платформ, – продолжил он, указывая на голографическую карту, вспыхнувшую на его наручном комме. – Вот в этих точках. Это самые богатые жилы. Срок – шесть стандартных месяцев. За каждый день простоя – штраф. За каждый день опережения – премия, от которой не отказываются. Все ресурсы, которые вам понадобятся, в вашем распоряжении. Но результат должен быть. Любой ценой.

Фраза «любой ценой» повисла в воздухе. Брахма смотрел на искорёженные останки на воде и понимал, что для Дома Стрегов это не просто слова.

– Что насчёт местных? – спросил Эстебан. – В брифинге упоминались аборигены. Лицо Корнелия на мгновение скривилось, словно он попробовал что-то кислое.

– Призраки. Так мы их называем. Прячутся в лесах, на контакт не идут. Мы подозреваем, что они как-то связаны с аномалиями. Возможно, усиливают их. Шаманят, небось где-то в кустах, бьют в свои барабаны, а у нас техника горит. Примитивные дикари, которые сидят на золотой жиле и не дают ею пользоваться. Согласно имперскому эдикту, мы не имеем права применять к ним силу, пока они не проявят открытой агрессии. А они хитры. Просто саботируют всё на расстоянии.

«Хитры или просто защищают свой дом?» – подумал Брахма, но вслух ничего не сказал. Он вспомнил слова Леры: «…озеро – не всё, чего стоит опасаться». Она говорила о своём отце. О таких, как Корнелий. О тех, кто готов создать повод для «открытой агрессии».

– А где же наш имперский наблюдатель? – спросил Брахма, оглядываясь.

– О, он здесь, не сомневайтесь, – с кривой усмешкой ответил Корнелий. – Имперский солдафон и его «миротворцы» разбили свой лагерь на том хребте. – Он махнул рукой в сторону скалистой гряды, возвышавшейся над плато. – Оттуда открывается прекрасный вид на нашу стройплощадку. Они следят, чтобы мы, не дай бог, не повредили какой-нибудь редкий цветочек или не обидели местных призраков. Империя очень беспокоится об экологии Ягеллона.

В его голосе звенел чистый, незамутнённый цинизм. Брахма понял всё. Империя боялась усиления Дома Стрегов и использовала экологию как предлог, чтобы вставлять палки в колёса. Стрегов, в свою очередь, готовы были пойти на всё, чтобы обойти эти ограничения. А он и его команда оказались прямо на линии огня этой тихой войны.

– Ясно, – коротко сказал Брахма. – Мы начнём предварительную разведку завтра с рассветом. Нам нужно собрать собственные данные об аномалиях.

– Действуйте, – кивнул Корнелий. – Ваш корабль – ваша крепость. Но помните, мастер Торецкий, часы уже тикают.

Он развернулся и уехал, оставив их одних на краю плато перед зловещим величием озера. Команда молчала, переваривая увиденное и услышанное. Атмосфера первоначального энтузиазма испарилась, сменившись трезвой сосредоточенностью.

– М-да, – протянул Денис. – А на голо-снимках всё выглядело куда дружелюбнее. От этого места мурашки по коже. И не только от статики.

– Этот Корнелий… – начала Герда. – У него глаза хирурга, который смотрит на пациента не как на человека, а как на набор органов. Некоторые можно удалить.

– Он – вычислительный модуль, – заключил Брахма. – Его задача – получить результат. Методы для него вторичны. Он мне не нравится.

Он снова посмотрел на озеро. Оно было спокойным, но это было спокойствие затаившегося чудовища. В его молочной глубине скрывались несметные богатства и смертельная опасность. А на берегу уже собрались стервятники, готовые драться за свою долю. И в центре всего этого был он, Брахма, со своим строптивым даром видеть структуру вещей и кошмаром о рушащемся мосте.

Рай с гнильцой. Идеальное описание. Красивая обёртка, скрывающая под собой клубок из жадности, страха и застарелой вражды. И им предстояло строить прямо в центре этого клубка.

– Ладно, – сказал он, хлопнув в ладоши. – Хватит любоваться пейзажами. У нас много работы. Разворачиваем лабораторию, готовим дронов. Харви, Амен-анх, проверьте всю технику на устойчивость к ЭМИ. Войтек, ты нужен мне в аналитическом центре. Нам нужно понять язык этого озера, прежде чем мы попробуем с ним заговорить.

Команда ожила, сбрасывая оцепенение. Работа – лучшее лекарство от дурных предчувствий. Они вернулись к своему кораблю, ставшему теперь маленьким островком здравомыслия в этом мире показного порядка и скрытого хаоса. Но Брахма ещё долго смотрел на молочную гладь Лехии, чувствуя, как где-то в глубине его души шевелится холодное предчувствие. Его третий раз подряд. Его третий шанс. И он уже чувствовал гнилостный привкус предательства на языке.

* * *

Рассвет на Ягеллоне был фиолетовым. Первые лучи звезды, пробиваясь сквозь верхние слои атмосферы, окрашивали небо в глубокие, насыщенные тона индиго и аметиста. Команда Брахмы работала уже несколько часов. Предварительная разведка – самый важный этап. Ошибка сейчас могла стоить жизней потом.

«Artifex Nexus» превратился в гудящий улей. Харви и Амен-анх выгружали и разворачивали тяжёлые сейсмические и геотехнические зонды. Денис запустил первую партию дронов-«светлячков» – небольших аппаратов, которые уже начали плести невидимую паутину сенсорной сети над озером.

На борту, в своей лаборатории, Войтек надел шумоподавляющие наушники, подключённые к массиву гидрофонов, и закрыл глаза. Он не просто слушал. Он пытался отфильтровать белый шум, какофонию случайных звуков, чтобы уловить ту самую странную, едва различимую мелодию, которую слышал ещё на орбите. Пока это была лишь догадка, фантомный звук, который он списывал на помехи.

Брахма стоял у кромки плато, глядя на неподвижную гладь озера. Он не чувствовал враждебности, о которой говорил Корнелий. Он чувствовал… присутствие. Могучее, древнее, настороженное. Оно не нападало. Оно наблюдало.

– Первый массив данных пошёл, – раздался в его комме голос Дениса. – Картина… странная, шеф. Поля нестабильны, но в их нестабильности есть ритм. Как аритмия у живого существа.

– Продолжай, – ответил Брахма. – Мне нужен полный суточный цикл. Нам надо понять этот ритм, прежде чем мы его нарушим.

В этот момент воздух прорезал резкий, пронзительный звук. Это был не гул корпоративного транспорта. Это был хищный посвист военного челнока, входящего в атмосферу на высокой скорости. Все замерли и подняли головы.

Из-за скалистого хребта показался истребительно-десантный бот класса «Возмездие». Небольшой, стремительный, окрашенный в поглощающий свет матово-серый цвет Имперского Корпуса. Без опознавательных знаков Домов, без ярких логотипов. Только строгий, чеканный герб Империи на крыле. Он не садился, а скорее вонзался в воздух, зависнув в метре над посадочной площадкой на шипящих гравитационных репульсорах. Воздушная волна от него пригнула фиолетовую траву и подняла тучу пыли.

Рампа опустилась с гидравлическим шипением. В проёме показались двое бойцов в полной штурмовой броне «Цербер». Это была не блестящая парадная броня корпоративной охраны, а утилитарная, боевая керамика с многочисленными царапинами и отметинами от прошлых столкновений. Каждый элемент снаряжения – подсумки, крепления, датчики на шлемах – был на своём месте, выверен сотнями часов тренировок и реальных боёв. Между ними, словно хищник в сопровождении двух волкодавов, стоял их командир.

Айрат Кейн.

Он спустился на землю, и его ботинки с тихим стуком коснулись твердосплава. На нём была идеальная полевая форма капитана Имперского Корпуса. Но тонкие царапины на пряжке ремня, заметная потёртость на кобуре мощного кастомного пистолета – говорили о том, что её владелец не сидит в кабинете.

Брахма почувствовал, как внутри всё сжалось в холодный узел. Он смотрел на Кейна, а видел прошлое. Видел их обоих – молодых, полных идеалов лейтенантов на полигоне Кассиопеи. Видел дым горящего города на Ризанте, где он, с горсткой своих сапёров, рискуя всем, снимал минное заграждение на пути у роты Кейна. И видел холодную ярость в глазах этого же человека на Визире, когда тот приставил ствол к его голове, готовый исполнить приговор.

Кейн медленно подошёл ближе. Его лицо было непроницаемой маской, но Брахма, знавший его лучше, чем кто-либо, видел всё. Видел крошечное напряжение в желваках. Видел, как зрачки на долю секунды сузились, фиксируясь на его лице. Видел внутреннюю борьбу – приказ командования против сомнений, посеянных Лерой Стрегов.

Они стояли друг против друга. Инженер в рабочем комбинезоне и имперский капитан. Беглец и охотник. Два осколка одной, разбитой вдребезги жизни.

– Брахма, – голос Кейна был холоден, как вакуум космоса. Он намеренно не использовал фамилию Артёма, словно вычёркивая их общее прошлое. – Капитан Айрат Кейн, Имперский наблюдательный корпус. Ну, да ты это знаешь. Я здесь для обеспечения соблюдения Экологического Эдикта 7-4-Гамма.

Харви, стоявший позади Брахмы, тихо выругался. Герда напряглась, положив руку на плазменный резак, который в её руках мог стать оружием. Они помнили Кейна. Помнили, как на Фолиуме примерно таким резаком он отнял ногу у Харви, а потом на Визире спас их от наёмников, а затем едва не убил их лидера. Это был человек действия. Он был опасен и непредсказуем.

Один из бойцов Кейна сделал шаг вперёд и снял шлем. Это был Ким, сержант, который тоже был с ними на Фолиуме. Его лицо пересекал свежий шрам, но взгляд был спокойным и усталым. Он коротко кивнул Брахме и его команде.

– Капитан, – ровно ответил Брахма. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, но голос оставался спокойным. Это была их дуэль, и его команда не должна была попасть под перекрёстный огонь. – Мы осведомлены о вашем присутствии. Мы работаем в строгом соответствии с контрактом и имперскими законами.

– Определять это буду я, – отрезал Кейн. Он сделал ещё шаг, вторгаясь в личное пространство Брахмы. Они почти соприкасались плечами. Воздух между ними, казалось, трещал от невысказанных слов и старой боли. – Чтобы между нами не было недопонимания: я не Корнелий Стрегов. Меня не интересуют ваши сроки и премии. Меня интересует каждый кубометр вытесненной воды, каждый децибел шума, каждая молекула, попавшая в атмосферу.

Его взгляд был как алмазный бур. Он не просто смотрел, а сканировал. Он искал слабость, зацепку. Он видел перед собой не инженера Торецкого, а беглого имперского офицера – предателя, убийцу, за которым он охотился. И одновременно с этим видел человека, который выручил его на Фолиуме и который не бросил шахтёров на Визире. Этот диссонанс сводил его с ума, и эта внутренняя борьба выливалась в холодную, концентрированную ярость.

– Мой мандат даёт мне право остановить работы в любой момент, – продолжил Кейн, понизив голос так, чтобы его слышал только Брахма. – Один неверный шаг, Брахма. Одна ошибка. И я с огромным удовольствием аннулирую ваш контракт. А потом разберусь с тобой лично. Как и обещал.

Брахма смотрел ему прямо в глаза. Он видел гнев, видел подозрение, но за ними он увидел и то, что так отчаянно пытался скрыть Кейн, – сомнение. Он не был уверен. Он цеплялся за приказ, потому что альтернатива – поверить, что вся его служба, вся его верность Империи построена на лжи, – была слишком страшной.

– Моё имя Артём Торецкий, – твёрдо сказал Брахма, отвечая на невысказанный вызов. – моя команда не совершает ошибок. Вы, капитан, должны это помнить.

Этот укол достиг цели. Кейн на мгновение дрогнул. «Не совершаем ошибок» – таким было кредо отряда «Шивы» на войне. Кредо, которое позволяло бойцам Кейна вступать на неизвестную территорию, зная, что она чиста от смертельных сюрпризов, если на ней отработал он – Торецкий.

Кейн отступил на шаг, разрывая гнетущую близость.

– Я хочу видеть полный доступ к вашим телеметрическим данным. В реальном времени, без фильтров. Мои специалисты будут анализировать каждый ваш шаг.

– Без проблем, – кивнул Брахма и повернулся к Денису. – Денис, предоставь капитану защищённый канал к нашему серверу. Только на чтение.

Денис, бросив на Кейна смущённый взгляд, кивнул и принялся вызывать меню на планшете. Его руку тоже отрезал этот офицер. Правда, спасая хакера от верной смерти.

Пока Кейн отчитывал Брахму, Ким подошёл к Харви, который демонстративно проверял крепления на грузовой платформе.

– Хорошо выглядишь, здоровяк, – тихо сказал Ким, кивая на блестящий протез Харви. – Помню, на Фолиуме дело было хуже.

– Стараемся, – буркнул Харви, не прекращая работы. – Новые цацки, все дела. А вот твоего босса, похоже, жизнь ничему не учит.

– Он солдат, – так же тихо ответил Ким. – Он верит в приказ. Иногда это единственное, что остаётся. Просто… делайте свою работу чисто, ладно? Не давайте ему повода.

Кейн, не говоря больше ни слова, прошёл мимо Брахмы. Он не стал осматривать технику поверхностно. Он подошёл к массиву сейсмических датчиков, которые расставлял Эстебан.

– Калибровка по местной гравитации? Компенсация на магнитные аномалии учтена? – его вопросы были точными и профессиональными. Он был не просто солдатом, он был грамотным офицером.

– Разумеется, – спокойно ответил Эстебан. – Мы учитываем флуктуации до седьмого порядка.

Кейн кивнул и двинулся дальше, к Войтеку.

– Акустический профиль? Вы пытаетесь заглушить шум или войти в резонанс? Войтек, удивлённый глубиной вопроса, поднял глаза на капитана.

– Мы… пытаемся понять его синтаксис, – честно ответил он. Кейн замер на секунду, а затем на его губах появилась тень усмешки – первой эмоции, помимо гнева и холода.

– Интересный подход. – Он снова посмотрел на Брахму. Во взгляде промелькнуло то самое уважение, которое он испытывал на Фолиуме. Уважение к профессионалу. И это, казалось, тут же разозлило его ещё больше.

Он дошёл до рампы своего челнока и обернулся.

– Я буду наблюдать, Брахма. С хребта всё прекрасно видно. И помните: я не Стрегов, меня не обмануть красивыми словами, и не Гаэтано – я не промахнусь. Я жду вашего провала.

С этими словами он поднялся в челнок. Рампа закрылась, грави-двигатели взревели, и через мгновение серый корабль взмыл в небо и скрылся за скалами.

На площадке снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием оборудования.

– Ну и фрукт, – выдохнул Харви. – Так и хочется ему гаечным ключом по этому блестящему шлему съездить.

– Он ненавидит тебя, босс, это очевидно, – тихо сказала Герда. – Но я не уверена, что он ненавидит тебя больше, чем самого себя.

Брахма молчал. Он смотрел на хребет, где теперь засел его персональный судья и палач. Он был зажат между молотом корпоративной жадности и наковальней имперского правосудия. И оба были готовы раздавить его при первой же возможности.

Конфликт с Кейном был самым болезненным. Это была не просто угроза. Это было напоминание о том, кем он был и что он потерял. И теперь, чтобы выжить и завершить эту миссию, ему придётся доказать свою правоту не словами, в которые Кейн не верил, а делами. Идеально выполненной работой.

Он обернулся к команде.

– За работу. Теперь у нас есть зрители. Давайте покажем им шоу.

Но в душе он понимал: это не шоу. Это суд. И каждое его действие, каждый расчёт, каждая установленная балка будут либо шагом к оправданию, либо последним гвоздём в крышку его гроба.

## Глава 5

День начался с обманчивой тишины. Фиолетовый рассвет уступил место яркому, почти белому свету полуденного светила. Озеро Лехия казалось спящим. Его молочно-голубая поверхность была гладкой, как полированный обсидиан, и только лёгкая, едва заметная пульсация тумана над водой выдавала скрытую в глубине мощь.

На краю плато и на воде кипела работа. Команда Брахмы действовала энергично и слаженно, словно танцевальная труппа, исполнявшая десятки раз отработанный номер.

Харви и Амен-анх, разместившись на небольшой платформе, покачивающейся на глади озера, закончили монтаж буровой установки – не промышленного монстра, а компактного, высокоточного геологоразведочного зонда. Его задачей было не бурение скважины, а деликатное проникновение к донным породам для взятия керна и установки сейсмических датчиков. Первый, осторожное прикосновение, чтобы измерить пульс пациента, прежде чем приступать к операции.

Египтянин следил за герметичностью крепления, а чуть поодаль Войтек с помощью акустических приборов «забрасывал взгляд» вглубь озёрной пелены.

– Давление в гидравлике – норма. Энергоснабжение – стабильно. Нейроинтерфейс откликается, – доложил Харви, похлопав ладонью по серебристому корпусу зонда. – Эта малышка готова прогрызть себе дорогу хоть в ад и обратно.

Денис, окружённый мерцающими голоэкранами, дал подтверждение со своей станции:

– Рой «светляков» на позициях. Создаю трёхмерную карту поля в реальном времени. Пока всё тихо, шеф. Скучно, как на лекции по аграрному праву.

В командном отсеке мобильно-полевой станции Герда выискивала колебания в системе биосенсоров экипажа и проверяла аптечный блок:

– Автоматическая аутодоза для экстренных инъекций уже готова. Давление у всех в норме, но в крови у команды гуляет коктейль из стресса и адреналина, – негромко отметила девушка.

Эстебан перевёл генератор на максимальный автономный режим: он контролировал поток между питающим контуром платформы и внешней защитной решёткой, готовый перехватить потоки и перебросить резерв на магнитный захват.

– При малейшем сбое мой программный «рубильник» отключит любую отказавшую часть системы за долю секунды.

Брахма был на берегу, в центре, словно нервный узел всей операции. Он наблюдал не только за схемами и действиями своих людей, но и за пробегающим напряжением во взглядах. План был выверен, но риски просчитать было невозможно, потому внутреннее напряжение не отпускало. Он чувствовал себя человеком, который собирается постучать в дверь дома, зная, что за ней ждёт нечто огромное и непредсказуемое.

– Войтек, что по акустике? – спросил он в комм.

– Тишина, Брахма, – ответил голос механика. – Абсолютная, противоестественная тишина. Ни фонового шума, ни сейсмической активности. Словно всё озеро затаило дыхание.

Эта фраза заставила Брахму поежиться. «Затаило дыхание». Именно это он и чувствовал.

– Начинаем, – отдал он приказ. – Погружение на минимальной скорости. Харви, контроль на тебе. Денис, пиши всё. Каждый байт. Герда, будь наготове.

Манипулятор, похожий на лапу гигантского насекомого, плавно поднял зонд и начал опускать его в молочную воду. Зонд вошёл в озеро без всплеска, словно погружался в густой кисель. На экранах Дениса побежали строчки телеметрии.

– Десять метров… двадцать… пятьдесят… Температура стабильна, давление растёт в пределах нормы. Электромагнитный фон… тот же, – комментировал Денис. – Сто метров. Камеры показывают только мутную взвесь. Видимость – ноль.

Герда поморщила лоб – минимальные колебания ритма зрачков у Харви, лёгкая тахикардия у Амен-анха. Аудиосвязь на редкость чёткая, но в голосах живо слышалось не молчание, а словно сдавленное эхо растущей тревоги. Эстебан отслеживал нагрузку, перераспределяя аварийный резерв на платформу и «вмораживая» в неё «подушку безопасности» на случай энергетического всплеска.

Платформа слегка задрожала, но это была не техника – ритм самого озера будто пробежал по металлу.

– Касание дна, – зафиксировал Харви. – Всё как по учебнику.

– Продолжаем, – бросил Брахма.

На хребте, в прохладном полумраке мобильного командного пункта, капитан Кейн смотрел на ту же самую картину, но через призму имперских тактических дисплеев. Рядом стоял Ким – молчаливо и неподвижно, но Айрат чувствовал его волнение.

– Они действуют предельно осторожно, сэр, – доложил Ким. – Никаких нарушений Эдикта. Пока.

– Осторожность – маска для некомпетентности или хитрости, сержант, – холодно ответил Кейн, не отрывая взгляда от экрана, где точка, обозначавшая зонд, медленно ползла вглубь. – Торецкий не бывает просто осторожным. Он что-то задумал. Жди.

Кейн чувствовал себя странно. Часть его, верный солдат Империи, жаждала провала Брахмы. Это подтвердило бы его вину, оправдало бы приказ и уняло бы зудящее сомнение. Но другая часть, человек, обязанный Торецкому жизнью, с профессиональным интересом наблюдала за слаженной работой команды. Это была не отработка протокола наёмниками, а труд элитного подразделения.

Корнелий Стрегов, прохаживаясь вдоль мониторов в своём сверкающем, стерильном офисе, смотрел на ту же трансляцию с нетерпением. Для него это были не люди и не загадки природы. Это были цифры. Цифры на счету, утекающие с каждой секундой промедления.

– Что они тянут? – прорычал он в пустоту. – Детские игры. Прощупывание. Нам нужен родий, а не образцы ила! Предыдущая команда тоже начинала с «осторожности». Их платформы до сих пор ржавеют на дне.

Он барабанил пальцами по столу, его бесцветные глаза были прикованы к точке на карте. Он ждал. Но не открытий. Он ждал повода, чтобы применить силу.

– До дна пятнадцать метров… десять… пять… – голос Дениса стал напряжённым. – Касание. Есть касание дна. Глубина – 347 метров. Дно илистое, мягкое.

Наступила пауза. Ничего не происходило. Команда перевела дух.

– Кажется, получается, – выдохнул Харви.

– Запускай микробур, – сказал Брахма. – Нам нужен керн. Осторожно.

В тот момент, когда бур на конце зонда, начав вращение, коснулся донного ила, всё изменилось.

Это не было похоже на землетрясение или взрыв. Это было словно пробуждение. Тишина, которую засёк Войтек, взорвалась. Но не звуком.

Первым отказал гравиметр. Его шкала метнулась в красную зону и погасла. Затем воздух вокруг них загустел. Стало трудно дышать. Пульсирующая дымка над озером вспыхнула ярким, болезненно-фиолетовым светом.

– Шеф! Гравитационная аномалия! – закричал Денис, пытаясь удержать равновесие. – Прямо под буром! Плотность поля растёт по экспоненте!

– Что делать, босс?! – завопил Харви. – Бурить?! Выходить?! Что?!

Артём скрипнул зубами. Он чувствовал приближение катастрофы, но не знал, как на неё реагировать. Нужно было понимание. Ему нужно было видение.

Словно в ответ на его отчаяние, в комме возник голос Амен-анха:

– Босс! Не управляй! Начни слушать! Тишина внутри тебя!

Да, египтянин очень вовремя подправил ход его мыслей. Умение гасить беспокойную работу сознания было знакомо Торецкому. Это навык любого профессионального сапёра. Без него невозможно совершить тонкие манипуляции с миной, которая способна превратить в пыль бронированную машину поддержки пехоты.

Вдох. Сердце, колотившееся рвущейся птицей, замерло, превратившись в холодный камень. Выдох – глубокий и беззвучный. Подрагивающие пальцы обрели твёрдость скальпеля. Взгляд стал ясным и чётким.

И тогда Брахма увидел это.

Мир для него замер. Шум, крики, вой сирен – всё отошло на задний план, превратившись в размытый фон. Его зрение, дар, полученный в бреду клинической смерти на Фолиуме, включилось на полную мощность.

Он перестал видеть молочную воду, илистое дно, плато и горы. Вместо этого перед его мысленным взором развернулась невероятная картина. Озеро было не просто водоёмом. Оно было гигантским, сложным организмом, пронизанным сияющей сетью энергетических линий, похожих на нейронную сеть мозга или корневую систему исполинского дерева. Эти линии, очевидно, тонкие и тусклые в спокойном состоянии, сейчас полыхали яростным, слепящим светом.

Он увидел, как их зонд, их крошечная игла, вонзился не в ил, а в один из центральных нервных узлов этой системы. И он увидел ответ. Увидел, как от точки касания по всей сети метнулся сигнал тревоги. Тысячи светящихся нитей со всего дна озера сошлись в одну точку, накапливая энергию. Он видел, как дно под зондом начало… сжиматься. Не физически, а энергетически. Оно концентрировало силу для одного, сокрушительного удара.

Это была не слепая ярость стихии. Это была целенаправленная, хирургически точная защитная реакция.

– Оно живое… – выдохнул Брахма, возвращаясь в реальность. Картина исчезла, но знание осталось.

– Ну?! Что?! – кричал Харви, вцепившись в пульт управления. Манипулятор, державший трос зонда, начал вибрировать с такой силой, что казалось, вот-вот развалится.

– Тревога! Выброс ЭМИ! Связь с зондом потеряна! – доложил Денис. Все его экраны заполнились помехами.

Вода в озере пришла в движение. Но это были не волны. Прямо под их позицией вода начала подниматься, образуя огромный, идеально ровный купол, словно кто-то надувал её изнутри.

– Брахма, что делать?! – голос Герды был полон тревоги, но не паники. Она уже разворачивала портативный генератор защитного поля.

Брахма встряхнул головой. Нет времени на объяснения. Есть только секунды на действия, продиктованные его видением.

– Эстебан! Переключи всю энергию с научных приборов на магнитный захват! Сейчас же!

– Но данные… – закричал Денис.

– К чёрту данные! Выполняй! Войтек! Дай короткий инфразвуковой импульс, частота – семь герц, прямо по вектору троса! Это должно сбить его фокусировку! Харви! Как только Эстебан даст энергию, рви трос на себя! Не втягивай лебёдкой, а именно рви магнитным захватом! Полная мощность!

– Ты с ума сошёл?! Мы порвём трос! – взревел Харви.

– Выполняй! – крик Брахмы был подобен выстрелу.

– Босс! Им надо уходить! – ворвалась в эфир немка.

– Не успеем… – прошептал Амен-анх, ухватившись за поручень платформы и глядя на растущий купол воды.

– ВЫПОЛНЯТЬ! – приказ разлетелся рёвом.

Команда, узнавшая этот тон, подчинилась. Денис, матерясь, отрубал сеть датчиков, спасая их от скачка энергии. Эстебан перебрасывал потоки. Лицо Войтека было сосредоточенным, он выставлял точные параметры на своём пульте. Харви сжал рукоятки управления так, что побелели костяшки. Амен-анх, без единого слова, встал между пультом управления и растущим водяным куполом, готовый принять удар на себя, прикрывая людей. Хотя он вряд ли смог бы кого-то прикрыть. Было очевидно – разорвавшись, этот пузырь создаст волну такой величины, которая с легкостью перевернет всю платформу.

– Есть импульс! – крикнул Войтек. На мгновение рост купола замедлился. Он пошёл рябью, как сбитый с толку хищник.

– СЕЙЧАС! – заорал Брахма.

Харви ударил по клавише. Магнитный захват взревел, и могучий манипулятор с нечеловеческой силой дёрнул трос на себя. Лебёдка завизжала под перегрузкой, но выстояла. Из воды, из самого центра пузыря, вылетел искорёженный, дымящийся зонд.

И в ту же секунду водяной купол лопнул. Но не наружу, а внутрь. Он схлопнулся, создав кавитационную воронку в десяток метров. Вода в озере забушевала, а затем так же внезапно успокоилась, оставив на поверхности лишь лёгкую рябь.

На платформе воцарилась оглушительная тишина. Все тяжело дышали, глядя на разбитый зонд, лежащий на настиле, и на умиротворённое озеро.

– Что… это… было? – выдохнул Харви, откидываясь в кресле. Его лицо было бледным. Для него это был враг, стихия, которую нужно было победить. И он победил, хоть и не понимал как.

– Офигеть… – прошептал Денис, глядя на уцелевшие фрагменты данных. – Это был ни хрена не хаотичный выброс. Это был… пакет информации. Узконаправленный. Оно, блин, не просто атаковало, оно что-то говорило!

Эстебан смотрел на озеро с благоговейным ужасом.

– Мы как будто причинили ему боль. Мне показалось, что это не… не атака. А… крик.

– Видел что-нибудь, босс? – спросил Амен-анх.

– Видел, – тихо сказал Брахма. – Оно… устроено. Оно не хаос. Оно – порядок. Другой, чуждый нам, но порядок. А мы только что его раздраконили.

Герда, всматриваясь в показатели биосенсоров, с тревогой вызвала Войтека. Она видела в камере, что механик стоял на коленях на качающейся платформе. Он либо пережидает качку, либо…

– Войтек! Ты как там?!

Механик не ответил. Словно на икону, он глядел на затихающие воды озера.

– Харви! Амен! Помогите ему! У него приступ! Давление под двести!

* * *

Визг лебёдки на берегу Лехии стал для Войтека ключом, который повернулся в давно заржавевшем замке его памяти. Мир Ягеллона с его фиолетовым небом и молочной водой исчез, схлопнулся, уступив место другому утру. Утру семь лет назад.

То утро в Праге пахло свежесваренным кофе и мамиными ливанцами – тонкими блинчиками, которые Адела пекла по воскресеньям. Солнце заливало их маленькую кухню, играя в светлых волосах его жены и превращая её в ангела. Их дочь, семилетняя Тереза, которую он звал Хвостик, крутилась на месте в новом жёлтом платьице, похожая на маленькое, нетерпеливое солнышко.

Сегодня была их десятая годовщина. И сегодня Войтек дал обещание. Самое важное в своей жизни.

– Сегодня никаких симуляций, Войтек. Никаких «на минуточку в мастерскую», – сказала Адела, ставя перед ним тарелку. Её улыбка была тёплой, но в уголках глаз пряталась тень усталости от его вечной борьбы с энтропией. – Только реальность. Ты, я и наша маленькая разбойница.

– Честное-пречестное, – торжественно ответил он, целуя её в макушку. – Сегодня я только ваш.

Они собирались на пикник к Орлиным скалам. Впереди был целый день без коммов, без чертежей и каскадных сбоев – только он, его семья и корзинка для ягод, которую Терезка сжимала в руках так, словно это был величайший артефакт во вселенной. Он чувствовал себя почти невесомым от счастья. В кармане его куртки лежал подарок для Аделы – маленький кулон в виде звёздного сапфира, который он собирался подарить ей там, на вершине скалы, под настоящими, а не голографическими звёздами.

Он уже натягивал ботинки, когда его комм, который он забыл отключить, пискнул. Сообщение от главы департамента.

«СРОЧНО. Войтек, только ты можешь помочь. Каскадный сбой в симуляции нового гравистабилизатора. Система ушла в саморазрушительный цикл. Мы теряем весь массив данных за полгода».

Сердце сжалось в холодный, колючий комок. Гравистабилизатор. Его проект. Его детище. Он знал его архитектуру лучше, чем собственную ладонь. Только он мог найти ошибку за считаные минуты.

– Я… я на секунду, – пробормотал он, открывая сообщение.

Адела ничего не сказала. Просто отвернулась к окну, и её плечи поникли. Терезка перестала кружиться и посмотрела на него снизу вверх. В её огромных глазах плескалось такое вселенское разочарование, что ему захотелось разбить проклятый комм о стену.

– Нет-нет, я не поеду в офис, – быстро заговорил он, присаживаясь перед дочерью на корточки. – Я просто подключусь отсюда. Это займёт час. Не больше. Честное слово. Летите. Начинайте без меня, арендованный флаер уже ждёт. Я вас догоню. Честное-пречестное слово, Хвостик!

Он не смотрел на жену. Не мог. Он видел только лицо своей дочери, на котором медленно угасало маленькое солнышко. Она молча кивнула.

– Мы будем ждать, тата, – тихо сказала она.

Он проводил их до посадочной площадки на крыше. Последнее, что он запомнил, – это как Адела, не оборачиваясь, заводит Терезку во флаер. И крошечная жёлтая ручка, машущая ему из иллюминатора. При взлёте флаер издал тонкий, протяжный визг – звук входящего в режим ускорения двигателя. Несвойственный этому классу машин.

«Неправильный звук», – отметил Войтек про себя.

С внезапным волнением он помахал Терезке в ответ и побежал к терминалу. Он отключил все внешние каналы. Он нырнул в ледяную, упорядоченную красоту кода. Мир перестал существовать. Был только он и хаос, который он должен был укротить. Он был в своей стихии, бог в мире машин. Он не заметил, как за окном потемнело. Не слышал предупреждений о надвигающемся шторме.

Час превратился в три. Он нашёл ошибку – гениально простую и потому почти невидимую. Он исправил её. Он победил. Он снова победил хаос.

С чувством глубокого удовлетворения он откинулся в кресле и включил комм, чтобы написать жене, что уже вылетает. На экране было тридцать семь пропущенных вызовов от неё. И красное системное уведомление от службы чрезвычайных ситуаций.

Он открыл его, и пол ушёл у него из-под ног.

«…в связи с аномальным электростатическим штормом в районе Орлиных скал…» «…семейный флаер модели “Стрекоза-4”, бортовой номер 734-Альфа…» «…потерпел крушение. По предварительным данным, выживших нет…»

Он сидел и смотрел на экран, а голос диктора буравил его мозг. Он не слышал слов. Он видел лицо дочери. Он чувствовал тяжесть кулона в кармане.

Его вина была косвенной. Он не вызывал шторм. Но в его голове, в его сердце она была абсолютной. Если бы он полетел с ними, они бы вылетели на три часа позже, когда шторм уже прошёл. Если бы он был за штурвалом, он, со своими навыками, возможно, смог бы вытянуть машину. Если бы…

Но он не был с ними. Он нарушил обещание. Он выбрал машину, а не семью. И его последней памятью о них навсегда остался разочарованный взгляд дочери и её тихое «мы будем ждать».

С тех пор он начал писать письмо. Письмо своей жене, которое он никогда не закончит. Он писал его в своей голове каждую ночь. Он пытался объяснить. Попросить прощения. Но слова не находились. «Я допишу тебе письмо, Адела, когда пойму, как просить прощения за то, что просто не был рядом».

Визг лебёдки на Лехии был не просто звуком. Это был звук рвущейся души. Звук обрушивающейся крыши его мира. Звук, с которого началась его личная, бесконечная панихида. И он упал на колени на вибрирующей палубе, снова переживая тот день, задыхаясь от горя, которое не отпускало его ни на секунду все эти семь лет.

* * *

На хребте сержант Ким, тяжело вздохнув опустил бинокль.

– Похоже на провал, сэр. Оборудование уничтожено. Они спровоцировали аномалию и не справились с ней. Это прямое нарушение пункта 14 Эдикта. Мы можем закрывать проект.

– Молчать, сержант, – голос Кейна был необычно тихим. – ты не видел нарушения. Ты видел работу в рамках нормы. Продолжай наблюдение.

– С удовольствием, – облегченно улыбнулся Ким.

Он прокручивал запись последних минут в замедленном режиме. Он видел не провал и не нарушение. Он видел нечто гораздо более тревожное и впечатляющее. Он видел, как Брахма отдал серию приказов, которые, похоже, сработали. Он видел не панику, а импровизацию. И он видел ответ озера. Это не было похоже на аномалии, описанные в отчётах. Это было похоже на тактический ответный удар.

«Ты не просто увернулся, – подумал Кейн. – ты словно прочитал атаку и поставил блок за мгновение до удара. Как ты это сделал, Торецкий?»

* * *

– НЕКОМПЕТЕНТНЫЕ ИДИОТЫ! – Корнелий Стрегов ударил кулаком по столу так, что подпрыгнул графин с водой. – Тысячи юн превратили в металлолом за шесть минут! Их хвалёный «осторожный подход»!

Он смотрел на экран, и его лицо исказила гримаса ярости.

– Свяжите меня с Торецким. Сейчас же. Хватит этих игр. Если озеро не понимает шёпота, оно услышит рёв перфораторов. Мы будем бурить. Бурить насквозь.

Амен-анх и Харви аккуратно спустили Войтека с причалившей платформы. Герда тут же приступила к процедуре купирования приступа.

– Фух, – выдохнула она через две минуты, – параметры приходят в норму. Несём нашего героя в капсулу.

– Обошлось, – проговорил Эстебан, вытирая со лба испарину.

Проводив взглядом Герду и её помощников, Брахма поднял с земли кусок обшивки зонда. Металл был странно деформирован, словно его не смяли, а скрутили изнутри. Он знал, что сейчас ему позвонит разъярённый Корнелий. Знал, что Кейн на хребте заносит в свой отчёт очередную чёрную метку напротив его имени.

Но всё это было неважно. Важно было лишь то, что он увидел в глубине. Их враг был не стихией. Их враг обладал разумом. И этот первый отпор был лишь вежливым предупреждением. Следующий удар будет нацелен не на оборудование. Он будет нацелен на них.

## Глава 6

Вдали от обманчивого спокойствия озера Лехия, там, где яркие прожекторы лагеря «Стрегов» бессильно тонули в багровой мгле, начинался совершенно другой мир. Лес Ягеллона. Он жил своей, чуждой жизнью. Гигантские, мясистые деревья, похожие на мутировавшие за тысячелетия грибы, раскидывали свои плотные шляпки-кроны так густо, что понятие неба здесь было чисто умозрительным.

Вечная ночь царила под их сенью, нарушаемая лишь фосфоресценцией лишайников и редким, призрачным светом, пробивавшимся сквозь плоть исполинских растений. Словно в плохо вентилируемой оранжерее, здешний воздух был пропитан сложным букетом запахов: прелой, гниющей органики, озонового привкуса недавней грозы и еле уловимого, тошнотворно-сладкого аромата, который вызывал лёгкое головокружение. Под ногами пружинил толстый ковёр фиолетового мха, поглощавший любые звуки.

По этому безмолвному ковру скользили тени. Пять теней. Они двигались с отточенной, хищной грацией: их композитная броня «Фантазма» с модулем адаптивного камуфляжа непрерывно меняла цвет и текстуру, идеально копируя переливы тёмной коры и мшистых наростов. Их временным логовом, их единственным островком порядка в этом хаосе чужой биосферы, был десантный бот «Никта».

Разведгруппа вернулась на борт. Чёрный, с рублеными стелс-формами, «Никта» был спроектирован, чтобы нести смерть и исчезать. Сейчас он лежал на брюхе в глубоком, заросшем овраге, похожий на уснувшего хитинового жука. Сверху его укрывала маскировочная сеть «Мираж» – активный комплекс, искажающий и рассеивающий тепловые и электромагнитные сигнатуры, превращая для любого сканера многотонную машину в неотличимый от окружения холодный камень. Внутри пахло остывающим металлом, едкой оружейной смазкой и сдержанным потом профессионалов.

Лейтенант Риго, командир отряда, принимал доклад разведчика, прислонившись к холодному борту «Никты». Он был молод, не больше двадцати пяти, с острыми, точёными чертами лица и глазами цвета мокрого асфальта, в которых горел холодный, почти фанатичный огонь амбиций. Он смотрел, как его люди готовятся к выходу, и на его тонких губах играла презрительная усмешка. Он думал о Каэле. Эта мысль была его навязчивой идеей, его личным демоном и его путеводной звездой. Он закрыл глаза, и смрад леса Ягеллона сменился холодным, стерильным ощущением присутствия роскоши и власти.

* * *

…Зал совета Дома Гаэтано. Величественный, холодный, отделанный полированным тёмно-зелёным нефритом, который, казалось, впитывал весь свет и звук. В центре, под безжалостным лучом голопроектора, стоял капитан Каэль. Легенда. Командир отряда «Sangre Fria». Без своей брони он выглядел меньше, почти заурядно. Его обычно непроницаемое лицо было серым, а плечи, привыкшие нести тяжесть снаряжения и славы, были понуро опущены. В глазах застыло чистое, беспримесное унижение.

После провала на «Прометее» у Каэля не осталось даже права на покой. Его элитная группа погибла под сводами рудника, стёртая стратегией, которую они и представить не могли. Когда всё было кончено, на шахту прибыли те, кто всегда приходит поздно: юрист Дома Гаэтано и несколько военных инженеров в сопровождении специалистов по распознанию и учёту останков. Они прибыли официально, под пристальным конвоем «Стрегов», вынужденные подчиниться унизительной процедуре.

Переговоры со «Стрегов» не были схваткой – это было форменное добивание. Представитель великого Дома позволил Гаэтано забрать тела своих бойцов лишь после того, как юрист под давлением неоспоримых аргументов подписал уступку прав на рудник. Любой их взгляд, любой документ, каждое слово имели привкус поражения.

На базе Гаэтано, под суровым куполом лаборатории, началась та часть работы, которая остаётся невидимой для хроник и рапортов. Команда киберинженеров – специалисты по восстановлению памяти, повелители нейронных архивов – принялась за извлечение следов того, что ещё можно было спасти.

Мозг Каэля, чьё тело ещё хранило технологические чудеса Дома Гаэтано, почти не пострадал в основной своей структуре. Имплантированные резервные ядра, биокристаллы с записью рефлекторных цепей, беспроводные нейролинки – всё это, словно тонкие якоря, держало его сознание и память чуть дольше, чем у других.

Работа велась дотошно. Кибернетики извлекли нейронные кластеры, подключили их к системам расшифровки и перевели в цифровой формат уцелевшие фрагменты памяти. Но на этом реконструкция не закончилась.

В ход пошли все доступные информационные ресурсы: индивидуальные тактические камеры каждого погибшего бойца «Sangre Fria», звуковые лог-файлы, записи тактических интерфейсов, данные оружейной оптики. Искусственный интеллект объединил всё это с данными нейросканов Каэля – его ассоциациями, эмоциональными пиками и даже опосредованными воспоминаниями о напарниках.

За считаные часы был собран невероятно сложный мозаичный образ – цифровое эхо командира, его решений, сомнений и мгновений страха. Модель, такая точная, что даже близкие с трудом могли бы отличить её по голосу или жесту.

Когда подготовка была завершена, зал совета наполнился тяжёлым ожиданием. Луч голопроектора прорезал сумрак, и в центре появился Каэль – или, вернее, то, что от него осталось. Его облик был аккуратно восстановлен по архивам: волевой подбородок, линия скул, едва заметный шрам на виске.

Однако при ближайшем рассмотрении становилась очевидна подделка: в голограмме не было ни тепла, ни дрожи живого голоса, а жесты были словно смоделированы по воспоминанию.

– Тактическая схема… – начал он низким, гулким голосом, – была разрушена неожиданным применением промышленных подрывных зарядов. – Он говорил не торопясь, механически, будто повторяя выученный урок. – Инженер использовал знание инфраструктуры. Группы разделили. Тактическое преимущество было утрачено.

Лорд Гаэтано наблюдал за этим не как за отчётом, а как за необходимым актом очищения: не для того, чтобы опозорить мёртвого, а чтобы сам Дом не повторил ошибки живых. Кибер-Каэль не притворялся живым. Он не выглядел менее внушительно – его поражение было тем трагичнее, что теперь оно стало частью памяти, независимой от воли или забвения. Его жестикуляция была точна, но в каждом замедлении, в каждой микроскопической паузе сквозила неестественность. Лишь когда слайды его взгляда скользили по залу, можно было на пару секунд обмануться, будто так говорит настоящий герой.

– Мы не были готовы к партизанской тактике… – «Каэль» замолчал, будто задумываясь, но то была иллюзия: в этот момент он просто искал подходящий фрагмент памяти. – …Мои люди… сделали всё возможное…

Драматизм момента усиливался тем, что его бойцы, превращённые в строки данных, мелькали позади него – то в виде записей биоритмов, то отрывками боевой хроники. Часть этих данных осталась нечитаемой, безвозвратно потерянной во мраке. В зале не было ни одного человека, кто не чувствовал бы жара утраты – или холода страха: завтра, возможно, именно их голоса будут звучать из цифровых теней. Так, в этот вечер, технологии и память сплелись в урок, от которого нельзя отвернуться. Не дословный приказ, не аналитический доклад – а тень вины, оставшаяся навсегда не только в машинном разуме, но и в людях, собравшихся под нефритовым сводом.

Когда кибер-Каэль завершил монолог, его глаза погасли, а образ застыл безжизненным фантомом, напоминая: поражение бывает не только телесным, но и вечным.

Старый лорд Гаэтано, чьё лицо напоминало высохшую маску, из которой смотрели два уголька глаз, медленно постукивал длинными пальцами по подлокотнику трона из чёрного дерева. Каждый стук отдавался в мёртвой тишине зала, как удар молота по наковальне. Громко. Оскорбительно.

– Двенадцать лучших воинов Дома. Двенадцать комплектов брони, каждый из которых стоит как малый орбитальный крейсер. Против одного выскочки-инженера и толпы оборванцев с шахтёрскими резаками? – Голос лорда, обращённый к мертвецу, был тихим, почти вкрадчивым шёпотом, но от этого шёпота у всех присутствующих по спинам пробегал ледяной холод. – Ты говоришь мне, Каэль, что наша кувалда, способная проломить стену цитадели, не смогла раздавить одного таракана в банке? Ты говоришь, что тебя переиграли тактически?

Риго стоял в тени у стены – молодой, никому не известный лейтенант, допущенный на это позорище лишь из-за безупречного послужного списка. Он слушал и презирал. Каждое слово Каэля было жалким оправданием. Кувалда! Вот именно. Каэль был превосходной, дорогой, но тупой кувалдой. Он повёл своих закованных в броню гигантов в узкие, клаустрофобные штреки «Прометея», где их главные козыри – броня и огневая мощь – стали их смертным приговором. Их разделили, заманили в ловушки, отрезали пути к отступлению. Их расстреливали из-за углов, взрывали под ногами промышленные заряды, заваливали в тупиках. Это была не битва. Это была бойня. Унизительная бойня, стоившая Дому не только элитного отряда, но и богатейшего рудника, который пришлось уступить ухмыляющимся, как шакалы, Стрегам.

«Ты не проиграл инженеру, Каэль, – думал тогда Риго, глядя на ссутулившуюся спину капитана. – Ты проиграл самому себе. Своей гордыне. Своей тактической слепоте. Ты принёс меч на дуэль со стилетом и удивляешься, почему у тебя дыра под ребром». В тот день он поклялся быть другим. Он будет не кувалдой. Он станет скальпелем.

* * *

Через несколько дней старейшины Дома собрали срочное совещание. Зал совета был погружён в полумрак – лишь нефритовый трон старого лорда Гаэтано отражал излучение голографических дисплеев. Его тонкие, по-паучьи длинные пальцы перебирали гравированный перстень – старую семейную реликвию. Его глаза, сверкающие в глубине морщинистого лица, были необычайно живы.

– Имперцы разместят на озере своего инспектора, – произнёс он хрипло, будто рассуждая вслух. – Возможно, даже целую комиссию. Будут следить за каждым движением, а Стреги всё равно будут возводить там свои платформы на костях Ягеллона. Имперский надзор должен быть их гарантией. А мы сделаем его их петлёй.

Он медленно поднял взгляд на собравшихся офицеров Особого отдела.

– Пришла пора отплатить за «Прометей». И не только кровью. Империя ищет повод, чтобы продемонстрировать заботу об экологии, показать моральное величие. – Его губы скривились в презрительной усмешке. – Мы дадим им шанс. Позаботьтесь, чтобы нападение было безжалостным, но не безрассудным.

Лорд сделал паузу, в течение которой по рядам прошёл едва заметный дрожащий шёпот.

– Строительная площадку у озера Лехия должна стать местом казни амбиций Стрегов. Уничтожьте оборудование, выжгите лаборатории – пусть ни одна уродливая машина не доживёт до утра. Персонал Стрегов – излишки. Пусть исчезнут с рассветом, как дурная память.

Гаэтано испытующе взглянул в затянутые масками спокойствия лица офицеров.

– Пусть Империя сочтёт это варварством. Это и есть варварство. Но пусть они не узнают, что оно – дело наших рук. Пусть оно даст нам право на будущее. Империя закроет проект, чтобы прикрыться собственной добродетелью. Стреги потеряют не только Лехию, но и имперскую лояльность. Дом Гаэтано вновь окажется в тени, и следующее заседание по разработке рудника «Прометей» на Визире будет не очередным позором, а нашим реваншем.

Он ещё раз обвёл совещание стальным взглядом.

– Я не жду объяснений неудачи. Только сообщения об успехе, – холодно завершил лорд.

Офицеры Особого отдела молча кивнули. Время реванша пришло. В коридорах Дома Гаэтано уже двигались тени, подчиняясь воле древнего патриарха.

* * *

Система Ягеллона была достойна паранойи любого военного стратега. Это была не просто планета, а драгоценность Дома Стрегов, окружённая не одним, а множеством замков. Внешняя орбита патрулировалась тяжёлыми крейсерами с полиэкранным сканированием, плотной сетью спутников-ПВО и стаями бойцов-дронов, готовых разнести в пыль всё, что не числилось в векселях Дома.

Кольцо ближнего периметра держали сторожевые корветы на сменных курсах – их стража казалась неустанной даже на фоне имперских стандартов. Любой груз, любая шлюпка, даже личные челноки рабочих проходили многоуровневый контроль: маршруты, биосигнатуры, временные окна и коды сопровождения менялись ежедневно. Недаром ходили слухи, что для Стрегов Ягеллон – последний рубеж, где проигрыш невозможен.

Когда высшие советники пожаловались на угрозу со стороны Гаэтано, глава контрразведки только ухмыльнулся:

– Эти шакалы? Пусть побегают вокруг стен, нам бояться нечего.

Однако Гаэтано не собирались ни бегать вокруг стен, ни тем более бросаться на них. Они были мастерами другого рода войны – войны двойных ходов, игры в маскировку и отвлечение. Если Стреги были каменной крепостью, то Гаэтано – тенью на её стене.

Манёвр начался с внезапного – почти обидно наглого – инцидента на далёкой окраине системы. В тот день «потерял управление» грузовой транспорт, летевший с оборудованием для имперского форпоста. Судно, будучи по всем базам абсолютно легальным, внезапно запросило аварийный шлюз на внешнем ярусе спутников Стрегов. Помехи в сигналах, сбои в бортовых протоколах – всё указывало на форс-мажор, никакой прямой угрозы. Но, согласно директиве, обязанность Стрегов – спасать всё, что может быть важно для Империи.

На перехват ушёл целый корвет, два патрульных катера и рой дронов-блокираторов. В шквале экстренных сигналов, неразберихе на командных частотах и потоке бюрократических докладов внимание службы безопасности рассеялось на весь сектор. Офицеры связи один за другим принимали решения – никто не хотел быть тем, кто пропустит критическую угрозу.

На пике этого информационного хаоса, когда один сектор системы стоял на ушах, «Никта» шла другим путём. Без единого агрессивного импульса, без вызова по частотам охраны, без пересечения главных маршрутов – бот двигался как тень вдоль «теневого» сектора планеты, где излучение газового гиганта перекрывало большую часть сенсоров. Бортовые маскировочные поля сводили электромагнитный след к нулю, а моделируемый сигнал реактивных струй имитировал отпечатки списанных пару лет назад ремонтных шаттлов.

Каждый следующий шаг бота был переводом шифров, подменой кодов в топливной сетке и автоматическим клонированием пакетов трафика, чтобы в центральной системе мониторинга появилось ещё одно движение «стандартных ремонтников». Эта тропинка была проложена заранее – щедрыми взятками и старыми контактами среди третьих подрядчиков, чей реестр никогда не обновлялся вовремя.

Когда основной флот был сосредоточен на аварии в другом конце орбиты, а операторы связи пили вторую кружку кофе под рёв автоматических сирен, «Никта» легко скользнула в атмосферу по излюбленной схеме старых пиратов: снизу, в тени планетарного кольца, через слой разрешённого грузового трафика. На самых низких высотах бот сбросил остатки маскировки и включил «спящий режим» – теперь он был просто ещё одним из сотен технических контейнеров, валяющихся в отстойниках. Бортовой ИИ завершил последнюю корректировку: данные со спутников по остаточной тепловой активности легли в электронные рапорты как «малозначительные цели», получив пустую оценку.

Через пятьдесят минут после первого сбоя в дальнем секторе «Никта» коснулась дна тайного оврага у чёрных грибных деревьев Ягеллона. Вся операция заняла менее часа. Бот с командой «Призраков Прометея» был уже на земле, когда патрули Стрегов только докладывали о стабилизации ситуации и искали виновных среди дежурных операторов.

Так был взломан замок, который казался неуязвимым. Преимущество оказалось на стороне тех, кто умеет не ломать силой, а скользить по трещинам, оставленным тщеславием и рутиной врага.

Риго открыл глаза. Воспоминание из Зала Совета схлынуло, оставив после себя лишь холодную, острую как бритва решимость. Его отряд, «Призраки Прометея», был его кинжалом. Двадцать бойцов. Их композитные кирасы «Фантазма» не остановят прямого попадания из тяжёлого бластера, но они весили всего двенадцать килограммов, не сковывали движений и были оснащены системой активного подавления шума и теплового следа. Их сила была в скорости, скрытности и смертоносном, специализированном арсенале.

Риго и его люди привыкли работать в фирменной броне своего Дома – «Гадюка» или «Хамелеон». Но эта операция не позволяла оставлять следов, указывающих на причастность Гаэтано. Поэтому всё, от оружия до мелких предметов экипировки, было закуплено на теневых рынках.

Он подошёл к оружейным стойкам, где его люди проводили последнюю проверку. Двое снайперов, молчаливая девушка по прозвищу Бруджа и её напарник Лобо, протирали оптику своих длинноствольных винтовок «Шёпот-22». Это было страшное оружие: электромагнитный ускоритель разгонял игловидную вольфрамовую пулю почти до гиперзвуковой скорости, а сам выстрел был не громче щелчка пальцев. Рядом технарь, худой парень с нервными пальцами, возился с комплексом РЭБ «Паутина-М».

– Не пали мне мозги своей шайтан-машиной, Вэлоз, – проворчал здоровяк Труэно, закрепляя на спине плазменный резак. – У меня от её гула зубы ноют.

– Не волнуйся, мужик, твои два нейрона находятся вне зоны поражения, – огрызнулся техник, не отрываясь от калибровки. – Система готова. Когда я её включу, они даже на тамтамах друг с другом не свяжутся. Полный вакуум в эфире.

Из тени выступил заместитель Риго, Лео. Коренастый ветеран с обветренным лицом и спокойными глазами, он служил ещё отцу Риго и был единственным, кто позволял себе обращаться к командиру без формальностей.

– Дроны «Москит» вернулись. Периметр чист. Охрана Стрегов ленива и предсказуема, как приливы. Сидят в своей скорлупе и боятся озера. Но, Риго… батальон – даже такой – это всё равно батальон. Если что-то пойдёт не так, они нас задавят числом.

– Не пойдёт, Лео, – холодно ответил Риго. – Мы нанесём удар не по ним, а по их нервной системе. Слепой и глухой гигант не опаснее младенца. Ты поведёшь группу «Браво». Твоя цель – ретранслятор. Без ошибок.

Лео молча кивнул. Он доверял Риго, но опыт шептал, что идеальных планов не бывает.

## Глава 7

План Риго был произведением диверсионного искусства.

Первая фаза – «Обезглавливание». Пять снайперских пар одновременно устранят часовых на всех пяти вышках. Тихо и без суеты. Группа «Браво» под командованием Лео нейтрализует патруль, подберётся к коммуникационной антенне и выведет её из строя физически, перерезав кабели и установив и подорвав заряд взрывчатки. И лишь затем Вэлоз активирует «Паутину». В это же время группа «Альфа» нанесёт удар по командному модулю, ликвидировав офицеров батальона охраны и имперского наблюдателя. Лишённый управления и связи, батальон превратится в испуганное, слепое стадо.

Затем – вторая фаза: «Финансовое кровопускание». Когда охрана будет нейтрализована, группа «Чарли» во главе с самим Риго ударит по инженерному комплексу. Не по людям – по деньгам. Корабль строителей, техника, буровые зонды, генераторы, лаборатории – всё это Труэно с ребятами превратят в дымящийся шлак стоимостью в миллионы юн. Удар по кошельку Стрегов будет куда болезненнее, чем потеря пары сотен охранников.

Третьей фазой станет десерт. Когда всё будет гореть, когда красивая картинка Стрегов потонет в хаосе и панике, они займутся самим инженером Торецким и его командой. Риго хотел этого. Он хотел увидеть лицо человека, унизившего Каэля. Хотел насладиться моментом, когда этот «выдающийся» строитель поймёт, что все его тактические уловки бесполезны.

– Они думают, что главная угроза – это озеро, – сказал Риго, обращаясь ко всей группе. – Они смотрят на воду. Смотрят перед собой. Они забыли простое правило: самая большая опасность всегда приходит со спины. Это мы. Мы не Каэль. Мы не будем ломиться в ворота. Мы войдём, как чума. И когда рассветёт, Дом Стрегов найдёт здесь лишь остывающие руины и повод для очень неприятного разговора с Империей.

Он обвёл всех взглядом.

– Данные разведки подтверждены. Батальон Стрегов – за хребтом. Взвод охраны – на плато, в жилом модуле. Ещё одно отделение распределено по вышкам. Полевое командование и имперский надзиратель тоже сидят в своём будущем гробу. Ну и команда этого инженера строит большие планы у себя в «бытовке». У нас четыре минуты на операцию. Боты с бойцами батальона будут здесь через пять. Сделайте всё без проблем. Зона чиста и готова к работе. Нашей работе.

И в этом была его первая, фатальная ошибка. Их дроны-«Москиты», настроенные на поиск стандартных военных сигнатур, проигнорировали маленький, холодный лагерь на хребте. Оборудование капитана Кейна работало в пассивном режиме, его энергетический фон был искусно замаскирован под естественные флуктуации магнитного поля планеты. Для диверсантов Риго имперского контингента просто не существовало.

– Выдвигаемся, – скомандовал он. – Группы «Альфа» и «Браво» – по своим целям. Моя группа идёт к объекту «Инженер». Синхронизация атаки по моему сигналу через тридцать минут. Помните: мы – призраки. Нас здесь нет.

Тени снова пришли в движение, вытекая из корпуса «Никты» и растворяясь в багровом сумраке. Риго в последний раз посмотрел в сторону далёких огней. Он представил себе лицо Каэля, каким бы оно было, узнай тот о его успехе. Он представил уважение в глазах лорда Гаэтано. Он шёл за славой, чтобы смыть тень чужого поражения. И не видел, что сам уже давно ступил в другую тень, отбрасываемую имперским орлом, который молча наблюдал за ним с высоты.

* * *

Ночь легла на озеро Лехия, как плита из чёрного базальта. Непроницаемая, тяжёлая, она придавила мир, выпив из него все звуки и краски. Вода, днём игравшая чешуёй под солнцем, теперь застыла глыбой обсидиана, и в её мёртвом зеркале не отражалось даже небо – его попросту не было. Лишь сырым, могильным холодом тянуло от неподвижной массы, пахнущей илом и вечностью. Лагерь, вцепившийся в скалистый берег титановыми сваями, казался дерзкой и хрупкой горстью светлячков, брошенной в пасть первобытной тьмы. Он гудел устало, низко, как засыпающий зверь, переваривая в своих металлических кишках дневные труды.