А.В. Манин-Уралец
Три кашалота. В аномалиях древних капищ. Детектив-фэнтези. Книга 12

I

Капитан Семен Маркелшин обрадованно взял папку с подготовленными материалами и поспешил к генералу на совещание.

«Я давно готов. И чувствую себя, как тореадор! Так, смелее – в бой!..»

Заданием наступившего нового дня явился анализ происшествий в двух учреждениях одного из частных предприятий курского региона: смерть в результате посещения зубного кабинета двух его пациентов и массовый психоз, выразившийся в форме беспокойства, бессонницы и расстройства психики у посетителей детско-юношеской спортивной секции со своим тренировочным фитнес-центром. И стоматологический кабинет, и фитнес центр принадлежали фирме «Пищфосфатсамород», оказывавшей бесплатные услуги свои работникам и их детям. Предприятие находилось на территории, освобожденной после захвата и многомесячного пребывания на ней украинских боевиков. Оно было восстановлено и вернулось к прежней жизни. Понесшим убытки гражданам и организациям государство выплатило компенсацию, и свои полученные деньги руководство «Пищфосфатсаморода» все потратило на благотворительные цели и развитие своей социальной инфраструктуры. Насторожило то, что происшествия могли являться отголоском уже совершенных в области диверсий, тем более что пострадали дети. Обо всем этом и шла речь на совещании, где выступавшие порой сопровождали свои доклады демонстрацией на большом общем мониторе реальных видеосъемок и кадров-гипотез, что являлось обычной практикой благодаря наличию в ведомстве «Три кашалота» специальной подсистемы реконструкции событий и фактов «Скиф». Как оказалось, горнообогатительный комбинат, довольно небольшой, считался комбинатом «имени Кореня Молоканова», некоторыми эпизодами жизни которого, а также связанной с ним деятельностью первого золотодобытчика Ивана Протасова уже не первый год интересовались в ведомстве по розыску драгоценностей генерала Георгия Ивановича Бреева.

Маркелшин докладывал:

– Таким образом, товарищ генерал, – говорил он в русле разбиравшейся на совещании темы, – секта петровской эпохи Кореня Молоканова, как выясняется, вовсе не была обычной сектой, возникшей во времена раскола. Это была более древняя раскольническая ветвь, с крепкими традициями, со своими, так сказать, разветвляющимися корнями в разных районах, таких, например, как владимирский, рязанский, вологодский, костромской, тульский, равно как и курский, и заглядывающей далеко в будущее философской школой о мирском бытии. Одним из ее течений в курском регионе, где совершены рассматриваемые нами преступления, было познание сути мироздания через энергию внутреннего мира, ограниченного пространствами, дабы не иметь слишком большой воли. Можно предположить, что фигурант, гендиректор фирмы Ростислав Семенович Воробей, считающийся главным подозреваемым в допущении поставок некачественного товара в детские молочные кухни, ясли и детские сады, является главой данной «христианской общины», которую трудно квалифицировать и как секту, и как протестантское сообщество. Это, товарищ генерал, больше напоминает клуб шарлатанов и их жертв, с тем же признаком банального наживания за счет своих фанатиков-клиентов и фанатиков-избранных, кто уже поделился с клубом своим достоянием.

– В том числе и детьми! – возмущенно констатировал руководитель аналитико-оперативной службы «Сократ» полковник Халтурин. – Даже детьми! Ироды!

Слово «ироды», как понимал майор Илья Куртяхин, также присутствующий на совещании, относилось к преступникам, поскольку всегда и всюду мог найтись контингент таких родителей, кто боялся вручить здоровье и судьбу детей медицине и государственным воспитательным учреждениям, а делал это в пользу протягивающим руку помощи и, главное, спасения всяким шарлатанам, сектантам, «благотворительным обществам», даже тем, кто вывозил детей за границу по разным своим соображениям, вплоть до извлечения органов. В одном из таких обществ, якобы, с медицинским уклоном, угораздило увязнуть с головой и его бывшей жене, родившей от него двойню, о существовании которого он, майор Куртяхин, до последнего времени слыхом не слыхивал. Он даже не знал, что она родила именно двойню, а сначала узнал об одном ребенке, мальчике, которому было уже пять лет. А когда еще узнал, куда водит ребенка его бывшая, теперь целыми днями переживал, а тут такая тема – массовая потрава психотропными препаратами детей в детских учреждениях курского малого предприятия «Пищфосфатсамород» Ростислава Воробья. Теперь он, кто считался благотворителем, чуть ли не благодетелем, открыв ясли, детсад и начальную школу, оказался весьма подозрительным типом, может, даже сектантом, к тому же с признаками психопата. А как иначе рассматривать то, что и детские книжки, и школьные учебники большей частью были связаны со всем, что делается под землей: о гномах, о всяких подземных сокровищах, вплоть до адаптированной «Тысячи и одной ночи» с золотой пещерой Али-бабы и сорока разбойниками, с шахтерами, спелеологами и им подобными, включая всех героев, стремящихся достигнуть центра земли. По сведениям, полученным от сотрудников Воробья, оказалось, что больше всего времени он проводил в помещениях, причем львиную долю его отнюдь не в своем кабинете, в цехах фабрики или у себя дома, в квартире в какой-нибудь высотке, и даже не в особняке, его него в Подмосковье. А именно – под землей, в шахте или в карьере, имеющихся у горнообогатительного комбината. Из заключений врачей в его медицинской карте следует, что Воробей здоров, но система «Сапфир» копнула глубже и выявила у него болезнь боязни большого пространства: он, как крот, всегда стремится в свою нору, но при этом, как суслик, всюду имеет и запасные пути отхода.

– Если о религии, товарищ генерал, – говорила уже капитан Удальцова, – то Воробей посещает церковь, однако философствует как протестант или сектант, хотя и для них достаточно нетрадиционно. Например, он утверждает, что бог есть сам по себе не как бог, а как тот, кому не дать имени, ибо нет ни слова, ни порядка слов, ни книги, чтобы могла определить, что он такое есть. А бог как Троица реален только через осознание его людьми при одновременном «пропущении через сердце, минуя писание и все предания со свидетельствами совершенных после вознесения господа кафолических чудес». Кафолических, значит, признанных во всем христианском мире, как непреложное событие и явление, не подлежащее никакому анализу. Словом, все две тысячи лет после смерти Иисуса Христа видятся им накоплением фактов и событий нового предания, причем с игнорированием еврейской части и заключений, как он считает, «упрямых умов теологов и ученых». Не отрицая существования в истории Ветхого и Нового заветов, он считает их только историческими источниками: в первом случае для теологов, а во втором – для историков. Хотя верит в конец времен и Христов суд.

Генерал, дослушав до этого места, встал и стал обходить стол с сотрудниками.

– То есть, Лариса Дмитриевна, христианские евангелия как источник для веры эти секты тоже игнорируют? – спросил он. – Но если они верят во второе пришествие Христа и Страшный суд, как же тогда обходятся без Откровения Иоанна, Апокалипсиса?

– Не обходятся, товарищ генерал – отвечала она, – здесь сделано некоторое исключение: признается та часть Апокалипсиса, когда на какое-то время перед судом в мире будут править бал отродия сатанинские. И в то время спасутся те, кто уйдет ближе не к горнему миру, в том числе буквально и на вершины гор, моля господа о новых ступенях благодати, а в подземелья, шахты, даже открытые карьеры, словом, в любые бездны, в том числе, кто сможет, и в подводные. У меня все.

II

– Благодарю, присаживайтесь, Лариса Дмитриевна, – мягко сказал Бреев.

– Теперь я, товарищ генерал, разрешите? – спросила старший лейтенант Лимонникова.

– Да, Клара Федотовна, прошу! – сказал он, останавливаясь возле нее.

– Из наиболее благоприятных участков, на которые указывает карта спасения Воробья с его компанией, являются залегающие в регионе известные курские магнитные аномалии и поименованные ими «курские золото-фосфатные аномалии». Это ряд участков примерно около сотни метров под поверхностью земли, где когда-то было море и где образовывались своеобразные залежи золота и серебра в фосфористых залеганиях. Как выше уже было сказано, замороченным «клиентам» внушалось, что рай – это новый этап на земле для того человечества, которое уже не может быть осуждено и поделено на избранных и нет, а правила старого исчезнут. В эти «вечные новые времена» попадут и ограждающие себя сегодня от лишнего света и пространства шахтеры, проходчики-метростроевцы, спелеологи и прочие, серьезность намерений которых защитить себя для будущего рая они доказывают демонстрацией в подземельях на глубине ста метров на дне древнего моря жилых катакомб по примеру проводивших годы и десятилетия под землей христиан «катакомбной культуры». Кстати, проблема с набором горных рабочих здесь полностью решена.

– Но, наверное, не только за счет обещания будущего рая! – выразил сомнение Бреев. – Хотелось бы уточнить, добываются ли там все-таки драгоценные ископаемые, ибо речь идет пока только о «курском самороде», то есть добыче фосфатов? – спросил он, обойдя стол и уже медленно направляясь к далекому окну, чтобы по привычке или мимоходом взглянуть на башни Кремля, а уж потом либо сразу вернуться к офицерам, либо провести там сколько-то времени, давая возможность вести совещание своему заместителю полковнику Халтурину.

– Работа по выявлению незарегистрированной добычи золота и серебра началась, – ответил сам Халтурин. – На место по моему приказу еще вчера выехал майор Сбарский, а сегодня, как вы, может, уже знаете, Георгий Иванович, – все более возвышая голос, докладывал он, – выявлено, что, помимо пищевых добавок в большом масштабе и продажи их в разные регионы, фабрика Ростислава Воробья поставляет и продукцию для фитнес-центров, в том числе одного созданного детско-юношеского.

Бреев все дальше уходил к окну, и Халтурин, поднимая майора Куртяхина, произнес:

– Илья Сергеевич, продолжайте. Что удалось выяснить по отравляющим веществам? Вы сами вызвались изучить эту сторону дела…

– Так точно!.. Тут ведь что… – начал Куртяхин, поднимая над папкой с бумагами заготовленный текст, – «основным механизмом действия фосфатов является избирательное угнетение фермента, катализирующего, – как указано в упаковках для приема порошка, повреждающего мышцы, – гидролиз медиатора нервного возбуждения, происходящий в организме постоянно и необходимый для прекращения передачи нервного импульса, что позволяет мышце возвращаться в состояние покоя». Такие же порошки поступают и во взрослые спортивные клубы, с описанием пользы и вреда переизбытка приема снадобья; в частности «избыток фосфатов приводит к смещению баланса кальция и фосфора в организме, и тогда недостающий кальций начинает поступать из ближайших «источников» – из костей и зубов; как следствие, кости становятся хрупкими, а зубы портятся…

– Так что, выходит две смерти вышедших из стоматологического кабинета зубной клиники имеют исток во вредных добавках к пище, например, в их буфетах или столовых?

– Выходит, что так. Фосфаты официально разрешено употреблять как пищевую добавку, поскольку это обязательная составляющая организма каждого человека. Они являются своеобразным буфером, играющим важную роль в поддержании кислотно-щелочного баланса, и, находясь в составе многих продуктов питания, достаточно быстро всасывается в тонком кишечнике; соли фосфорной кислоты хорошо усваиваются потому, что и желудочный сок – это соляная кислота, а всего до восьмидесяти процентов фосфора в организме связано с кальцием, как раз и формирующего каркас костей и тех же зубов; десять процентов находится в мышцах и один процент в нервной ткани. Это же может вызвать чувство беспокойства, бессонницу и расстройство желудка – как раз то, что и произошло с детьми. Что еще… большая часть фосфора в сыворотке крови находится в фосфатах. По выводам экспертизы, зафиксирована их смертельная концентрация по причине неправильной реабсорбции в почечных канальцах, а также нарушение процессов резорбции и синтеза костной ткани. Что касается детей, то анализ выявил у них нарушение концентрации в сыворотке крови в результате нарушения процессов всасывания данного вещества в кишечнике, а также выхода его из других тканей организма. На это могла повлиять чрезмерная нагрузка во время тренировок либо изменение условий тренировок, например, при смене температуры, вентиляции, когда было нарушено нормальное потовыделение. Да, и еще… какое-то время не работала писуарная, так что некоторые дети, долго терпев и не вытерпев, помочились прямо в зале…

Подошедший к столу Бреев заметил:

– Контролируйте и дальше эту проблему, товарищ майор.

– Есть.

– Доложит капитан Костояров! – сказал Халтурин, поднимая руководителя отдела «Аякс-СВ».

– Слушаем вас, Михаил Дмитриевич! – согласился Бреев, крутнув кресло с высокой спинкой и вновь усаживаясь за столом.

III

– Во-первых, – начал Костояров, заменивший Куртяхина, – само название компании из двух производств – горного и фабричного – «Пищфосфатсамород» происходит от известного в ученом мире «курского саморода» – фосфатного туффизита с аномальным содержанием золота и серебра. Во-вторых, по мнению большинства исследователей, от разновидности «саморода», возникшего в области шельфа древнейшего морского бассейна на глубине ближе к ста метрам в еще незатвердевшем иле или же глине. Гипотезы происхождения этой аномалии разделил ученых на три группы: химическую, биохимическую и биологическую. Вместе с тем, научная критика отмечает, что противоборствующие стороны предлагают правдоподобные сценарии накопления фосфора в морских осадках с целью стратификации залежей фосфоритов, но при этом как бы не замечают сопутствующих фосфору в аномально высоких содержаниях таких химические элементов, как фтор, мышьяк, сера, золото, серебро и уран, вовсе не свойственных в высоких концентрациях для морских вод. Приводится пример: «Однако в фосфоритах Уколовского месторождения содержание их в три-пять раз выше, чем на соседних месторождениях того же морского бассейна». Так вот, это указывает, что главную роль в формировании промышленных месторождений фтор-фосфатных руд с аномальным содержанием золота и серебра сыграли и рудообразующие процессы, наложенные на уже тектонически дислоцированные толщи морских отложений.

– Значит, золотодобыча в этих толщах вестись все же может. Таков ваш вывод? – спросил Бреев.

– Именно такой, товарищ генерал. Более того, майор Куртяхин, ранее исследуя рукопись о первом золотодобытчике России Иване Протасове и запрашивавший данные у центральной системы «Сапфир», получил сведения, что в этих районах существовал завод наших, так сказать, давнишних исторических фигурантов, барона Гаврилы Осетрова и майора Романа Рюрикова. А после ухода со службы последнего компаньоном Осетрова стал приближенный к Петру I материаловед, горняк и металлург, граф Иннокентий Гаврилович Томов… Удалось найти карту их рудников, и, что интересно, она наложилась на план подземных коммуникаций, сослуживших важную роль в ходе беспримерной танковой битвы на Курской дуге во время Великой Отечественной войны.

– Да, это так! – подтвердил Куртяхин. – Вызывает особый интерес, что как в учениях императора Петра, поддержанного графом Томовым и другими «птенцами петровыми», так и в учениях одного из глав раскольничьей смуты Кореня Молоканова указывалось на важность постройки подземных зеркальных лабиринтов силы как в Санкт-Петербурге, так и в Екатеринбурге, и на «курской земле».

– Напрашивается вывод, товарищ генерал, – сказал Халтурин, – что основавшийся в подземных шахтах руководитель компании Ростислав Воробей нарочно присвоил своей фирме имя Кореня Молоканова, чтобы под видом сектантской деятельности в старинных катакомбах, где, вероятно, прятались раскольники, преследуемые инквизицией, официально начать добычу фосфатов, но на самом деле прочно застолбить себе место для добычи драгметаллов?

– Похоже, что так, – согласился Бреев. – Но как же это место так долго оставалось незанятым? Тем более если здесь когда-то велись горные разработки царских вельмож! – размышляя, гипотетически вопрошал он всех присутствующих.

– Одна из причин, – сказал Куртяхин, – могла быть та, что эти работы барон Осетров и граф Томов тщательно скрыли от их могущественного на тот момент врага – помощника протоинквизитора Санкт-Петербурга графа Василя Широкова, курирующего со своими фискалами курские земли; именно здесь когда-то он начинал подъем своей высокой карьеры. Другой причиной могла быть та, что в этих землях строилось множество сакральных лабиринтов защиты, которыми до конца жизни бредил Петр I. Но после его смерти проект был закрыт, заморожен, входы в лабиринты тщательно заилены и запечатаны, копать в этих местах, помимо сильно требовавшихся заводам угольных месторождений, надолго запретили. Впрочем, быть может, уже тогда здесь добывали железо, которого там, под землей, целых два гигантских хребта, а когда император умер, заинтересованные люди сделали так, чтобы «железная кладовая» для всех выглядела совершенно истощившейся. Но, может, на тех участках в то время это так и было на самом деле.

– Кто знает, товарищ генерал, – поделилась смелой догадкой Удальцова, – может, избирая этот участок русской земли для генерального танкового сражения в тысяча девятьсот сорок третьем году, советское командование учло размеры и скрытость когда-то выкопанных здесь с тысячу миль подземных ходов и, строя новые тысячи километров траншей, использовала старую секретную фортификацию. Ведь, по большому счету, эту битву можно назвать и битвой двух подземных городов!

– Полагаю, – добавила Лимонникова, – эти гипотезы вполне обоснованы, тем более что, может, там имелись шахты и по выработке фосфатитов, ведь открыв там их залежи, новая советская власть интенсивно разрабатывала их уже ровно пятнадцать лет со второй половины двадцатых годов.

– Добавлю, – вступил в разговор капитан Костояров, – что все натуралисты склоняются к тому, что, как отмечает один курянин, – он заглянул в гаджет, – «природа умеет до поры до времени сохранять признаки и улики былых процессов преобразования горных пород в недрах региона». А что до того, что тайны недр открываются не сразу и не всем, тот же ученый-критик отмечает следующий, объясняющий многое факт: «Составители учебников, геологических карт и диссертаций при обобщении материалов на больших территориях вынуждены опускать особенности и мелкие детали строения и минерального состава толщ на отдельных участках. Улики камуфляжа происходивших природных процессов именно в этих мелких деталях»!

– Надо попробовать разыскать хоть какие-то данные о добыче серебра в этом районе, – сказал Бреев.

– Будет исполнено! – отчеканил басисто Халтурин.

– Может, и о наличии золота, – прибавил генерал. – Мы знаем, что официально о золотых рудниках на Среднем Урале Россия узнала спустя пятнадцать лет после смерти Петра. Но если Осетров с Томовым нашли его еще при Петре, то, возможно, они только искали случая сообщить о нем императору, либо если и сообщили, то он не смог этим воспользоваться, потому что вскоре умер. Ну, а затем, когда началась смута и гонения на «птенцов петровых», они попросту заморозили эту тайну, а может быть, и некоторые золотые запасы.

Говоря это, словно бы, в мечтательном размышлении и кивнув Халтурину, хозяин огромного кабинета уже вновь ходил вокруг общего стола, заложив руки за спину и вышагивая мягко, будто прислушиваясь к тихому скрипу своих черных лакированных туфлей – к ним он имел слабость, впрочем, как и ко всегда идеально сидящим на нем новым костюмам.

– Вполне, очень даже так и может быть, Георгий Иванович! – скромно, но с восклицанием заявила Лимонникова. – Тем более что если вначале всем поголовно разрешили заниматься горным промыслом, то после смерти Петра вновь отняли это право… вот… «в угоду владельцев поместий, дворянам, чей капитал наращивался трудом земледельца».

– На самом деле, Георгий Иванович. – добавила и Удальцова, уткнув палец в свой источник, – чтобы добиться активного поиска всюду полезных ископаемых, как того же каменного угля в курской земле, незадолго до своей смерти император дал неслыханную волю частной инициативе: искать и на частной, и на ничейной, словом, любой российской земле. Недра признавались не имеющими владельцев. Отодвигалась в сторону сословная субординация: попытать счастье дозволялось каждому, включая крепостных крестьян. Одно посчитали нужным оставить, как прежде: угрозы от царского имени нерадивым и ленивым, без которых, как отмечалось, «ни одно нововведение не укоренится». «А тем, которые изобретенные руды утаят и доносить о них не будут… объявляется наш жестокий гнев, неотложное телесное наказание и смертная казнь».

IV

«…Граф Василь Павлович Широков, приняв племянника, все еще расстроенного от оскорбления купца Ивана Протасова, занимался своими прожектами, но теперь выложил на сто, чтобы скрыть истинные цели, дела, поступившие из Берг-коллегии по ведению горных работ, хотя желваки на его чуть осунувшемся лице играли при каждом новом упоминании, что какой-то смерд рядился с прежним хозяином. Петр оказал подданным неслыханную милость, наделив привилегией: «Тем, кто сумеет обнаружить ценную породу, имеет право вести ее разработку самостоятельно, независимо от того, на чьей земле она сделана». Завьюжил вихрь интриг, конкурирующих прожектов и, конечно же, тяжб о первенстве на добычу при уязвимости в такой обстановке разных форм собственности, казавшейся неприкосновенной. Да тут еще издан новый указ «О приискании на Дону и в Воронежской губернии каменного угля и руд», а это также и в курских землях, где мог бы и он, если б знал давно о таких привилегиях, сам бы скупить ряд земель, да теперь бы и открыл заводы и наполнил их беглым людом, ибо дано теперь и такое право.

Услыхав сопение рядом, он очнулся от дум, машинально взялся за парик, что лежал поверх других бумаг на столе, но, скомкав, отбросил его еще дальше. Стало уже жарко и душно.

– Отправить тебя на поиск угля, что ли? Туда, куда в мое курское имение моя сестра, твоя матушка отсылала тебя мне на поруки, где ты любил всюду копать и искать в каждом ложку малахит. А помнишь, как заплутал в какой-то норе, так целый день искали тебя там с факелами. Уж и страху нагнал!.. И не ты ли сказывал, что как зажигал спички, видел черные блестящие стены? Нынче император за уголь, глядишь, и тебя в графы произведет, а?

– Вы меня еще углежогом пошлите. В самый раз, чтобы стыдиться признаться в том, чем бы до смерти вслух безмерно гордиться, что у меня такой покровитель, как вы! Да по крови! Дабы не бросить черному углежогу на вас тень, дорогой дядюшка!.. И добровольно в горы гномом, а того хуже и кротом лезть тоже не вижу пользы. Я ведь тоже ужасу натерпелся: до сих пор в снах аукается!..

Еще, можно было сказать, юный и по молодости совсем нетерпеливый племянничек Василя Павловича, поручик Бецкий, – читал Маркелшин далее, – был разочарован столь далеко идущим стратегическим планом дядюшки, занимавшим должность помощника протоинквизитора Санкт-Петербурга, а потому мог бы легко удовлетворить просьбу племянника: просто взять и удавить, наконец, его врага. И врагом-то всего-то был зазнавшийся купчишка, заявившийся в северную столицу, как к себе домой, и посмевший бросить вызов ему, Бецкому, из-под носа уведя девушку, а потом на дуэли нанеся едва ли не смертельную рану. «Да чем?!.. Тренировочной шпагой!.. Только то, что тренировочной, и спасло негодяя, иначе за ношение такого оружия быть бы ему уже и теперь в остроге!.. Чертов купец-хитрец! Иван-интриган! Болван!.. Хотя нет, тысячу раз прав дядюшка: кто тут болван, еще вопрос! Что подумает об этом та девушка, Лизавета, уже никогда в жизни не забудет своего защитничка, а меня, Юрия Бецкого, по гроб жизни презрит и забудет… Воистину, тут нужна тонкая тактика и долгая, даже, быть может, очень долгая стратегия!.. Болван!.. Вот ведь только что мне хотелось драться немедленно или же чтобы судьбу врага одним росчерком пера решил дядюшка, которого порой слушает и сам император, а теперь я уже восхищаюсь этим дядюшкой… В его интересе и власти, при его опыте в искусстве интриг – наказать такого врага, что был царевым любимчиком, развенчать славу его, растоптать заслуги, высмеять в свете, представить вором, подвести к эшафоту!.. Да что там с любимчиками! Даже тех, кто из самих царедворцев! – невольно дальше уводила его опасная мысль, – поскольку за первым шагом, сделав больно царю, ты переступишь черту, где уже два пути: либо ты победил, либо стал мертвецом…»

Широков почувствовал за внезапным спокойствием племянника его благоразумие и решимость встать на смертельный путь дворцовых интриг, доступный немногим. Но задним числом он понял, что сам небезгрешен: быть может, слишком открылся. Только что прямо сказал, что отдаст многое, чтоб уничтожить давно неприятного ему человека, барона Гаврилу Осетрова, а коль удастся, свести на нет и заслуги царева любимца графа Иннокентия Томова.

Теперь он, Широков, подняв голову без парика, что лежал на столе, видел, что и Юрий решил построить интригу. Однако резкая перемена в настроении племянника подсказывала, что выражения своих чувств сей молодой человек скрывать еще не научен.

«Рано! Рано тебе самому лезть в каленые клещи, где тянут за язык, чтобы поставить на место, либо чтобы его вовсе отрезать!..» – сделал вывод граф Василь Павлович. Он покачал головой и тяжело вздохнул.

– Хватит бегать по бабам, – наконец как бы устало бросил он. – И не за каждую надо драться оружием, и без того много им чести! Пусть за оружие берутся те, у кого нет иного пути, как лишь этим получить царскую благосклонность. А кто у власти, должен иметь рычаг и нажать: так любая упрямица тут же размякнет! А этот твой купчишка, Иван Протасов, человек нам непонятный. Поостерегись! Да, да! Не гляди индюком! Вдруг он нарочно всюду встает поперек дороги?! А для какой цели? – спросил уже как бы в задумчивости Василь Павлович. – Ну?!.. Вот! О том до сих пор и неведомо! Может, и к девке этой пристал, когда узнал, что запала она тебе в душу, а через нее добивается сквозь твою ненависть твоей близкой дружбы? Сам знаешь: как от любви до ненависти один шаг, так и от ненависти к дружбе, может, еще чаще случается. И все уж не для того ли, чтобы затем подобраться и ко мне?!

– Да что ж столь смурно-то вы на это глянули, дядюшка? Ну, всего-то купец!

– Да, да! Через тебя, головотяпа, да к остаткам протоинквизиции, глядишь, да и влезет! Чтобы задним числом найти крупные нарушения! Да и на дыбу нас всех?!.. Пусть не меня, руки коротки… Но – преданных мне людей! Ты в их числе, а что племянник – не важничай!..

Бецкий сильно поежился. Здесь он намеревался найти защиту, как броню, но дядюшка этакой речью лишь напугал.

– Для чего этот Протасов подставляется, скоро и поглядим! – буркнул он. – А теперь опять говорю: гляди, сам не подставься! А что, как он есть само орудие правосудия?! – тише сказал Широков.

– Заслан убить?!

– Что, страшно?..

– Если и так, Василь Павлович, – не скрыл своих чувств племянник, – то чьей воли он судия?!..

– Вот тут и задача! И у протоинквизиции не на все есть скорый ответ! – Широков встал, прошелся по кабинету взад и вперед, на ходу в раздумье продолжая задаваться вопросами: – Очень опасаюсь впасть в заблуждение, но следствие некоторых причин указывает мне на провокацию… Отчего вам не дала одинаковых шансов Марья Эдуардовна?.. Зачем согласилась, когда встала под пистолеты, взяв в руки два яблока?.. Положим, в твою руку верила! А его знала ли, что он меткий стрелок, чтоб так рисковать и встать с яблоками в приподнятых руках, как индийский Шива или кто там у них?!..

– Не упомню. Догадалась о его силе и ловкости?

– Или же знала о ней наверняка! Ведь знала, что чей-то агент и отменный стрелок должен быть!

– Да, он попал-таки в яблочко! Мастерски! Все и глазом моргнуть не успели!

– Вот! Положим, что она знала и про его способности фехтования! Ведь как докладывают: с ним провел суровую беседу, и однако же сам как будто бы оробел учитель фехтования Делон!..

– А убедившись и в ловкости стрелка, без раздумий отдала ему главный приз и… была с ним ласкова! – заскрипел зубами Юрий.

– Допустим!.. Допустим, она защищала свой собственный дом. Заподозрив в нем скрытую силу и угрозу, может, и со стороны ищеек тайной канцелярии! Вот и позвала к себе, вот и предложила пощекотать чувства порохом, вот и предложила ему свою дружбу! В такой, понимаешь, оригинальной манере!

– Может, и так, Василь Павлович, – неуверенно поддержал Бецкий. – Но если это так, то баронесса Ясницкая очень умна и предусмотрительна! И даже слишком! Что само по себе тоже уже подозрительно!

Широков с одобрением принял это замечание. Племянник подмечал, анализировал, и это обещало в нем хорошего помощника в больших делах и аферах, без чего никак нельзя оставаться на высоком государственном посту долгое время.

– В любом случае, она ищет защитника! – сказал он. – Ведь Делон, наконец, порвал с нею. И ты должен знать, Юрий, что это опять же благодаря мне, твоему дяде. Да, я заставил француза дать слово, что он прекратит с баронессой всякие амурные встречи.

– А-а!..

– Да! И вот теперь она избрала персону, чтобы хоть на кого-то положиться в крайнюю минуту затруднений и опасностей, на этого на удивление удачливого и сильного купца Ивана Протасова! Я бы на ее месте поступил точно так же!

– И это что, нас теперь должно радовать? – все еще уязвляясь, сказал Бецкий. Но он видел, как, говоря о Ясницкой и Делоне, Василь Павлович сильнее сжимал свои кулаки, как и всегда, когда говорил о врагах.

V

Ловя себя на мысли, что племянник постоянно прочитывает его, как страницы книги, опытная ищейка инквизиции опять спохватился, сетуя на себя же, что теряет главное оружие – выдержку, осторожность и хитрость. «И все это от женщины, той, от которой теперь уже ни минуты отдыха голове. Она не выходит из ума! Занялась темными делами с бароном Брамсовым, этим старым пронырливым немцем, и интригует. Все это можно было бы выведать строгостью, хоть теперь же, да как потом уладишь дело с последствием – с наследством любимого брата? Ведь и Брамсов, пользуясь моим попустительством, тоже теперь интригует, а возьми его теперь – укажет что неугодное! Брать нельзя! Не время! К тому же, и сам он, возможно, шпион, и знает многие замыслы как протоинквизиции и тайной канцелярии, так, может, и самого императора! Петр больной. Вот и докладывают: ищет, прохвост, лазейки к его супруге императрице!.. Но разве не его, Василя Павловича Широкова, супруга должна быть фрейлиной подле Екатерины?! Жена так рискует, не отказываясь от встреч с ней, даже теперь, когда та в немилости у Петра за то, что проявила симпатию к Монсу?.. Так попасться!.. И так некстати прямо в эту самую ассамблею, в саду у покойного брата. С каким удовольствием император отсечет Монсу голову! Боюсь, он сейчас готов посадить на кол и его, Василя Широкова, графа. И все это не за горами!.. Потому теперь он, Широков, должен представить все дело так, будто он нарочно позволил встретиться Монсу с императрицей в саду брата, чтобы вывести Монса на чистую воду. Да, честь царственной супруги замарана, и Петр взбешен! Но коль уж наступит опасность, он, граф Широков, не пожалеет для плахи шеи интриганки баронессы Ясницкой! Пусть ее! Государь это оценит!

Надо, надо обличить и Осетрова в злоупотреблении и воровстве! Он уехал за новым титулом, а вот, чую, приедет к своему эшафоту!..»

– Послужишь мне и императору не здесь! – сказал, незамедлительно принимая решение, граф. – Поедешь, куда укажу, вот с этим письмом! – Он кивнул на конверт, лежавший на столе, запечатанный сургучными печатями. – И далеко! Может, в Астрахань, а может, и в Присибирье. И прежде на время встанешь под начало полковника Уткина, это мой человек. Туда же, как только представится случай, – жестко добавил граф, – отправим и приятеля Томова Гаврилу Осетрова; и ежели за успехи в башкирских и киргиз-кайсацких посольствах государь наградит его титулом графа, то в ссылку отправится уже сам граф. А?!

От мстительного удовольствия Широков даже ударил кулаком правой руки в ладонь левой.

«Вот это политика! Вот это интрига! – опять с восхищением воззрился на дядюшку Бецкий. Какой изощренный, какой беспощадный, какой изумительный ум!»

– Так, только этого ради не станем спешить, может, и пожалуем ему графа! – И дядюшка громко захохотал: – Ха-ха-ха-ха-ха!.. – Через мгновение посуровев, продолжал: – Он сейчас, не в пример далекому прошлому, не в большой милости. И причину, по которой новому «графу» будет лучше вдали от столицы и от императорских вин, мы придумаем. А то, глядишь, и прямо тут найдем ему склеп! Устроим фамильный!

Бецкий вздрогнул. Он все никак не выпускал из ума и того, что только что потеряв девушку, которую хотел принудить силой жить с ним для спасения отца, заразного сектантского идола Кореня Молоканова, внушил себе мысль, что ему стала по нраву дочь ненавистного дядюшкой барона Осетрова. Юрий представил себе, как стоит с нею рядом у гроба ее отца, который заносят в сырой и мрачный фамильный склеп… Но ведь можно и самому оказаться на том же месте?..

– Итак, мои враги – граф Томов и его друг барон Осетров! – твердым голосом вдруг сказал он, будто сам подвел себя к решению задачи. – Ну, может, еще и барон Брамсов тоже… Вы, Василь Павлович, как я заметил, тоже сильно недолюбливаете его? – скорее констатировал, чем спросил Бецкий. Ему оставалось только топнуть ногой, чтобы зазвенела шпора.

– Погоди, не лезь поперек батьки в пекло! Знай и то, что надо уметь выжидать! В свое время мы, благодаря важнейшим докладам от преданного нашему делу священника, в свое время несущего службу в Астрахани, попросили его величество послать Осетрова на усмирение астраханских татар и яицких башкир ради приведения их в новокрещение – в христианскую веру. Вот там кругом и найдешь на Осетрова обличающие его в злоупотреблениях сведения и тоже будешь тайно мне их посылать. Послужишь в разных острогах. Такое время, что и старым проверенным людям доверять во всем нельзя! А тебе я верю! И без закалки в дальних странствиях не обойтись!

Бецкий, внутренне протестуя против высылки себя куда-либо дальше Санкт-Петербурга, все окончательно понял. Предстояло пройти разные круги ада. Он поклонился.

– Да, так и помни: беспечная твоя жизнь закончилась.

– Спасибо, дядюшка, знаю, что ради пользы! Я вас не подведу. Землю грызть буду, а крови не посрамлю. А вы тут, как закончите дело о наследстве, может, и для меня лазейку найдете, глядишь, пока странствую, разбогатею!

– Послужишь верно императору, то, может, и крохами покажутся подачки от наследства! Словом, выполнишь, что велю, съездишь и в Сибирскую крепость, к доверенному моему человеку – настоятелю храма, Памвону Икончеву, привезешь от него секретные бумаги. Это будет тебе пропуском ко двору императора! Дело о новых серебряных рудниках!..

– А-а!.. Давно уж мечтаю стать пайщиком драгоценных камней и металлов!

– Вот как привезешь этих подарков, так тогда и укажем, кто ему, Петру Алексеичу, столь преданно и верно служит! Повод-то экий! Ближе пути не вижу. Император умен, и ни в какие твои заслуги в теплой столице в жисть не поверит.

– И сколько же на это уйдет времени? – все же обеспокоенно решил спросить Бецкий.

– Коль приступишь к делу не мешкая, так в полгода и обернешься. А ежели тогда же проявишь старание и инициативу, да поучаствуешь в пресечении бунтов, а того пуще, в поимке какого-нибудь главаря-вора и самозванца в Астрахани или в Присибирье, то можешь рассчитывать и на высокие чины, и на личную царскую милость. А если такая задача займет больше времени и дороги уведут далече, ибо слухи о подменном «царе-антихристе» достигли уже и Камчатки, то обеспечит тебе, кто бы ни был императором, быстрый взлет, богатство и власть.

– Что, уж так плох император-то?

– Тс! И думать не смей!

– Э-эх… И ведь все это мне обязательно? – задумчиво, но и покорно не спросил, а скорее сказал, как приказал себе Юрий, которому было тяжело расставаться с тем, что в столичной жизни считал своим счастьем. А как же потерянная им Лизавета, а как же дочь барона Наталка?.. Кому все это придется на блюдечках? Эх!..

– Пути назад нет! А как ты мог думать? Мир кругом движется! Или хочешь однажды предстать пред картиной, как над тобой вдруг возрос повелителем твой несносный Протасов?! А ты у него – денщиком?!

– Задушить бы тогда и себя!

– Успеешь, коль оплошаешь.

– Не смею ослушаться, Василь Павлович, – уже со всем соглашался Бецкий. – Но есть у меня последняя просьба: позволь напоследок с отрядом инквизиторов пройтись по сектантским кварталам.

– Дай подумать!

Широков встал, походил по кабинету, уцепившись скрюченными суховатыми белыми пальцами за сукно мундира на груди, потом вернулся к столу, вынул из ящика стола бумагу, подал ее племяннику.

– Ладно, вот тебе список. И помни: никаких от него отступлений. Одних суди, других – нет!

Бецкий жадно схватил его и стал искать фамилию Молоканова. Она здесь была: и сам глава семьи Корень Молоканов, и его жена, и их дочь Лизавета.

И хотя следы беглянки, он знал, со вчерашнего дня были потеряны, бумага, отданная дядюшкой, служила основанием допросить любого заподозренного в измене.

VI

Бецкий ушел. Часы в кабинете пробили очередной раз, и теперь Василю Павловичу не было нужды, прикрыв глаза, прислушиваться к их размеренному бою.

Подобно кардиналам и инквизиторам католического Запада, он чувствовал за собой ту тайную силу, применение которой всегда несет далеко идущие последствия для всей державы.

Искореняя раскольничество в столице и переселяя колонии старообрядческого народа в восточные пределы Российской империи, он тем самым влиял на смертность и рождаемость большого количества людей, а значит, влиял на ход истории государства, Европы и всего мира.

Неслучайно наш честолюбивый патриарх Никон провозгласил лозунг: «Священство выше царства!» – с ревностью подумал Широков. – Хотел, видно, повлиять сразу на два, нет, даже на три мира: на старообрядческий, на новый и мир тех последствий, который наступил, наложившись один на другой, и дал новый – раскольничий, протестантский, и уже навсегда! Нельзя было трогать веру! Как установили, что бог триедин, так и все! А не так, чтоб каждый как видел в писаниях, так и судил!.. Да и тех трех миров, видно, показалось мало ему, пожадничал, стал влиять на царя. Не смутил ведь и страх, что может разгневать престол и лишится сана первого апостола Руси. Впрочем, что и случилось: был сослан…

Широков знал, что глава секты Корень Молоканов также плетет свои интриги, чтобы повлиять на ход рождаемости людей и на их мозги, чтобы каждый с рождения ощущал себя человеком старой православной веры, где перемешано и христианство, и древние славянские традиции. От того и идет такая свара против реформ Никона, хотя после их начала миновало уже более полувека!

Он, Никон, несомненно, знал, что властители мира сего часто совершали страшные и безумные поступки, в результате уничтожая большие массы населения, перемещая их по свету, думая, что оставляют в будущем мироустройстве планеты значительный след. «Геростратство, кругом геростратство!..» И так-то каждый простой человек на виду, все меняет вокруг в течение века, как пресловутая бабочка, но вот хочется им и при жизни видеть, что изменили течение ее…

Широков думал, конечно, и о том, что по-своему разумению совершал эту работу и великий русский император Петр. А раз так, то, значит, и его верные слуги! Василь Павлович тут вздохнул, вспомнив о своих бессонных трудах. Он невольно подошел к столу, открыл тетрадь возле чернильницы и прочитал свое, что писал в мемуарах: «…И в этой его борьбе за переустройство миров, благодаря ресурсам империи, было много труда для тех, кто служил императору: ради воплощения оным священных таинств и замыслов, обретенных в успешной яви его…» «Обретенных в успешной яви его»? – удивился Широков и, взяв перо и обмакнув в чернила, стоя зачеркнул, приписав новое: «Обретенных в исканиях истины и воплощенных в реальных условиях…» Потом вновь перечитал все это, еще раз вздохнул и положил перо на место.

Да, много было замыслено и сколь много стало реальностью. И в этой системе реальных трудов он, граф Широков, как особо доверенное лицо главы протоинквизиции, оставался покуда неуязвим. Он стоял на одной из вершин и не думал мараться каким-то мелким купчишкой, если бы не племянник… Но надо всем должно встать много богатства, где бы и твои преступления служили итогу силы и славы. А к богатству – и тайну! Ту, от которой вздрогнула бы вся Россия, за нею Европа и, стало быть, и весь мир. Вот каков он, Широков! Широко шагает и шагнет еще дальше, быть может, и ко второму посту в государстве. А какому, есть еще время решить!.. Да, только ради этих мечтаний стоит вершить суд над всем человечеством, иначе господь зачтет за гордыню… И отсюда все у престола, думал Василь Павлович, – кто не проявляет подобного рвения, теперь казались ему чистоплюями, и таким отнюдь не был Христос… Ну, а те же Томов с Татищевым, – думал далее он, – что гнушаются черной, и по общему мнению, грязной работы сыскной, больше заботясь о науках и географии, пусть даже и составляя планы создания русской академии наук и атласы будущих походов в Индию и Америку; что они без тайного сыска и тайных интриг за границей? Так, муравьи, кто делает дело, а ведать не ведает, что на уме муравьиного кесаря. Прокопать лабиринтов на тысячи верст, значит, обозначить жизнь своему ареалу! Все копает под Санкт-Петербургом, Екатеринбургом и Курском. И туда, как мыслю, сошлет в ссылку Осетрова, подалее от тайного сыска, от него, от Широкова… И ведь будет копать, будет носом рыть землю, дабы оправдать графский титул, ради того, чтобы выдать замуж двух своих дочерей, осчастливить супругу красавицу Аннушку…

Все они в такое время кажутся романтиками и мечтателями, тогда как он, Василь Широков, вынужден чуть ли не ежедневно спускаться в подвалы пыточных, хотя бы и мысленно, чтобы к вечеру составить новый отчет… И среди них по-прежнему немало курян, что еще при строительстве русского флота, для войны в составе Священной Лиги с турками и взятия крепости на Азове, часто бежали с воронежских верфей. А с теми, кто был с предводителем поклонников чисел, умея читать ими и Библию, случались прямо-таки чудеса: в одночасье из тысячи восемьсот тридцати двух потребных в верфях на стругово дело куда-то вдруг девалось ровно пятьсот. Клялись, что вышли все к Воронежу и вдруг да пропали. И ведь до сих пор нет известий, хотя и прошла уже четверть века. Вот тут и числа!.. Да, числа-то числа, а был и крепкий сыск! Призвали его, графа Широкова, спросить строго со сборщиков, так уж он навел там порядок. Лишь к строительству и охранению крепостей потребовал он от курян тысячу сто пятьдесят человек, да единицу от той суммы вычеркнул, дабы проверить служебное рвение, так ведь ровно то число и явили! Вот что значит порядок и строгость! Недаром сейчас император дал Широкову власть сделать Курск в составе Белгородской провинции, как Обоянь, Старый и Новый Осколы, как Суджа, да приписать Рыльск к Севской провинции в сорок девять, и ни на человека не больше, так и дали ровно это число. Хе-хе-хе!..

VII

Он бросил взгляд на бумагу, которую не дописал, но составление которой сейчас намерен был закончить. Он должен указать в ней на сведения, добытые в допросе с пристрастием от беглого раскольника, работавшего в заводской бухгалтерии, который ради облегчения своей участи уверял, что готов дать важные сведения. Он признался, а вернее, сам донес ради смягчения рабской участи, что был прежде знаком с бывшим майором Рюриковым из Белева-города. Тот скрывался от правосудия, но которого однажды вдруг узнал в лицо барон Гаврила Осетров и сильно удивился перемене внешности и духовному падению этого человека. Осетров был удивлен, что майор Рюриков жив, а не пропал без вести и не был убит в боях Северной войны, как им лично считалось ранее. И дабы поднять его на ноги, устроил около трех лет тому назад, до отъезда в восточные земли, ему директорство в мануфактуре с закупкой крестьян. И наладил его связь с купцом Иваном Дубровским с его суконным заводом в Глушково. А Дубровский-то, размышлял граф Широков, – сегодня возьми да и стань казнокрадом: не подал с прошлого двадцать второго годочка отчетов ни в Берг, ни в Мануфактур коллегии, что дало основание для строгой ревизии. И вот тут доноситель, беглый раскольник, сообщил, что Рюриков вдруг вернулся будто бы в военную службу, от радости бросил завод, сам тоже не отправил отчетов. Нет ли тут сговора между двумя компаньонами?.. Хотя трудно понять: при чем здесь суконная фабрика и рудное предприятие на землях, пожалованных императором Осетрову. Земли в курском крае обрели из рук кормильца не только рядовые «птенцы Петровы», а и такие его львы, как граф Шереметев, светлейший князь Меньшиков, а ранее гетман Мазепа, ставший предателем. И вот сей беглый «бухгалтер» указал на связь казаков из старых крепостей Обояни с горщиками, где плетутся раскольничьи сети: кто-то назвал Мазепу героем; другой там призвал учить тексты евангелий только по числам, переводя буквы в цифры и трактуя по ним и прошлое, и приход конца света, а третий добытое серебро и каменья стал числами переводить в чистое золото. К этим шахтам прииде, к тому же, и дворянин граф Томов, привезя от императора право скупать крестьян в производство и на закрепление беглых, не возвращая их прежним хозяевам. Это говорило о том, что Томов и теперь был в чести у двора, а замарай его грязью, может быть оскорблен и сам государь… Объясни-ка все это своему бестолковому племяннику!.. Но уже хорошо, что Осетров, того не желая, скупая в яицких и присибирских краях «китайское золото» для нужд государства, сам попал в денежную кабалу. И одним штрафом будет трудно отделаться! Отправит виновного в курские земли, да уж не в шахтах хозяйничать, а рыть сакральные лабиринты, без коих, твердит государь, не отстоять-де России родной державы. И дал числа сим подземным верстам, а их – легионы!.. Хотя, кто его знает, – размышлял далее граф, – этого Рюрикова: может, вовсе неслучайно оказался он рядом с теми, кто сопровождал Петра в граде Белеве и знал о романтическом увлечении царя его, Рюрикова, красавицей женой.

Узнав, что одним из владельцев курских земель стал Осетров, Рюриков, вспомнив о том, как барон служил Петру в том его романтическом увлечении, возможно, решил взять реванш, потребовать откупного, и вот напросился в помощники, владел горным заводом, а потом ждал случая, чтобы увидеть Томова и потребовать вернуть на военную службу, тот и помог, с него станется! И ведь знал, что император одобрил бы, чтобы не дать ему помереть с голоду где-нибудь под забором… Да-а, Томов лиса осторожная, не то что душа нараспашку Осетров, но Рюриков окрутил их обоих. И… – Граф чуть похолодел. Он представил, как однажды явится к Петру майор Рюриков и потребует иной компенсации!.. Графства! За сокрытие тайны и извлечение его супруги из небытия!.. А на ней, поди, хоть ей уже сорок пять, отчего ему вновь не жениться? Вдруг да примет, коль уж государь про нее и не помнит!..

Доносчик раскольник также сообщил, что Осетров, – как было нарочно подслушано, – содействовал в смягчении участи Рюрикова и в ином: заплатил карточный долг сына Ивана, вследствие чего он также был оправдан, отправлен на флот с освобождением от экзекуции фендрика – исполнять черновую обязанность, хотя был в звании младше мичмана с грошовым жалованьем. Но и тому был несказанно рад, что не пришлось вешать камень на шею, чтобы где-то да утопиться.

– Не-ет! – не время давать тому делу большого хода, еще, глядишь, и разжалобит царскую душу, а супруга по той истории велит поставить новый спектакль… Да и поставила бы, да кто ей позволит? Петр, конечно же, знает о сыне, и если и вытащил его с его отчимом из беды, то как раз и послав туда своих прежних доверенных Осетрова с Томовым!..

В эту страшную священную тайну его, графа Широкова, посвятил священник Памвон, кто был в Белеве-городе у молодого царя на побегушках, тогда еще тоже, кажется, шестнадцатилетний попович. И как важный свидетель, он теперь им, графом Широковым, направлен в Сибирскую крепость на протоиерейскую должность, с условием все уличать и через доверенных лиц слать письма в столицу.

Но мы пойдем еще дальше! Пусть Осетров пожелает посадить на трон другого царя, и вот вор Гаврила уже – заговорщик! И это в то время, когда к императору от восточных, башкирских и киргиз-кайсацких земель, уже и со среднего жуза, шлют письма о подданстве, для защиты всех южных татар от неких «китайских набегов», а кто-то предлагает своих дочерей выдать замуж за детей царской крови! Не-ет! Тайна, что вероятный наследник императора, Иван Рюриков, в чине лейтенанта существует, по-прежнему должна оставаться за семью печатями!.. Погодим!.. Когда надо, она всплывет в нужный час и в том месте, когда фитиль подаст пламя к запалу и выстрел из пушки, изо всех столичных орудий на острове, возвестит о новой императорской власти!.. Шлют также восточные беки, коназы и ханы письма с готовностью женить своих сыновей на дочерях царской династии. И для закрепления этой зависимости благополучия России от восточных земель доверил он, граф Широков, Памвону содержать в воспитании девочку, родители которой для нее, малютки, отныне могут навсегда так же быть неизвестными… Какой же родитель, зачав в себя не царскую кровь, желает чаду раскрыться, что отец или мать его – венценосцы?! А кто зачал свою кровь в венценосную, вообще должен язык проглотить. Иначе, как что, вмиг не сносить головы! С тем вот условием – навечно молчать – и остаются осчастливленные той царскою благосклонностью…

Василь Павлович долго еще ходил по своему домашнему, казалось, уже непомерно натопленному кабинету. Он и сам, как догадывался, мог знать слишком уж много. Ему стало жарко, и он несколько раз жадно выпивал принесенную ему холодную воду. Он знал о двух новорожденных, но был втянут в интригу только с одной. И боялся признаться себе: с какой из двух именно. Кроме него, графа Широкова, только три человека на всем белом свете знали, что девочку, в конце концов оказавшуюся у него, приняли от родов высокородной особы чуть ли не в царских покоях. Но даже сама Екатерина не желала давать повода судить другим, от кого был этот ребенок.

Василь Павлович усмехнулся, представив, что кабы матерью могла быть императрица, то могла ревниво гадать: от супруга Петра он или же любовника Монса?.. Но в любом случае Петр не мог не видеть случившегося. Допустим, допустим… Но тогда, если бы он имел метки Монса, после рождения девочки ей и пришлось избавиться от ребенка, сказав императору, что ребенок, как у них самих случалось не раз, умер ангелом; и вскоре тайно устроенные похороны неизвестного дитя, доставленного взамен живой дочери, в узком кругу доверенных людей вскоре успокоили двор… Но как бы там ни было, а забрала тогда это дитя первая жена его, Широкова, покойного брата, Алексия, что перед смертью передал дитя другой женщине. И родилось у него, Широкова, подозрение, как лишь узнал о той женщине и разглядел дитя ближе, что больше она похожа не на мать Екатерину, а на дочь ее Елизаветы…

– Все, все, хватит домыслов!.. Все это очень, очень рискованно, – уже почти прошептал Василь Павлович, невольно озираясь и подозревая даже только что принесенный новый стакан. – И все же, – с тайной злорадной усмешкой произнес он, – когда держишь в руках столь важную тайну, ощущаешь себя почти таким же могущественным, как сам император!..

– Но стоп! Стоп! – вновь прервал свои опасные измышления вместе с самохвальством Василь Павлович. – Грезы о власти и мечтания о немыслимом счастии – все это завтра, а теперь время вернуться к срочным делам… Итак, протоинквизитор просит срочно, уже сегодня же, предоставить выводы следствия для представления государю, отчего в Курске на копании каменного угля ночью угорели в натопленной им избе сто пятьдесят три человека? «Надо же, как сто пятьдесят три рыбы Христа из писания, которых нашел и со страху все пересчитал в полутьме Юрий, когда, поплутав в лабиринтах, вышел к пещере с дырой в потолке!» – вспомнил Широков. – Причем, из них угорели многие насмерть, а другие, по невозможности вернуться в пыльные шахты, остановили работы, взяли в руки по белому камню, облобызали их и все, как один, приняли веру Кореня Молоканова? В другой раз государь, может, и махнул бы рукой на такой непорядок, ибо чего не случается, но вот только что он дал строгий указ вскрывать угольные находки, и только что заявил о заботе прибавления людских ресурсов, ибо, – граф скосился на бумагу и пододвинул к себе, – «от рудокопных заводов и прилежного устроения оных земля богатеет и процветет, и пустые и бесплодные места многолюдством населятся». Вот те и процвели, вот те и населились. Чуть полтора ста человек не угрохали!..

Он с час внимательно изучал все доставленные улики и, прослеживая все цепочки, сделал вывод: виновен тот, кто уговорил истопников так закрыть в печах «вьюшки», чтобы угарный дым весь не вышел в дымоход, а именно солевары, работавшие возле рудника, до того платившие за лес углежогам, что, в свою очередь, принимали лес от дровосеков, которые сваливали им лес в кучи или складывали в ямы, обкладывая дерном и поджигая вплоть до почернения; так в солеварнях древесный уголь для топок достигал кондиции в течение считанных недель, и хотя это было дольше, чем получать готовый каменный уголь, но жар от нового угля слишком быстро испарял воду, а с нею и слой соли, что в итоге оказалось накладней. Вина солеваров усугублялась их неоднократным настойчивым ходатайством за дровосеков позволять им по-прежнему валить лес, а им, солеварам, по-прежнему варить соль. Истопник тоже указал на человека из солеварен. Подумав, Василь Павлович решил представить дело более сложным, присовокупил сюда в подозрение кузнецов из шахты Осетрова: они-де, работая в кузне с каменным углем, решили, что господь Христос вздумал испытать их силу и терпение, чтобы извести черной необходимостью при новом угле вместо прежнего использовать ручной поддув, и оттого пошли упования на Саваофа, «бога отца» и прочих высших духов общин замерзелого сектанта Кореня Молоканова, обетовавшего свою резиденцию в столице Санкт-Петербурге.

Кабы на этом граф тогда остановился, то, без сомнения, дело бы выгорело, и все бы на том порешили, да продолжили следствие на местном уровне – кому и какое понести наказание. Но Василь Павлович тут пережадничал и вписал сюда имя барона Брамсова, который сейчас вел тяжбу со своими же крепостными, которые нашли уголь на обрабатываемых полях да, ссылаясь на императорский указ, заявили право на его извлечение как хозяев. Брамсов, возможно, и был бы обезоружен, но крестьяне перехитрили себя же: вначале не пожелали рассказать о том никому, и завалили выход угольной крошки в полях жирно навозом, чтобы там не так уж чернело и не привлекало внимания. Однако у залежи перестарались, и навоза им не хватило. Брамсов что-то здесь заподозрил, либо затем кто-то сообщил из крестьян, а приехав на место, барон быстро осознал свою выгоду и сделал заявку. Заявка была оформлена по всем правилам, не подкопаться. Но именно тщательность в деле сокрытия своего своеволия и делало его уязвимым. Старание уже перешло свой предел, и граф вписал вывод: что сокрытие угольных мест, несмотря на указ, становится опасным поветрием, если такое имело место даже под самой столицей в поместье поставщика двору мясных товаров Холона Самаритянина. Не жалея и Холона, презиравшего фискал-коллегию, но однако ж отдавая отчет в особой упитанности его скота и отменных вкусовых качествах мяса, граф написал, что, не поставив его в известность, его скотники, пользуясь большим запасом навоза, унавозили открытую залежь глинистой извести, идущей на швы каменных кладок. И что, возможно, к указу бы добавить контроль, помимо фискального, и судом инквизиции. Так решил граф Широков и, сложив все документы в папку, отправил протоинквизитору. Тот же с ней приготовился пойти к императору…»

VIII

«Что тут еще за числа?» – спросил себя Маркелшин и, повернувшись в сторону, посмотрел на своих помощниц старших лейтенантов Алевтину Виноградову и Нинель Винокурову.

– Вы что-то хотели? – спросила, показалось, с подтекстом Виноградова; а Винокурова тут же с подтекстом загадочно улыбнулась и предложила: – Вы спрашивайте, Семен Петрович, не робейте!

– Да я об этих сектантских мировоззрениях… Если в мироздании нет ни верха, ни низа, то какая разница, где искать истину, в поднебесьях или в подземельях, так?

– Но в замкнутом пространстве ее искать легче, это как через глазок Обскура, телескоп или микроскоп – нужна среда-посредник, переход из одной реальности в другую, – сказала Виноградова. – Вот взять, например, тайные манипуляции фигуранта Воробья. Если он больной и не терпит открытых пространств, то ему, чтобы увидеть истину, нужны только стены, даже без окошек, и толща планеты: чем больше нагромождений препятствий, тем яснее созерцаемый мир.

– Чем дальше от времени распятия Христа, тем он понятней: проще понимание всех церквей и конфессий, жизни на земле и даже космос.

Маркелшин повернулся на стуле, откинул спину назад, сложил руки на груди, засунув обе кисти под мышки, и таинственно ухмыльнулся:

– Объясни-ка!

– Господи! Да почитайте Гюйгенса! – нежно воскликнула Винокурова. – Он утверждает, что можно теоретизировать о жизни на планетах по аналогии с миром, который мы видим вокруг нас: вот и весь секрет! Включайте воображение!

– Он узаконивает это, – тут же подхватила Виноградова, уже забравшись во всемирную сеть через «Сапфир», – опираясь на свои эпистемологические представления о жизненно важной роли вероятности и отсутствие абсолютной уверенности в изучении природы в целом… Я бы сказала, не уверенности, а бесперспективности, делая вывод, что «достаточно материала для вероятных предположений». Этот аргумент отражает важное отклонение от рационалистической и механистической философии Декарта, что изучение природы имеет дело не с абсолютными достоверностями, а со степенями вероятности. И в таких благородных и возвышенных исследованиях вся слава в том, чтобы прийти к вероятности, а вознаградит сам поиск.

– В общем, Гюйгенс использует телеологический аргумент, чтобы защитить мысль о том, что планеты, хотя и не ведомы нам, созданы ради человечества и должны иметь своих обитателей.

– Да, конечно!.. Поскольку жизнь существует на Земле, то она есть и на других планетах; поскольку люди строят дома, то и разумные жители планет строят дома, поскольку мы знаем геометрию, то, значит, ее знают и там, а поскольку у нас в мозгах разные боги и потому тысячи разных конфессиональных течений, то и всюду должен быть тот же бардак! Это теория о множественности миров, то есть о том, что мы все в четырех стенах, а понять, что есть на самом деле, не позволит болезнь быть в пространствах!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.