Виктор Брух
Другая сторона

Пролог

В детстве отец часто рассказывал нам, что мир был другим.

Люди ходили по земле, как по собственному дому – без страха, без оглядки. Как считали себя венцом творения, господами всего живого, вершиной пищевой цепи, за которой ничего не следует.

Но однажды цепь порвалась.

Из тьмы, из-под земли, из пепла забытых легенд выползли они. Монстры. Не звери. Кровожадные твари, убивающие людей. Без жалости. Без причины. Без конца.

Откуда они явились – никто не знал наверняка.

Одни говорили, что ад переполнился и его ворота больше не могли закрыться.

Другие утверждали: слишком много крови пролилось на этой земле – слишком много криков, слишком много слёз – и древнее зло, спавшее в глубинах, наконец проснулось.

Но в конце концов все версии сходились к одному:

Человек больше не царь.

Он – добыча.

Мы прячемся за стенами, выстроенными из отчаяния и страха.

Мы молимся не о победе – о ещё одном дне.

О том, чтобы завтрашнее утро не стало последним…

…и чтобы тьма за крепостными воротами не пришла за нами этой ночью.

Глава 1. Рассвет пепла

– Энтони, просыпайся. Уже утро, соня. Завтрак готов.

Предрассветная тишина в их скромном доме, стоявшем на самом краю света, где заканчивались поля Окленда и начиналось царство сосен и озера, была не пустотой, а мягким одеялом из теней и покоя. Её разорвал нежный голос – чистый и звонкий, как серебряный колокольчик, пробивающий толщу сна.

Он застонал, пытаясь удержаться за обрывки тёплых снов, но следом пришёл запах. Знакомый, успокаивающий, как колыбельная. Смесь сушеной ромашки с её медовыми нотками, острой свежести мяты и чего-то глубокого, землистого, корневого – запах матери. Элис, его мать, была не просто знахаркой; её жизнь была подчинена священному ритму солнца и стону больных. Она вставала задолго до того, как первые птицы осмеливались нарушить тишину, чтобы успеть на росные луга, где травы, по её словам, набирали пик своей целебной силы с первыми лучами. А потом возвращалась, наполняя холодные стены теплом очага и ароматом простой, но сытной трапезы для своих детей.

Энтони потянулся всем телом, ощущая, как ноют мышцы, ещё помнящие вчерашний каторжный труд на ферме госпожи Мэй. Каждый сустав скрипел протестом, но сердце, вопреки усталости, согрелось этим неизменным утренним ритуалом, этим островком предсказуемости в их мире.

Их мир был тесен – он, его мать и младшая сестрёнка Вики, чей звонкий смех и топот маленьких ног обычно уже будили дом к этому часу. Отец, Уилфрид, страж королевства, давно стал лишь тенью на стене, горестным эхом прошлого. Его последний поход на защиту дальних поселений от ожесточившихся банд разбойников обернулся вечным, гнетущим молчанием. Ни весточки. Ни тела. Единственной нитью, связывавшей Энтони с отцом, был складной нож с гладкой костяной рукоятью – подарок перед уходом.

Энтони до сих пор слышал его низкий, серьёзный голос, звучавший как приговор и завет одновременно:

– Теперь ты главный мужчина в семье, сынок. Оберегай их. Всеми силами.

Силами… Энтони с горечью сжал тонкие, почти девичьи пальцы. Он родился хилым, словно тростинка. Вырос угловатым и бледным. Чёрные, вечно непокорные пряди волос падали на высокий лоб, обрамляя лицо с резко очерченными скулами. Даже ведро воды из колодца он поднимал с напряжёнными жилами на тонкой шее и предательской дрожью в руках. Но сдаваться он не умел отроду. Упрямство было его кольчугой, его щитом и мечом в одном, немым вызовом миру, который, казалось, не ждал от хлюпика Энтони ничего, кроме жалости.

– Сегодня сбор урожая, поэтому вернусь поздно, – сказал он, натягивая поношенную, грубую на ощупь холщовую рубаху и с особой тщательностью заправляя драгоценный отцовский нож в прочный кожаный чехол у пояса.

Работа на ферме госпожи Мэй была не просто подработкой – это была его дань семье, его доказательство. Бабушка Мэй, как её звали все в Окленде, несмотря на отсутствие кровного родства, была единственной, кто не смотрел на его хрупкость с немым вопросом или сожалением. Она разглядела за ней упорство, готовность трудиться до седьмого пота, пусть и медленнее других, но с неожиданной выносливостью.

– Небеса работу дают по силам, дитя, – говаривала она, и в её голосе звучало не снисхождение, а глубокое понимание. – Главное – сердце к делу приложить.

Энтони был бесконечно благодарен за эту милость, за этот шанс.

– Возьми с собой, – мать протянула свёрток из грубого, небелёного полотна. Из него струился тёплый, хлебный дух, смешанный с лёгкой сладостью мёда. Лепёшки. Её руки, вечно пахнувшие травами и землёй, были шершавыми, но невероятно нежными в этом жесте.

– Спасибо, мама, – голос Энтони дрогнул. Он крепко обнял её, ощутив под домотканой тканью тонкость плеч, хрупкость костей, которые несли на себе всю тяжесть их мира. Затем наклонился и поцеловал в макушку ещё сонную Вики, уютно устроившуюся калачиком на деревянной скамье у очага. Её щека была тёплой и бархатистой.

– Будь умницей, солнышко.

Выбравшись из дома, он вдохнул полной грудью. Воздух был прохладным, влажным, пропитанным сыростью близкого озера и терпким дыханием соснового леса, подступавшего к самому порогу. Дом их отец построил здесь, на отшибе, вдали от деревенской суеты. Он говорил, что только здесь, в тишине, под шёпот сосен и плеск воды, можно по-настоящему слышать себя и своих близких. Сейчас эта тишина казалась Энтони и уютной, и огромной, словно они жили на отдельном маленьком острове.

Дорога предстояла долгая – до деревни и фермы Мэй идти добрых полчаса быстрым шагом. Из-за этого ему приходилось выходить раньше всех, когда звёзды ещё не до конца растворились в светлеющем небе.

Окленд, прозванный за своё расположение в неглубокой котловине «Ямой», начинал шевелиться. Клубы дымка из глинобитных труб смешивались с молочно-белым туманом, поднимавшимся с озерца. Стучали вёдра у колодца, мычали неторопливо коровы, доносились обрывки утренних приветствий, звяканье кузнечного молота где-то вдали. Несмотря на скромность, тяжёлый быт и вечную борьбу за урожай, здешние люди хранили в душе искру приветливости, словно редкий уголёк в печи.

– Доброго утра, Энтони! – прохрипел старый кузнец Барт, вытирая сажей потный лоб, уже стоя у раскалённой наковальни.

– Небось, Мэй уже ждёт не дождётся своей пчёлки! – подмигнула Мэгги, жена мельника, выносящая ведро с помоями.

Энтони кивал в ответ, стараясь улыбнуться, но ускоряя шаг. Доброта деревни была его отрадой, глотком тепла, но сегодня она казалась чуть дальше обычного, словно доносилась из-за толстого стекла. Так бывает, когда спешишь, когда мысли уже там, на золотом поле.

– Как всегда пришёл раньше всех, пчёлка моя трудолюбивая! – Бабушка Мэй встретила его на пороге своего просторного амбара.

Запах здесь был густым, как суп: старое сено, нагретая солнцем земля, пыль зерна, сладковатый дух спелых фруктов. Её лицо, изборождённое морщинами, как высохшая речная глина после засухи, расплылось в широкой, искренней улыбке, от которой светлело даже в самый пасмурный день. Она была живым сердцем Окленда, её знали и любили все – от младенцев, тянувших к ней ручки, до старейшин, искавших у неё совета и утешения.

День выдался не просто напряжённым – он был каторжным, выматывающим душу. Солнце висело в безжалостно синем небе раскалённым медным щитом, а урожай пшеницы и ячменя в этом году удался на диво – густой, тяжёлый, колос к колосу. Золотые стебли звенели, как тысячи крошечных колокольчиков, ударяясь о плетёные корзины.

Спина Энтони горела огнём, превратившись в один сплошной узел боли. Руки подрагивали от бесконечных наклонов, от резких, точных движений серпа, который казался всё тяжелее с каждым часом. Пот заливал глаза, смешиваясь с пылью, оставляя на лице солёные дорожки. Он работал молча, стиснув зубы, сосредоточенно, превозмогая слабость в мышцах, заставляя каждое движение быть выверенным, несмотря на предательскую дрожь в пальцах.

«Главный мужчина… Главный мужчина…» – стучало в такт ударам сердца, сливаясь со звоном колосьев.

В полдень, когда солнце стояло в зените, превращая поле в раскалённую сковороду, и все работники валились с ног, ища спасения в скудной тени стогов, к нему подошёл Брэдли. Друг детства, крепкий, как молодой дуб, с открытым румяным лицом и вечно немного мечтательным взглядом, сейчас казался смущённым. Он сбросил свою тяжёлую корзину рядом с Энтони и с громким стоном опустился на землю, прислонившись к стогу.

– Эх, Энтони, если б ты знал… – Брэдли вздохнул так глубоко, что чуть не сдул соломинку, которую нервно вертел в зубах. Его обычная, чуть нарочитая уверенность куда-то испарилась, сменившись юношеской, почти детской растерянностью.

– Что стряслось? Опять корова Бесси твои сапоги на десерт прихватила? – ухмыльнулся Энтони, вытирая пот со лба тыльной стороной руки, оставляя грязную полосу.

– Хуже, – Брэдли покраснел до самых корней своих светлых волос. – Я… я хочу сделать предложение. Сьюзан.

Энтони присвистнул. Сьюзан, дочь плотника, с густыми золотистыми косами и смехом, чистым и звонким, как журчание лесного ручья. Краса Окленда.

– Так это же отлично! Чего ж ты кислый, как недозрелая слива?

– Отлично? – Брэдли заёрзал на месте. – А если… если она откажет? Если скажет, что я… ну, не достаточно хорош? Или не богат?

Он глядел на Энтони с таким искренним, почти паническим страхом, что тот не мог не рассмеяться. В этом страхе была вся прелесть обычной жизни – не опасность смерти, а боязнь отказа, страх перед счастливым будущим, которое вот-вот может случиться. Энтони на миг почувствовал острое, колющее чувство – не зависть, а тоску по таким простым, человеческим тревогам.

– Брэд! Да она на тебя смотрит, как… как на самый желанный праздничный пирог после Великого поста! – Энтони ткнул друга в крепкое плечо. – Помнишь, на прошлых Святках, как она тебе свою голубую ленточку из косы подала? Да все в деревне видят, как она заливается, когда ты рядом! Просто скажи. От всего сердца. И приготовься к щипкам от её подружек – выкуп-то платить придётся!

Брэдли засмеялся, коротко и нервно, но сомнение всё ещё тлело в его глазах.

– Легко тебе говорить… Ты всегда такой… спокойный. Как скала. – Он не знал, какую бурю стоило Энтони это внешнее спокойствие, сколько усилий уходило на то, чтобы дрожь в руках не стала дрожью в голосе. – А место придумал… Знаешь ту поляну, у большого дуба, над озером? Ту, где ландыши весной?

– Романтик, – Энтони покачал головой, но в его усталом взгляде мелькнуло одобрение. – Хорошее место. Только смотри не оступись, когда будешь на колено вставать. Дубовые корни – штука коварная, споткнёшься – вместо «да» услышишь хохот.

Их смех слился воедино, короткий, но искренний, ненадолго разогнав тень усталости и страха. И на этот миг Энтони забыл о ноющей спине, почувствовав тепло дружбы.

Работа продолжалась до тех пор, пока длинные тени от стогов не стали сливаться в сплошную лилово-синюю гладь, а солнце, огромное и багровое, не коснулось верхушек дальнего леса, словно раскалённый шар, готовый утонуть. Мускулы Энтони ныли нестерпимо, каждая кость гудела отдельной песней усталости. Но под этой всепоглощающей тяжестью теплилось маленькое, упрямое пламя удовлетворения.

Он мысленно пересчитал монеты в потаённом мешочке под рубахой.

«Скоро. Очень скоро. Хватит. Хватит на то шёлковое кимоно у странствующего торговца, цвета первой весенней листвы…»

Мысль о лице матери, озарённом удивлением и чистой радостью, о том, как она прижмёт драгоценную ткань к щеке, придавала ему сил выпрямить спину.

– Может, останешься на ночь у меня на ферме, пчёлка? – Бабушка Мэй подошла к нему, пока он отряхивал налипшую солому с поношенных штанов. Её голос был мягким, заботливым, но в морщинистых уголках глаз читалась тревога, не свойственная её обычно спокойному нраву. Она кивнула в сторону окна, за которым густели сумерки, наливающиеся синевой.

– Темнеть начинает. Лесные тропы впотьмах – не место для доброго парня, даже такого упрямого, как ты. Волки… или того хуже.

Энтони почувствовал знакомый холодок в подложечной впадине – древний, детский страх темноты, страх неизвестности, что таится за каждым деревом. Но перед его внутренним взором встал образ матери – её тревожные глаза, устремлённые на дверь, руки, бесцельно перебиравшие что-то на столе, пока она ждала. Ждала его шагов. Эта картина была сильнее любого страха.

– Спасибо за заботу, госпожа Мэй, – он поклонился, стараясь вложить в голос твёрдость, которой не было в ногах. – Но мама… она будет ждать. Не уснёт, пока не услышит, как скрипнёт дверь.

Мэй вздохнула, не настаивая, но её взгляд стал ещё более озабоченным.

– Ну, как знаешь. Ступай же. И вот, возьми. – Она протянула ему небольшую плетёную корзинку, доверху наполненную румяными, туго налитыми яблоками, благоухающими сладостью. – Свежие, с утра собрала. Сестрёнке передай. Пусть лакомится.

И вдруг она задержала его руку на мгновение. Её старческие, но острые глаза стали серьёзными, почти суровыми.

– Будь осторожен, Энтони. Слушай лес. И… берегись монстров. Мало ли что ночью бродит.

– Спасибо вам большое!

Энтони снова поклонился, крепче сжал гладкую плетёную ручку корзинки и шагнул в сгущающиеся, бархатные сумерки.

Тропинка, едва заметная днём, сейчас тонула во мраке. С каждой минутой тишина вокруг становилась всё громче, наполненная шелестом листьев, скрипом веток и собственным учащённым дыханием. Он чувствовал себя крошечным и уязвимым в этом огромном, тёмном мире, который его отец так любил за спокойствие. Сейчас в этом спокойствии таилась безмолвная угроза.

Монстры. Сколько страшных историй он слышал у костра холодными зимними вечерами! О волках размером с лошадь, о тварях, ходящих на двух ногах и воющих на луну так, что кровь стынет, о чём-то тёмном, бесформенном и склизком, что выползает из трясин и тянет зазевавшегося путника в топь. Но за свои шестнадцать лет, за сотни походов по этой тропе, он не видел ничего страшнее одичалой собаки да старого кабана.

«Может, их и нет вовсе? – думал он, стараясь идти бодро по знакомой, петляющей меж холмов тропинке. – Просто байки, чтобы дети слушались, а девушки прижимались к парням покрепче в темноте?»

Запах нагретой за день земли, смолистой хвои и спелых яблок из корзинки смешивался в густом, прохладном вечернем воздухе, создавая почти идиллическую картину. Где-то в глубине леса крикнула сова – одинокий, дребезжащий звук. Ветви старых дубов и вязов, тянущиеся над тропой, сплетались в чёрное кружево на фоне тёмно-лилового неба, где уже зажигались первые, робкие звёздочки.

Усталость давила на плечи свинцовой тяжестью, но внутри пела тихая, светлая радость.

«Набрал. Наконец-то набрал нужную сумму. Завтра, после рынка… Завтра…»

Он уже видел её улыбку, слышал её счастливый, чуть смущённый смех, когда она развернёт свёрток.

Но чем ближе он подходил к дому, тем больше начал замечать, что мир вокруг утих. Не было слышно даже сверчков – тех самых, что обычно заливались в траве с первыми сумерками. Тишина ложилась на плечи тяжёлым покрывалом, густая и неподвижная, как застывшая смола. Воздух стал странным – не просто прохладным, а слегка пугающим, будто сама ночь затаила дыхание, ожидая чего-то неминуемого.

Солнце скрылось за горизонтом окончательно, оставив лишь узкую багровую полоску на западе, как кровавый шрам на теле ночи. Вот-вот, за этим холмом, должен был показаться их дом, серебристое зеркало озера, а главное – тёплый, жёлтый огонёк в окошке…

Энтони ускорил шаг, почти бежал в горку, предвкушая ужин, тепло очага, смех Вики, мамины расспросы о дне.

Дым.

Сначала он подумал, что это просто густой туман, поднявшийся с озера. Но нет. Запах был другим – едким, горьким, пахнущим гарью и… бедой. Не уютный, древесный дымок из трубы, а тяжёлый, маслянисто-чёрный смрад горящего дерева, соломы и… чего-то ещё, сладковато-противного.

Сердце Энтони сжалось в ледяной ком, мгновенно остановившись, а потом забилось с бешеной силой, ударяя в виски, в горло, в уши. Он знал этот запах. Один раз, давно, когда горел амбар на краю деревни… Запах гибели.

– Мама… Вики… – его шёпот сорвался в хриплый крик, застрявший комом в пересохшем горле. Корзина с яблоками выпала из ослабевших пальцев, яркие плоды покатились по склону холма, как капли крови на темнеющей траве.

Он побежал. Бежал, как никогда не бегал, забыв о хрупкости костей, о жгучей боли в мышцах, гонимый слепым, животным ужасом, который вытеснил все мысли. Каждый удар сердца отдавался в ушах глухим, гулким набатом:

«Нет! Нет! Нет! Не может быть! Если с ними… Нет, не думай! Просто беги! БЕГИ!»

Он взлетел на гребень холма. И замер, как подкошенный.

Дом. Их дом. Поглощённый оранжево-красным, яростным чудовищем пламени. Стены, сложенные отцом, рушились с треском и грохотом, выплёвывая тучи искр, которые взвивались к чёрному, беззвёздному теперь небу, как безумные светляки. Жар бил в лицо волной, даже отсюда, обжигал глаза. Но это было не самое страшное.

У самого входа, на пороге, который уже пожирал огонь, языки пламени лизали обугленные брёвна, лежало тело матери. Распластанное, неестественно скрюченное. Грязно-белая ткань платья была пропитана тёмными, почти чёрными пятнами, сливавшимися в ужасающие узоры. Кровь. Много крови. И раны…

Энтони подбежал ближе, спотыкаясь, падая, отказываясь верить глазам. Раны были глубокие, рваные, зияющие. Словно нанесённые когтями огромного зверя. В одной руке, стиснутой в последнем, отчаянном усилии, она держала простой кухонный нож. Лежала лицом к дверям. Защищала порог. Защищала Вики. До самого конца.

– Мама… – хрип вырвался из его горла, чужим, разбитым звуком. Он рухнул на колени рядом, коснулся её щеки. Кожа была холодной, восковой. Нечеловеческий холод смерти проник уже глубоко.

Слёзы хлынули градом, горячими потоками, смешиваясь с копотью на лице, оставляя грязные борозды.

– Мама! Вики! ВИКИ! – заорал он, вскакивая, озираясь вокруг безумным взглядом, вглядываясь в клубы едкого дыма, в тёмные углы ещё не охваченного огнём сарая. – Сестрёнка! ОТЗОВИСЬ! ГДЕ ТЫ?! – голос сорвался на визгливый вопль отчаяния.

Только треск ненасытного пламени, жутковатый вой ветра, подхватывающего искры, и… гробовая тишина. Пустота. Смертельная тишина, подчёркиваемая гулом пожара.

И тут его пронзило. Не звук. Не вид. Ощущение. Чистый, неразбавленный, первобытный ужас. Ледяная волна, сковывающая мышцы, перехватывающая дыхание, вымораживающая душу. Как будто сама Тьма, сама Смерть стояла у него за спиной, обретя форму, и дышала ему в затылок ледяным, мёртвым дыханием, отчего волосы на затылке встали дыбом.

Энтони медленно, с нечеловеческим усилием, преодолевая оцепенение, повернул голову.

В десяти шагах, точно на границе света от пожирающего дом костра и сгущающейся ночной тьмы, стоял Он. Гость. Тёмный силуэт человека, или лишь его подобие. Сумерки и дым скрывали черты лица, делая его лишь угрожающей, плотной тенью. Но глаза… Красные глаза. Два уголька ада, две бездонные пропасти, полыхавшие не теплом, а холодным, нечеловеческим, мертвенным багрянцем.

Они смотрели прямо на Энтони. Пристально. Не мигая. Без гнева, без ненависти, без любопытства. Просто смотрели. Как смотрят на муравья, которого вот-вот раздавят. Как на вещь. В этом взгляде не было ничего живого, ничего человеческого. Только бездна, пустота и всепоглощающий холод.

– Ты? – голос Энтони был хриплым, чужим, разбитым горем. – Это… это ты сделал?

Вопрос сорвался в крик, полный невыносимой боли, дикой ярости и чёрного отчаяния. Он поднялся на ноги, сжав кулаки. Но ответа не последовало. Только эти адские, багровые бездны продолжали смотреть. Прожигать его насквозь своим ледяным пламенем.

И тогда ярость, горячая, слепая, всепоглощающая, как сам пожар, смела последние остатки страха, смела разум. С диким, звериным воплем, в котором слились вся боль потери, вся ненависть к этому немому ужасу и к самому себе за свою беспомощность, Энтони рванулся вперёд. Он наклонился, вырвал нож из окоченевшей руки матери и с воплем, полным безумия, вонзил его в живот Гостя! Сталь вошла глубоко, на поллезвия, с тупым, влажным звуком, разрезающим ткань и плоть.

Но Он не дрогнул. Не вскрикнул. Не отшатнулся. Он лишь чуть наклонил голову, продолжая смотреть на Энтони. Всё те же пустые, багровые бездны. И в них – ни тени боли, ни удивления. Только… интерес? Оценка?

Потом Он двинулся. Быстро, неестественно плавно, как тень. Холодная, сильная, как стальные тиски, рука схватила Энтони за горло. Он взмыл в воздух, беспомощно затрепыхавшись, как пойманная птица. Пальцы впивались в шею с нечеловеческой силой, перекрывая дыхание, сжимая горло.

Мир поплыл, закружился в чёрно-красных пятнах, искрах. Энтони бил ногами по пустоте, царапал мертвенно-холодную кожу на руке, но та была твёрдой, неумолимой, как дубовая ветвь в железных руках великана. Он смотрел в эти бездушные красные глаза, вися в сантиметрах от них, и с леденящей ясностью понял: выбраться невозможно. Это конец. Он не смог. Не смог защитить их. Он подвёл отца. Подвёл всех.

«Простите…»

– Сколько… ярости… – прошелестел голос. Низкий, без интонаций, лишённый тембра, как скрежет камня по камню в глубокой пещере. Он исходил от Гостя, но не было видно, чтобы двигались губы. Звук висел в воздухе сам по себе, проникая прямо в мозг.

Сознание Энтони начало меркнуть, тьма сгущалась по краям зрения, затягивая его. И вдруг… Боль. Дикая, невообразимая, запредельная. Словно тысячи раскалённых игл вонзились одновременно во всё его тело! Они прожигали кожу, мышцы, кости, жгли изнутри, выворачивая нутро наизнанку. Это было хуже огня, хуже удушья, хуже самой мысли о потере.

Он закричал беззвучно, ибо окончательно потерял силы. Его тело выгнулось в немой судороге.

В этот миг державшая его рука разжала пальцы. Энтони рухнул на землю, как мешок с костями, в грязь и пепел. Боль мгновенно исчезла, оставив только ледяную пустоту и всепоглощающую слабость.

Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его сознание, был удаляющийся в ночь Тёмный Силуэт, растворяющийся в тенях, как будто его и не было. И слова, брошенные ему вслед тем же безжизненным, скрежещущим голосом, звучавший уже где-то в глубине его отключающегося разума:

– Не разочаруй меня!

Глава 2. Ярость в яме

– Этот ещё жив!

Голос прорвал мрак сознания Энтони, как ржавая пила сквозь гнилое дерево. Хриплый, лишённый не только сочувствия, но и малейшей тени человечности. Энтони не мог пошевелиться. Не мог открыть глаза. Каждая клетка его тела была раскалённой печью, в которой тлели угли нечеловеческой боли, оставшейся после прикосновения Гостя. Мускулы отказывались повиноваться, превратившись в свинцовые болты, вбитые в его хрупкий каркас. Он был пустой скорлупой, наполненной только болью и ледяным пеплом отчаяния.

– Грузи его в телегу!

Грубые, мозолистые руки, пропитанные запахом пота, грязи и чего-то металлического – крови? – впились в него. Одна – в плечо, другая – в лодыжку. Его тело, лёгкое и беспомощное, как кукла с перерезанными нитями, швырнули. Он ударился о твёрдые, неструганые доски повозки. Глухой удар, отдавшийся эхом в пустой грудной клетке, смешался с тихим, бессильным стоном. Пыль, взметнувшаяся от удара, смешанная с запахом гниющей соломы, запёкшейся крови и конского навоза, заполнила ноздри, заставив зашевелиться где-то в глубине угасающего сознания рефлекс рвоты. Но сил не хватило даже на это.

– Какой-то он хилый. Кости да кожа. Хуже бабы.

– На корм псам сгодится. Или в шахту. Там долго не протянет, но хоть отработает пару дней. Медяк, да и то грош.

Сквозь полуприкрытые, слипшиеся от грязи и запёкшейся крови веки Энтони увидел Ад. Догорающий остов дома. Чёрный, обугленный скелет, ещё дышащий клубами едкого, маслянистого дыма, вырисовывался на фоне неба, всё ещё багрового от недавнего пламени. И фигуры людей – не спасителей, а мародёров, стервятников. Один из них, коренастый, в заляпанном копотью и сажей кожаном фартуке, волок к пылающему порогу что-то… знакомое до боли. Белый лоскут материнского платья, теперь почерневший, обугленный по краям, пропитанный тёмной, почти чёрной, запёкшейся кровью. Он тащил её бесцеремонно, как вязанку хвороста.

– А что делать с трупом? – спросил кто-то с другой повозки, зевая так, что щёлкнула челюсть. Голос был скучающим, будто речь шла о вывозе мусора.

– Закиньте его в костёр! – отрезал первый голос, тот самый, что командовал. – Мало ли какие твари могут прибежать на запах падали.

Энтони увидел. Увидел, как тело его матери, тело, что ещё вчера пахло ромашкой и теплом хлеба, с тупой, бесчеловечной жестокостью подняли и швырнули в самое пекло, туда, где языки пламени лизали чёрные бревна порога. Оно на миг задержалось на раскалённых углях, контуры исказились в жарком мареве, а затем исчезло в клубах густого, чёрного дыма и яростного, всепожирающего пламени. Ни молитвы. Ни погребального костра по обычаю предков. Только… уничтожение. Стирание. Как мусор. В его горле встал ком – сплав невыплаканных слёз, ярости, невыносимой боли и абсолютного, парализующего бессилия.

– Мама… – он попытался крикнуть. Шевельнуться. Хоть что-то. Но горло сжалось спазмом, а тело было предательски слабым, скованным не только цепями горя, но и странным внутренним жжением, оставленным Красными Глазами. Ему оставалось только лежать. Лежать на вонючих, колючих досках повозки, чувствовать, как она со скрипом трогается с места, увозя его от пепелища всего, что было его миром. И ненавидеть. Глухой, всепоглощающей ненавистью, жгущей изнутри сильнее любого огня. Ненавидеть этих людей. Ненавидеть непостижимого монстра с Багровыми Оками. Ненавидеть себя. Свою жалкую, беспомощную слабость.

И тут мир снова поплыл. Звуки – скрип колёс, брань погонщиков, треск огня – стали отдаляться, превращаясь в глухой, подводный гул. Внутри черепа зазвенело.

– Ещё слиишкоом сслааб… – прошипел чей-то шёпот, словно эхо его собственных мыслей.

Затем сознание, словно последний оплавленный огарок свечи, погасло. Его поглотила бездонная, беззвучная, беспросветная тьма.

***

« Не разочаруй меня»

Сознание возвращалось медленно, мучительно, сквозь толщу боли и оцепенения, как сквозь вязкую смолу. Энтони открыл глаза. Непонятно, сколько времени прошло. Часы? Дни? Вокруг – кромешный мрак, нарушаемый лишь жалкими, скудными лунными лучами, пробивавшимися сквозь узкую щель где-то высоко-высоко в стене. Он лежал на чём-то жёстком, колючем и сыром. Солома. Старая, прелая, изъеденная мышами и крысами, покрытая толстым, липким слоем пыли и неопознанной грязи. Воздух был тяжёлым, спёртым, густым. В нём висел коктейль из запахов: въевшаяся плесень, каменная сырость, человеческий пот, немощь, экскременты и – самое сильное – отчаяние. Стены, нащупанные дрожащей рукой, – грубо отёсанный, холодный и мокрый на ощупь камень. Это была не комната. Это была каменная утроба. Ловушка. Могила при жизни.

– Он очнулся… – донёсся шёпот из темноты. Детский голосок, дрожащий, испуганный.

– Тише, Лео! – другой голос, женский, чуть старше, но не менее напряжённый, сдавленный страхом. – Не кричи, а то услышат… накажут.

Энтони с трудом приподнялся на локтях. Каждое движение отзывалось ноющей болью в мышцах, странным жжением в глубине костей. Он протёр лицо ладонью, ощущая корку грязи, запёкшейся крови и солёных следов слёз. Повернул голову на звук.

– Где я? – его голос был хриплым, как скрежет камня, чужим. – Как я сюда попал?

В тусклом, колеблющемся свете единственной сальной свечи (её фитиль тонул в оплывшем воске, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены) из глубины камеры выдвинулись две фигуры. Девушка и прижавшийся к её ноге маленький мальчик.

Девушка… Даже в жалких, грубых, рваных отрепьях, больше похожих на грязный мешок, она была подобна угасшей, но всё ещё тлеющей звезде. Ей на вид было лет шестнадцать. Овальное лицо с тонкими, изящными чертами, бледное от неволи и отсутствия солнца, но всё ещё хранящее следы былой, неземной нежности. Но главное чудо – волосы. Длинные, спутанные, покрытые пылью, но невероятного, пламенеющего рыжего цвета. Как медь на закате. Как кленовый лист в пик осени. Редкое сокровище в этих серых краях. Они каскадом спадали ей на плечи, оттеняя большие, широко расставленные глаза. Сейчас в них читалась усталость до изнеможения, глубокая тревога, но глубже, на самом дне, теплилась твёрдая искра. Сила духа, не желающая гаснуть даже здесь. Её фигура, угадывавшаяся под грубой тканью, была стройной и изящной, с естественной грацией, которую не сломили ни грязь, ни цепи. Мальчик, лет пяти, смотрел на Энтони огромными, как блюдца, испуганными глазами, крепко вцепившись тонкими пальчиками в подол сестры.

– Ты в подполье работорговцев, – тихо, почти беззвучно сказала девушка, осторожно подходя ближе. Её голос, несмотря на усталость и страх, сохранял удивительную мелодичность. – Это старая система подвалов и каменоломен под городом. Говорят, тут целый лабиринт. Мы в одной из ячеек. Меня зовут Кирия. А это мой брат, Лео.

Она мягко коснулась головы мальчика, который лишь сильнее прижался к ней, пряча лицо.

– Я… Энтони, – выдавил он из себя. Имя прозвучало как признание в немощи.

– Возьми, – Кирия протянула ему низкий, грубый глиняный кувшин с мутной водой и небольшой, чёрствый, местами покрытый сине-зелёной плесенью кусок хлеба. – Ты проспал весь день. Наверняка голоден. Пей. Это хоть немного поможет.

Энтони посмотрел на еду. Желудок судорожно сжался от голода, но мысль о матери, брошенной в огонь как мусор, о Вики, чья судьба была страшной загадкой, подступила к горлу горячим, горьким комом. Отвращение – к себе, к своей слабости, к этому миру, который позволял такое, – пересилило физиологию. Он отвернулся.

– Спасибо, но… пока не хочу, – прошептал он, отодвигая протянутую руку.

С нечеловеческим усилием, цепляясь за холодные, скользкие камни стены, он поднялся на ноги. Мир накренился, закружился, но он упёрся, стиснув зубы. Оглядел камеру снова, с холодной, аналитической яростью. Массивная дубовая дверь, окованная полосами грубого железа, покрытая глубокими царапинами и вмятинами – немые свидетельства отчаянных, бесплодных попыток побега. Та самая щель под потолком – единственная связь с миром, слишком узкая даже для воробья. Окно в небо. Насмешка.

– Кто-нибудь… пытался сбежать? – спросил он, уже зная ответ, но нуждаясь в подтверждении своей безысходности.

Кирия сжала Лео в объятиях так крепко, что мальчик пискнул. Её лицо исказила гримаса первобытного страха и горя.

– Всех, кто доставляет неудобство… кто пытается… – она не договорила, лишь мотнула головой в сторону двери, и в её глазах мелькнуло что-то нечеловечески ужасное. – …их уводят. Потом… потом слышен лай собак. Громкий… злой. И крики. А потом… тишина. И больше их не видят.

– Давно вы здесь?

– Уже неделю, – ответила Кирия, стараясь говорить ровно, но голос предательски дрогнул. – Завтра… завтра будут проходить торги.

В её глазах на миг вспыхнула слабая, наивная искорка. – Говорят, что… что иногда бывают добрые господа. Купцы. Или даже мелкие дворяне. Им нужна прислуга… честная работа…

Голос её затих, не в силах досказать эту жалкую сказку до конца.

– У него проявится жалость к тебе, которая перерастёт в любовь, – резко, с горькой, ледяной усмешкой закончил за неё Энтони. Он повернулся к ней, его глаза, полные собственной бездонной боли и гнева, были беспощадны, как скальпель. – Вы поженитесь. И будете жить долго и счастливо в его роскошном поместье. Он полюбит Лео как сына. Да-да, – его голос стал жёстче, – я тоже слышал эту дурацкую сказку у костра.

Кирия вздрогнула, как от удара плетью. Рыжие волосы упали ей на лицо, скрывая внезапно навернувшиеся слёзы и краску стыда.

– Родители… учили нас… всегда надеяться на лучшее. Даже в самом тёмном подземелье… – её голос сорвался на шёпот, полный сомнения.

– И где они сейчас? – вопрос вырвался у Энтони прежде, чем он успел сдержать ядовитое лезвие своих слов. О чём он мгновенно пожалел.

Кирия опустила голову. Плечи её затряслись. Лео, чувствуя волну горя от сестры, заплакал тихо, жалобно, уткнувшись лицом в её грубую одежду.

– Их убили… – выдавила она, едва слышно. Слова выходили с трудом, как ржавые гвозди. – Бандиты. Напали на нашу ферму… ночью…

Она сглотнула ком, вставший в горле. Глаза были полны немого ужаса при воспоминании. – А нас… нас связали… продали этим…

Она не смогла закончить, лишь махнула рукой вокруг, охватывая каменные стены, грязь, тьму.

– Извини… – Энтони почувствовал себя последним подонком. Горечь его слов теперь обожгла его самого. – Я не хотел… я не думал…

– Ничего, – прошептала Кирия, отвернувшись и утирая слёзы тыльной стороной грязной ладони. – Ты же не знал.

Она посмотрела на свечу. Фитиль тонул в оплывшем воске, пламя стало крошечным, синим язычком, готовым погаснуть. Тени на стенах сгустились, стали зловещими.

– Свеча догорает. Нужно ложиться спать. Завтра будет тяжёлый день.

Она отвела Лео в дальний, самый тёмный угол камеры, легла на солому и отвернулась к стене, прижимая брата к себе, как последнюю святыню, как щит от ужаса. Энтони остался стоять. Он смотрел на их сгорбленные фигуры, растворяющиеся в наступающей тьме, слушал сдавленные, заглушённые в ткань всхлипы Кирии и тихий, бесконечно одинокий плач Лео. Горечь, жгучий стыд и всепоглощающая, чёрная ненависть поднялись в нём волной, затопив всё остальное.

«Какое же я ничтожество», – пронеслось в его израненном сознании. – «Не смог защитить своих. Не смог защитить даже словами эту девчонку от правды, которую она и так знает. Сломал её последний тростник надежды. Ни на что не годен».

Утро пришло не с рассветом, а со скрежетом тяжёлых железных засовов и грубыми, хриплыми окриками, разрывающими предрассветную тишину.

– Подъём, твари! На выход! Шевелитесь!

Их выгнали из камеры, закованных в холодные, тяжёлые кандалы на запястьях и лодыжках. Цепи были короткими, унизительными, заставляющими идти в согбенной, полурабской позе, головой вниз. Позой раба. Из других дверей, с лязгом и скрипом, выталкивали и других пленников. Бледные, измождённые лица, потухшие глаза, пустые взгляды. Они шли молча, покорно, как скот на убой, лишь изредка раздавался сдавленный плач или безумный, заглушённый смешок. Их повели по длинному, извилистому, сырому коридору. Туннель разветвлялся, уходя в непроглядную тьму в обе стороны. Оттуда доносились эхом другие шаги, крики надсмотрщиков, лязг цепей – звуки огромного, работающего механизма порабощения. Камни под босыми ногами были скользкими от вековой влаги, грязи и чего-то липкого. Воздух густо пах сыростью, плесенью, экскрементами, рвотой и страхом – таким густым, что им можно было подавиться. По бокам тянулись такие же массивные, окованные железом двери. Из-за них доносились приглушённые звуки ада: плач, безумный смех, стоны, сдавленные молитвы, бессвязный бред. Где-то далеко, эхом разнесясь по каменным лабиринтам, завыла собака. Этот звук, дикий и голодный, заставил Лео вжаться в сестру с тихим всхлипом. Факелы в руках охранников – грубых мужлан с тупыми лицами и засаленными одеждами – бросали пляшущие, зловещие тени на стены. Тени ртов, разинутых в немом крике, когтистых рук, чудовищных силуэтов – коридор кошмаров, оживший в камне. Каждый шаг отдавался глухим звоном железа по камню, ритмичным стуком обречённости.

Их вытолкнули на небольшую деревянную площадку, возвышавшуюся над мраком зала, – сцену позора. Она была ярко освещена двумя смоляными факелами, установленными по бокам. Свет бил снизу вверх, резкий, театральный, неестественный, выхватывая фигуры пленников из окружающей непроглядной черноты, как экспонаты в музее ужасов. За пределами этого светового круга царила абсолютная, давящая тьма. Энтони щурился, пытаясь разглядеть хоть что-то в зале, но видел лишь смутные, движущиеся очертания, блеск чьих-то глаз, отсветы на дорогой ткани. Шёпот, циничные смешки, деловитые переговоры, звяканье монет – звуки доносились из тьмы, как голоса демонов из преисподней.

На сцену вышел Он. Продавец. Человек среднего роста, но казавшийся монументальным в своём дорогом, хоть и слегка потёртом на локтях, камзоле из тёмно-бордового бархата. Лицо – гладко выбритое, холёное, но не скрывавшее бесчеловечной расчётливости и холодности черт. Маленькие, близко посаженные глаза-бусинки, быстрые, как у крысы, и столь же беспощадные, скользили по «товару», а затем в темноту, высчитывая выгоду. Тонкие губы были сжаты в надменную, вечную усмешку. Он потер холёные руки с аккуратными ногтями, на одном пальце блеснул массивный перстень с тёмным, почти чёрным камнем, поглощавшим свет.

Театр начинался.

– Уважаемые господа и дамы, почтенные купцы и истинные ценители редкого… товара! – его голос был громким, поставленным, сладковато-масляным, как испорченный мёд, и разносился под низкими каменными сводами. – Представляю вашему просвещённому вниманию первый, но отнюдь не последний, жемчуг сегодняшнего вечера! Сокровище, дарованное нам, видимо, самими небесами!

Он сделал театральный шаг в сторону и широким, плавным жестом указал на Кирию, которая стояла, опустив голову так низко, что рыжие волосы скрывали лицо, пытаясь прикрыть себя и прижавшегося к ней Лео дрожащими руками. Цепи на её тонких, бледных запястьях казались особенно жестокими, кандалы на лодыжках – карикатурно огромными.

– Молодая дева, чьей красоте позавидовала бы сама Афродита! – продавец расшаркался с преувеличенной галантностью. – Цветок, только-только распустившийся! Лепестки нежны, аромат… девственен!

Он многозначительно понизил голос до доверительного шёпота, который всё равно разносился по залу. – И, как заведено в нашем почтенном заведении, гарантируем – никто не вкушал этот… сладчайший плод!

Он самодовольно постучал себя в грудь. – А в придачу, исключительно по доброте душевной и для вашего удобства, абсолютно бесплатно идёт вот этот… мальчишка.

Он презрительно махнул рукой в сторону Лео, как будто отмахиваясь от мухи. – Которого можно использовать на ваше усмотрение: паж для забавы, слуга для чёрной работы, подмастерье для битья… или же скормить собакам для развлечения после ужина. Цена за этот восхитительный комплект? Всего лишь десять золотых! Кто даст больше?

Из темноты послышался гул. Оживлённые, жадные возгласы, похабные смешки, циничные замечания, перебивающие друг друга. Цены полетели вверх, как бешеные:

– Одиннадцать!

– Двенадцать за рыжую бестию! Уберите щенка!

– Тринадцать! И пусть уберёт этого сопляка с глаз долой немедленно!

– Четырнадцать!

Кирия сжала Лео так, что у него вырвался испуганный писк. Она молилась, беззвучно шевеля губами, слёзы катились по щекам, оставляя чистые дорожки на грязной коже.

– Покажите полное качество товара! – раздался громкий, нарочито томный, властный голос из первого ряда темноты. В нём слышалась привычка повелевать и скука, требующая острых ощущений.

Продавец заулыбался подобострастно, превратившись в услужливую дворнягу.

– Конечно, почтеннейший господин! Подходите, рассмотрите ближе! Уверен, вы останетесь довольны качеством!

Из тени факелов в круг света вышел мужчина. Он был не просто толстым. Он был огромен, раздут, как бочка, туго обтянутая дорогим, но безвкусным шёлком цвета запёкшейся крови, струящимся с его тучных форм. Лицо – мясистое, одутловатое, с мешками под маленькими, заплывшими свиными глазками, лишёнными всякой глубины. Нос – картофелиной, с расширенными порами. Но главное – усы. Две тонкие, тщательно нафабренные полоски волос, закрученные в острые, неестественные шипики вверх. Они торчали, как усы гигантского, жирного таракана, придавая и без того отталкивающей физиономии гротескное, мерзкое выражение. Он тяжело опирался на толстую, инкрустированную тёмным деревом трость с набалдашником в виде хищной птицы, впивающейся когтями в шар. От него несло тяжёлыми, приторными духами, едва перебивающими запах пота, жира и чего-то больного. Он был олицетворением развращённой, сытой жестокости.

«М-да», – мысленно усмехнулся Энтони, чувствуя, как волна ненависти закипает в нём с новой, невиданной силой. – «Наверняка не такого "благородного господина" она себе представляла в своих наивных мечтах у потухающей свечи».

Толстяк подошёл вплотную к Кирии. Его свиные глазки жадно скользили по её дрожащей фигуре, выискивая, оценивая. Он облизнул толстые, влажные губы. Не говоря ни слова, без предупреждения, резко, с грубой силой рванул её жалкую одежду сверху вниз! Ткань разорвалась с сухим, рвущим душу треском. Кирия вскрикнула – коротко, отчаянно, – пытаясь прикрыть обнажённую грудь и живот руками, заливаясь слезами стыда, ужаса и полного унижения. Она стояла на сцене, нагой, выставленная на позор перед невидимыми, жадными глазами в темноте, дрожащая и абсолютно беззащитная, как агнец на заклании. Лео заревел в голос.

– Сто золотых! – рявкнул толстяк, тыча тростью в сторону продавца, не отрывая похотливого взгляда от Кирии. В его голосе звучало низменное торжество обладателя. – И чтобы щенка убрали немедленно!

Вид Кирии. Её слёзы. Её стыд. Её отчаянная попытка прикрыть наготу руками. Её дрожь. Рев Лео. Ухмылка продавца. Жирное торжество покупателя… Это был последний камень. Последняя капля. Тот самый миг, когда что-то внутри Энтони – какая-то хрупкая перемычка, удерживавшая его от бездны, – с грохотом рухнула. Боль? Страх? Слабость? Всё исчезло. Испарилось. Осталась только белая, всепоглощающая, слепая ярость. Ярость за мать, сгоревшую в огне. За Вики, потерянную в ночи. За себя, закованного и униженного. За эту девчонку, потерявшую всё и выставленную на поругание. За Лео, обречённого на гибель. За всех, кого сломали, уничтожили, превратили в вещь эти твари в человеческом обличье.

Ярость пришла не из сердца, а из самых глубин его существа, вырвавшись наружу с такой силой, что мир сузился до тоннеля. Звуки – торги, плач, смех – стали глухими, приглушёнными, как будто он погрузился под воду. Во рту пересохло, а в висках застучал молот, выбивающий один-единственный ритм: «Убей. Убей. Убей». Мускулы налились свинцовой тяжестью, но не от слабости, а от сконцентрированной, дикой силы. Он почувствовал, как холодные звенья цепи впиваются в кожу лодыжек, и эта боль лишь подлила масла в огонь. Кровь ударила в голову, застилая глаза красной пеленой.

Он не думал. Он не рассчитывал шансы. Он не видел охранников. Он просто двинулся. С рычанием, больше звериным, чем человеческим, низким и хриплым, исходящим из самой глубины горевшего нутра, он бросился вперёд, невзирая на сковывающие цепи, на боль, на всё. Его движения были не боевыми, а инстинктивными, дикими, лишёнными всякой логики. Он не бил кулаками – он вцепился. Как голодный, загнанный волк. Зубами. В толстую, потную, пахнущую дорогими духами, жиром и смертью шею мерзкого покупателя!

Его зубы со скрежетом вонзились в сальную, дряблую плоть. На язык хлынул тёплый, солёный, отвратительно-медный привкус чужой крови, смешанный со сладковатой вонью парфюма. Он чувствовал, как под кожей пульсирует яремная вена, и рвал, терзал, стремясь добраться до неё, чтобы выпустить наружу всю мерзость, что была внутри этого человека.

Толстяк взревел от неожиданности, дикой боли и ужаса. Он затрясся, как гора студня, закачался, пытаясь сбросить с себя цеплявшегося парнишку. Энтони держался мёртвой хваткой. Охранники бросились к нему, но растерявшийся, ревущий от боли и ярости толстяк мешал им, размахивая тростью как дубиной.

– Ах ты… грязный щенок! Ничтожество! Тварь! – захлёбываясь от ярости и боли, толстяк занёс свою тяжёлую, инкрустированную трость.

Первый удар обрушился на спину Энтони. Боль, острая и жгучая, пронзила его, но не погасила ярость, а лишь раскалила её докрасна. Второй удар – по плечу. Третий – по ногам. Звон цепи. Энтони свалился на грязные, липкие доски сцены, выпустив шею. Он лежал на боку, смотря вверх сквозь пелену боли и крови, застилавшую глаза. На него надвигалась разъярённая туша, трость снова заносилась для сокрушительного удара по голове.

«Лежать. Больно. Но уже всё равно. Пусть бьёт. Пусть убьёт. Конец. Хотя бы… попытался».

Он не стал закрываться. Он ждал последнего удара, глядя в заплывшие свиные глазки ненавистного человека. В них не было ничего человеческого. Только звериная злоба, боль и жажда мести. Мир сузился до этих глаз и занесённой тени трости.

– Всем стоять! Руки по швам! Не двигаться! – громовой, командный голос, не терпящий возражений, как удар медного гонга, перекрыл крики, шум, рев толстяка. Он прокатился под сводами, на мгновение оглушив всех.

Двери зала с оглушительным грохотом распахнулись, ударившись о каменные стены. Не тени. Не демоны. В зал ворвались люди. Сталь и решимость. Королевские гвардейцы. Но это были не сияющие латники из рыцарских баллад. Их вид говорил о практичной, смертоносной службе. Поверх прочных, потёртых кожаных дублетов они носили бригантины – стёганые куртки из плотного холста или кожи, усиленные изнутри сотнями мелких, тщательно подогнанных стальных пластинок. Они блестели тускло в свете факелов, как чешуя дракона. На головах – не глухие арметы, а салады. Функциональные, элегантно-зловещие шлемы с глубоко вытянутым затыльником, защищавшим шею, и открытым лицом. Тусклый свет факелов играл на стальных гребнях и острых краях, отбрасывая длинные, зловещие тени. Их лица под шлемами были суровы, сосредоточены, как у хищников. Движения – отточенные, быстрые, без лишней суеты. Они действовали молниеносно, как хорошо смазанный механизм смерти: блокировали выходы, обездвиживали охранников работорговцев железной хваткой, сбивая с ног или прижимая к стенам. Звяканье стали, короткие, резкие команды, хрипы схваченных. Хаос сменился гробовой, подавленной тишиной, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием, сдавленными стонами и звоном железа кандалов. Покупатели замерли в темноте, как мыши. Охранники бросали оружие, поднимая руки. Толстяк отпрянул от Энтони, его лицо стало землисто-серым от страха, тараканьи усы беспомощно задрожали. Он судорожно прижимал окровавленный, расшитый платок к шее, из которой сочилась алая струйка. Его трость с грохотом упала на доски.

Гвардейцы быстро, эффективно установили контроль. К сцене уверенно, тяжело ступая по деревянным доскам, шагнул их командир. Он был выше среднего роста, широк в плечах, крепко сбит. Движения выдавали привычную военную выправку, силу и выносливость, не утраченные с годами. На вид – около сорока. Лицо – обветренное, с жёсткими, резко очерченными чертами. По щекам и сильному подбородку росла короткая, густая, седеющая щетина, придававшая ему вид усталого, но не сломленного волка. Самой же примечательной деталью был шрам – три глубоких, параллельных борозды, пересекавших его левую щеку от самой скулы почти до линии челюсти. Следы, оставленные когтями. Какого зверя? Огромного волка? Медведя? Об этом можно было только догадываться, но шрам говорил сам за себя – этот человек смотрел в пасть смерти и вышел победителем. Его глаза – серые, проницательные, уставшие от вида человеческой мерзости – окинули сцену одним быстрым, всевидящим взглядом: плачущую, пытающуюся прикрыть обнажённое тело руками Кирию; перепуганного до оцепенения Лео, прижавшегося к сестре; притихшего, бледного продавца в бархате; тяжело дышащего, испуганного толстяка с окровавленным платком на шее; и, наконец, остановились на Энтони.

Тот лежал неподвижно на грязных, заплёванных досках, лишь слабо хрипел, выплёвывая сгустки крови и слюны. Его глаза, полуприкрытые, были пусты. Неподвижны. В них не было страха перед приближающейся смертью, не было надежды на спасение. Только ледяная, мёртвая пустота. Пустота того, кто потерял всё. Кому не для чего больше жить. Кто уже умер внутри.

Командир медленно, с лёгким скрипом кожаных сапог и звоном пластин бригантины, присел на корточки рядом с Энтони. Его колени хрустнули под тяжестью снаряжения и лет. Он внимательно, без спешки, вглядывался в лицо парня, в эти пустые, бездонные глаза. Взгляд командира скользнул по ссадинам, синякам, разбитой губе, задержался на следах ярости, которая, казалось, лишь недавно погасла в них, оставив после себя выжженное поле. Он заметил тонкость запястий, выступающие ключицы, хрупкость фигуры под рваной рубахой – и тем более поразился той дикой, животной вспышке нечеловеческой силы, что заставила это хрупкое тело броситься, как бешеный щенок, на разъярённого кабана.

– А ты… молодец, парень, – сказал командир тихо, так, что слышно было только Энтони. Его голос был низким, хрипловатым – голос, пропахший дымом костров, смертью и тысячами отданных команд. В нём не было снисходительности. Было… уважение? Признание? – Так яростно защищал девушку… Хотя силы были не равны. Совсем не равны. Это… редкость.

Энтони не ответил. Не моргнул. Он просто смотрел в потолок сквозь командира, сквозь каменные своды подземелья, в бесконечную, равнодушную пустоту.

Командир помолчал. Он видел таких. Много раз. На войне. После резни. После потери всего. Пустые глаза – самое страшное. Знак сломленного духа. Но он видел и ту ярость. Ту дикую, очищающую ярость, что горела в этом парне мгновение назад. Ярость – это уголь. Её можно раздуть. Направить. Обуздать. Выковать в оружие.

Он наклонился ещё ниже. Его лицо с ужасными шрамами оказалось совсем рядом. Серые глаза впились в пустые. Следующий вопрос прозвучал не как предложение помощи. Не как жалость. Это был вызов. Приговор. Единственная соломинка, протянутая над пропастью. Единственный возможный путь из пустоты. Он был тихим, хриплым, но каждое слово врезалось в сознание, как раскалённый гвоздь:

– Хочешь так и сдохнуть в грязи? Бессильным? Никчёмным? Или… – он сделал едва заметную паузу, давая словам вонзиться, – …пойдёшь с нами? Возьмёшь в руки меч? И поможешь нам выжечь дотла эту нечисть, что плодит таких тварей?

Глава 3. За стеной страха

Рамфорд. Имя это ударило по сознанию Энтони не как звук, а как физическая тяжесть. Стальной молот, обрушившийся на наковальню черепа. Оно висело в воздухе пыльной дороги, наполненное гулким эхом власти, непоколебимости, векового камня. И вот она возникла. Столица Эмбера возвышалась над бескрайней, унылой равниной не городом, а каменным кошмаром, выросшим из самых мрачных глубин человеческого страха и высокомерия. Её опоясывали не стены. Это была насмешка над самой идеей защиты, издевательство над хрупкостью плоти. Казалось, не люди, а титаны допотопных времён, одержимые манией величия и паранойей, воздвигли эти чудовищные глыбы из камня, почерневшего от вечного хода солнца, проливных дождей и копоти тысяч очагов. Камни, скреплённые не известковым раствором, а окаменевшей яростью, отчаянием и потом поколений рабов. Это была не крепость, а слоёный пирог смерти, каждый ярус – новый уровень отчаяния для осаждающих. Толщиной в пять поставленных бок о бок повозок, шершавая, неприступная, она вздымалась к свинцовому небу, отнимая свет у тех, кто осмеливался приблизиться к её подножию. Солнце касалось её зубчатой короны лишь на мгновение заката, окрашивая вершины в зловещие кровавые тона, прежде чем скрыться. По её гребню, словно по хребту каменного дракона, шли широкие галереи – дороги для стражей смерти. За зубчатыми парапетами, острыми, как клыки исполинского зверя, торчали не десятки – легионы дул баллист. Их тетивы, толще запястья, были натянуты до хруста сухожилий, готовые в любой миг выплюнуть копья длиной в три человеческих роста, способные не коня пронзить, а боевую башню распороть от вершины до основания. Чуть ниже, на специальных каменных выступах-полочках, зловеще поблескивали ряды чугунных котлов. Чёрные, как сажа преисподней, от них даже отсюда, снизу, тянуло призрачным, удушливым запахом раскалённого масла и смолы – обещанием муки. Одно движение рычага – и кипящая погибель низвергалась вниз адским ливнем, смывая живую плоть до обугленных костей, превращая любую попытку штурма в братскую могилу у подножия. В самой кладке, как змеиные норы, зияли бесчисленные узкие бойницы для лучников. А у самого подножия исполина, прикрытые невысокими земляными валами, ждали своего часа волчьи ямы – скрытые пасти земли, утыканные кольями, заточёнными до бритвенной остроты и смазанными нечистотами. Мосты через глубокий, заполненный тиной ров, опоясывавший стену кольцом смерти, были подъёмными – тонкие, ненадёжные горловины в пасть чудовища, ведущие лишь к двум вратам: Северным, суровым и мрачным, и Южным, чуть менее грозным. Всё остальное – сплошная, бездушная, насмешливая каменная броня, кричащая о своём презрении к любой осаде. Глядя на это циклопическое издевательство над человечностью, на эту каменную гримасу абсолютного превосходства, Энтони понял суровую, горькую истину, пронзившую его холодом: аристократы Эмбера спят спокойно. За этой стеной. В своих мраморных дворцах, утопая в шёлках, вине и беспечности. Их единственная подлинная забота – их собственная шкура, их сокровищницы, их власть. А жизнь тех, кто пасёт овец на этих равнинах, пашет скудную, выжженную солнцем землю или ютится в лачугах у самых подножий этих каменных исполинов? Тех, кого первыми растерзают твари из Чернолесья или растопчут копыта вражьих коней, когда стена лишь отсрочит, но не отменит угрозу? Их судьба не стоит и медного гроша в раздутом кошельке какого-нибудь лорда. Защита есть только для камней Рамфорда, для символа власти, а не для плоти и крови, трепещущей перед ними. Стена защищала не людей. Она защищала саму идею неприкосновенности правящей касты. Энтони втянул воздух, резкий от пыли дороги, конского навоза и вечного страха окраин, когда его телега, скрипя немасляными осями, въехала под массивную, угрюмую арку Южных ворот. Мимо стражей в лакированных до зеркального блеска кирасах, чьи бесстрастные, сканирующие взгляды скользнули по нему, как по подозрительному тюку. И… мир перевернулся с ног на голову. Шум. Цвет. Пульсирующая, почти агрессивная жизнь. Всё обрушилось на него, как удар тарана по чувствам, оглушённым долгими днями серости бесконечных дорог и унылого хаоса разорённой окраины.

Рамфорд внутри стен ударил по всем органам чувств с ошеломляющей, почти болезненной силой. Улицы, вымощенные чистым, тёплым на ощупь под солнцем камнем, не просто кишели – они дышали, кричали, бурлили жизнью. Не измождёнными тенями, а живыми, шумными, отчаянно алчными к каждому мгновению существования людьми: торговцы зазывали громкими, как петушиные крики, голосами с лотков, ломившихся от рубиновых яблок, изумрудных шёлков, золотистых специй, дымящихся пирожков, пахнущих жареным мясом, луком и жиром; дети с визгом носились между ног пешеходов, как стайки шустрых, неугомонных воробьёв; где-то у фонтана музыканты выводили задорные, цепляющие за душу мелодии на лютнях и свирелях, собирая медяки в шапку. Даже небо, окаймлённое высокими остроконечными крышами домов с причудливыми флюгерами, казалось Энтони невероятно ярче, чище, безмятежнее, чем там, за стеной. Воздух гудел не пылью и гнилью страха, а густыми ароматами специй, свежеиспечённого хлеба, жареного мяса, цветов с балконов и… иллюзией безопасности. Или это был просто запах жизни, отчаянно цепляющейся за своё место под этим ярким небом. Чем ближе телега продвигалась к центру, тем величественнее вздымались здания из тёсаного серого и бежевого камня, украшенные резными карнизами и гербами. И тем явственнее выделялось одно, доминирующее над окружающей роскошью – Королевская Академия Защиты. Не дворец с изящными башенками и арками, а суровая, угловатая цитадель из тёмного, почти чёрного базальта. Высокие, узкие окна больше походили на бойницы, квадратные башни по углам не украшали фасад, а властно доминировали над ним, как стражи. Её создали не для красоты и не для утех, а для одной цели – выживания королевства в его самых суровых формах.

Телега миновала главные ворота, свернула в боковой проезд и остановилась у неприметной, но крепкой двери – входа для новобранцев и служебного персонала. Здесь не было парадной встречи. Суровый привратник в простой форме записал имена, кивнул и жестом велел следовать за ним. Началась новая жизнь.

Комната в казарме Академии оказалась неожиданно просторной, чистой и… человечной. Пахнущей свежей краской на стенах, воском, которым натёрли дубовый пол, и строгим, почти спартанским порядком. Две узкие, но крепкие койки с грубыми, но чистыми шерстяными одеялами. Простой, добротный дубовый стол у стены под окном. И… огромное зеркало во весь рост в тяжёлой деревянной раме. В нём отразился Энтони – худой, как жердь после долгой зимы, в поношенной, пропылённой, пропотевшей дорожной одежде, с лицом – холстом, на котором ещё не зажили последние синяки и ссадины. Но главным сокровищем комнаты, её душой, было окно. Огромное, арочное, почти до потолка. Из него открывался захватывающий дух вид на кипящий, шумящий жизнью город, на море черепичных крыш всех оттенков охры и терракоты, на далёкие, острые, как иглы, позолоченные шпили королевского дворца, купающегося в багряных лучах заката. Это был живой кусочек мира, который им, обитателям этой каменной коробки, предстояло защищать ценой своей крови. Или умереть за него, так и не успев узнать его истинных радостей и тепла. Энтони стоял у окна, но не видел красоты. Он видел бездну между этим миром и тем, откуда он пришёл. Здесь пахло порядком и воском, там – пеплом и кровью. Здесь были прочные стены, там – обугленные брёвна. Он был здесь по воле случая, ошибкой в системе, песчинкой, затянутой в гигантский, бездушный механизм, предназначение которого он ещё не понимал.

– Привет, – голос был тихий, осторожный, словно боявшийся разбить хрупкое молчание или спугнуть только что обретённый покой.

Энтони резко обернулся. В дверях, не решаясь переступить порог, стоял парень, почти его ровесник, но казавшийся младше из-за какой-то неуверенной пластики, съёжившихся плеч.

– Ты, должно быть, Энтони? Мне сказали о твоём приезде. Я Алан. Буду твоим соседом, – он сделал робкий шаг вперёд. Светлая кожа Алана была слегка тронута солнцем, но не грубым крестьянским загаром, а лёгким золотистым налётом, как у тех, кто много времени проводит, глядя вдаль, за горизонт, в мечтах или в тоске. Его карие глаза постоянно ускользали от прямого взгляда, не могли удержаться на собеседнике, будто искали на полу, на стенах, где угодно, потерянную крупицу уверенности. Белёсые, длиной почти до плеч волосы торчали беспорядочно, как выдернутая пакля. Он нервно теребил рукав своей простой рубахи из грубого небелёного полотна.

– Рад знакомству, – ответил Энтони, стараясь вложить в улыбку всю искреннюю теплоту, на какую был способен его израненный душой. Он узнал этот взгляд – взгляд человека, который тоже держал в руках холодный пепел утраты, который тоже знал вкус бесприютности.

– Я тоже рад, – пробормотал Алан, робко улыбнувшись в ответ уголками губ. Его взгляд скользнул, как пугливая ящерица, по скромному, потрёпанному дорожному мешку Энтони, брошенному у койки. – Дорога была… трудной? – спросил он, словно ища точку соприкосновения в общем опыте тягот.

– Достаточно, чтобы оценить эти стены, – кивнул Энтони в сторону окна, за которым уже сгущались вечерние тени, окрашивая город в синие и лиловые тона. В его голосе прозвучала тяжёлая, неподдельная нота. – Они впечатляют.

– Да… они… защищают, – взгляд Алана снова упал, приковался к чёткой линии, где стыковались каменные плиты пола, но в его тихом голосе прозвучала нотка чего-то, кроме страха. Слабая, но упрямая искорка. Возможно, зачаток гордости за то, что теперь он за ними. За этой каменной бронёй. – Переодевайся, пожалуйста. Командир рыцарей… капитан, сэр Вильям… велел привести тебя, как только ты устроишься. Сразу. Он ждёт.

Форму Академии выдали Энтони при заезде в холодном каменном вестибюле. Она не была роскошной, но добротной, сшитой на совесть из прочной шерстяной ткани цвета пепла – не чисто белого, а с сероватым, стальным отливом. Короткий приталенный камзол с высоким, строгим воротником-стойкой и застёжками из тусклого, не бьющего в глаза олова. Удлинённый жилет поверх него, доходящий до середины бедра, с нашитыми на груди и спине знаками Академии – скрещённые мечи и ключ. Защита и Доступ? Или Защита и Заключение в эту судьбу? Плотные шерстяные бриджи, заправляемые в высокие, надёжные сапоги из толстой буйволовой кожи, уже слегка поношенные, потёртые на сгибах, но говорившие о долгой и верной службе многих поколений кадетов. Простой кожаный ремень с массивной, но неброской медной пряжкой. Форма сидела на Энтони мешковато, чуждо, подчеркивая худобу. Грубая ткань натирала кожу на сгибах локтей и шее, но в ней, в этом строгом облачении, он вдруг почувствовал… принадлежность. Якорь в бушующем море потерь. Это был его новый дом. Его новая жизнь.

Одевшись, он последовал за Аланом по длинным, гулким коридорам Академии. Они не оглушили шумом, а подавили масштабом, величием, заставляющим чувствовать себя ничтожной букашкой. Высота стрельчатых потолков заставляла задирать голову. Своды терялись в торжественном полумраке где-то на недосягаемой высоте, откуда спускались тяжёлые, как приговор судьбы, кованые люстры с сотнями зажжённых свечей. Их мерцающий, живой свет играл на стенах, украшенных не фресками с пасторальными сценами, а историей в стали и камне – историей выживания. Вдоль стен, как безмолвный почётный караул павших героев и ушедших эпох, стояли доспехи. Ряды за рядами. От древних, чешуйчатых панцирей времён основания Академии, проржавевших, но всё ещё грозных, до блистающих, словно зеркало в свете свечей, латных доспехов последних веков, с вычеканенными на нагрудниках грозными геральдическими львами и драконами. Между доспехами, в нишах, висели старинные щиты, покрытые замысловатой чеканкой, рассказывающей о забытых битвах и мифических чудовищах, побеждённых ценой крови. И стояли тяжёлые вазы из тёмной, почти чёрной керамики, казалось, вылепленные из самой земли Эмбера, грубые и вечные. Свет скользил по полированной стали доспехов, по глазури ваз, создавая иллюзию движущихся звёзд на каменном небесном своде коридора. Ни пылинки. Каждый предмет, каждый доспех сиял безупречной чистотой, за каждым явно ухаживали с почти религиозным трепетом и тщательностью. В открытых дверях боковых залов мелькала роскошь, неведомая Энтони: резные дубовые столы, тяжёлые кресла с глубокой бархатной обивкой цвета спелой вишни, огромные гобелены с динамичными охотничьими сценами, полными жизни, которой здесь, в этих суровых стенах, не было места.

И вот она – Главная Лестница. Широкая, как полноводная река времени, устланная ковровой дорожкой густого, алого, как свежая кровь, цвета. Она взмывала вверх, вытесанная из единого массива отполированного до ледяного, зеркального блеска тёмного мрамора. Каждая ступень казалась монолитом вечности. Энтони шёл по ней, едва не спотыкаясь, разинув рот, чувствуя головокружение от высоты и величия. Деревенская школа, где он учился читать и писать по единственной потрёпанной книге под присмотром старого учителя, казалась теперь жалкой лачугой нищеты и невежества. Алан шёл не спеша, чуть впереди, с лёгкой, понимающей улыбкой, наблюдая за его немой реакцией новичка.

– Впечатляет, да? – тихо спросил он, словно боясь нарушить величавое, гулкое молчание камня, нарушаемое лишь эхом их шагов. Энтони только кивнул, голос застрял где-то в горле, сдавленный благоговением и внезапно нахлынувшим страхом перед этим местом, его историей, его требовательностью. Проходя мимо огромных дубовых дверей, распахнутых настежь, словно ворота в иной, более суровый мир, Энтони невольно замер на пороге. За ними открылось нечто грандиозное и пугающее. Огромный овал, утопленный в землю, как гигантская каменная чаша для гладиаторских игр или жертвоприношений, окружённый несколькими ярусами холодных каменных трибун. Над ними, нависая, как коробка в театре, возвышался крытый амфитеатр для знатных особ – ложи с плюшевыми бархатными занавесками, откуда будут наблюдать за их борьбой, их болью, их триумфом или гибелью. Песок арены был тщательно разровнен, девственно чист и жёлт; по краям, как безмолвные свидетели, стояли стойки с оружием всех мастей – от изящных рапир до тяжёлых алебард – и безликие мишени из плотно спрессованной соломы и грубого дерева, уже иссечённые ударами.

– Это арена, – пояснил Алан, и в его обычно тихом голосе внезапно зазвучала непривычная твёрдость, почти вызов судьбе. – Здесь проходят турниры, праздники в честь побед… и Испытания. Фехтование, стрельба из лука, тактические задачи, рукопашный бой. Главное – здесь присваивают классы. Его карие глаза впервые уверенно, без колебаний, встретились с глазами Энтони. В них горел огонёк.

– Классы? – наконец выдавил из себя Энтони, отрывая взгляд от гигантской песочницы будущих испытаний.

– Класс определяет всё: страж, гвардеец, рыцарь, – Алан смотрел прямо, его глаза больше не бегали. – Но самое первое – это звание по роду оружия. Скоро будет проверка базовых навыков для новичков. Там ты и получишь своё первоначальное звание: мечник, лучник или лекарь. Твой выбор, твои природные данные решат твою судьбу здесь, в начале пути. Я… – он выпрямился чуть больше, – я уже получил звание лучника пятого отряда стражей. Прошлым летом. – Голос его дрожал от сдержанной гордости.

Рассказывая об Академии, о её законах, Алан преобразился. Робость куда-то испарилась, плечи расправились, голос звучал ровно, уверенно. Он явно гордился местом, где ему посчастливилось оказаться. Это место давало ему силу, опору, смысл.

– Мы пришли.

Алан остановился перед солидной дубовой дверью, украшенной резным барельефом – щитом с тем же символом Академии: мечами и ключом, скрещёнными навеки. Он постучал твёрдо, дважды. Получив разрешающий окрик из-за двери, вошёл, жестом пригласив Энтони следовать за ним. Кабинет капитана рыцарей дышал солидностью, железной воинской дисциплиной и сдержанной мощью, но без показной, одуряющей роскоши. Стены были обшиты тёмным, тяжёлым дубом; на одной висела огромная, испещрённая пометками, флажками и значками карта королевства Эмбер и прилегающих земель – живое полотно постоянной, неослабевающей угрозы. На другой – было развешано оружие, как в миниатюрном, безупречно организованном арсенале: от изящных, смертоносных рапир для поединков до тяжёлых, рубящих плоть и кость двуручных мечей для прорыва строя, каждое – безупречно ухоженное, отточенное, готовое к бою в любую секунду. Массивный письменный стол из морёного дуба, тёмного, как ночь в Чернолесье, был завален, но не захламлён – аккуратно разложены стопки пергаментов, свитки и толстые, переплетённые в кожу учётные книги, бумажные свидетели огромной власти и ответственности. За ним, склонившись над одним из развёрнутых свитков, сидел мужчина. Он поднял голову при их входе. Капитан Вильям Даттон выглядел так, словно его вырубили из светлого, прочного дуба векового леса и отполировали ветрами сотен походов и тысяч принятых решений. Лет ему было явно за тридцать, но в его подтянутой, жилистой фигуре и ясном, пронзительном взгляде чувствовалась неугасимая энергия молодого волка. Светлые, коротко и аккуратно подстриженные волосы, гладко выбритое лицо без единого шрама – редкая удача для воина его ранга и заслуг, говорившая о невероятном мастерстве или удаче. Но именно его глаза выдавали истинного командира – добрые, цвета летнего неба над мирными полями, но с такой глубиной и стальной, несгибаемой твёрдостью взгляда, что казалось, он видит не тебя, а сквозь тебя, в самую душу, читая каждую мысль, каждый страх. Он был облачён в тёмно-синий, почти чёрнильный мундир офицера Академии, отличный от формы кадетов строгостью покроя и серебряными нашивками на воротнике и обшлагах. На поясе висел не церемониальный, а боевой меч в простых, потёртых, испещрённых царапинами ножнах – орудие ежедневной работы, а не парадное украшение.

– Простите, сэр, – Алан вытянулся в струнку, голос его снова стал робким, но чётким, вымуштрованным до автоматизма. – Как Вы приказывали, я привёл новоприбывшего кадета Энтони.

– Энтони! – Лицо капитана озарила искренняя, тёплая, почти отеческая улыбка, разгладившая на мгновение жёсткие морщины у глаз. Он легко, мощно встал из-за стола, и его рост, ширина плеч стали ещё внушительнее, заполнив пространство кабинета. Он подошёл к Энтони, твёрдо протягивая руку для рукопожатия – жест неформальный, дружеский, ломающий лёд официальности.

– Капитан Вильям Даттон. Рад тебя видеть, сынок. Искренне рад. – Он крепко сжал руку Энтони. – Спасибо, Алан. Ты свободен, – кивнул Вильям.

Алан мгновенно сложил правую руку в кулак, резко прижал его к сердцу – немой, но красноречивый знак чести и преданности Академии – и вышел, бесшумно прикрыв за собой массивную дверь. Капитан внимательно, изучающе обвёл Энтони взглядом, и в его добрых, проницательных глазах появилась глубокая, неподдельная тень грусти и понимания.

– Как же ты поразительно похож на своего отца. Особенно в глазах. И в этой… упрямой складке на лбу. – Он тяжело, по-мужски вздохнул, взгляд на мгновение ушёл куда-то в далёкое прошлое, за стены кабинета. – Я знал его. Хорошо знал. Мы… мы начинали службу здесь вместе. Два зелёных, самонадеянных юнца, мечтавших перевернуть весь мир силой честного меча и непоколебимой чести. Он был отличным воином. Верным другом. И его пропажа… это рана, которая не зажила до сих пор. Для многих из нас. – Даттон сделал сознательную паузу, давая словам проникнуть глубже, коснуться самой больной раны. – И… я скорблю. Знаю, какую пустоту это оставило. Знаю, что тебе пришлось пережить потом. – Ещё одна пауза, более тяжёлая. – И знаю, что случилось там, в том аду подполья работорговцев. Девушка… Кирия, кажется? Тот подлец был настоящей тушей, втрое тяжелее тебя, но ты не отступил. Не сдался. Не спрятался. Даже когда всё внутри кричало о безнадёжности. Даже когда не было ни единого шанса. – Капитан резко ткнул указательным пальцем в воздух, словно вбивая гвоздь в таблицу истин. – Это, – отметил он, и его голос зазвучал как набат, – это и есть истинный дух Академии. Не грубая сила мышц, а несгибаемая сила духа. Умение встать против тьмы, когда весь мир рушится вокруг. Именно такой дух я ищу для своих лучших отрядов. Ярость, которую можно выковать в сталь.

Энтони молчал. Комок – горячий, колючий, состоящий из стыда, боли, ярости и вдруг нахлынувшей благодарности – подступил к горлу, сдавил его. Он знал, что капитан знает. Знает всё. Это было и облегчением, и новой болью.

– Мне также известно, что случилось с твоей семьёй, – продолжил Вильям, его голос стал тише, мягче, но в нём зазвучала стальная нить непоколебимой решимости. – С твоей матерью… Сестрёнкой. Здесь, за этими стенами, очень многие носят такую же боль в сердце. У каждого – своя пропасть в прошлом, свой личный демон, гонящийся по пятам. Именно поэтому мы все здесь знаем истинную цену миру. И знаем, каким будущее должно быть. Будущее без этого кошмара, где дети спят спокойно в своих кроватках, не плачут по ночам от голода и ужаса, где матери не ждут сыновей у порога с замирающим сердцем. Помоги нам его построить, Энтони. Помоги защитить тех, кто ещё жив, кто ещё дышит и надеется. – Он впился взглядом ему прямо в глаза. – И я даю тебе слово рыцаря и честь дома Даттонов: мы найдём тех, кто виновен в твоей потере. Мы докопаемся до истины. Мы их найдём.

Слова капитана, как бальзам на рану и как нерушимая клятва, наполнили Энтони новой, хрупкой, но реальной силой. Он выпрямился во весь свой невысокий рост, расправил узкие плечи под грубой тканью мундира.

– Есть, сэр! – стараясь скопировать жест Алана, он неуклюже, но решительно прижал кулак к сердцу. Капитан рассмеялся – добродушно, громко, от души, и смех этот разрядил напряжение.

– Аха-ха! Молодец, боевой дух вижу. Но «сэр» – это для парадов и придворных утех. Здесь, в этих стенах, для своих – «капитан» или просто «Вильям». Запомни. Теперь ступай. Негоже опаздывать в первый же день на ознакомление с твоей новой жизнью. Алан тебя отведёт.

Энтони кивнул, на его лице мелькнула слабая, но настоящая, первая за долгое время тень улыбки – ответ на теплоту капитана. Он уже направился к выходу, рука потянулась к холодной бронзовой дверной ручке.

– Постой! – капитан окликнул его, когда дверь была уже приоткрыта. Вильям быстро подошёл к столу, открыл нижний ящик и достал что-то. Он повернулся к Энтони, молча протягивая руку. На ладони лежал его складной нож с костяной рукоятью.

– Это, я полагаю, твоё? На клинке, у основания, мелко выцарапано «Энтони». Думаю, тебе он дорог. Как память.

Энтони взял нож. Знакомый, холодный, успокаивающий вес в ладони. Шероховатость костяной рукояти. Последний подарок отца перед уходом в тот роковой поход. Последняя осязаемая связь. Чувства накатили волной, смывая всю только что обретённую твёрдость, обнажая старую, незажившую рану. Он не смог. Не смог защитить самых близких. Никого. Пальцы сжали рукоять так, что костяшки побелели. Глаза предательски затуманились, мир поплыл.

– Спасибо Вам, капитан, – прошептал он, с трудом сдерживая дрожь в голосе, и почти выбежал в коридор, прежде чем слёзы, жгучие и горькие, могли прорваться наружу. За дверью его ждал Алан. Лицо соседа выражало искреннее беспокойство, смешанное с пониманием.

– Всё в порядке? – спросил он тихо, шагая рядом по гулкому коридору.

– Да, – Энтони быстро, резко протёр глаза тыльной стороной ладони, стирая следы слабости. – Пошли. Опоздаем.

Они шли по коридорам, и Алан, понизив голос, делился правилами этого нового мира:

– Подъём в пять утра. Завтрак – каша, хлеб, вода. Опоздание на построение – лишение ужина. Потеря оружия – два дня на хлебе и воде в карцере. Инструкторов звать только «сэр» или по званию. Никаких поблажек.

Энтони слушал, и каменные стены сжимались вокруг него ещё теснее. Это была не школа, а тюрьма с единственным шансом на искупление.

Ознакомление проходило в огромной, гулкой, как пустой колокол, аудитории. Она напоминала деревенскую школу, но увеличенную до абсурдных размеров и облачённую в суровый камень и тёмный дуб. Ряды скамей поднимались амфитеатром к высокой кафедре из того же чёрного камня, что и стены Академии. Алан, уже прослушавший курс теории, остался рядом с Энтони – «для компании», как он шепнул, или для поддержки.

– Энтони! – знакомый голос, звонкий, радостный, как удар хрустального колокольчика, прозвучал сзади, заставив его обернуться. И он… остолбенел. Кирия. Да, это была она, но словно с другого полотна, написанного чистым светом и надеждой. Рыжие волосы, теперь чистые, сияющие, как отполированная медь на солнце, были аккуратно заплетены в одну толстую, тяжёлую косу, лежащую на плече. Лицо, умытое, без следов грязи, слёз и унижения, сияло молодостью, облегчением и какой-то новой внутренней силой. Форма Академии сидела на ней удивительно элегантно, подчеркивая хрупкую, но внезапно обретённую стройность и гордую осанку. Но больше всего Энтони поразили её глаза. В темноте камеры работорговцев он не разглядел их цвета, видел лишь испуг и боль. Теперь же они сияли, как два живых, сочных изумруда, вправленных в оправу из бледной кожи и густых ресниц. Ярко-зелёные, глубокие, бездонные, полные жизни, безмерной, светящейся благодарности и… обожания. Они смотрели на него так, словно он был легендарным рыцарем, спустившимся с небес именно для того, чтобы спасти её.

– Кирия! Как ты…? И где Лео? – выдохнул Энтони, ошеломлённый встречей и этим преображением.

– Мне было некуда идти, Энтони, – её голос звенел чистым, счастливым серебром. – Гвардейцы, которые нас… освободили, предложили шанс. Поступить сюда. Служить. А Лео… – её лицо озарила тёплая, сестринская улыбка, – его временно взяли помощником повара на кухню! Пока не подрастёт. О, Энтони, я так, так рада тебя видеть! – Она сделала шаг вперёд, преодолевая смущение. – Ещё раз спасибо тебе.… За всё!

И прежде чем он понял, что происходит, Кирия стремительно обхватила его руку и быстро, по-девичьи нежно, горячо поцеловала в щёку. Её губы были мягкими, тёплыми. От неожиданности и этого внезапного порыва тепла, близости и признательности лицо самой Кирии вспыхнуло ярким, алым румянцем, залившим щёки и шею. Она тут же отпрянула, смущённо опустив изумрудные глаза, пряча лицо за прядью выбившихся рыжих волос. Щёки Энтони тоже запылали, но по совершенно иной, тревожной причине. В огромной, полузаполненной кадетами аудитории воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Десятки пар глаз – мужских, в основном, жёстких, оценивающих, привыкших к суровой дисциплине – уставились на него. Взгляды были разными: удивление, любопытство, плохо скрываемая зависть, а в некоторых, особенно в глубине зала, где сидели крупные, уверенные в себе парни, – холодная, нескрываемая, хищная ненависть. Новенький? Щупляк? А уже пользуется вниманием такой девчонки? Наглость! И кто он вообще такой, чтобы…? В этот момент, словно по зловещему сигналу этой немой вражды, в аудиторию стремительно вошёл человек в форме офицера Академии. Но его форма не была похожа на мундир капитана Вильяма. Она была строже, аскетичнее, угольно-чёрного оттенка, с минимумом отделки, словно выкроенная из куска ночи и сшитая ледяным ветром. На лице, изборождённом старым, глубоким шрамом – три параллельные борозды на левой щеке – отметина когтей какого-то чудовища, давно зажившая, но навсегда исказившая плоть, придав лицу жестокое, нечеловеческое выражение. Это был он. Тот самый командир гвардейцев, что рассёк тьму в подполье работорговцев. Энтони узнал его мгновенно, инстинктивно, по тому же леденящему чувству, что охватило его тогда, на полу у ног твари. Его глаза, холодные и пронзительные, как стальные шипы на зимнем ветру, медленно, не спеша, с ледяной, методичной расчётливостью обошли аудиторию. Они скользнули по Энтони, на его всё ещё пылающем от смущения и тревоги лице, на смущённо потупившей взгляд Кирии, стоявшей рядом, как виноватая. Задержались на них на мгновение дольше, чем на других. Взгляд был безоценочным. Как взгляд хирурга на пациенте перед операцией.

– Всех прошу сесть, – его голос был низким, ровным, лишённым интонаций, но он разрезал звенящую тишину, как острый клинок по горлу. Никто не осмелился шелохнуться. Энтони, Алан и смущённая Кирия почти рухнули на ближайшую скамью.

– Для вновь прибывших, – начал он, не повышая тона, но каждое слово падало в гулкую тишину, как обтёсанный камень гробницы, холодный и неумолимый, – меня зовут Адам Вэйн. Я – командир Первого Отряда Королевской Гвардии. – В его голосе звучала не гордость, а констатация неоспоримого, сурового факта, как название горной вершины.

– Первый отряд… – прошипел Алан, наклонившись к Энтони так близко, что его дыхание обожгло ухо. Голос его дрожал от смеси страха и почтения. – …Элита. Лучшие из лучших. Но никто добровольно туда не рвётся. Потому что Адам… он не знает слова «поблажка». Пока другие отряды могут передохнуть, его люди льют пот и кровь на плацу от зари до зари. Он выжимает из человека всё. До последней капли пота. До последнего вздоха. Его отряду всегда дают самые сложные задания. Самые смертельные. И он всегда приводит их обратно.

– Как вам известно, – продолжал Адам, его стальной взгляд металлически скользнул по рядам, заставляя даже самых дерзких опустить глаза, – королевство Эмбер простирается от Седых Утёсов на севере, где ветер ревёт, как загнанный зверь, до зловонных Болот Кровавой Росы на юге, где трясина ждёт неосторожного. Эти земли – ваш долг. Ваша клятва крови. Ваша могила, если вы окажетесь недостойны или слабы. Вы будете стоять на стенах форпостов, вглядываясь в предрассветный туман, пока глаза не заболят. Вы будете патрулировать дороги, где тень каждого куста, каждый шорох в канаве может скрывать клыки или сталь. Вы будете гнаться за мародёрами в глухих, непроходимых лесах, где деревья шепчут предательство. Вы будете спускаться в пещеры, где тьма не просто отсутствие света, а нечто живое, шевелящееся, враждебное. Вы будете защищать каждый камень, каждую пядь земли Эмбера. Ценой пота. Ценой крови. Ценой жизни, если потребуется. Именно для этого вы здесь. Не для парадов в сияющих доспехах. Для войны. Вечной войны за право этого королевства дышать. Распорядок в Академии прост, как удар топора по плахе: подъём с первым лучом солнца. Теория. Практика. Физическая подготовка до изнеможения. Стратегия. Тактика выживания в аду. Один выходной в неделю. Но помните: – он сделал паузу, и тишина стала ещё глуше, – оружие – ваша вторая кожа. Ваше дыхание. Продолжение вашей воли. Оно с вами всегда. Даже в выходной. Даже во сне. Забыл оружие – забыл о долге. Забыл о долге – ты уже мертвец, просто ещё не упал.

Его взгляд ещё раз, как кнутом, ожёг ряды, проверяя на прочность, на страх, на готовность.

– Завтра испытания. – Слово повисло в воздухе, как приговор. – Покажете, чего стоите. Меч, лук, знание трав и ран – демонстрируйте то, в чём сильны. Или то, что считаете своей силой. После этого командиры отрядов будут выбирать. Кто достоин служить под их началом. Кто попадёт в их ряды. Его взгляд намеренно, тяжело, как гиря, задержался на Энтони. В глазах Адама не было ни ненависти, ни одобрения – лишь холодная оценка ресурса. – А если окажется, – он сделал театральную, леденящую душу паузу, – что никто из командиров не захочет видеть кого-то в своём отряде… – пауза затянулась, – …тот отправится в Дозор. Нести службу на стенах. Надеюсь, вы понимаете разницу между жизнью и существованием в пыли? Между славой и забвением в каменной нише сторожа?

В аудитории повисла гробовая, давящая тишина. Слышно было, как где-то далеко скрипит дверь, как кто-то сглатывает, затаив дыхание. Даже самые самоуверенные кадеты сидели, не шелохнувшись, впившись взглядами в парту перед собой. Алан замер, словно превратился в камень. Энтони почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был не просто выбор. Это был приговор.

– Всем разойтись. Увидимся завтра. На испытаниях. Не опаздывать.

Адам резко, без лишних движений, повернулся и исчез в боковой двери так же внезапно, как и появился, оставив за собой ледяное эхо своих слов и тяжёлое, как свинцовое облако, предчувствие завтрашнего дня, который мог стать для кого-то концом пути ещё до его начала. Только когда дверь за ним захлопнулась с глухим, окончательным стуком, аудитория выдохнула. Послышались сдавленные вздохи, нервное перешёптывание, скрип скамеек. Но смеха и болтовни не было. Была тишина, полная тревоги. Все понимали: игра началась. И ставки в ней – жизнь.

Глава 4. Дно

Вступительные испытания. Именно так это событие громогласно называли служители академии, хотя на деле оно представляло собой обычную проверку сил и навыков новичков. Только по его итогам можно было определить род оружия, чтобы в дальнейшем развивать необходимые качества. Для Энтони этот день был особенно волнительным: он даже не представлял, к чему лежала его душа и в каком направлении ему предстояло двигаться.

Плац академии кипел, словно муравейник, потревоженный палкой. В воздухе висел звон стали, хлопки тетивы, резкие команды инструкторов и одобрительные возгласы. Кто-то на соседней площадке метко всадил стрелу в самую середину соломенной мишени, и его похлопали по плечу. Другой, ловко орудуя тренировочным мечом, отбивал атаки напарника; сталь гулко стучала о сталь. Энтони чувствовал себя чужим на этом празднике силы и ловкости.

Сначала он решил попробовать себя в качестве лекаря. Хотя его мать была деревенским целителем, сам Энтони никогда не создавал снадобий – лишь изредка помогал собирать травы и наблюдал за её искусными руками, смешивающими целебные настои. Однако простое наблюдение – не то же самое, что практическое применение знаний.

Стол был завален пучками трав, ступками, мензурками и глиняными горшочками. Запах шалфея, мяты и полыни ударил в нос, и на мгновение Энтони перенёсся домой, к матери. Он видел её руки – ловкие и уверенные, растирающие корни в мелкую пыль, – её спокойную улыбку, когда она капала настойку на язык плачущему ребёнку.

– Запомни, Энтони, – слышался её голос, – самое главное – это точность. Лишняя щепотка может навредить, недобранная – не помочь.

Приступая к своему первому заданию, Энтони старался вспомнить всё, что видел у матери: знание трав, их свойства, важность точной консистенции. Всё это требовало большой внимательности и аккуратности. Сначала он взялся за дело с рвением и лёгким волнением. Но вскоре выяснилось, что руки дрожат, когда он пытается смешивать ингредиенты, глаза путаются, стараясь различить одну траву от другой, а ум упорно отказывается воспринимать знания, которые он так старательно впихивал в себя. Вместо тонкого аромата ромашки в ноздри ударил едкий дым сгоревшего дома. Вместо уверенности – леденящая пустота. Он перепутал корни, насыпал слишком много горькой полыни. Смесь получилась комковатой и неоднородной. Инструктор – пожилой мужчина с умными, усталыми глазами – молча вздохнул и покачал головой.

С отчаянием в сердце Энтони понял, что, несмотря на все старания, лечение – не его призвание. Лекаря из него не выйдет. Он отошёл от стола, смывая с пальцев зеленоватую жижу. Он не смог сохранить даже это – последнюю крупицу её наследия. Боль от неудачи побуждала сомневаться в себе, но он знал, что впереди – новые испытания, и какая-то из ролей ему обязательно подойдёт.

Следующим этапом была стрельба из лука – испытание, нависшее над Энтони как тень и с каждой минутой казавшееся всё более устрашающим. В глубине души он знал, что охота не была его стезёй. Его семья в основном собирала плоды и ловила озёрную рыбу. Мясо на их столе появлялось лишь по особым дням, и Энтони мечтал с гордостью принести домой трофей настоящей охоты. Но мечты оставались мечтами.

Деревянная основа лука была тяжёлой и неудобной в его хрупких руках. Тетива, тугая, как струна, впивалась в пальцы, а мышцы плеча горели огнём после пяти секунд натяжения. Он медленно подошёл к линии стрельбы, но потерпел неудачу уже вначале. Слабые руки едва держали лук, а попытка натянуть тетиву вызвала сильное напряжение. Боясь стать объектом насмешек, он с трудом выпустил стрелу, которая с глухим стуком упала в нескольких шагах от мишени. Рядом коренастый парень одним плавным движением отправил стрелу в «яблочко», и его друзья радостно заулюлюкали. В душе Энтони затаилась горечь – вновь провал. Он молча положил лук на место. Горечь во рту была вкусом полного поражения.

Следующим испытанием было владение мечом. Взять в руки меч – это была не просто физическая задача, но и проверка характера. Энтони встал перед деревянным манекеном, держа в руках гладкую рукоять, которая казалась ему чужой. Он сосредоточился, вглядываясь в неподвижное, безжизненное лицо манекена. Собрался с духом, поднял меч над головой для рубящего удара – базового, простого. Мускулы дрогнули. Меч пошёл по дуге слишком медленно, неуклюже. Лезвие со слабым шлепком коснулось плеча манекена и соскользнуло вниз, не оставив и царапины. Ни мощи, ни точности. Только жалкая демонстрация немощи.

Второй удар – горизонтальный, в корпус. Энтони рванул клинок сбоку. Меч завизжал в воздухе, но рука не успела за импульсом. Удар пришёлся плашмя, глухо бухнув, но не врезавшись. Манекен лишь слегка качнулся. Третий удар – колющий. Он ткнул остриём вперёд. Клинок дрогнул, отклонился, едва царапнув дерево. Каждое движение было борьбой с весом стали, с предательской дрожью в запястьях, с нарастающим отчаянием. Свист клинка мимо цели звучал насмешкой, эхом его собственного бессилия. Он бил снова и снова – слабее, неувереннее. Руки наливались свинцовой усталостью, дыхание сбивалось. Пустота внутри росла с каждым жалким стуком.

Рядом, на соседнем секторе, высокий широкоплечий парень с карими глазами, горящими вызовом, и чёрными, коротко остриженными волосами обрушил на свой манекен град ударов. Его меч свистел в воздухе, рубя, коля, отбивая – движения были резкими, мощными, отточенными. Деревянная голова манекена с треском отлетела, а туловище треснуло по швам. Он стоял, тяжело дыша, пот стекал по его шее, но на лице сияла победоносная ухмылка.

Инструктор хлопнул его по плечу:

– Отлично, Рейк! Сила, напор! Вот это я понимаю – мечник! Именно такие бойцы нужны королевству.

Взгляд Рейка, полный самодовольства, скользнул по окружающим, ловя восхищённые или завистливые взгляды. И тут он увидел Энтони. Увидел его потупившийся взгляд, худощавую фигуру, дрожащие руки, ещё помнящие позорное падение меча. Увидел саму ауру неудачи, витавшую над ним.

Преисполненный презрения и внезапного гнева от одного вида такого «неудачника» в стенах Академии, Рейк громко, на весь плац, крикнул:

– Ха! И таких хлюпиков берут в Академию? Смотрите все! – он театрально указал пальцем на Энтони. – Он и меч-то удержать не может! Как он противников собирается рубить? Палкой пугать? Или надеется, что они сдохнут со смеху, глядя на него?

Хохот, громкий и унизительный, прокатился по части плаца. Наставники сдержанно усмехнулись или отвернулись. Рейк, довольный эффектом, сделал несколько шагов в сторону Энтони. Он был выше, шире в плечах, его тень накрыла парня, как могильная плита.

– Тебе бы в прачки, щенок, – продолжил он, уже в упор, его голос был низким и ядовитым. – Или травы рвать, как баба. Тут место для воинов, а не для костей, обтянутых кожей. – Он нарочито медленно оглядел Энтони с ног до головы, его взгляд был как плевок. – Королевство защищать? Да ты позорище!

Рейк намеренно задел Энтони плечом, когда проходил мимо, едва не сбив его с ног. Энтони едва устоял, чувствуя, как по щекам пылает пожар стыда, а внутри всё сжимается от беспомощной ярости. Он не мог ответить. Слова застревали в горле комом, тело отказывалось повиноваться, кроме как сжимать кулаки до хруста в костяшках. Он мог только стоять, опустив голову, глотая пыль унижения под смешки приспешников Рейка и равнодушные взгляды остальных.

Он понимал, что провалил все испытания, и горечь поражения заполнила его сердце. Но, до глубины души осознавая, что это всего лишь одна битва в долгой войне, Энтони взял себя в руки. Он был полон решимости развиваться и улучшать свои навыки, несмотря на все препятствия.

В конце концов ему присвоили ранг мечника. Видимо, сам факт, что он смог поднять меч, сочли единственным достижением. Он сжал деревянную табличку с номером отряда так, что щепки впились в ладонь. Это было не достижение. Это была насмешка. Но даже насмешка – это хоть что-то. Значит, он кому-то нужен. Хотя бы для галочки. Слабейший. Дохляк. Пустое место. Прозвища липли к нему, как смола, едва он вышел за ворота плаца. Он оказался на дне социального болота Академии. И это был лишь первый день ада.

По распределению его согласился принять только Шестой отряд стражей. «Согласился» звучало как «смилостивились». Шептались, что другие командиры отказались наотрез. Лишь Шестой не стал очень уж возражать.

«Предвестие унижений? Или просто свалка для неудачников?» – подумал Энтони, подходя к двери штаб-квартиры. Старая деревянная дверь с аккуратно выведенной цифрой «VI» в самом конце тёмного, сырого коридора скрипнула под его нажимом, открывая путь во мрак внутри. Стены комнаты были окутаны полумраком, только слабые лучи света проникали через щели закрытых окон, и эти лучи начинали наполняться призраками его прошлого.

Каждый шаг отдавался эхом в огромном зале. Тишина, которая висела в воздухе, была гнетущей. Это место напомнило ему камеру, где его держали работорговцы. Вспомнились холодные камни стен, страх и отчаяние, которые казались бездонными. Энтони слегка вздрогнул, борясь с нахлынувшими воспоминаниями. Ему предстояло пройти через осуждение и недовольство тех, кто мог вынести решающую оценку. Он был готов к презрительным взглядам, к грубым словам и испытаниям. Но больше всего он боялся разочаровать самого себя.

– Тут есть кто-нибудь?.. Я Энтони Лайт, направлен на обучение и прохождение службы в вашем отряде, – Энтони совладал с нервами и заставил себя говорить чётко и уверенно, хотя сердце бешено колотилось.

Из темноты возник силуэт, медленно идущий к нему. Высокий парень крепкого телосложения вышел на свет. Его плечи были шире дверного проёма, руки, толщиной с добрую ветчину, казалось, могли согнуть подкову голыми пальцами, а суровое выражение лица не предвещало ничего хорошего. Чёрные, как тьма, волосы лишь усиливали устрашающий образ.

– Энтони? – прозвучал громогласный и насмешливый голос. – Так это ты тот дохляк, что попал к нам? – Он сделал шаг ближе, заслоняя свет. – А ты уверен, что справишься? Или надеешься на особое отношение?

В этот момент из глубины комнаты донёсся другой голос:

– Годвин, прекращай пугать новенького. Лучше открой ставни.

Здоровяк слегка поморщился, но, не говоря ни слова, направился к окну и открыл ставни. Яркий солнечный свет залил помещение, освещая каждый его угол. Энтони моргнул, привыкая к свету, и впервые смог полностью рассмотреть комнату. Это было просторное помещение с высокими потолками. Стены украшали доспехи и мечи, создавая атмосферу дисциплины и мощи. В центре стоял длинный стол, уставленный картами и планами, свидетельствующими о важных тактических совещаниях. Большой камин с прогоревшими дровами придавал уют и теплоту этому суровому месту.

В углу комнаты Энтони заметил группу людей, сидящих у второго стола, заваленного пустыми бутылками. Некоторые из них лежали на полу, явно в полудрёме, создавая впечатление абсолютного хаоса.

«Так это же алкоголики», – подумал Энтони, наблюдая, как они медленно поднимаются, гремя бутылками и роняя их на пол.

Один из них подошёл к Энтони, протягивая руку.

– Привет, Энтони. Меня зовут Артур Редверс. Я командир шестого отряда стражей.

Перед Энтони стоял молодой парень лет двадцати, высокий и крепкого телосложения. Его благородные черты лица и голубые глаза излучали позитив и решимость. В его взгляде не было и следа презрения или насмешки – только дружелюбие и уважение. Это было настолько неожиданно, что Энтони почти растерялся, но тут же взял себя в руки, крепко пожимая протянутую руку.

Взгляд Артура был проницателен, но в то же время полон тепла, словно он видел тебя насквозь, но всё равно хотел помочь. Его улыбка, наполненная оптимизмом, озаряла комнату, как луч солнца, пробивающийся сквозь густые облака.

– Присаживайся, – спокойно предложил он, указывая на стол и усаживаясь сам. – Познакомимся. Тот парень, что встретил тебя у двери, – это Годвин, наш силач.

Энтони непроизвольно бросил взгляд на Годвина. Тот стоял в углу, не сводя с новичка своих стальных глаз, и одной рукой, без видимого усилия, поднимал тяжёлую чугунную гантелю, которую Энтони не сдвинул бы с места. От этого спокойного демонстративного взгляда по спине парня пробежали мурашки, и он торопливо отвёл глаза.

– Не переживай, – сказал Артур с лёгкой, доброжелательной ухмылкой, уловив его тревогу. – Это только с виду он такой грозный. На самом деле Годвин – ещё тот добряк, хоть и выглядит сурово.

– А это, – Артур кивнул в сторону второго стола, где у окна, закинув ноги в потрёпанных сапогах прямо на заваленный стол, сидела девушка. Она невозмутимо допивала остатки мутной жидкости из стеклянной бутылки, даже не повернув головы в сторону новичка. Закончив, она, не глядя, резким движением запястья швырнула пробку через всю комнату. Та со звоном угодила точно в пустое ведро для мусора. Чёрные волосы, собранные в небрежный хвост, резкие, волевые черты лица, загорелая кожа, мускулистое телосложение, видимое даже сквозь мешковатую форму. – …Оливия. Наша лучница. И… – Артур понизил голос до полушёпота, наклонившись к Энтони, – …младшая сестра Годвина. Поэтому совет: не пытайся с ней флиртовать. Ну, или хотя бы не делай этого при нём. Если, конечно, жизнь дорога.

Энтони посмотрел на Оливию. Её взгляд, скользнувший мимо него, был холодным, оценивающим, без интереса. Он тут же перевёл взгляд на Годвина. Тот, казалось, уже мысленно разрывал его на части. Энтони быстро опустил глаза на стол.

– Наши мечники, – Артур обвёл рукой окружающих. На противоположной стороне комнаты, за вторым столом, сидели трое молодых парней, которые, неохотно пробуждённые, выглядели так, словно спорили во сне о том, стоит ли им вообще вставать. Каждый был похож на другого: ясные карие глаза, непослушные каштановые волосы, торчащие в разные стороны, и лёгкая щетина на щеках, придававшая их лицам взрослый вид. У них даже манера сидеть и смотреть была схожей, будто они всю жизнь провели бок о бок. С первого взгляда можно было подумать, что они кровные братья.

Они синхронно, с одинаково сонным выражением лиц, зевнули.

– Роберт, – проговорил Артур, указывая на первого. Тот лениво поднял руку, не спеша отвлекаясь от внутренних размышлений. – Следующий – Томас, – едва уловив своё имя, он сделал то же движение, глядя при этом словно сквозь всех собравшихся. – Генри, – закончил Артур, и третий, явно не сильно отличавшийся от товарищей, также поднял руку, чуть качнувшись.

Но не только мечники привлекали внимание Артура. Его голос стал воодушевлённее, когда он перешёл к следующему представлению:

– И, конечно же, мозг отряда, возможно, умнейший человек всего королевства – наш лекарь Вальтер.

Движение руки Артура замерло над телом, лежащим почти без сознания на полу возле стола. Парень выглядел так, словно потерял сознание от избытка мыслей. На вид ему было едва двадцать лет, телосложение худощавое, кожа бледная, светлые волосы чуть заворачивались на кончиках. Очки в квадратной оправе, сползшие на лоб, свидетельствовали о недавнем теоретическом споре, который, судя по всему, завершился тяжёлым поражением для Вальтера. Он что-то бормотал во сне:

– …нет, валериана не сочетается с чертополохом, ибо кислотность…

Энтони не мог скрыть скептицизма. Внутренний монолог бил ключом:

«Умнейший человек королевства? Груда мышц, чей взгляд внушает ужас. А его сестра? Взгляни на неё – и смерть от её брата-психопата становится гарантированной. Мечники, которые, судя по виду, не имеют понятия, где находятся. И этим Артур гордится?»

Энтони оглядел собравшихся, словно древний философ, впервые увидевший общество с его недостатками. Все они с настороженной апатией продолжали свои дела. Лишь Артур, сидящий напротив, не утратил оптимизма. С широкой, открытой улыбкой он промолвил почти нежно, убеждённый в искренности своих слов, словно включая всех в нечто большее, чем просто группа людей:

– Добро пожаловать в семью.

Глава 5: Огонь под пеплом

Время в Академии текло не как река, а как песок сквозь пальцы воина, зажатые в кулаке перед роковой схваткой – медленно, неумолимо, оставляя на ладони лишь горьковатую пыль воспоминаний и мозоли опыта. Энтони и не заметил, как позади остался целый год. Не год – эпоха. Эпоха, наполненная до краёв едким потом, пропитавшим одежду; болью в мышцах, превращавшей каждое утреннее пробуждение в испытание; жжением в лёгких, будто от вдыхания раскалённых углей, после кроссов по предрассветному Рамфорду; и едким, въедливым запахом чернил, въевшимся в кожу пальцев от бесконечных лекций и тактических схем. Дни сливались в недели под монотонное жужжание Вальтера о повадках тварей, недели – в месяцы под грохочущие команды Годвина и ледяной прищур Оливии. Всё это – под неусыпным, эксцентричным, но неожиданно надёжным взором его новой, странной «семьи» из Шестого отряда.

Физические муки стали его второй кожей, его ежедневным хлебом – и всё это под недобрым, но эффективным началом Годвина. Исполин, казалось, дышал одной идеей: мускулистое превосходство – залог жизни. Его любимая мантра, выкрикиваемая с гранитной, непоколебимой серьёзностью, гремела над тренировочным полем, заглушая птиц и скрип колёсниц:

– Чем больше мышцы – тем громче победа! И тем тише смерть под твоими сапогами!

Однажды, когда Энтони в сотый раз ронял тяжеленную гирю себе на ногу, корчась от боли, Годвин не засмеялся. Он молча подошёл, его тень накрыла Энтони, как скала.

– Боль – это друг, – проскрежетал исполин, вкладывая холодный металл обратно в его распухшие, содранные до крови пальцы. – Он учит, где предел. А твой предел – это ложь, которую тебе внушили. Снова.

Ирония судьбы заключалась в том, что за этой суровой, скалистой маской скрывался парень с душой деревенского балагура и сердцем, способным растрогаться до слёз над щенком. Он мог в самый мрачный, проливной день рассмешить всю караульную до икоты анекдотом про пьяного кузнеца и его козу, притворявшуюся лошадью лорда. Но стоило лишь заикнуться, лишь краем глаза неосторожно задержаться на его сестре, Оливии, как Годвин преображался мгновенно. Его широкое лицо застывало, как каменная маска древнего идола, а в глазах, обычно насмешливых или просто усталых, вспыхивал такой ледяной, первобытный гнев, смешанный с глухой, непонятной посторонним печалью, что даже самые дерзкие остряки замолкали, инстинктивно отступая на шаг и пряча взгляд. Воздух вокруг него становился колючим.

Жестоким контрастом этим примитивным истинам силы звучали бесконечные споры Годвина с Вальтером. Худощавый лекарь, казалось, дышал не воздухом, а чистым знанием, стратегией, холодным расчётом и пониманием врага. Их дебаты о методах подготовки Энтони достигали эпических масштабов прямо в столовой или на плацу: Годвин, потрясая гирей размером с голову телёнка, багровел и вопил о незыблемости физической мощи, о том, что никакая хитрость не спасёт, когда клыки уже у горла; Вальтер же, нервно поправляя сползшие на кончик носа квадратные очки, тихим, но неумолимым, как горный ручей, голосом доказывал, что истинный воин побеждает не грудью, а умом, предвидя шаг противника, читая его намерения в микродвижениях, в блеске глаз, в напряжении мышц. Что сталь должна быть направлена разумом, а не инстинктом.

Стрельба из лука проходила под ледяным, оценивающим взором самой Оливии. Первый месяц она держала дистанцию, как хищница, наблюдающая за неуклюжей добычей. Её взгляд – острый, как наконечник её лучших стрел, – сканировал каждое движение Энтони: дрожание рук, неточную стойку, промахи – с холодным, безразличным презрением. Но постепенно, капля за каплей, лёд тронулся. Появилась редкая, чуть кривая ухмылка, когда он наконец всадил стрелу в край мишени.

В один день, после особенно унизительной серии промахов, когда стрелы Энтони даже не долетали до соломенного чучела, Оливия молча подошла. От неё пахло кожей, луком и чем-то терпким, травяным.

– Ты тянешь тетиву грудью, Кролик, – хрипло бросила она, и прозвище от её голоса звучало не насмешкой, а констатацией факта. – А надо – спиной. Чувствуй, как лопатки сводятся. Как будто хочешь сжать между ними орех.

Она не стала его поправлять, просто показала на себе – плавное, мощное движение. И отошла. Следующая стрела Энтони воткнулась в мишень с глухим, уверенным стуком. И в тот же миг, со спины он снова почувствовал тот самый леденящий затылок холод. «Годвин наблюдает».

Фехтование… Здесь безраздельно царил Артур. Когда он выходил на тренировочную площадку, воздух мгновенно сгущался, наполняясь электричеством концентрации. Его движения были выверены до миллиметра, атаки – молниеносны, безжалостны и красивы в своей смертоносной эффективности. Он был живым учебником боя. Но когда командир отсутствовал – а такое бывало нередко – бразды правления с радостным хохотом перехватывали Роберт, Томас и Генри. Трио неразличимых мечников с вечно взъерошенными каштановыми вихрами и глазами, в которых читалась вечная сонная отрешённость. Их подход к обучению был полной, сногсшибательной противоположностью дисциплине Артура.

Однажды Роберт, с хитрой, как у лисы, ухмылкой, предложил:

– А давайте… верхом! Настоящие рыцари ведь так сражались!

Так Энтони очутился, сидя на плечах Генри, пытаясь парировать дикие, но весёлые удары Томаса, сидевшего верхом на Роберте. Хаос, визг, падения в пыль, взрывы искреннего смеха и отборный мат, когда кто-то больно приземлялся – но сквозь этот сюрреалистичный абсурд проступал неожиданный, ценный урок. Баланс. Доверие к своему «коню». Умение фехтовать не только мускулами и сталью, но и лёгкостью духа, находчивостью, способностью найти игру и смех даже в самом суровом испытании. Энтони понял: сталь может звенеть не только от ярости, но и от чистой, бесшабашной радости.

Как-то раз, пересекая плац, Энтони увидел Рейка. Тот стоял в кругу своих приспешников, сияющих от пота и самодовольства, и громко разбирал чью-то неудачную стойку. Их взгляды встретились. Рейк не сказал ни слова, лишь медленно, преувеличенно явно оглядел Энтони с ног до головы, пренебрежительно усмехнулся и повернулся спиной, как будто отгоняя назойливую муху. Горячая волна стыда и злости ударила Энтони в лицо. Он сжал кулаки, но не опустил глаз. Этот взгляд он запомнит.

Каждый наставник оставлял на Энтони свой неизгладимый след. От Годвина – крепнущие, как канаты, мышцы на руках и спине, упругие, как тетива натянутого лука, и робкая, но упорная тень уверенности, пробивавшаяся сквозь толщу привычной неуверенности. От Вальтера – не просто сухие знания из свитков, а настоящие озарения, переворачивающие сознание. Мир открывался новыми, опасными и манящими гранями. Особенно врезалась в память одна поздняя лекция в полутёмной комнате отряда, когда Вальтер, забыв о времени и сне, погрузился в пучину темы трёх великих угроз королевств.

– За стенами, за огнями костров таятся не просто звери, – начал он, его обычно рассеянный взгляд за очками стал острым, пронзительным, как скальпель лекаря на поле боя. – Существуют виды. Три великих бича. Оборотни. Суккубы. Вампиры. Каждый вид – отдельная вселенная ужаса, строго привязанная к своей территории, словно по негласному древнему договору, не нарушая границ друг друга. Но для человека… везде смерть.

Энтони слушал, заворожённый и леденящий от ужаса одновременно. В его воображении вставали жуткие, нечеловеческие фигуры, отбрасываемые дрожащим светом единственной свечи. Оборотни Эмбера – не сказочные полулюди, а гиганты под два метра, с телами, покрытыми грубой, свалявшейся шерстью цвета грязи и крови. Вытянутые волчьи морды, увенчанные острыми, чуткими ушами, пасти, полные кинжаловидных клыков, и глаза… горящие жёлтым, безумным светом глаза без тени разума – только первобытный голод, неутолимая ярость и холодная жестокость хищника, для которого человек – лишь кусок мяса.

– Они не ведают страха, – голос Вальтера понизился до леденящего душу шепота, но каждое слово звучало громче любого крика в тишине комнаты. – Не чувствуют боли, как мы. Не ведают усталости. Отрубите лапу – они поползут к вам на культях, вцепившись клыками в горло, пока бьётся сердце. Сожгите их заживо – и они успеют вырвать кусок плоти, пока не обратились в зловонный прах. Они – сама неостановимая сила разрушения.

Энтони давно научился уважать, даже бояться тьму за пределами деревни. Но оборотень… Каждый, по словам Вальтера, равнялся силе и ярости трёх обученных воинов. И в этой адской, нечеловеческой мощи таился жуткий парадокс: они умирали. Как люди. От стали в сердце или мозг. От огня. От потери крови. Но поймать их живыми или изучить трупы было невозможно – в момент смерти тело рассыпалось в едкий, чёрный пепел, оставляя после себя лишь огромные, глубоко вдавленные в грязь волчьи следы да леденящие кровь легенды у костров.

– Охотятся стаями. Как волки, но в тысячу раз опаснее. Координированно. Безжалостно.

Вальтер сделал паузу, словно прислушиваясь к шорохам за тонкой дверью.

– Но есть… одиночки. – Он подчеркнул слово. – Они хитрее. Гораздо опаснее. Не тронут группу сильнее двух человек. Инстинкт хищника, помноженный на осторожность парии. Они выжидают. Выслеживают слабых. Отставших. И тогда… – Он не договорил, лишь провёл пальцем по горлу. Жест был красноречивее любых слов.

А потом Вальтер заговорил о Нём. Об Альфе. Мифическом предводителе, вожаке стаи, чьи размеры и свирепость, по слухам, превосходили сородичей вдвое. Никто его не видел и не выжил, чтобы рассказать. Только чудовищные следы, глубоко вдавленные в грязь даже в сухую погоду, размером с тележное колесо, да разорванные в клочья, словно бумага, тела целых патрулей подтверждали, что слухи – не просто страшилки. Слухи, которые, как чума, расползались по королевству, отравляя воздух немым ужасом.

Энтони почувствовал, как земля уходит из-под ног, словно его смыло в бездонную пропасть ледяной водой. Весь его прогресс, вся наработанная сила показались жалкой соломинкой перед лицом такого ужаса. Но финал лекции принёс неожиданный глоток надежды, острый и горький, как лекарство:

– Именно разум, – подчеркнул Вальтер, вытирая запотевшие очки и глядя прямо на Энтони, – вот наше оружие. Наблюдение за следами, как за книгой. Логика, выстраивающая маршруты стаи из крупиц данных. Предугадывание их логова по косвенным признакам. Умение обмануть, перехитрить, заманить в ловушку. – Его голос окреп. – Мы слабее физически. Но мы умнее. Мы адаптируемся. Именно это спасло сотни жизней в пограничных деревнях. Запомни это, Энтони.

Слова «Мы умнее. Мы адаптируемся» выжглись в сознании Энтони раскалённым клеймом. Они стали его тайным щитом против ужаса: выживает не сильнейший, а умнейший. И упорнейший. Тот, кто не сломается.

***

День спарринга выдался ослепительно ярким, каким бывает только раннее рамфордское лето. Солнце лилось жидким золотом на просторную тренировочную арену, превращая взметаемую ногами пыль в сияющую, золотистую дымку. Небо – бездонное, синее полотно без единого облачка. Воздух звенел от щебета стрижей под самой крышей Академии и гудел, как гигантский разъярённый улей, от яростного звона и скрежета стали о сталь, о дерево щитов, о кожу тренировочных доспехов. Клинки свистели, звенели при ударе, скрежетали при парировании – дикая, захватывающая, первобытная симфония боя. Воины сходились и расходились в смертельных танцах, лица, стекающие солёными ручьями пота, искажены гримасами предельной концентрации, усилия и чистой, неразбавленной ярости тренировки. Атмосфера вибрировала от напряжения, от адреналина, от желания доказать.

В центре этого ада, на небольшом свободном пятаке, стояли Артур и Энтони. Командир – непоколебимая скала в безупречной, экономичной стойке, тренировочный меч и тяжёлый деревянный щит – естественное, как дыхание, продолжение его рук. Перед ним – Энтони. Дышал тяжело, через рот, но стойка была твёрже, чем год назад. Значительно твёрже. Плечи расправлены, спина прямая, вес распределён. Не идеально, но уже не тот жалкий хлюпик.

– Меч в руке держишь увереннее, – констатировал Артур, и в его ровном, привычно спокойном голосе прозвучала редкая, едва уловимая нота одобрения. – Годвин своё дело знает. Мускулы – фундамент. Хороший фундамент.

И тут – взрыв! Артур атаковал без малейшего предупреждения, без смены выражения лица. Мощный, рубящий удар сверху, рассчитанный не просто пробить, а сокрушить оборону одним ударом. Энтони инстинктивно, почти рефлекторно рванул щит вверх, подставив его под страшную силу. «Лопатки вместе!» – мелькнуло в голове совет Оливии.

Удар обрушился на дерево и стальные усиления, как кузнечный молот по наковальне. Боль, острая и жгучая, пронзила предплечье до самого локтя, отдалась звоном в зубах. Он отшатнулся, почувствовав, как земля плывёт под ногами, сердце бешено колотилось, но – не упал! Боль не парализовала – она взбесила. Зажгла знакомый, яростный огонь в груди, тот самый, что гнал его вперёд в подполье работорговцев.

Артур не давал опомниться ни на секунду. Его атаки следовали одна за другой – точные, быстрые, безжалостные, как удары змеи. Сталь свистела в нагретом воздухе, выписывая смертоносные дуги, меняя уровни: удар по ногам, мгновенный переход в колющий выпад в горло, снова рубящий удар по щиту. Энтони отбивался, отступал, чувствуя, как драгоценные силы тают с каждым парированным ударом, с каждым шагом назад. Дыхание стало хриплым, прерывистым, пот заливал глаза, слепил.

«Держись! – кричал он внутри себя, стиснув зубы. – Ещё немного! Ещё один удар! Он сильнее, но ты упрямее. Помни взгляд Рейка. Ты не будешь для него мухой!»

Улучив микропаузу, крошечный просвет в атакующем вихре Артура, Энтони сам ринулся вперёд! Не думая, движимый чистой яростью и отчаянием. Размашистый, мощный удар мечом – дуга отчаяния и последней надежды. Но… промах. Он не рассчитал дистанцию. Клинок рассёк лишь пустой, нагретый воздух перед грудью Артура, который едва заметно отклонился корпусом. Горькая гримаса исказила залитое потом лицо Энтони. Разочарование ударило, острое, как лезвие собственного меча. Снова!

– Ещё! – Артур не моргнул. Ни тени усталости, сомнения или снисхождения. Только чистый, холодный вызов. Как будто говорил: «Это всё, на что ты способен?»

Ярость, смешанная со жгучим стыдом, подхлёстнула Энтони, как удар плети. Он ринулся снова, забыв про защиту, про усталость, про всё. Удар! Снова в пустоту. Артур скользнул в сторону с грацией кошки, лёгкий, невесомый, его щит даже не понадобился. Ещё удар! Опять пустота. Энтони метался, размахивая мечом всё тяжелее, неуклюже, как медведь, напавший на осу. Его атаки становились предсказуемыми, отчаянными, лишёнными мысли. Артур был неуязвим. Тень. Призрак. Его увертки были изящны, почти издевательски лёгки на фоне запыхавшейся, потной фигуры Энтони.

– Ещё! – голос Артура резанул, как удар кнута по открытой ране. Звучал не просто как команда, а как призыв к бунту против собственной немощи, к преодолению предела.

Энтони задыхался. Каждый вдох обжигал горло раскалёнными иглами. Мышцы рук, спины, ног горели огнём, ноги стали ватными, непослушными, руки – свинцовыми гирями. Меч тянул к земле, как якорь, прикованный к его запястью. Мир сузился до пятна запекшейся пыли под ногами, до собственного хриплого дыхания и до фигуры Артура, стоящей непостижимо далеко, невозмутимой и неуязвимой. Сознание начало плыть.

– Не останавливайся! – резкий, как удар клинка, окрик Артура врезался в затуманенное сознание. – Преодолей себя! Добейся!

Собрав всё – последние капли воли, остатки ярости, глухое, чёрное отчаяние, стыд за свою слабость – Энтони стиснул зубы до хруста. С диким, хриплым, нечеловеческим воплем, вырвавшимся из самой глубины его существа, он рванул меч вверх и шагнул вперёд! Отчаянный, слепой, самоубийственный выпад.

Артур… просто исчез. Сдвинулся на сантиметр влево, и остриё меча Энтони с глухим, безнадёжным стуком вонзилось в утоптанную землю, выбив жалкий фонтан пыли. Энтони рухнул вперёд, едва удержавшись на одном колене, опираясь на рукоять вонзённого в землю меча. Дышал, как загнанный насмерть зверь, захлёбывался, слюна стекала по подбородку. Голова гудела, в ушах стоял звон. Тело было пустым, выпотрошенным сосудом, из которого выплеснули всё содержимое – силы, надежду, достоинство. Усталость не просто давила – она поглощала, как трясина. Он был кончен. Разбит. Унижен.

– Уже сдался? – Артур стоял рядом, едва запыхавшись. В его голосе звучала знакомая, почти игривая жестокость наставника, но в глазах, внимательно изучавших согбенную фигуру Энтони, читалось что-то ещё. Ожидание? Испытание? Вызов?

Горький, сломленный вопрос вырвался из пересохшего, содранного горла Энтони, хриплый и полный муки:

– Зачем?.. – он поднял голову, в его глазах читалась немота отчаяния и глубокая, щемящая боль. – Зачем вы взяли в свой отряд… такую обузу? Такого… жалкого, немощного мальчишку? Как я… – голос сорвался. – Как я мог вам пригодиться?

Слово «обуза» прозвучало особенно горько, как признание в собственной никчёмности.

Артур замер на миг. Лёгкое, искреннее удивление мелькнуло на его обычно непроницаемом, спокойном лице. Но лишь на миг. Он выпрямился во весь свой рост, и его голос вдруг прозвучал с новой, невероятной силой, заполняя всю арену, заглушая на мгновение звон стали и скрежет вокруг:

– Люди слепы, Энтони! – его слова рубили воздух, как клинки. – Они видят только то, что сверкает на поверхности! Талант, дань крови или удачи! Силу кулака! Они не видят огня, что тлеет под пеплом! Твой дар – не в быстрых руках фехтовальщика или остром глазе лучника! Он – здесь! – Артур резко, с силой ткнул пальцем в свою собственную грудь, в область сердца. – В твоём упорстве! В твоей проклятой, невероятной, упрямой настойчивости! В твоей способности подниматься снова, и снова, и снова, когда весь мир уже ногами втоптал тебя в грязь и смеётся над твоим поражением! Быть слабым – не позор! Позор – отказаться становиться сильнее! Каждый твой шаг на этой арене, каждый грамм пота, пролитый на плацу, каждый удар по манекену, каждый синяк, каждый стыд – это шаг! Шаг к тому воину, что спит внутри тебя и ждёт своего часа! Неважно, что они видят! – он махнул рукой в сторону тренирующихся, в сторону невидимых насмешников прошлого. – Важно, что ты знаешь! Знаешь цену каждому своему шагу! Запомни раз и навсегда: самые яркие звёзды загораются именно в кромешной тьме! Именно там, где, казалось бы, нет никакой надежды!

Он сделал шаг вперёд, его голос стал тише, но жёстче, холоднее, как закалённая в тысячах схваток сталь, впиваясь прямо в душу Энтони:

– А теперь… встань. Поднимись. И докажи себе, что они все ошибались. Докажи это сейчас! Прямо здесь!

Слова Артура врезались в Энтони не как утешение, а как раскалённые клинки, разрывающие оковы. Они не просто воодушевили – они взорвали изнутри. Разорвали путы свинцовой усталости, сожгли пелену отчаяния и стыда. Каждая интонация Артура, каждая прожилка абсолютной, несокрушимой решимости на его лице, сам его вид – стоящий перед ним, верящий несмотря ни на что – всё это слилось в единый, оглушительный клич. В приказ душе. В акт безоговорочной веры.

Энтони поднялся. Не вскочил лихо – поднялся. Медленно, с нечеловеческим усилием, как из праха, как из самой глубины поражения. Дыхание всё ещё было хриплым, колени дрожали, предательски подкашиваясь. Но рука, сжимавшая рукоять меча, выдернутого из земли… была твёрдой, как скала. Он выпрямил спину, расправил плечи, ощущая, как мускулы, налитые болью, всё же держат. Поднял голову. И в его глазах, ещё секунду назад полных боли, немоты и поражения, вспыхнул огонь. Яркий. Яростный. Неукротимый. Огонь, зажжённый верой Артура и его собственным, выстраданным упрямством.

Он принял стойку. Не ту, которой учили. Не идеальную. Свою. Готовую разорвать любые оковы, сломать любую преграду. Глаза его горели, уставившись на Артура с вызовом.

Удовлетворённая, почти хищная ухмылка тронула губы командира Шестого отряда. В его глазах вспыхнул ответный огонь – огонь гордости и предвкушения настоящего боя.

– Продолжим, – произнёс он, и в его голосе зазвенела острая, боевая сталь. – Покажи мне этот огонь, Энтони. Не прячь его. Выпусти.

Глава 6. Тени и звезды Рамфорда

Жизнь стражника в Рамфорде подчинялась суровому и неизменному ритму. Помимо изнурительных тренировок, где сталь звенела о сталь, и бесконечных служебных нарядов, отряд Энтони регулярно патрулировал город. Двенадцать долгих часов бодрствования и неусыпной бдительности под капризным небом Рамфорда. Днём глаза стражников, укрытые глубокой тенью стальных шлемов, методично сканировали толпу. Они выискивали подозрительный блеск ножа в рукаве, слишком быстрый шаг в переулке, нервный взгляд среди праздной толпы на залитых солнцем площадях. Ведь даже здесь, в цитадели знати, омываемой королевской милостью и золотом купцов, вороватые руки находили лазейки в роскоши, как крысы – щели в амбаре.

Но истинный лик города являлся с закатом. Когда последние багряные лучи солнца уступали место синеве сумерек, а потом и густой, непроглядной черноте ночи, вступал в силу комендантский час. Колокол на башне Ратуши бил двенадцать раз, и его медный голос, холодный и неумолимый, растекался по спящим улицам. После полуночи мостовые должны были стать безлюдными. Любая движущаяся тень, любой шорох за углом превращались в потенциального нарушителя, врага порядка. Наказание было суровым и неотвратимым: тяжкий штраф, способный разорить семью на годы, или несколько дней в сыром каменном мешке городской темницы, где плесень цвела на стенах, а отчаянье – в душах узников. Единственным исключением из столь сурового закона были служители Академии: тем, кто защищал королевства, дозволялось беспрепятственно передвигаться в любое время суток.

Чаще всего под утро стражники находили не злоумышленников, а жертв собственного невоздержания – купцов, чей кошелёк перевесил рассудок, или даже мелких дворян, которых хмель валил с ног на полпути от таверны к особняку. Таких несчастливцев, воняющих дешёвым вином и собственными испражнениями, стражники подбирали без злобы, но и без особой жалости и доставляли в ближайший лазарет, где под присмотром усталых лекарей они могли прийти в себя и содрогнуться от стыда.

Эти бесконечные ночные бдения стали для Энтони не только службой, но и долгим, мучительным познанием истинного Рамфорда. Он узнал город не по парадным фасадам, не по взмывающим в небо шпилям соборов, а по его изнанке, по тёмным подбрюшьям, куда не заглядывали знатные господа. За высокими стенами особняков с витражами, пропускающими солнечный свет в покои господ, таился иной мир. Вдоль этих самых стен, в узких, как щели, переулках, куда солнце заглядывало лишь на мгновение в зените, ютились те, чьими мозолистыми руками город жил, дышал и блистал. Тут, в лабиринте убогих лачуг, слепленных из гнилых досок и глины, пропахших помоями из ночных горшков и едким дымом очагов, обитали подёнщики, мусорщики, конюхи, прачки. Именно их неустанный, неблагодарный труд, день за днём, капля за каплей, смывал конский навоз с мраморных мостовых, вывозил нечистоты из-за высоких заборов, натирал до блеска медные ручки на дверях вельмож, стирал кружевные воротники их жён. Невидимые муравьи, без которых великолепие Рамфорда обратилось бы в зловонную, кишащую крысами руину за считанные дни. Энтони смотрел на их заскорузлые, вечно грязные руки, на измождённые лица с впалыми щеками и тусклыми, лишёнными надежды глазами и понимал с горькой ясностью: город держится не только на отточенных мечах академии и тугих кошельках знати. Его фундамент – это согнутые спины этих безвестных тружеников, их тихое, ежедневное страдание.

И вот календарь вновь указал на ночную вахту. Энтони вышел из казармы, и его встретила та особенная, гулкая тишина, что нисходит на большие города глубокой ночью, когда даже крысы, эти вечные тени цивилизации, затихают в своих норах. День с его оглушительным гомоном – криками зазывал, лязгом повозочного железа по булыжнику, смехом, спорами, гулом толпы – отступил, как прилив. Рамфорд погрузился в тяжёлый сон, укрытый плотным, почти осязаемым покрывалом тьмы. Воздух, ещё не успевший остыть от дневного зноя, был напоён сложным букетом: запахом нагретого за день камня домов, далёкого дыма из труб окраин, влажной прохладой, струящейся от фонтанов на пустых площадях. Их тихое, размеренное журчание теперь казалось громким в царящем безмолвии – единственным звуком жизни в каменном море. Над головой раскинулся бездонный бархат неба, усыпанный мириадами холодных, бесстрастных звёзд. Они роняли свой призрачный, серебристый свет на спящие улицы, выхватывая из мрака резные карнизы богатых домов, превращая знакомые днём переулки в таинственные коридоры глубоких, зыбких теней.

Энтони в эту ночь шагал плечом к плечу с Годвином. И он был этому несказанно рад. В сумрачном мире ночного патруля Годвин был не просто напарником – он был живой скалой, воплощённой непоколебимостью, олицетворением той самой незыблемой силы, на которой держался порядок. Его огромная фигура в начищенных, пусть и потёртых латах, его медвежья поступь – само его присутствие было мощным сдерживающим фактором. Мало кто из обычных горожан, а уж тем более пьяных гуляк, решался связываться с таким исполином. Да и характер у Годвина был под стать телу – прямой, как клинок его меча, и твёрдый, как гранит городских стен. Никаких лишних сантиментов, только долг, сила и железная логика выживания.

Ночь текла медленно, как загустевшая кровь. Мерный стук их сапог по неровному булыжнику был единственным устойчивым звуком, отбивающим такт времени. Практически не умолкая, Годвин вёл свой неторопливый, монотонный монолог. Он размышлял вслух о неоценимой пользе овсяной каши, щедро сдобренной жилистыми кусками солонины, для наращивания истинной, функциональной силы. С упоением, почти с поэтичностью, описывал новое упражнение с тяжёлым мешком песка, который он изобрёл для укрепления мышц спины и поясницы – основы воинской стойки. И уже строил планы испытать его на следующей тренировке, обещая Энтони «почувствовать настоящий огонь в мышцах». Его низкий, размеренный голос, смешиваясь с редкими ночными шорохами – шуршанием чего-то в мусоре, далёким лаем собаки, – создавал странный, почти гипнотический фон. Энтони слушал, кивал в темноте, и время, вопреки мучительной долготе смены, текло незаметно. Звёзды неспешно смещались по небосклону, тени от высоких зданий удлинялись и сгущались – ночь приближалась к своей безмолвной, предрассветной вершине. До долгожданного отдыха, до мягкой кровати в его комнате, оставалось уже не так много.

Поворот в очередной проулок – узкий, как щель между домами, пахнущий сыростью плесени, старой известью и чем-то кислым – преподнёс неожиданный сюрприз. У стены, едва держась на ногах, прислонившись лбом к прохладному камню, стоял мужчина. Даже в обманчивом полумраке звёздного света было видно, что он облачён в богатство, немыслимое для простого горожанина: камзол из узорчатой парчи, отливающей тусклым серебром, тонкая, явно дорогая льняная рубаха, выглядывающая из-под камзола, сапоги из мягкой кожи с высокими, до колен, голенищами, начищенные до зеркального блеска, но теперь покрытые дорожной пылью и чем-то тёмным и липким. Однако его поза – сползающая вдоль стены, заплетающиеся ноги – и особенно тяжёлый, сладковато-кислый запах дешёвого, перебродившего вина, перебивавший даже привычные городские миазмы, кричали о его состоянии громче любых слов. Он был пьян в стельку, потеряв всякую связь с реальностью.

– Сэр, – голос Годвина прозвучал неожиданно громко, разрезая тишину, как клинок. Вежливо, но с той стальной ноткой в глубине, что не терпит игнорирования и обещает действие. – Вам требуется помощь добраться до дома?

Он сделал один твёрдый шаг вперёд, соблюдая дистанцию в два меча, но всем видом демонстрируя готовность вмешаться.

Мужчина медленно, словно с огромным усилием, оторвал лоб от стены и повернул к ним голову. Грязь размазалась по его левой щеке, вероятно, от недавнего падения, а на подбородке застыли комки полупереваренной пищи. Глаза были мутными, невидящими, плавающими где-то в пьяном тумане.

– Пшёл вон! – выдохнул он хрипло, его язык заплетался, слюна брызнула изо рта. Он махнул рукой в их сторону, слабо и неуклюже, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и снова уткнулся лицом в прохладный камень, глухо застонав.

В груди Энтони что-то резко ёкнуло – смесь оскорблённого достоинства и холодного, как сталь его меча, долга. Он видел дорогую ткань камзола, но видел и немое, пьяное презрение к их форме, к их службе, к самим себе как людям низшего сорта.

– Сэр, – Энтони шагнул вперёд вслед за Годвином. Его собственный голос прозвучал ровнее, чем он ожидал, хотя внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. – По законам Рамфорда, пребывание на улице после полуночи строжайше запрещено…

Он хотел добавить «под страхом наказания», намекнуть на темницу, но не успел.

– Чего?! – Мужчина резко оторвался от стены, развернулся всем телом. Его мутный взгляд внезапно зажёгся дикой, неконтролируемой пьяной яростью. – Мне? Запрещено?!

Он шагнул, пошатнувшись, но его рука, сильная, несмотря на хмель, молниеносно вцепилась в кожаный воротник доспеха Энтони, прямо под горлом. Захват был болезненно туг, пальцы впились в кожу.

– Ты! Кто ты такой, щенок сопливый, чтобы мне запрещать?! – Каждое слово сопровождалось коротким, звонким, унизительным ударом по щеке Энтони. Первый – оглушающий, белый свет вспыхнул перед глазами. Второй – жгучий, приносящий слёзы. Третий – разжигающий адское пламя ярости где-то глубоко в животе, заставляющее руку инстинктивно потянуться к рукояти меча.

Энтони, оглушённый внезапностью и силой ударов, инстинктивно рванулся назад, но его реакция запоздала. Рука пьяного аристократа снова взметнулась для очередной пощёчины. Но она замерла в воздухе, словно наткнувшись на невидимую, непреодолимую преграду. Могучая, как дубовая ветвь, рука Годвина обхватила запястье мужчины, сомкнувшись с силой стального капкана.

– Успокойтесь, сэр, – произнёс Годвин. Его голос был низким, как гул подземного толчка, и абсолютно спокойным, но в его глазах, едва различимых в глубокой тени козырька шлема, горел холодный, опасный огонь. Он не просто держал – он контролировал, как кузнец раскалённый металл. Мужчина дергался, пыхтя и ругаясь, пытаясь вырваться, но рука Годвина была неподвижна, как скала.

– Вы в состоянии добраться до своего дома самостоятельно? – спросил Годвин, не повышая тона, но и не ослабляя захвата ни на йоту. Вопрос звучал как приговор.

Мужчина продолжал метаться, пыхтя, как загнанный кабан, его лицо побагровело от бессильной злобы. Понимая полную бесполезность усилий, Годвин резко разжал пальцы. Пьяный чуть не грохнулся навзничь, отдёргивая руку, будто от раскалённого железа, с гримасой боли.

– Без вас обойдусь! – прохрипел он, с немой ненавистью глядя на стражников, поправляя мятый, испачканный камзол с тщетным достоинством. – Исчезните! Чтоб я вас больше не видел, подлая чернь!

Он неуклюже развернулся и заковылял вглубь переулка, спотыкаясь на каждом шагу, бормоча что-то невнятное под нос.

– Доброй ночи, сэр, – бросил ему вдогонку Годвин. Его интонация была ледяной, как вода в ноябрьской канаве, и настолько же ядовитой.

Энтони стоял, ощущая жгучую боль в щеке, пульсирующую в такт сердцебиению, и куда более жгучую, гнетущую обиду в душе. Его пальцы бессознательно сжались в кулаки. Где же справедливость? Где тот самый закон, который они клялись охранять даже ценой жизни? Закон, который, казалось, таял, как дым, перед золотом и спесью?

Тяжёлая, твёрдая рука Годвина легла ему на плечо, заставив вздрогнуть.

– Молодец, – сказал великан, и в уголке его губ дрогнуло подобие улыбки, хотя глаза оставались суровыми, как всегда. – Держался стойко. Не поддался. Если бы дал волю кулакам… – он многозначительно покачал огромной головой, – …эта ночь могла бы стать для тебя последней в академии. Или даже, парень, в этом мире.

– Но… но закон? – вырвалось у Энтони, голос дрогнул от нахлынувших эмоций – гнева, стыда, растерянности. – Разве он не для всех…? Разве мы не стережём его для всех?

– Закон, парень, – перебил его Годвин, тяжело вздохнув, и в этом вздохе была горечь многолетнего опыта, выжженная в душе, как клеймо, – написан для людей. Обычных. А не для тех, кто считает себя выше него. Привыкнешь. Со временем. А теперь в путь, ночь ещё не кончилась, и смотреть надо в оба.

Он тронул Энтони за локоть, мягко, но недвусмысленно направляя дальше по маршруту патруля. Его взгляд снова стал профессионально сканировать темноту.

Они миновали пару тихих, мёртвых переулков, где их шаги гулко отдавались от глухих стен домов-крепостей. Энтони всё ещё чувствовал жар на щеке и холодную тяжесть на сердце. Внезапно Годвин замер на месте, как охотничья собака, учуявшая дичь. Он резко придержал Энтони за предплечье. Всё его массивное тело напряглось, стало похоже на готовую к броску статую.

– Стой, – прошелестел он, едва слышно, губы почти не шевелясь. – Не двигайся. Смотри. Вон там. У колодца.

В дальнем конце очередного закоулка, где тень от высокого здания была особенно густой и непроглядной, двигались две фигуры. Они не шли – они крались. Бесшумные, призрачные, сливающиеся с мраком, как тень с ночью. Энтони щурился, вглядываясь в темноту, сердце неожиданно забилось чаще. То, что он постепенно различил, заставило его дыхание перехватить: двое мужчин. Совершенно нагие, если не считать жалких, грязных лоскутов ткани, кое-как прикрывающих срам, и таких же тёмных повязок, скрывающих лица до глаз. Их тела, бледные, грязноватые пятна в темноте, скользили от одной глубокой ниши в стене к другой, от тени к тени, с невероятной, пугающей плавностью. Движения были странно отточенными, лишёнными суеты пьяного или вора.

«Слухи о странностях богатых… но чтобы вот так? Голыми по ночному Рамфорду? Как дикари? Или безумцы?» – пронеслось в голове Энтони. Смесь отвращения, жгучего любопытства и профессиональной настороженности сковывала его. Это было за гранью обычного беспорядка.

– За мной, тихо как мышь, – приказал Годвин едва слышным шёпотом, указывая жестом на ближайший глубокий дверной проём, глубокую нишу перед массивной дубовой дверью. Они бесшумно отступили в тень, затаившись, как совы, прижавшись спинами к холодному камню. По расчётам Годвина, странная пара, двигаясь по своей траектории, должна была выйти из переулка прямо перед их укрытием.

– План, – прошептал Годвин, не сводя прищуренных глаз с конца переулка, откуда должны были появиться призраки. Его голос был тихим, но чётким, как команда перед атакой, лишённый всяких сомнений. – Покажутся из тени – бьём. Мгновенно. Я беру левого. Ты – правого. Хватай мёртвой хваткой и держи, пока я не разберусь со своим. Потом помогу. Идут. Готовься.

Тени материализовались перед ними, выплыв из темноты переулка. Движение Годвина было поразительно молниеносным для его габаритов. Он ринулся вперёд из укрытия, как разъярённый медведь на добычу, его мощная рука потянулась, чтобы схватить ближайшего голого бегуна за плечо или шею. Энтони, не раздумывая, бросился на второго, как его учили – низко, чтобы повалить. Он успел обхватить его за голую, скользкую от пота талию – тело под руками было удивительно твёрдым, мускулистым, как у кузнеца – и изо всех сил вцепился, стараясь повалить на камни, используя вес доспехов.

Но не прошло и двух секунд, как что-то огромное и тяжёлое пронеслось у Энтони перед глазами, задев его плечом. Это был Годвин. Он летел по воздуху, его ноги беспомощно болтались, и с глухим, страшным, костоломным стуком он приземлился спиной на булыжники мостовой. Воздух с грохотом вырвался из его лёгких.

«Кто… как? Отшвырнуть Годвина? Как тряпичную куклу?!» – мысль пронзила Энтони, как молния, парализуя на мгновение ужасом и неверием. Исполина, которого не мог сдвинуть с места пьяный детина?

Этого мгновения хватило. Незнакомец, которого Энтони ещё держал, внезапно изогнулся в его руках с нечеловеческой, змеиной гибкостью. Его рука, сильная, как туго скрученный канат, вцепилась в ремень доспеха Энтони у бедра. Последовал резкий, невероятно мощный рывок, ловкий поворот бёдер – и Энтони почувствовал, как его отрывает от земли. Он пролетел пару ярдов по воздуху и тяжело рухнул рядом с оглушённым, задыхающимся Годвином, звонко ударившись латами о немилосердные камни. Боль пронзила бок.

Они лежали рядом, глядя в бескрайнее, усыпанное мириадами холодных звёзд небо, которое казалось сейчас насмешливо далёким и абсолютно равнодушным. В ушах звенело от удара. Единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину, были тихие, быстрые шлепки босых ног по камням, стремительно удалявшиеся в ночную даль.

Прошла вечность. Годвин первым застонал, попытался приподняться на локте.

– Что… что это было, чёрт побери? – наконец выдавил он из себя, голос хриплый от боли и изумления.

– Понятия не имею, – честно ответил Энтони, ощупывая ушибленный бок. Страх смешивался с диким любопытством. – Сила… нечеловеческая. И ловкость…

– Заметил что-нибудь особенное? Помимо того, что они голые как соколы? – спросил Годвин, оглядывая пустой переулок, словно надеясь найти разгадку на камнях, в щелях между плитами.

– Да… – ответил Энтони, всё ещё глядя вверх. – Отсюда отлично видно Большую Медведицу. Прямо над нами.

Тишина переросла в глухой, сдержанный, а затем и всё нарастающий смех Годвина. Он смеялся, сотрясая свою могучую грудь, смеялся над абсурдом ситуации, над собственным нелепым падением, над звёздами, над голыми бегунами, над всем этим безумным миром. И этот смех, горький и очищающий, был заразителен. Энтони, сначала неуверенно, а потом всё громче, присоединился к нему. Они смеялись, лежа на холодном камне посреди ночного переулка Рамфорда, с болью в боках, в щеках, в самолюбии и с неразгаданной, пугающей тайной, только что промелькнувшей в ночи. Смех был громким и немного истеричным, эхом отражаясь от стен.

Когда смех наконец стих, Годвин, потирая спину, повернул к Энтони серьёзное лицо.

– О том, что произошло, нашим ни слова, – произнёс он низким, не допускающим возражений тоном. – Ни единого слова. Особенно Вальтеру. Иначе этот чёртов остряк будет мне до конца жизни об этом напоминать. Каждый день. До самой моей смерти. Понял?

– Договорились, – ответил Энтони, потирая лоб, на котором выступил холодный пот. Мысль о насмешках была почти так же неприятна, как и воспоминание о силе голых бегунов.

– Удобно тут лежится, – проворчал Годвин, с трудом поднимаясь на ноги и протягивая руку Энтони, – камни греют спину… но пора вставать. Если нас застукают валяющимися тут, как тюки с соломой после попойки, объяснения будут ещё более нелепыми, чем эти… эти ночные купальщики.

Они поднялись, отряхнулись от пыли и мелких камешков, стараясь ступать как можно тише, несмотря на вес доспехов и боль в ушибленных местах. И двинулись дальше, в объятия всё ещё таинственной и недружелюбной ночи Рамфорда, унося с собой боль, остатки смеха, каплю унижения от встречи с аристократом и ледяную загадку голых теней, растворившихся в темноте.

Глава 7. За шестой

Солнечный свет в тот день казался не просто освещением – он был жидким золотом, отлитым в высокие стрельчатые окна трапезной Рамфордской Академии. Толстые пыльные лучи падали косо, разрезая прохладный полумрак огромного зала. Они выхватывали из тени длинные дубовые столы, грубые, но добротные скатерти из небелёного льна, бликовали на оловянных кружках и деревянных мисках, оставляя тёплые блики. Воздух был густым коктейлем запахов: тушеная баранина с тмином и кореньями, дразнящий аромат только что вынутого из печи ржаного хлеба с хрустящей корочкой и лёгкая, освежающая кислинка домашнего кваса. Это был знакомый, успокаивающий фон академических будней – аромат сытости и братства.

В одном из этих золотых лучей, словно на маленькой островной сцене, освещённой софитами небесного светила, сидели трое: Энтони, Алан и Кирия. Несмотря на принадлежность к разным отрядам, их уголок стола был оазисом простой, немудрёной человеческой теплоты среди строгих уставов, иерархии и вечной конкуренции Академии.

Алан заливисто хохотал, откинув голову назад так, что свет играл в его светлых волосах. Его глаза щурились от искреннего, почти детского веселья, а по лицу катились слёзы, которые он смахивал тыльной стороной ладони.

– Ох, Энтони, прости! – выдохнул он, едва переводя дух, плечи всё ещё вздрагивали от смеха. – Но это же чистейшая комедия! Представить только: два голых, как соколы, мужика посреди ночного Рамфорда… и они запросто, словно пушинки, укладывают двух стражников Академии! Тебя и Годвина! Годвина! Человека, который одним мизинцем может согнуть подкову! Да это… это готовая баллада для менестрелей! «Баллада о звёздах, голых бегунах и летящих стражах»! Ха-ха-ха!

Энтони допивал свой травяной чай – терпкий настой мяты и шалфея, ощущая его знакомую горечь на языке. Он поставил оловянную кружку на дубовую столешницу с лёгким, но отчётливым стуком.

– Смешно, не спорю, – согласился он, уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, на мгновение смягчив обычно сосредоточенное лицо. Но в его глазах, устремлённых куда-то поверх кружки, не было веселья. Там плавала лишь глубокая, непроходящая озадаченность. – Вот только главный вопрос так и висит в воздухе, как эта пыль в солнечном луче: кто они такие, эти двое призраков во плоти? И зачем? Просто бегать голышом по спящему городу под холодными звёздами? Это не безумие… Это что-то другое.

– Тайна сия велика есть и покрыта мраком гуще, чем винные погреба герцога, – театрально развёл руками Алан, наконец успокаиваясь и вытирая последние смешинки. – Вы не первые, кто на них натыкается. Стражники периодически докладывают о встречах с этими… призраками в мясе. Но поймать? Никому не удавалось. Слыхал, даже командир Третьего отряда осмелился потревожить самого Адама Вэйна. Просил помощи, намекал на некую угрозу. – Алан понизил голос до конспиративного шёпота, наклонившись через стол. – Но вернулся он бледнее известкового раствора на наших стенах. И поговаривают… – он оглянулся, будто боясь, что стены услышат, – что раньше эти бегуны только лица прикрывали повязками. Совсем недавно, буквально пару лун назад, стали прикрывать и… хм… природное мужское отличие. Видимо, стыдливее стали. Или практичнее.

Кирия, сидевшая напротив Энтони и аккуратно подбирающая остатки похлёбки, вдруг резко опустила взгляд. Яркий, как маков цвет, румянец залил её щёки, дойдя до самых мочек ушей и скрыв веснушки. Её тонкие, ловкие пальцы, обычно такие уверенные при работе с травами и бинтами, нервно заерзали, перебирая грубый край скатерти. Изумрудные глаза, обычно живые и внимательные, уперлись в крошки на столе, словно они были самыми важными объектами во всей вселенной в этот момент.

– Кирия? – обеспокоенно наклонился к ней Энтони, отодвигая свою кружку. Его собственная загадка на мгновение отступила. – Ты в порядке? Лицо горит. Что-то случилось?

– Неужто тебя смущают такие пикантные истории? – подхватил Алан, его усмешка стала мягче, но всё ещё играла в уголках губ. Он явно пытался разрядить ситуацию. – Ты же в лазарете видывала, наверное, куда более откровенные картины человеческого тела во всей его… естественной многообразности и уязвимости. Чего уж стесняться?

Кирия подняла на него взгляд. Её лицо всё ещё пылало, но в глазах вспыхнула искорка достоинства и лёгкого укора.

– Я… я занимаюсь травами, Алан, – проговорила она тихо, но очень чётко, отчеканивая слова. – Готовлю настои, мази, делаю перевязки, ухаживаю за лихорадящими. Не участвую в процедурах, где требуется столь… всестороннее обнажение пациентов. И даже если бы участвовала, – добавила она с внезапной твёрдостью, – это не повод обсуждать подобное за обедом, как базарные сплетни!

Она снова потупилась, но теперь уже не только от смущения, а и от досады, словно надеясь, что каменный пол под ногами разверзнётся и унесёт её подальше от этой неловкости.

– Ладно, ладно, виноват, признаю! – Алан поспешно поднял руки в знак капитуляции, понимая, что задел подругу за живое. – Не хотел обидеть. Забудем о голых бестиях. Главное, что твои ночные призраки, Энтони, ничего плохого, кроме ушибленных самолюбий и синяков, пока не творят. Просто бегают себе. Как сумасшедшие философы… или очень свободолюбивые… эстеты. – Он махнул рукой, отмахиваясь от темы.

Энтони вздохнул, собирая свою пустую деревянную миску и ложку на поднос. Выражение его лица стало серьёзным, сосредоточенным. Он чувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на тёплый воздух трапезной. Предстоящее известие было куда менее загадочным, но в тысячу раз более реальным и пугающим.

– Да, – проговорил он, и его голос прозвучал чуть тише. – А завтра нас ждёт куда менее загадочное и весёлое приключение. Командировка. В поселение Ольденбург. Совместно с Седьмым отрядом. Артура назначили старшим.

Слова повисли в воздухе тяжёлым, холодным камнем. Атмосфера за столом мгновенно переменилась, стала напряжённой. Алан замер с куском хлеба на полпути ко рту. Его улыбка медленно сползла с лица, уступив место неподдельному изумлению, а затем и тревоге.

– Ольденбург? – переспросил он, откладывая хлеб. – Но это же… на самых дальних рубежах, почти у подножия Седых Утёсов… Значит, не увидимся месяца три, как минимум, – тихо констатировал Алан, и в его голосе теперь звучала не маскируемая грусть, а чистая, неподдельная досада и беспокойство. Он бессильно мотнул головой. – Хотя… командировки – это же всегда приключения, да? Новые места, новые люди… – он попытался шутить, но шутка прозвучала плоской и натянутой, тут же и умерла, не встретив поддержки.

Кирия не сказала ничего. Она резко подняла на Энтони взгляд, и всё её смущение мгновенно испарилось, сменившись леденящим ужасом. Лицо её побледнело, став почти прозрачным, а губы беззвучно сложились в слово «нет». Её пальцы, только что теребившие скатерть, судорожно сжались в белые, дрожащие кулаки. Она знала про дорогу до Ольденбурга лучше многих – оттуда часто привозили раненых с диковинными, страшными ранами, о которых в Академии предпочитали не говорить вслух. Представление о том, что Энтони окажется там, заставило её сердце сжаться от холодного, животного страха.

– Это твой первый настоящий выезд, – тихо, почти шёпотом, сказала она, и её голос дрогнул. – Так далеко…

Энтони кивнул, ощущая тяжесть их взглядов на себе. Внутри него всё сжалось. Страх скреб ледяными когтями под ложечкой. Но сквозь страх пробивалось и другое – острое, колючее чувство долга и даже капля любопытства. Наконец-то проверка не на плацу, а в реальности. Не против деревянных манекенов и насмешливых взглядов Рейка, а против чего-то настоящего.

– Да, – снова выдохнул он, на этот раз с трудом выдавливая из себя слова. – Страшно. Но… надо. – Ну, мне пора, – сказал Энтони, поднимаясь и подхватывая поднос с посудой. Он чувствовал этот гнётущий груз их переживаний и хотел его разорвать движением, вернуться к чему-то простому и понятному. – Вечер у отряда сегодня особенный. Старая традиция: перед дальней дорогой и по возвращению – обязательная гулянка в «Ржавом Якоре». Отмечаем походы и возвращение домой живыми. Обещают, что к стене прибитыми не будем. По крайней мере, не все. – Он попытался шутить, но получилось неуверенно.

Он развернулся, держа поднос с пустой посудой в руках, и сделал шаг – прямо навстречу крупной фигуре, шедшей по проходу с подносом, полным грязных мисок. Удар был резким, неожиданным. Поднос вырвался из рук Энтони, грохнувшись о холодный каменный пол с оглушительным треском. Оловянная кружка зазвенела, покатившись под стол, как убегающая мышь. Остатки похлёбки и холодного чая брызнули фонтаном, щедро полив начищенные до зеркального, почти болезненного блеска дорогие кожаные сапоги незнакомца. Липкая масса растеклась по их гладкой поверхности.

– Извини, я не… – начал Энтони, автоматически приседая, чтобы подобрать кружку, и поднимая голову, чтобы увидеть того, кого облил. Ледяной ком сдавил ему горло, вытеснив воздух.

Перед ним, как грозовая туча, стоял Бартоломью Рейк – высокий, широкоплечий, с бычьей шеей боец из Четвёртого отряда. Человек, известный на всю Академию своим буйным нравом, презрением к «слабакам» и патологической, звериной ненавистью именно к Энтони. Его лицо, обычно носившее маску надменного превосходства, сейчас исказила чистая, неконтролируемая ярость. Карие глаза горели, как раскалённые угли в кузнечном горне, казалось, они сожгут Энтони на месте. На скуле под левым глазом нервно дергался мускул.

– Опять ты?! – прошипел Бартоломью сквозь стиснутые зубы. Его голос был низким, хриплым, опасным, как предсмертное рычание цепного пса перед прыжком. – Жалкое, неуклюжее ничтожество! Сперва позоришь Академию своим хлюпким видом на плацу, а теперь и под ногами потуешься, как слепой щенок! – Он двинулся вперёд одним мощным шагом, заполнив собой всё пространство перед Энтони, как разъярённый бык, почуявший красную тряпку. Мощная, жилистая рука вцепилась в кожаный воротник камзола Энтони, сдавив ему горло и впиваясь пальцами в ключицу. Вторая рука, сжатая в кулак размером с молот деревенского кузнеца, занеслась для сокрушительного удара. Запах – смесь вчерашнего дешёвого вина, конского пота и чистой, неразбавленной злобы – ударил Энтони в нос, заставив задыхаться.

Время замедлилось до ползучей скорости мёда. Энтони увидел, как Кирия вскочила со скамьи, прикрыв рот рукой, её глаза расширились от ужаса. Увидел, как Алан замер в полуобороте. Он услышал звенящую, гробовую тишину, наступившую вокруг, заглушившую даже стук ложек. Унижение от позора и дикая, бессильная ярость вспыхнули в нём адским пламенем, но тело, зажатое в тисках чужой силы и страха, не слушалось, стало ватным.

И тут случилось нечто стремительное и отточенное, как удар шпаги.

Словно серая тень, из прохода между столами метнулся Томас. Легко, почти небрежно, словно спеша по своим делам, он задел плечом Бартоломью в тот самый момент, когда тот собирался обрушить кулак на Энтони.

– Ой, прости, браток! Не заметил! – бросил он на ходу через плечо, даже не замедляя шага и не оглядываясь, растворяясь в потоке стражников, направлявшихся к выходу.

Бартоломью качнулся от неожиданного толчка. Его идеальный баланс нарушился, захват на воротнике Энтони ослаб, а замах кулака сбился, потеряв направление и силу. Прежде чем он успел перевести дух, восстановить равновесие и переключить ярость на обидчика, с другой стороны, из-за спины Энтони втиснулся Генри. Он тоже «случайно», но с гораздо большей силой и точностью, толкнул Бартоломью плечом прямо в бок.

– Виноват, не глядел, куда лезу! – весело, почти напевая, крикнул Генри, уже проскальзывая мимо и сливаясь с толпой так же быстро, как Томас.

– Эй! Вы там! Осторожнее, чёрти одуревшие! – зарычал Бартоломью, пытаясь высвободить руку из воротника Энтони и одновременно удержаться на ногах под двойным ударом. Его лицо побагровело от ярости, замешательства и неловкости. Он походил на медведя, которого дразнят осы.

Именно в этот момент, с присущей им идеальной синхронностью и театральным эффектом, случилось невероятное. Штаны Бартоломью – добротные, подчеркивающие мускулатуру ног кожаные бриджи – плавно сползли вниз. Не задержавшись ни на мгновение на бёдрах, они упали аккуратными складками вокруг его щиколоток, обнажив клетчатые шерстяные подштанники практичного серого цвета. Ремень и висевший на нём меч бесшумно исчезли, будто их и не было.

На мгновение воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Даже квас в кружках, казалось, перестал пузыриться. Потом грохнул смех. Сначала один неуверенный, сдавленный хихик где-то сзади. Потом – волна. Заливистый, искренний хохот Алана слился с громким, ослиным ржанием кого-то из дальнего конца зала, со сдержанным, но от этого ещё более язвительным фырканьем старых ветеранов за своим столом, с визгливым хохотом новобранцев. Весь обеденный зал Академии содрогнулся от хохота, который раскатился эхом под сводчатыми потолками. Все взгляды, полные слёз веселья, откровенного издевательства и немого вопроса «Как?!», были прикованы к Бартоломью Рейку, застывшему посреди прохода в рубахе, камзоле и клетчатых подштанниках, с лицом, пылающим багровым стыдом и бессильной яростью.

Кирия, забыв про смущение и страх, прижала обе ладони ко рту, но её плечи отчаянно тряслись, а глаза блестели не только от слёз смеха, но и от облегчения. Она едва не задохнулась, пытаясь сдержать хохот.

Бартоломью, оглушённый всеобщим позором и морем насмешливых лиц, яростно, одним движением натянул штаны. Его взгляд, полный первобытной ненависти, метнулся между Энтони (который стоял, всё ещё ошеломлённый, но уже освобождённый) и мелькавшими где-то в толпе фигурами Томаса и Генри. Он искал виноватого, кого можно было разорвать, но видел только море насмехающихся лиц и слышал гул хохота.

И тут перед ним, как по волшебству, материализовался Роберт. Он стоял с невозмутимым видом опытного дворецкого, держа в вытянутой руке тот самый широкий кожаный ремень с внушительной железной бляхой и пристёгнутым к нему коротким мечом в ножнах.

– Кажется, это твоё? – спросил Роберт, его голос звучал удивительно спокойно, почти учтиво. Только лёгкая, едва уловимая искорка торжества мерцала в его глазах, а на губах играла лёгкая, почти невидимая улыбка. – Подобрал тут. Нехорошо оружие терять, знаешь ли. Особенно в трапезной. Могут подумать что-то не то. – Он протянул ремень, как подношение.

Бартоломью выхватил ремень и меч, едва не вырвав их из рук Роберта. Он что-то прохрипел, непонятное, полное угроз, но слова потонули в общем гуле смеха и перешёптываний. Его взгляд, полный обещания будущей, страшной мести, на секунду впился в Энтони, прожигая его насквозь. Затем он резко развернулся и пошёл прочь, пробиваясь сквозь толпу, нарочито грубо толкая плечом Энтони, едва не сбив его. Его уход был похож на отступление разбитой армии под градом насмешек и улюлюканья.

– Не опаздывай на гулянку, Энтони! – Роберт хлопнул товарища по плечу твёрдой, дружеской ладонью, его глаза весело и одобрительно подмигнули. И так же быстро, как появился, он растворился в толпе, догоняя Томаса и Генри, сливаясь с потоком стражников, уходящих после трапезы.

Энтони стоял, всё ещё слегка ошеломлённый скоротечностью и совершенством разгрома своего обидчика. Он почувствовал тепло на плече, где только что была рука Роберта. И другое тепло – глубокое, распирающее тепло внутри – от осознания того, что только что произошло. Они за него. Несмотря ни на что.

– Вот это да… – Алан присвистнул, с неподдельным восхищением глядя туда, где скрылась невидимая «тройка». – У тебя и правда замечательный отряд, Энтони. – В его голосе звучала не только радость за друга, избавленного от побоев, но и лёгкая, почти завистливая нота к такой немыслимой сплочённости и взаимовыручке. – Точнее пущенной стрелы не придумаешь. И смекалки… хоть отбавляй. Настоящие артисты.

Кирия кивнула, наконец успокоившись от смеха. Её глаза, всё ещё влажные, смотрели на Энтони с теплотой, облегчением и новой, глубокой долей уважения. Она видела не только жертву случайности и агрессии, но и человека, за которого готовы вступиться, рискуя гневом такого зверя, как Рейк. И сделали это изящно и беспроигрышно. Но глубоко в её изумрудных глазах, за блеском веселья, всё ещё таилась тень от услышанного ранее – тревожная и неотпускающая.

Энтони молча подобрал свою упавшую оловянную кружку, помятую, но целую. Стыд от столкновения и унижения сменился странным, согревающим душу чувством гордости. Не за себя. За них. За этот странный, неуклюжий на плацу, шумный, порой нелепый, но невероятно надёжный и изобретательный Шестой Отряд. Он улыбнулся в ответ Алану и Кирии – настоящей, широкой улыбкой. Предстоящая командировка в Ольденбург, тень странных ночных бегунов и угроза мести Бартоломью всё ещё висели над ним тяжёлыми тучами. Но сейчас, в этом пыльном луче солнца, среди верных друзей, с теплом от рук товарищей на плече, мир казался немного светлее, прочнее и не таким уж враждебным. Была надежда. Была крепость за спиной. И эта крепость давала ему силы – если не перестать бояться, то хотя бы сделать вид: для них и, в первую очередь, для себя самого.

***

Таверна «Ржавый Якорь» пряталась не просто в Нижнем городе – она была его тайным сердцем, затерянным в лабиринте узких, кривых переулков, где воздух был густым коктейлем из сырости плесневеющих стен, кислого запаха из переполненных сточных канав и дыма тысяч очагов. Снаружи она не манила, а скорее предостерегала: покосившиеся стены из тёмного, почти чёрного от времени и копоти дуба, крошечные, как бойницы, зарешеченные окна, будто щурившиеся с недоверием ко всему миру, и тяжёлая дубовая дверь, изъеденная жуками и щедро украшенная вековыми царапинами от ножей, доспехов и пьяных падений. Она не обещала роскоши – эта старая, приземистая постройка скорее напоминала крепкий, но изрядно потрёпанный штормами корабль, выброшенный на берег и превращённый в пристанище для моряков суши. Однако слава её гремела далеко за пределами этих мрачных улочек. Для стражей Рамфорда, для купцов, чьи караваны миновали городские ворота, для отчаянных душ и уставших путников она была больше чем кабак – неприкосновенным островком тепла, крепкого эля и грубоватого гостеприимства её хозяина, толстяка Бориса, чьё сердце, казалось, было таким же широким, как его талия.

Переступив низкий порог, человек попадал в другой, шумный, дымный и живой мир. Тяжёлый, сладковато-хмельной воздух обволакивал, как тёплое одеяло после стужи: густой аромат только что вынутого из печи ржаного хлеба с хрустящей корочкой, смолистый запах тёмного, почти чёрного эля, дразнящий дух тушеной с луком и кореньями дичи и вездесущий древесный дым от огромного камина, пожиравшего поленья. Свет пляшущих языков пламени в массивных железных подсвечниках и тусклое мерцание сальных свечей на столах отчаянно боролись с глубоким, уютным полумраком, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены. А те стены… Они были не просто стенами. Они были храмом памяти, увешанным реликвиями прошлого: пожелтевшими, истончившимися до прозрачности боевыми штандартами, на которых едва угадывались гербы давно забытых кампаний; старыми, изрубленными щитами с затёртыми символами; тускло поблёскивающими намертво застрявшими в балках наконечниками стрел. Каждый предмет здесь дышал историей, пропитанной потом, кровью, пивом и бесчисленными историями, рассказанными шепотом и криком. У дальней стены, поглощавшей тени, темнел проём широкой, скрипучей лестницы, ведущей на второй этаж – царство узких комнаток для тех, кому путь домой был слишком далёк, опасен или нежелателен.

Зал гудел, как гигантский, растревоженный улей. Гул десятков голосов – хриплых басов ветеранов, звонких пересмешек молодых стражников, задушевных рассказов купцов – сливался в непрерывный, живой, почти осязаемый гул. Под аккомпанемент этого природного хора лютнист в углу, полускрытый дымом, выводил бойкую, плясовую мелодию, его пальцы ловко бегали по струнам. За длинными, грубо сколоченными столами, покрытыми липкими от пролитого эля скатертями, теснились люди – стражники в потёртых, но гордых камзолах, купцы, ещё не снявшие дорожной пыли, местные ремесленники с мозолистыми руками. Мускулистые руки обнимали массивные глиняные кружки, смуглые, обветренные лица сияли в отблесках огня румянцем выпивки и хорошей компании. Женщины – подруги, жёны, ловкие служанки с быстрыми руками и острыми языками – звонко смеялись, подливая эль из тяжёлых кувшинов, их яркие платки пестрели пятнами жизнерадостного цвета в этом море коричневого, серого и чёрного.

В самом эпицентре этого кипящего веселья, за столом у камина, где тепло прижигало щёки, расположился Шестой Отряд. Их смех был самым громким, их жесты – самыми размашистыми. И вот к ним, расталкивая толпу своим бочкообразным телом, подкатил сам Борис. Хозяин «Ржавого Якоря», человек, чьё добродушие казалось высеченным из того же векового дуба, что и стены его заведения. Густая чёрная щетина покрывала его щёки, а усы, напоминавшие два куста ежевики, шевелились, когда он говорил. Маленькие глазки-щёлочки светились искренней радостью при виде Артура, старого друга.

– Артур, друг сердечный! – прогремел Борис, хлопая командира по плечу с такой силой, что тот чуть не клюнул носом в стол, уставленный пустыми кружками. – Старый добрый, как слеза вдовы, эль? И окорока, сочные, с дымком, как в прошлый раз, когда вы свой славный поход отмечали? Знаю, знаю, святая ваша традиция!

– Именно так, Борис, друг! – улыбнулся Артур, отодвигаясь на безопасное расстояние и потирая ушибленное плечо. – На всех моих сорванцов. И пусть льётся рекой, пока кошельки не оскуднеют или ноги не откажут!

Вскоре стол буквально застонал под тяжестью дымящихся окороков, источающих умопомрачительный аромат жареного мяса и пряностей, и гигантских кувшинов с тёмным, пенистым элем, похожим на жидкий янтарь в свете огня. Артур встал. Его движение, плавное и уверенное, привлекло внимание не только своего отряда, но и соседних столов. Шум стих на несколько тактов. Он поднял свою переполненную кружку высоко вверх, так, чтобы огонь камина играл и переливался в тёмном золоте напитка.

– Друзья! Братья по оружию и по кружке! – его голос, обычно ровный и командный, сейчас звенел чистой сталью и глубоким теплом, легко перекрывая остаточный гул и музыку. Все в Шестом замерли, устремив на него взгляды, полные ожидания и верности: невозмутимый Вальтер, уже клевавший носом, но мгновенно проснувшийся; Годвин, чьё обычно суровое лицо светлело от предвкушения и гордости; хитрая, неразлучная тройка – Роберт, Томас, Генри; Оливия, пригубившая эль и наблюдающая с привычной полуулыбкой; и Энтони, сидевший рядом с ней и чувствовавший общее волнение. – По древнему, как эти самые стены, пропитанные дымом и историей, закону «Ржавого Якоря»! – Артур обвёл взглядом своих людей, задерживаясь на каждом. – Я пью за то, чтобы через три долгих месяца, отмахав пыльный путь туда и обратно, сквозь дожди и солнцепёки, мы снова собрались здесь, за этим самым столом! Целыми, невредимыми, может, чуть потрёпанными, но живыми! И ещё более жадными до этого великого пойла мастера Бориса! За возвращение домой! За Шестой Отряд! За наш дом вдали от дома!

– ЗА ШЕСТОЙ! – громовым, слившимся воедино раскатом прогремел отряд. Восемь кружек звонко стукнулись о дерево столов, пена белой шапкой перелилась через края. Эль хлынул в глотки – горьковатый, крепкий, обжигающий, согревающий не только тело, но и душу, прогоняя тень предстоящей разлуки. Священный ритуал был совершён. Граница между «здесь» и «там» обозначена пиром.

И в этот самый момент, когда эхо тоста ещё висело в дымном воздухе, у входа, словно зловещий холодный сквозняк, проникший сквозь щели, возникла фигура. Командир Седьмого Отряда, Эдгар. Высокий, сухопарый, с лицом, словно высеченным из серого, неприветливого гранита, и острым, пронзительным взглядом. За ним теснились его люди – подтянутые, сдержанные, одетые с аккуратностью, граничащей с педантичностью, составляя разительный контраст с разухабистым весельем Шестого. Они вошли не как гости, а как инспекторы.

– Ну надо же, какая неожиданная встреча! – голос Эдгара, резкий, с металлическими нотками и откровенно насмешливый, резанул по веселью, как нож по горлу. Он медленно, с достоинством, шёл к их столу, его люди расчищали путь перед ним. – Думал, в приличные заведения всякий сброд не пускают. – Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по лицам Шестого, задержавшись на Энтони дольше, чем нужно, с явным презрением.

Тишина упала на их угол таверны, как тяжёлая завеса. Даже лютнист оборвал мелодию на полуслове, приглушив струны. Артур медленно, с достоинством, повернулся к Эдгару. Его лицо оставалось спокойным, маской вежливости, но в глубине глаз зажёгся холодный, опасный огонёк.

– Несмотря на твоё лестное мнение о заведении и его посетителях, ты всё же удостоил «Ржавый Якорь» своим высоким присутствием, Эдгар, – парировал Артур, его голос был ровен, как поверхность озера перед бурей, но каждый слог звенел отточенной сталью. – Или просто нестерпимый запах окорока Бориса заманил, как медведя на мёд?

По залу прокатился сдержанный, нервный смешок. Эдгар сжал тонкие губы, и на его резко очерченных скулах выступили желваки.

– Словечки – дёшевы, Артур, – процедил он сквозь зубы, его голос стал тише, но острее. – Может, проверим на деле, кто из нас чего стоит? Или твои щенки только языком чесать горазды, а в деле – сопли? Выставляй своего сильнейшего. Против моего лучшего. Прямо здесь, прямо сейчас. Или… – он сделал паузу для эффекта, – признай слабость своего отряда и тихо допивай своё пойло, не отсвечивая.

Вызов висел в воздухе, густой, колючий. Артур не моргнул, не отвёл взгляда.

– Я всегда за честный поединок, Эдгар. Где сила и честь решают, а не сплетни. Годвин! – его голос прозвучал как удар колокола.

Годвин медленно, с достоинством медведя, поднялся во весь свой исполинский рост. Его массивная тень легла на стол, затмив свет свечей. Он неспешно, с ритуальной тщательностью, снял свой потрёпанный камзол, оставаясь в простой холщовой рубахе, под которой бугрились и играли могучие мускулы плеч и груди.

– Зирган! – крикнул Эдгар, его голос сорвался на командный визг.

Отряд Эдгара расступился, и вперёд вышел Зирган. Почти такого же роста, что и Годвин, но шире в кости, коренастый, как дубовый пень. Его волосы были коротко острижены, открывая низкий лоб и маленькие, глубоко посаженные глаза, полные холодной уверенности. Его руки, покрытые паутиной шрамов, уже были сжаты в кулаки.

– Проучи самоуверенного наглеца, Годвин, – тихо, но так, что каждое слово было слышно в наступившей тишине, сказал Артур, отступая, чтобы дать место богатырям. В его голосе была непоколебимая вера. – Покажи, из какого теста сделан Шестой.

– Приготовься, – шепнул Роберт Энтони, не отрывая пристального взгляда от центра зала. Его пальцы нервно барабанили по влажному дереву стола.

«Приготовиться? К чему?» – мелькнуло в голове у Энтони, и сердце его учащённо забилось. Адреналин ударил в кровь. Неужели мирный вечер закончится кровавой потасовкой прямо здесь, среди кружек и окороков?

Посредине зала быстро, с грохотом отодвигаемых скамеек, расчистили пространство. Борис с озабоченным, но заинтересованным видом убрал со стола кружки, бормоча что-то о «молодой горячке». Годвин и Зирган сели друг напротив друга за освободившийся стол, их мощные локти с громким стуком уперлись в грубую деревянную столешницу. Ладони – одна огромная, другая широкая, с пальцами, похожими на дубовые сучья, – сцепились в мёртвой хватке. Пальцы впились в запястья противника, заставив костяшки побелеть под давлением. Мускулы напряглись до предела, вырисовываясь под кожей, как канаты.

«Рукоборье?!» – мелькнуло в голове у Энтони, и он чуть не поперхнулся элем. Он был абсолютно уверен, что сейчас полетят кулаки! Он украдкой, с облегчением и стыдом за свою мгновенную панику, посмотрел на Артура и Эдгара – оба стояли рядом, с довольными, азартными улыбками. «Просто игра… Старинное соревнование… Испытание силы, а не злобы…» – понял он, вытирая ладонью пот со лба.

В таверне воцарилась звенящая, давящая тишина. Даже камин, казалось, потрескивал тише. Все взгляды были прикованы к сцепившимся рукам. Артур и Эдгар стояли рядом, как статуи, наблюдающие за поединком чемпионов.

– Начали! – скомандовал Борис, отступая на шаг.

Тишину разорвал скрип дерева под локтями великанов и глухой стон усилия, вырвавшийся из груди Зиргана. Руки двух силачей задрожали от невероятного напряжения. Сначала казалось, что силы равны. Стол застонал под их напором. Пот проступил на лбах обоих. Зирган, стиснув зубы, попытался резко рвануть руку Годвина вниз. Но рука Годвина была как скала – она лишь чуть качнулась, но не поддалась. На лице исполина Шестого не было ни тени усилия, только спокойная, сосредоточенная уверенность. Он не атаковал. Он ждал.

– Дави его, Годвин! Дай ему угля! – рявкнул Роберт, вскочив на скамью.

– Не поддавайся, Зирган! Держись! – заорал Эдгар.

Крики поддержки слились в оглушительный рёв. «Шестой! Шестой!» – «Седь-мо-ой!». Зал гудел, как во время штурма. Энтони замер, забыв дышать, его взгляд прикован к дрожи в напряжённом бицепсе Зиргана, к багровеющему лицу бойца Седьмого. Тот уже не атаковал, он отчаянно оборонялся. Жилы на его шее вздулись, лицо побагровело от натуги. Рука его, медленно, неумолимо, начала сдавать под титаническим давлением Годвина. Она поползла вниз, сантиметр за сантиметром.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.